Ридли Пирсон

Опознание невозможно

ПАМЯТИ

Сьюзен Керол Хилл,

сержанта уголовной полиции управления полиции Портленда, погибшей на рейсе 800 самолета компании TWA 17 июля 1996 года

«Опознание невозможно» посвящается моим родителям, Бетси и Бобу Пирсон, за все замечательные годы, прошедшие, настоящие и будущие, и моей жене Марселле за ее любовь и помощь.

Те, кому я хотел бы выразить особую благодарность:

Брайан ДеФиоре, редактор

Боб Пирсон

Ричард Харт

Линетт Вестендорф

Карен Освальт

Бардж Ливай

Уолт Фемлинг

Джерри Фемлинг

Флетчер Брок

Келли Хаттер

Стивен Гарман

Эмили Дрейфус

Бен Дрейфус

Нексис-Лексис

Уильям Мартин

Майда Сполдинг

Майкл Янгблод

Пит Конрад

Эндрю Гэмильтон

Дональд Риэй

С. Д. и Хэп Хэппл

Норм Принс

Кристиан Харрис

Роял МакКлюр

Дональд Кэмерон

Билл Диец

Пол Витт

Крис Врид

Роберт Гилсон

Мэри К. Петерсон

Нэнси Лафф

Альберт Цукерман

~~~

Весь этот мир не был создан ни богами, ни людьми, все рождается из огня и в огонь уходит, все разменивается на огонь.

Гераклит.

«О природе» (ок. 480 г. до н. э.)

Мы все живем в доме в огне, и нельзя вызвать пожарных; нет выхода из него, только окно на верхнем этаже, сквозь которое мы выглядываем, пока огонь сжигает дотла наш дом вместе с нами, пойманными, запертыми в нем.

Уильямс Теннесси.

«Молочный фургон здесь больше не останавливается» (1963)

Глава первая

Пожар начался на закате.

Он казался живым, заполнив здание своим жарким, смрадным дыханием. Он бежал по дому, как вода, не задерживаясь и не останавливаясь нигде, пожирая все на своем пути, непочтительный и неумолимый. Он двигался, как призрак, от комнаты к комнате, поедая занавески, коврики, полотенца, постельное белье, одежду, обувь и одеяла в шкафах, уничтожая все и стирая всяческие следы человеческого пребывания. Он вторгался в многочисленные комнаты подобно неудержимому вирусу, разрушающему соседние клетки, отравляя, инфицируя, поглощая. Он жадно впивался в дерево дверных косяков, карабкался по стенам, съедал краску и покрывал волдырями потолок. Лампочки лопались со звуком, напоминающим взрыв петард «Черная кошка». Это был не простой пожар.

Он буквально испарил мелкую мебель, стулья, столы, буфеты и комоды — все растворилось в его потоке. Он заново отполировал, а потом и поглотил письменный стол, купленный в прошлые выходные на блошином рынке, — письменный стол, который она отчистила от уродливой зеленой краски и любовно покрыла прозрачным пластиком, способным продержаться, по уверению производителя, целых тридцать лет.

Дольше, чем продержалась она сама.

Дороти Энрайт показалось, что в темноте сработала вспышка фотоаппарата. Это возникло задолго до того, как погибли одежда или комнаты. Все началось со странного рокочущего звука, который зародился где-то в глубине стен. Сначала она решила, что происходит землетрясение. Но это впечатление рассеялось после того, как перед глазами у нее мелькнула быстрая и удивительно холодная искра. Для нее пожар начался не с жара, а вспышкой пронизывающего до костей холода.

Он сжег ее волосы, кожу на лице — и она упала ничком, у нее перехватило горло, так что даже кричать она уже не могла. С серией хлопков лопнули и, подобно сосновой хвое, брошенной в огонь, быстро взорвались ее хрупкие кости.

Унитазы и раковины расплавились — возник внезапный поток фарфора, текущий, словно лава.

Дороти Энрайт была мертва через двадцать секунд после начала пожара. Но перед смертью она побывала в аду, где ей было совсем не место. У этой женщины там не было никаких дел. Никаких дел, если учесть, что один из членов пожарного отделения получил письмо с угрозами за одиннадцать часов до пожара, и этот человек никак не отреагировал на них.

К тому времени, когда были убраны пожарные шланги, начальнику пятой пожарной команды фактически нечего было исследовать или собирать в качестве улик. Истина ускользнула от него. Истина, подобно дому Дороти Энрайт и самой Дороти, улетучилась, как дым, уничтоженная до такой степени, что не подлежала опознанию.

Глава вторая

Телефон в доме Болдта зазвонил в шесть сорок вечера во вторник, десятого сентября. Элизабет, которой в марте должно было исполниться сорок, передала трубку мужу и громко вздохнула, чтобы лишний раз подчеркнуть свое недовольство тем, что работа мужа вмешивалась в их личную жизнь.

Болдт прохрипел в трубку приветствие. Он чувствовал себя смертельно уставшим. И он не хотел, чтобы у Лиз портилось настроение.

Всего несколько минут назад они уложили спать свою любимую Сару, и теперь лежали на кровати, чтобы хоть минут пятнадцать передохнуть. Майлз был занят игрой в кубики в углу комнаты.

Постельное белье источало запах Лиз, и ему вдруг захотелось, чтобы телефон не звонил вовсе, потому что он очень не любил, когда Лиз сердилась. Впрочем, она имела полное на то право, поскольку вот уже четыре года жаловалась, что телефон стоит с ее стороны кровати, а Болдт и пальцем не пошевелит, чтобы что-то изменить. Он и сам не понимал, почему ничего не делает; Лиз все время говорила об этом, а удлинить телефонный кабель было не самой сложной в мире технической задачей. Он потянулся было к жене, чтобы погладить по плечу в знак того, что просит прощения, но вовремя спохватился и убрал руку. Нет смысла усложнять и без того сложное положение.

Зажав микрофон рукой, он объяснил ей:

— Пожар.

Болдт работал в убойном отделе (в отделе по раскрытию убийств), так что пожар должен был быть серьезным.

Она снова вздохнула — это означало, что ее совершенно не заботит содержание разговора, ее беспокоит только его продолжительность.

— Говори потише, — рассудительно заметила Лиз. У Сары был чуткий сон, а детская кроватка находилась от них всего в нескольких футах, у стены спальни, где раньше стоял комод с зеркалом.

Детский плач раздался незамедлительно, словно Лиз сглазила. Болдт решил, что причиной стал голос матери, а не его разговор, но не собирался спорить на эту тему.

Он записал адрес и повесил трубку.

Лиз подошла к кроватке, и Болдт окинул ее восхищенным взглядом. Она держала себя в форме, оставаясь стройной и подтянутой, а после вторых родов это было не так-то легко. Она выглядела на десять лет моложе других женщин ее возраста. Когда малышка, которую она вынула из кровати, жадно припала к материнской груди, Болдт почувствовал комок в горле от любви и зависти. В его жизни случались неожиданные мгновения, которые останутся с ним навсегда, врезавшись в память, словно фотоснимки, и сейчас наступил один из них. Он чуть было не забыл о телефонном звонке.

Лиз негромко разговаривала с малышкой. Она оглянулась через плечо на своего супруга.

— Извини, что набросилась на тебя, — сказала она.

— Я перенесу телефон, — пообещал ей Болдт.

— Если ты сделаешь это в течение нынешнего десятилетия, будет очень неплохо, — откликнулась она. Они улыбнулись друг другу, а потом улыбки их стали шире, и Болдт подумал о том, как ему повезло, что он делит с ней свою жизнь, и он так и сказал ей, а она покраснела в ответ. Лиз снова легла на кровать, не отнимая ребенка от груди. Майлз сооружал уже второй этаж у своей игрушечной крепости. Может, он вырастет архитектором, подумал Болдт. Кем угодно, только не полицейским.

Лу Болдт почувствовал вонь пожара еще до того, как увидел его. Призрак пожара, подобно вывалившимся внутренностям, накрыл собой большую часть Уоллингфорда, осев легкой туманной дымкой на озеро Лейк-Юнион. От него совсем не пахло смертью, скорее, сырым древесным углем. Но если Болдта, сержанта отделения преступлений против личности, вызывали на пожар, это значило, что погибли один или несколько человек, и начальник пятой команды уже сообщил о подозрительных причинах. Кто-то поджег здание. И кто-то еще погиб.

Каждый год в Сиэтле случалось много пожаров. Впрочем, по общенациональным меркам, немногие из них влекли за собой гибель людей, но когда это происходило, то всегда — всегда, повторил он про себя — погибал кто-то из пожарных. Последним по счету самым страшным пожаром был пожар в Пенге: при его тушении погибли четверо пожарных. И хотя с тех пор прошло четыре года, воспоминания о нем были еще свежи в памяти жителей города. Болдт работал над этим делом. И еще одного такого же ему не хотелось.

Когда ему позвонили, он был не на дежурстве. Строго говоря, расследованием должен был заниматься другой детектив, а не он. Но как-то так получилось, что сейчас он, Лу Болдт — слегка полноватый мужчина с седеющими висками, немного волнуясь, гнал потрепанный служебный «шевроле» — «шеви», по адресу, нацарапанному им на листке бумаги, вырванном из блокнота, который ему подарили на Рождество. Он был очень обязательным, с чрезмерно развитым чувством долга, вот так. Болдту, как «заслуженному ветерану» убойного отдела — эвфемизм, означающий, что он уже староват для такой работы, — чаще других доставались грязные и запутанные дела. При его работе успех одновременно являлся и наказанием.

Он много раз размышлял о том, что лейтенант Фил Шосвиц поручал ему самые сложные дела, чтобы убедить его подать заявление и добиться должности лейтенанта. Но Болдту нелегко было расстаться со своим положением. Бумажной работе он предпочитал работу с людьми.

Сцены пожарищ внушали ему страх даже на расстоянии. Дело было не в полицейских мигалках — к ним он давно привык. И не в переплетении шлангов, или в мокром, блестящем тротуаре и сверхъестественном виде пожарных, в их рабочих костюмах, шлемах и масках. Во всем виноват был сырой, мускусный запах — запах сгоревших отбросов, сопровождающий любой пожар, и живое воображение Болдта слишком реалистически рисовало ему картину: запертая комната, пожираемая языками пламени, и он, пожарный, стоит в самой ее середине, угодив в огненную ловушку, отчаянно орудуя пожарным шлангом; вот проседает горящий потолок, под ногами проваливается пол, обрушивается стена. Смерть в огне была худшим, что он мог себе представить.

Командир дивизиона Уитт, одетый в блестящий противопожарный костюм, встретил Болдта у одной из пожарных машин, экипаж которой убирал уже ненужное оборудование. Лицо Уитта побагровело, а в глазах полопались кровеносные сосуды. Он напоминал Болдту ирландского пьяницу, вроде тех, кого можно встретить чуть не в каждом баре Бостона. Они крепко пожали друг другу руки.

— Начальник пятой там, — сказал Уитт, показав на то, что осталось от дома, то есть практически ничего.

Сегодня, погожим сентябрьским днем, было достаточно тепло, не говоря уже о жаре, которую все еще источало пожарище. На Болдте были ветровка цвета хаки, хлопчатобумажный свитер и брюки защитного цвета. Он держал руки в карманах, но не для того, чтобы согреться. В его позе чувствовались напряжение и скованность; на шее у него выступили жилы, а на скулах играли желваки.

— Он вызвал сюда нас, спецов по поджогам, — сообщил ему Болдт. — Должно быть, упомянул и тело, потому что они позвонили мне.

— Пока что тела не нашли, — объяснил Уитт. — Хотя сосед говорит, что он видел ее дома за пару минут до вспышки. — Он повторил: — Вспышки, а не взрыва, — словно это должно было что-то объяснить сержанту. Болдт ощутил, как у него желудок подступил к горлу. Ему предстояло многое узнать, и все на бегу.

— Дело твоего отдела, — честно сказал Болдт. — Или начальника пятой. Меня волнует только тело.

— Если мы вообще найдем его.

— А мы? — Болдту приходилось кричать, чтобы быть услышанным в лязге механизмов, треске радиостанций и перекликающихся пожарных, все еще остававшихся на месте происшествия. — Найдем его? — закончил он.

Уитт ответил уклончиво:

— Судебно-медицинский эксперт едет сюда.

Доктор Рональд Диксон, один из ближайших друзей Болдта и одновременно горячий поклонник джаза, был главным судебно-медицинским экспертом графства Кинг-каунти. Про себя Болдт обрадовался его участию.

— Что это значит? Тело есть или нет?

— Сержант, здесь было жарко, очень жарко. То, что тут началось и чем закончилось, — это «две большие разницы», понимаешь? Два разных зверя. — Уитту тоже приходилось кричать, чтобы его услышали. — Если эта женщина там, то от нее немного осталось. Вот что я хочу сказать. Жарко, — зловеще повторил он. — Я не видел ничего подобного. И больше не хочу видеть никогда, понятно? Это было настоящее светопреставление, вот что я тебе скажу.

— Нас вызвал начальник пятой? — спросил Болдт, чтобы убедиться, что причина пожара была признана подозрительной. Глаза Уитта оглядывали пожарище. Кажется, он что-то не договаривал, и это беспокоило Болдта.

— Наверное, — ответил командир. — Иначе почему бы ты здесь оказался? Я прав? — Он добавил: — Послушай, сержант, мы складываем мокрый хлам на красные тряпки. Остальным занимается начальник пятой.

— Тебя что-то беспокоит? — прямо спросил Болдт.

— Оно вспыхнуло, не взорвалось — если верить свидетелю. И огонь был по-настоящему жаркий. Похожее наблюдалось только в Блэкстоке или в Пенге. Обычно нам требуется от четырех до шести минут, чтобы приехать на вызов. Сюда мы прибыли через шесть, ну, может, через восемь минут. Не худшее, но и не лучшее наше время. Но дом развалился задолго до нашего приезда. Буквально раскололся, вот что я хочу сказать. Лопнул от жара, прямо по центру; интересный пожар, доложу я тебе. Обратись в Управление воздушным движением, сержант. Честно советую тебе. Я бы сказал, в первые тридцать секунд столб пламени достигал в высоту шести сотен, может, тысячи футов. Примерно так. Что-то очень большое. Большое и вонючее. Ты в этом деле столько же, сколько и я, и такое дерьмо пугает меня до смерти, вот и все. Пугает до смерти. — Он отошел прочь, а Болдт остался стоять и смотреть на струящуюся под ногами воду, чувствуя во рту привкус древесного угля.

Именно этот привкус и служил подтверждением. Этот привкус сохранится еще два или три дня — он знал это в тот момент, когда ощутил его на языке. Самый гнусный привкус, который только может ощущать человек.

Труп. В этом не было сомнения.

Глава третья

— Убирайся отсюда. Ступай наверх, посмотри телевизор или займись еще чем-нибудь.

Бен еще не видел мужчину именно с этой девушкой, но она не слишком отличалась от остальных — официантка или, может, девчонка из бара: большие сиськи и тесные джинсы — да, не слишком отличалась.

Мужчина, который называл себя отцом Бена, но на самом деле им не являлся, подошел ближе.

— Ты слушаешь меня, малыш? — Определенно, бар. От него пахло сигаретами и пивом. Он моргнул пару раз остекленевшими глазами, не в силах сфокусировать их. Наверняка и травка, подумал Бен. Мужчина часто курил марихуану. По выходным, примерно около полудня, он выкуривал первый косячок с утренним кофе.

Мужчину звали Джек Сантори, и у Бена была такая же фамилия, впрочем, не от рождения. Он ненавидел мужчину, хотя «ненависть» было слишком мягким словом.

— Ты велел мне прибраться в кухне, — запротестовал Бен, напомнив Джеку об отданном ранее распоряжении. Он чувствовал себя смущенным и рассерженным. Уставшим до смерти. Как он хотел, чтобы ему было восемнадцать, а не двенадцать; ему хотелось встать, выйти в двери и больше не возвращаться — как поступила когда-то его мать. Иногда он просто страшно скучал по ней. — Я постирал простыни, — сказал мальчик, надеясь заслужить благодарность. Ему было сказано постирать простыни до того, как прибираться в кухне, и именно так он и сделал, так что, может, теперь этот гад позволит ему побездельничать.

— Наверх, — скомандовал Джек, нетвердой походкой подходя к холодильнику и роясь на полках в поисках пива. Он спросил девушку: — Светлое? — Когда они кивнула, ее сиськи заколыхались.

Она бросила сочувственный взгляд в направлении Бена, но все было напрасно, потому что она здесь новенькая. Она не знала Джека. Если она продержится больше одной или двух ночей, это уже рекорд. Бен знал, что происходит здесь по ночам: Джек был груб с ними, так же, как с Беном. В том, что он пьян, было только одно хорошее — он проспит до полудня. В том, что с ним девушка, тоже было только одно хорошее — в ее присутствии он не станет бить Бена. Джек пытался сделать вид, будто они старые друзья. Мужчина превратил вранье в настоящее искусство.

Он женился на матери Бена, когда мальчику было пять и у нее закончились деньги. Она остригла волосы, чтобы заработать на пропитание, но ее уволили. Она все объяснила Бену и даже извинилась.

— Джек — славный парень, и он позаботится о нас.

Она ошиблась в том и другом, но она сбежала, так что какое это имеет значение? Бен оказался привязанным к этому малому.

— Наверх. Сейчас же! — заорал Джек. Девушка напряглась от его крика, и ее титьки задорно встопорщились. Бен слишком часто слышал этот пьяный гнев, чтобы пугаться, и, кроме того, он знал, что в присутствии девушки мужчина не ударит его. Не в первую ночь, во всяком случае.

Бен закрыл кран, вытер руки и взглянул на девушку. Рубашка ее была застегнута косо, волосы растрепаны, помада размазалась, искажая очертания губ. Все это вызвало у него отвращение. Он знал, чем они занимались здесь, в комнате. В конце концов, это он стирал простыни. Время от времени он видел утром, как какая-то девушка бродила по комнате обнаженной — это была единственная хорошая вещь в их приходах сюда. Но он видел и синяки на их теле и слишком хорошо понимал, откуда они берутся. Джеку нравилось изображать из себя крутого парня. Он не знал, что иногда Бен видел, как он плачет, сидя в одиночестве, всхлипывая, как ребенок. Если бы Бен не боялся его так, то мог бы даже пожалеть.

Джек и его блондинка занимались этим всю ночь, и Бен не мог заснуть из-за шума. Он уже засыпал, когда спинка кровати начала стучать в стену так, словно кто-то бил в барабан, девушка застонала, а потом все пошло быстрее и быстрее, пока ему не начало казаться, что вот сейчас изголовье кровати пробьет в стене дыру. Она кричала так, словно он убивал ее, и Бен на мгновение подумал, что, может, Джек и вправду убил ее. Он выглядел способным на это. По мнению Бена, Джек вообще был способен на что угодно.

Когда утро наконец явило милость, позволив солнцу взойти, Бен оделся и убрался от греха подальше, пока не начались неприятности. Неприятности в этом доме шли рука об руку с болью. Этого следовало избегать любой ценой.

Юго-восточный район, в котором он жил, населяли по преимуществу чернокожие и бедняки. Дома были старыми и ветхими, а припаркованные перед ними машины — немногим лучше. Они с мамой жили в более приличном районе и доме, до того как появился Джек, но Бен почти не помнил этого времени. Своего настоящего отца он не встречал никогда.

Придорожные канавы были забиты намокшим мусором, и запашок стоял соответствующий, потому что бродячие собаки забирались в пластиковые мешки каждый раз во время уборки мусора — по средам. На большинстве домов облезла краска, сгнили поросшие мхом крыши. Время от времени какой-нибудь дом приговаривали к сносу, а его жильцов изгоняли. Какой-либо системы в этом не было. Он не знал, куда уходили эти люди, как не знал и того, что будет делать, если приговорят дом Джека. Он не мог думать об этом. Бен не любил загадывать наперед, ограничиваясь днем завтрашним или послезавтрашним. Следующая неделя представлялась ему очень далекой, до нее было еще жить и жить.

Он вскарабкался на холм, над головой у него с ревом прогремел взлетевший реактивный самолет. С бульвара Мартина Лютера Кинга доносился слабый шум уличного движения. Банды были единственным, чего Бен боялся по-настоящему. Они стреляли друг в друга из-за всякой ерунды. Не глядя по сторонам, мальчик быстро шагал прочь. Однажды какой-то мальчишка пытался завербовать его в торговцы дурью, и только благодаря своей смышлености Бен сумел отвертеться от предложения, причем так, что его не избили за отказ. Он вытащил свой стеклянный глаз — левый, и, держа его на ладони, объяснил, что с одним глазом он не видит того, кто подходит к нему слева, так что оказывается легкой мишенью. Зрелище было кошмарным, зато срабатывало всякий раз безотказно.

Искусственный глаз был следствием врожденного дефекта — аномалии Питерса, — конечно, Бену хотелось иметь два нормальных глаза, как у всех, однако трюк с выниманием глаза иногда приходился весьма кстати. Например, с девчонками. Они визжали и убегали прочь, что его изрядно веселило. Кому нужны девчонки?

Если не считать Эмили. Ее нельзя было назвать девчонкой, даже если, строго говоря, она таковой являлась. Она жила в доме 111А на 21-й Восточной авеню, в маленьком домике, выкрашенном в пурпурный цвет с голубой отделкой. На лужайке перед домом стояли шестифутовый металлический глобус мира, пластмассовый фламинго и миниатюрный негр, покрашенный в белый цвет и державший в руках табличку с надписью «Предсказания — 10 долларов — Таро — Астрология». В окне была выставлена неоновая табличка со словами «Ваше прошлое, ваше будущее — наконец-то!» На боковых стенах пурпурного цвета были нарисованы белые звезды и голубые луны. По тропинке, вымощенной каменными плитами, Бен проследовал ко входной двери. Вместо того, чтобы нажать кнопку звонка, он дважды постучал. На подъездной дорожке не было машины, поэтому он решил, что посетителей у Эмили нет.

— Входи, Бен. — Эмили всегда знала, что это он. А вот как ей это удавалось, он не понимал. Люди сомневались в ее способностях, перешептывались за ее спиной, но Бен знал лучше. Эмили обладала даром, и этот дар был настоящим.

— Я не видел машины, — объяснил он. Не все клиенты Эмили приезжали к ней на машинах, вот почему он и постучал. Если бы она не ответила, он не стал бы стучать второй раз, подождал бы под кедром, который рос рядом с ее подъездной дорожкой, или прошмыгнул в заднюю дверь.

— Бизнес скоро наладится, — пообещала Эмили. Она редко ошибалась. У Эмили были густые каштановые волосы, добрые голубые глаза, и она была примерно одних лет с его матерью, то есть старой — около тридцати лет. Она носила цветастое платье с красным пластиковым поясом, розовые чулки и шлепанцы с красным верхом. Ее дом пах, как кленовый сироп. Она предоставила ему запирать дверь и пошла в кухню. Оба двигались, как хорошо и давно знакомые люди, как мать и сын, — во всяком случае, Бен думал об этом именно так.

По дороге в кухню они прошли мимо комнаты, где она занималась предсказаниями. Потолок был задрапирован парашютным шелком небесно-голубого цвета, вокруг белого потолочного светильника в форме шара, который всегда светился приглушенным светом, ткань была собрана в складки. Под светильником стояли круглый стол, накрытый черной скатертью, и два плетеных стула с круглыми черными подушечками вместо сидений. На столе стоял оправленный в свинец стеклянный подсвечник с единственной красной свечой, которая горела на высоте глаз, несколько слепя клиента, если ему или ей хотелось украдкой бросить взгляд на хозяйку. Слева от места Эмили лежала потрепанная колода карт Таро, а под крышкой стола прятались три выключателя, которые позволяли ей контролировать атмосферу в комнате. Самой впечатляющей из ее ограниченного арсенала была способность проецировать летнее ночное небо на парашютную ткань, она пользовалась этим, если клиенту требовалось астрологическое предсказание. Маленькая серая коробочка, прикрепленная скотчем к обратной стороне крышки стола, рядом с выключателями, управляла радионаушником, который носила Эмили. На стенах комнаты рисунки толстенького Будды перемежались с плакированными изображениями женщин в индусских позах, присутствовало здесь и стилизованное изображение Зевса с молнией в руке, причем все это было выкрашено в психоделические оттенки желтого, синего и красного.

Именно эти женщины с обнаженной грудью и удерживали Бена от предложения перекрасить комнату.

— Как он вел себя прошлой ночью? — спросила Эмили мальчика, когда они оказались на кухне, пройдя сквозь вращающуюся дверь.

— Как всегда. Новая девушка.

— Был пьян?

— Оба.

— Он тебя бил?

— Нет, при новой девушке он обычно не позволяет себе этого. — Бен задумался. — Хотя, как мне кажется, он бил ее. Во всяком случае, судя по тому, как она кричала, он здорово избил ее. Хотя я не знаю, — добавил он, так как ему не хотелось, чтобы она рассердилась, и сделал вид, что раздумывает. — Это могло быть… ну, ты понимаешь, они… в общем, сама знаешь. — Он почувствовал, что краснеет. Бен старался избегать упоминания о сексе в той комнате, потому что Эмили говорила, что Джек поступает плохо, позволяя мальчику слышать, как они занимаются любовью, но при том, что стены и полы были словно бумажные, у него не было особого выбора.

— Я работаю над этим, — пообещала Эмили, заваривая чай. Она позволяла ему пить настоящий чай с кофеином, с молоком и сахаром.

— Я знаю, — ответил он ей.

— Я стараюсь.

— Я знаю, — повторил Бен. Ему было известно, над чем она трудилась. Эмили хотела, чтобы они с Беном были вместе. Он также знал, что она не станет принуждать его. Ей нужны были доказательства против Джека, если у нее когда-нибудь появится шанс отобрать у него Бена. А Бен не чувствовал в себе горячего желания давать ей эти доказательства. Не хотелось ему разговаривать об этом и с социальными работниками; он не разрешал Эмили фотографировать его синяки и ушибы. На то у него были свои причины. Если он предъявит улики и доказательства, если Джека будут допрашивать в полиции — или кто там занимается подобными вещами — и по какой-либо причине у Эмили ничего не получится, Джек изобьет его до бесчувствия, может, вообще убьет. Бен знал это, и это знание таилось в самой глубине его души, там, где он скрывал боль и страх, целую гору страха, который заставлял его сомневаться в каждом слове и в каждом поступке. Лучше уж вовсе не пытаться, чем попробовать и провалиться — в этом он был твердо уверен, какие бы аргументы она ему ни приводила. Это был вопрос жизни и смерти. И он не подлежал обсуждению.

Они пили чай в тишине — Эмили молчала, когда хотела наказать Бена. Он привык к этому. Она умоляла его, она плакала. С недавних пор она стала прибегать к этому методу, ожидая, когда Бен согласится, и погружаясь в угрюмое молчание, когда он отказывался понимать намеки. Он не желал играть по ее правилам, но в то же время он любил Эмили и не хотел подводить ее. Он услышал собственный голос:

— Я еще не готов.

— Они могут защитить тебя, — произнесла она.

— Нет, — ответил он. — Ты не знаешь его. — Мальчик мог бы добавить, что нужен Джеку. Он мог бы сказать, что тот иногда плачет в одиночестве в темноте. Он мог бы попытаться объяснить, что совершенно убежден в том, что ни при каких обстоятельствах Джек не позволит ему уйти — как он будет выглядеть, если отдаст Бена банде социальных работников? — Ты не знаешь его, — повторил Бен, и у него внезапно пересохло в горле. Эмили уже давно не заводила разговора на эту тему, и ему стало интересно, что подтолкнуло ее попытаться снова. Она прекрасно знала, что он думает по этому поводу.

От дальнейшего обсуждения этой неприятной темы его спас шорох шин по гравийной подъездной дорожке. Они оба услышали его.

— Говорила же я тебе, — сказала Эмили, и в глазах у нее светилась любовь.

Бен улыбнулся ей. Они снова были одной командой. Им предстояла работа.

Бен схватил ручное передающее устройство. Эмили спрятала пластиковый наушник под своими темными волосами, заложив его в ухо.

— Проверка, — произнес он в микрофон, и Эмили кивнула. Он выскользнул через заднюю дверь, а Эмили пошла ответить на звонок. Полдень в субботу означал, что могли прийти и мужчина, и женщина. В то же самое время, но в будний день, почти наверняка посетителем была женщина. Бен спустился по бетонным ступенькам и подошел к углу дома. Потихоньку выглянув из-за угла, он увидел, что на подъездной дорожке стоит обшарпанный желтый фургон «форд-пинто».

— Они платят мне, чтобы я говорила им то, что они хотят услышать, — объяснила ему Эмили давным-давно. — Чем больше мы учимся, чем больше узнаем о них, тем чаще мы говорим им то, что они желают услышать, тем они счастливее, и тем чаще они возвращаются.

Бену это казалось разумным. Он легко и с удовольствием шпионил за ними. Для него это была игра. Причем веселая. И он знал, что у него хорошо получается, что он хорош — очень хорош — хоть в чем-то. Эмили говорила, что когда-нибудь он станет первоклассным полицейским.

Он услышал, как захлопнулась передняя дверь, и приступил к работе. Бен быстро подошел к автомобилю, оглянувшись через плечо, чтобы убедиться, что водитель действительно в доме и ожидает предсказания, и начал осмотр. Наклейка на ветровом стекле означала, что владелец имеет право на универсальную парковку. Собственно, наклеек было три, разного цвета, выданные в разные годы. Заглянув в салон через окно пассажира, он заметил каталог «Секреты Виктории», адресованный Венди Дэвис. Судя по адресу, она жила примерно в миле к северу от озера Грин-лейк. На полу валялись две смятые обертки от кисленьких леденцов. На заднем сиденье было пристегнуто детское сиденье безопасности, упирающееся в ржавую собачью сетку, которая отгораживала пустую заднюю часть фургона от переднего салона.

Он снова бросил взгляд на дом, поднял рацию, внимательно проверил рычажок громкости и, поднеся микрофон к губам, внятно назвал фамилию женщины — Венди Дэвис. После этого последовало описание захламленного салона автомобиля. Бен сказал, что это старый потрепанный «форд», описал детское сиденье, а также упомянул о смятых обертках от леденцов, что, вероятно, свидетельствовало о наличии у клиентки и ребенка более старшего возраста.

— Подожди, — бросил он, заметив газету, засунутую между пластмассовой коробкой и водительским сиденьем. Он быстро обогнул автомобиль. Газета была раскрыта на странице объявлений. Некоторые извещения о сдаче квартир внаем были обведены кружком. Он сообщил о своей важной находке. — Она ищет жилье. Газета вчерашняя. — Он не стал открывать дверцу автомобиля, каким бы сильным ни было искушение: это противозаконно и может навлечь на Эмили серьезные неприятности, что будет означать конец всему. Ему было любопытно, не обведены ли кружком и объявления о рабочих вакансиях, но проверять он не решился.

«Бинго!» — подумал он, заметив две цветные фотографии того размера, что делаются для паспорта, закатанные в пластик и размещенные рядом со спидометром. На одной был грудной ребенок, а на другой — мальчик постарше, лет пяти. Бен сообщил и об этом, а также то, что женщина курит облегченные сигареты «Мальборо» и пьет диетическую «кока-колу» без кофеина.

— Может быть, верит в Бога, — добавил он, разглядев маленький черный крестик, свисавший с зеркальца заднего вида. Бен выругал себя за то, что не заметил его сразу. Иногда в своем стремлении подмечать абсолютно все он упускал очевидное. Задача заключалась в том, чтобы воссоздать образ жизни владельца по содержимому салона авто. В одних случаях у него получалось легче, чем в других.

На этот раз охота оказалась удачной. Он возвратился в кухню через заднюю дверь. Из другой комнаты доносилась негромкая музыка в стиле «Нового века» — она должна была заглушить звуки, которые клиент мог услышать из наушника: играли ксилофон, флейта и гитара. Она совсем не походила на те мелодии, которые слушал Джек, развлекаясь с девочками в своей спальне. Тот всегда начинал с композиции «Рожденный убегать». Если был по-настоящему пьяным, подыгрывал себе на воображаемой гитаре и пытался орать в такт мелодии, полагая, что действительно подпевает, хотя и был совершенно лишен слуха. Бен его ненавидел. До появления Джека он никого и никогда не ненавидел так сильно.

Сквозь музыкальные аккорды Бен расслышал голос Эмили, которая говорила клиентке:

— У меня уже сложился образ проблемы… беспокойство… может быть, решение…

— Да! — как зачарованная, выдохнула невидимая женщина.

— И один… нет, два мальчика. Дети.

— О Боже! — воскликнула женщина.

— Дети ваши?

— Да! Не могу поверить…

— Грудной малыш…

— Чарльз. Чарли, — сказала Венди Дэвис.

— А другой старше — на сколько? — четырех или пяти лет?

— Гарри! Ему только что сравнялось пять.

— Вы беспокоитесь о них, — сказала гадалка.

— Да.

— Я вижу чемоданы… картонные коробки… Переезжаем, не так ли?

Клиентка испустила громкий вздох.

— О Господи, — вырвалось у нее. — Так у вас все по-настоящему! — Она коротко рассмеялась. — Извините меня. Разумеется, у вас все по-настоящему. Я просто хотела сказать… не знаю… все дело в том… — Она снова рассмеялась. — Я имею в виду, медиум и все такое… О Господи. Как вы?.. Но, разумеется… Не могу поверить!

— Ищете себе новое жилье, — терпеливо продолжала Эмили. — Беспокоитесь за детей из-за переезда. Вы живете возле озера…

— Озеро Грин-лейк, — с энтузиазмом воскликнула — выкрикнула! — женщина. — Да! Да! — продолжала она таким голосом, словно собиралась соперничать в криках с одной из тех девушек, с которыми развлекался Джек. — Не могу в это поверить!

Бен почувствовал гордость, оттого что так хорошо сделал свою работу. Иногда оказывалось, что машина взята напрокат, и тогда сеанс проваливался полностью; такие клиенты редко приходили во второй раз. Но эта точно вернется, он был в этом уверен. Эмили будет в восторге, а он всегда с нетерпением ожидал ее похвал.

Клиентка пробыла дольше пятнадцати минут, полагавшихся ей за ее пятнадцать долларов. Это позволило Эмили поднять плату до двадцати долларов, но никаких жалоб не последовало. Судя по выражению лица клиентки, Бен заключил, что, уходя, Венди Дэвис чувствовала себя намного счастливее, отчего и у него потеплело на душе. В этом и заключалась цель Эмили, о которой она говорила своим посетителям. Она только добавила неясную угрозу в конце сеанса, чтобы клиентка уж точно вернулась к ней:

— В ближайшем будущем я вижу что-то темное… — Это было ее излюбленным приемом. — Что-то связанное с работой, или семьей, или со здоровьем… — А это были дежурные накладки, живой червяк на конце крючка, производившие нужное впечатление. Подобно парикмахеру или врачу, Эмили держала книгу для записи деловых встреч. Если вам повезет, она могла «втиснуть вас» в очередь. Везло, как правило, каждому ее клиенту.

— Тебе нужно что-нибудь поесть, — объявила она, входя на кухню. Еда была страстью Эмили; ему казалось, что она буквально не отходит от холодильника, проверяя его содержимое. — Ты слишком худой, кожа да кости.

— Мне двенадцать лет, — возвестил Бен. Он использовал этот аргумент и в разговоре с Джеком, но с непредсказуемыми последствиями.

— Слишком худой, — повторила она. — У меня есть для тебя кусочек свиного филе, — воскликнула Эмили. — Приготовлено по рецепту моей тетки Бернис. Замариновано в лимонном соусе, с ореганом, солью и перцем… Ты любишь чеснок? Да, любишь, — ответила она сама на свой риторический вопрос. — Оливковое масло. — Она вытащила мясо из холодильника и водрузила его на стол. Филе представляло собой трубку розового мяса, усеянную непонятными зелеными пятнышками. Выглядело оно отвратительно. — Не беспокойся, — сказала она, заметив выражение его лица, — оно лучше, чем кажется.

Час спустя они поглощали ленч за ее кухонным столом. Больше всего ему понравилось картофельное пюре.

— Остатки сохраним на ужин, — сказала Эмили с набитым ртом. Если так поступал он, то она кричала на него, а сама все время разговаривала во время еды. Ему нравилась Эмили — наверное, он даже любил ее, — но он не понимал ее. Не всегда, во всяком случае.

Он был доволен, что она упомянула об ужине, потому что это значило, что ему не нужно думать о том, чтобы возвращаться туда. Джек отправлялся в бар часам к семи, вот тогда можно будет спокойно возвращаться. Если ему повезет, Эмили пригласит его остаться переночевать. Она делала так примерно каждые две недели. Ни одного раза Джек не поинтересовался у него, где он был, — он сердился, только если Бен не выполнял его задания, поэтому мальчик старался делать всю работу по дому.

— Недаром говорят — остатки сладки, — изрекла Эмили. Она пила розовое вино, которое наливала из картонной упаковки, стоявшей в холодильнике. После ленча они вместе вымыли тарелки. Эмили подкрасила губы помадой и сказала, что пойдет «покормить кота». Кота было бы правильнее назвать «Мальборо», но она делала вид, что Бен этого не знает.

Она попросила Бена почитать ей, а потом, сидя в своем любимом кресле, заснула с улыбкой на лице. Она дремала минут двадцать, и тут Бен услышал, как на подъездной дорожке остановилась машина.

— Еще один, — сказал он, осторожно тряся ее за плечо. На ощупь она была мягкой, мягче всех, до кого он когда-либо дотрагивался. Она была волшебной. Необычной. Она знала такие вещи, которые, по убеждению мальчика, не знал больше никто. Так бывало не всегда, зато когда такое случалось, он не находил этому объяснения. Она обладала властью. «Дар», — так она это называла. Но дело было не только в этом. Это было видение, способность заглядывать вперед, видеть сон наяву. Магия.

— Девушке надо зарабатывать на жизнь, — сказала Эмили, вставая с кресла и разглаживая складки на одежде. Она ласково потрепала Бена по голове. — Ты читаешь все лучше, — заметила она. — И у тебя все еще может получиться, — поддразнила она его. — Может статься, я оставлю тебя у себя.

Бен подождал, пока автомобиль подъехал вплотную и водитель заглушил мотор. Тогда он выскользнул через заднюю дверь, готовясь приступить к работе.

Глава четвертая

— Не хотите ли чашечку кофе? — Молоденький парнишка покраснел и поправился. — Чая?

— Нет, спасибо. — Лу Болдт, смущенный этим предложением, почувствовал жалость к молодому патрульному. Его поставили сюда — вероятнее всего, это сделал Джон Ламойя, который вечно издевался над новичками, дрессировал их, как он выражался. Болдт, старший сержант отдела по расследованию убийств, часто оказывался в роли примадонны, за которой следовало ухаживать. Но в обязанности новичка не входило играть роль личного слуги. Болдт относился к обряду посвящения, проводимому Ламойей, с гораздо большим терпением, чем лейтенант Фил Шосвиц, который, нервничая, выпучивал глаза и становился при этом похожим на миниатюрного пинчера. Если вам было дорого здоровье и не хотелось испортить себе настроение, лучше было оставить Шосвица тогда в покое в его застекленном офисе.

Болдт знал несколько способов обернуть эту привычку Ламойи против него самого, но это означало бы, что новичку пришлось бы стать козлом отпущения.

— Со мной все в порядке, — сказал Болдт парнишке. — Но все равно спасибо.

Он вспомнил, каково было ему, когда он впервые надел униформу и оказался на пятом этаже: у него бешено билось сердце и мурашки бегали по коже. Большинство новичков рассматривали отдел по расследованию убийств как вершину карьеры. Болдт подумал о том, что́ он сам чувствовал в свое время, и изумился тому, откуда взялись эти мифы. Действительно, сотрудники отдела имели дело с жизнью и смертью, а не с безбилетниками или с пешеходами, неправильно перешедшими улицу, но за это приходилось платить бессонницей, чувством вины и разочарованием. Да, расследование убийств — это не прогулка в парке под луной.

Сидящий сегодня в кресле сорокадвухлетний мужчина — коротко остриженные седеющие волосы, округлившееся лицо и грузноватая фигура, свидетельствовавшие о лишних тридцати фунтах, которые никак не удавалось сбросить, искривленные пальцы рук, со сбитыми многие десятилетия назад костяшками — ничем не напоминал того стройного, полного энтузиазма новичка с живыми глазами, которого обманом подбили воспользоваться личным туалетом начальника — вольность, которая стоила ему тогда двух месяцев работы патрульным в Международном районе.

Он больше не мог видеть Космическую Иглу с пятого этажа здания Управления общественной безопасности. Об этом позаботился начавшийся в восьмидесятые годы бум в торговле недвижимостью, который привел к закрытию местных и международных шоссейных дорог и к толкотне на паромах, а рост цен на недвижимость при этом уравнялся с ростом преступности. Если не считать всего этого, в Сиэтле радушно встречали переселенцев, по крайней мере, что касалось Болдта.

Он чувствовал себя больным. Майлз, его трехлетний сын, и Сара, восьмимесячная красавица, названная в честь Сары Вогэн, всю ночь по очереди выражали свое недовольство, отчего он сам и Лиз были в прескверном настроении. Когда Лиз уставала, Болдт старался держаться от нее подальше, но утренняя стычка в кухне — кажется, из-за того, что яйцо оказалось неправильно сваренным всмятку, — вылилась в целую тираду жены о том, что Болдт снова позволяет себе с головой уйти в работу, а это совершенно непорядочно с его стороны, тем более, что он бессовестно спал последние четыре из пяти ночей, не вставая к детям. «Банковское дело, совершенно определенно, требует больше времени, чем полицейская работа». — Он сказал ей что-то в этом роде, что, впрочем, не принесло ему больших дивидендов. И вот теперь он страдал от тупой головной боли.

Он явился с этой головной болью в контору судебно-медицинского эксперта в подвале медицинского центра Харборвью, где его ждал доктор Рональд Диксон.

Харборвью, где шло бесконечное строительство, располагался на самой вершине холма Пилл-хилл, откуда открывался изумительный вид на залив Эллиотт-бэй и башенные краны Порт-аторити, разгружавшие контейнеровозы. Припарковаться где-нибудь поблизости от Харборвью было решительно невозможно. Болдт занял одно из двух свободных мест, предназначавшихся для судебно-медицинских экспертов, и выложил на приборную панель табличку с надписью «Полицейский при исполнении». Сентябрьский воздух прогрелся до шестидесяти градусов по Фаренгейту. Под яростными лучами солнца Болдт невольно поежился. Студентка колледжа проскочила перекресток улиц Алдера и Бродвея на роликовых коньках. Несколько строительных рабочих остановились, провожая ее взглядами. На ней были синие обрезанные джинсы с дырами. Болдту она показалась слишком молоденькой, чтобы учиться в колледже.

Иногда круглое лицо Дикси выглядело совершенно по-азиатски — с широко посаженными глазами и носом, сплющенным в домашней игре в футбол. В его глазах светился ум. Стоило бросить на него один-единственный взгляд, и вы сразу чувствовали, что под этой оболочкой скрывается мощный, оригинальный ум. Дикси вышел из-за письменного стола и уселся за маленький столик для совещаний, принявшись чистить свои безупречные ногти ювелирной отверткой. Он скривил губы, что должно было означать улыбку, и кивнул на пластиковый пакет для улик, лежавший на столе.

На стене в рамочке висели плакат с анонсом пьесы Шекспира «Два джентльмена из Вероны» в постановке драматического театра Сиэтла и черно-белая фотография, на которой молнии ударяли в ночную Космическую Иглу. Болдта всегда гипнотизировала эта фотография, такая в ней чувствовалась мощь природы. На стенах, кроме того, была парочка карандашных рисунков — лошади и хижины, — напомнившие Болдту о Зейне Грее.

Болдт внимательно рассмотрел содержимое пластикового пакета: почерневшую кость размером три на три дюйма.

Дикси сказал:

— Это с места пожара, который случился тогда ночью.

С момента поджога дома Дороти Энрайт прошло уже несколько дней. До настоящего времени Болдт еще не знал, кто из его отдела работал над этим делом. Он глубоко вздохнул и напомнил себе, что ему предстоит еще многое узнать о пожарах.

— Это все? — спросил сержант.

— Все, что заслуживает внимания, — ответил Дикси, ковыряясь отверткой под ногтем большого пальца. — Обычное дело, когда после пожара остается позвоночник и таз. Это — часть тазовой кости. По тазу можно определить пол. Позвоночник позволяет узнать возраст. Видишь обызвествление с внутренней стороны? — спросил он. Болдт показал. — Правильно. Оно указывает на возраст. Это был не подросток. Вероятно, ей было уже больше двадцати.

— Ей? — поинтересовался Болдт, у которого по спине побежали мурашки. Ему еще предстояло разбираться с бумагами, чтобы найти подтверждение слов Уитта относительно свидетеля.

— Все, что мы можем сказать тебе: это почти наверняка была женщина. Помимо этого, боюсь… — Он умолк. — Мы тщательно просеяли пожарище. Тем же занимался и начальник пятой и другие инспекторы, которые помогали ему. Вообще-то я ожидал большего, — признался он, угадав следующий вопрос Болдта. — Пальцы рук или ног, лодыжки, запястья, все они сгорают достаточно быстро. — В его изложении это звучало, как список покупок, которые необходимо сделать в супермаркете. Болдт представил себе женщину, сгорающую заживо. — А вот бедро, позвоночник, таз… в зависимости от того, как она упала, этим частям тела требуется определенное время, чтобы поджариться, и еще большее — чтобы превратиться в пепел.

— Время или температура? — спросил Болдт.

— Степень разрушения является продуктом обоих факторов.

— Там было жарко, — сообщил ему Болдт. Как ему и советовали, он побеседовал с людьми из Управления воздушным движением. Первая волна пламени поднялась в ночное небо на тысячу сто футов. Еще никогда при пожаре дома не наблюдалось такого феномена. Это был своего рода рекорд, к которому Болдт, впрочем, не желал иметь никакого отношения.

— Мы рассчитываем получить фрагменты костей после лабораторных исследований. Мы отправили на анализ мусорный бак с пеплом и останками. Некоторые металлы достаточно хорошо сохраняются в огне. Может, что-нибудь и удастся обнаружить. Честно говоря, это очень необычно, что мы сумели найти только вот это. — Он показал на содержимое пластикового пакета для улик. — Крайне необычно, я бы сказал. Если бы работой на месте пожара занимался ассистент, я бы отправил его попытаться снова. Но этим занимался я сам, Лу. Там просто больше не с чем работать. — Он сделал паузу. — С тобой все в порядке?

— Не хотел бы я умереть вот так.

— Нет. — Дикси добавил: — Тебе не понравилось бы и производить вскрытие. Поджаренные покойники и всплывшие утопленники — вот два худших вида тел в нашем деле.

— Итак, я работаю над убийством, — заключил Болдт.

— Обстоятельства, при которых обнаружены останки, позволяют предположить, что здесь была насильственная смерть. Вот так я напишу в отчете. Нет ли сообщений об исчезновении? Это твой округ бейлифа.

— Есть, — признался Болдт. — В одном говорится о некоей Дороти Илейн Энрайт, которая пропала в ночь пожара. Непосредственно перед пожаром свидетель видел в доме женщину, по описанию похожую на Энрайт.

— Ну, вот и начинай, — сказал Дикси.

— Начинаю, — ответил Болдт.

Утверждение судебно-медицинского эксперта о том, что среди обломков находятся сгоревшие останки тела, ускорило ход расследования и даже вывело его на более высокий уровень. Местные информационные агентства шумно требовали сведений. Для проведения расследования Болдт назначил двух детективов из своего отдела — Джона Ламойю и Бобби Гейнс, к ним должны были присоединиться пожарные, Сидни Фидлер и Нейл Баган, которых придали полицейскому управлению Сиэтла как следователей по делу о поджоге. Болдт будет осуществлять общее руководство, докладывая о ходе расследования, как обычно, непосредственно Филу Шосвицу.

Координационное заседание, которое должно было состояться в конференц-зале полицейского управления на пятом этаже, началось в запланированное время, в понедельник, в 10 часов утра, спустя шесть дней после пожара в доме Энрайт. На нем присутствовали детективы Болдта и четыре члена Специальной комиссии округа Кинг-каунти по расследованию поджогов.

Болдт всегда с подозрением относился к совещаниям, где собиралось больше трех человек, считая их упражнением в болтологии. Но нынешнее совещание шло по другому плану. Четверка пожарных инспекторов, представляющих различные районы округа, отлично сработалась со своими товарищами, назначенными в помощь полицейскому управлению, — Фидлером и Баганом. При обсуждении технических деталей пожара Болдт, Ламойя и Гейнс ограничились преимущественно ролью слушателей. Следы пожара на дереве, именуемые как «поверхностное трещинообразование», привели инспекторов к центру сооружения, где разрушения были настолько значительными, что практически не осталось никаких улик. Таким образом, оказалось невозможно установить место происхождения, то есть очаг пожара, — с чего обычно и начинается каждое расследование.

Чем дольше тянулось совещание, тем сильнее нервничал Болдт — в нем крепло неприятное, сосущее ощущение, что огонь был настолько сильным, что уничтожил всякие следы своего происхождения. Более того, вся шестерка экспертов казалась чрезвычайно удивленной, даже испуганной интенсивностью жара.

Пока все еще не разошлись по своим местам, Нейл Баган подвел итоги дискуссии для Болдта и его детективов.

— В общем, получается следующая картина, сержант. Нам сообщили, что первоначально пожар начался со вспышки. Не взрыва. Это внушает опасения, поскольку в таком случае исключается чертова пропасть известных катализаторов. Добавьте к этому показания свидетеля о высоте столба пламени, а также то, что сам огонь был отчетливо пурпурного цвета, и нам остается предположить, что использовались жидкостные катализаторы. Мы могли бы высказать кое-какие догадки, но не станем этого делать. Самое разумное — отправить наши образцы в криминалистическую лабораторию штата и исследовать их на углеводород. Это позволит точно установить тип использованного горючего, что, в свою очередь, может дать Джону и Бобби единственный или массовый его источник. — Ламойя и Гейнс закивали головами в знак согласия. Гейнс что-то записала в блокноте. — Как бы то ни было, мы постараемся подключить к делу всех своих информаторов. Малый, причастный к поджогу, начнет хвастаться — а они все обожают это делать, — и мы его возьмем. А пока постараемся разобраться с остальными уликами.

— То есть?

Баган обвел глазами своих помощников и ответил:

— Я предпочел бы подождать и послушать, что скажет лаборатория, но пока у нас есть следующее: мы нашли воздушную кукурузу в бетоне фундамента, и он растрескался. При ликвидации пожара многие улики были попросту смыты, а оставшиеся серьезно пострадали, но вот чего мы не нашли, так это окалины, шлака или тяжелых металлов — а все эти соединения неизбежно остаются после использования жидкостных катализаторов. Помимо этого, мы обнаружили синий бетон прямо под центром дома — вполне вероятно, тут и есть очаг пожара. Чертовски плохо, что бетон синий. Это как раз то, чего нам не хотелось бы находить, потому что получается, что температура была выше двух тысяч градусов. Если это и в самом деле так, исключается еще целая куча известных катализаторов и, честно говоря, это выходит за рамки нашей компетенции.

— Возможно, это компетенция федерального агентства — АТФ, — высказался один из пожарных инспекторов.

Баган согласился.

— Да, может быть, стоит обратиться к федералам или отправить образцы в Честнат-гроув, в их лабораторию в Сакраменто. А потом посмотрим, что они нам ответят.

— То есть вы хотите сказать, — предположил Болдт, — что происхождение пожара носит необычный характер.

Двое из помощников инспектора громко рассмеялись.

— Да, можно сказать и так.

— И вы предлагаете придерживаться формулировки о подозрительном происхождении?

— Совершенно определенно. Эта несчастная просто сгорела, как факел, сержант.

— Сейчас мы проверяем ее бывшего мужа, всех приятелей, работодателя, страховки, соседей, — сообщил Болдт гостям. — Мы ищем подозреваемого, и когда найдем, может быть, кто-нибудь из вас, парни, заглянет в его гараж и пороется на его рабочем месте?

— Для такого занятия недостатка в добровольцах не будет, — ответил за всех Баган. — Там действовал способный парень, — добавил он. Остальные согласно закивали головами.

Болдт разозлился при мысли о том, что поджигателя можно считать способным.

— Она была матерью. Вы знали об этом? У нее остался семилетний малыш.

— Он был на пожаре? — выдохнул один из пожарных инспекторов, и от его лица отхлынула кровь. Было нетрудно определить, у кого в группе есть дети.

— Нет. Слава Богу, он был дома с отцом, — ответил Болдт. На мгновение он представил себе своего сына Майлза в таком пожаре, как этот. — Слава Богу, — повторил он.

Баган сказал:

— Мы отдадим образцы в лабораторию и подождем результатов. Пока еще слишком рано строить предположения. Пока все в руках химиков.

— А мы продолжим расспросы, — согласился Болдт. — Может, что-нибудь выяснится. — Члены Специальной комиссии по расследованию поджогов кивнули, но собственный детектив Болдта, Ламойя, отнюдь не выглядел удовлетворенным. — Джон? — обратился к нему Болдт, раздумывая, не хочет ли тот добавить что-либо.

— Ничего, — ответил Ламойя.

Но все было не так просто, и Болдт знал это. Чувство, что надвигаются неприятности, не покидало его, когда он возвращался в свой кабинет, где его уже поджидали накопившиеся телефонные сообщения.

— Лейтенант Болдт? — послышался от двери глубокий мужской голос, повысив сержанта в звании.

— Хватит уже шуток, — рассердился Болдт, решив, что это Ламойя приставил к нему очередного новичка.

Но, обернувшись, он оказался лицом к лицу совсем не с новичком, а с одним из инспекторов, присутствовавших на совещании. Он не помнил его имени. Это был высокий широкоплечий мужчина приятной наружности, кареглазый, с густой бородой и крупными зубами. Скандинав, решил Болдт. Сержант встал с кресла и поправил вошедшего, уточнив свое звание. Они пожали друг другу руки. Правая рука мужчины была жесткой и заскорузлой. Его значок посетителя, пристегнутый в спешке, висел вверх ногами. На поясе у него болтался пейджер, на ногах были ботинки из толстой кожи, рукава рубашки закатаны. Он снова представился, назвавшись Стивеном Гарманом.

— Вы из какого района? — поинтересовался Болдт.

Гарман ответил:

— Четвертый батальон: Баллард, Гринвуд.

===[1]

— Я думал, что совещание прошло хорошо.

— Ну да, наверное, — сказал Гарман с раздражением.

— Но не для вас? — попытался уточнить Болдт.

— Послушайте, сержант, — ответил Стивен, налегая на слово «сержант», — мы тоже перерабатываем и нам тоже не доплачивают. Звучит знакомо? Поэтому нам иногда удается соединить все точки в рисунок, а иногда нет.

Разговор не доставлял Болдту никакого удовольствия и ему очень хотелось, чтобы Гарман уже ушел.

— Вы соединяете точки по номерам, как в детских книжках, где надо провести линию от одной цифры к следующей, — сказал он.

— Именно так. Я знал, что ты поймешь. И когда цифры путаются, то мы видим неправильную картинку.

Болдт чувствовал себя неуютно из-за того, что Гарман нависал над ним. Сержант пододвинул стул от соседнего стола к своему и предложил его Гарману. Тот отнесся к действиям сержанта с подозрением и сказал:

— Может перейдем куда-нибудь, где потише и поменьше народу?

— Если это было попыткой притупить мое внимание, то это не сработало, — пошутил Болдт.

Ему хотелось растопить лед, но его собеседник никак не среагировал на шутку.

— Ладно, пошли, — сказал Болдт и повел его в кабинет Б, небольшую комнату рядом с основной комнатой для допросов А. Болдт закрыл звуконепроницаемую дверь и они сели за пластиковым столом со следами ожогов от потушенных сигарет.

— Ну что, поговорим о точках с номерами? — спросил Болдт.

— Мне сказали, что ты тот человек, к которому нужно обращаться, если хочешь знать, что здесь и как, — сказал Гарман.

— Если ты имел в виду, что я здесь самый старый, то это так, — скромно возразил Болдт.

— И еще мне сказали, что ты любишь время от времени отгадывать загадки.

— Только мои собственные загадки, — согласился Болдт.

Он и так был в немилости у своего лейтенанта за эти игры. Еще одна такая игра была ему совершенно не нужна.

В свое время он взялся за расследование преступления, произошедшего за границами юрисдикции его департамента. Разлагающийся труп 35-летнего мужчины был найден посреди национального заповедника недалеко от Рентона. Сама по себе эта находка не была бы такой необычной, если бы не одно обстоятельство — на трупе был костюм аквалангиста. Полный костюм, включая ласты и маску. Ближайший водоем был в семи милях отсюда.

Необычная находка заинтересовала Болдта и он взялся за это дело, сразу же сказав лейтенанту Шосвицу, что расследование будет происходить только во внерабочее время. Шосвиц возражал, потому что считал, что Болдт тем самым создает нежелательный прецедент. Полицейское управление может только давать советы при расследовании преступлений, произошедших вне его юрисдикции. То, что Болдт взялся за это дело в качестве ведущего детектива, нарушало это правило.

Для лейтенанта было неважно, что Болдту понадобилось всего 5 телефонных звонков и меньше одного дня, чтобы раскрыть это дело — закон есть закон.

Решение было простым. Несколько месяцев назад в заповеднике начался пожар. Пожарники боролись с огнем на земле, самолеты распыляли химикаты в воздухе, а вертолеты ликвидировали отдельные очаги пожаров. Потерпевший же в это время занимался подводным плаванием в одном из горных озер. Пожарный вертолет случайно зачерпнул его ковшом, набирая воду и выплеснул вместе с водой в центр пожара. Все, дело раскрыто. И тем не менее, Шосвиц остался недоволен нарушением.

— Если я не ошибаюсь, первые строения были пустыми, — сказал Гарман. Он не был похож на человека, который может ошибаться. Начав говорить, он стал излучать спокойную уверенность. — Слушай, в этом городе любой клочок земли размером с почтовую марку стоит 10 штук, даже если на нем ничего не построено. А если стоимость недвижимости 10 тысяч и больше, то нас, маршалов-пять, всегда зовут на расследование. Ну и еще если подозрительный пожар, или явный поджог. На деле расследование происходит так: начальник пожарной группы сам решает, нужны ли маршалы-пять или нет. Если нужны, то он звонит нам и мы оцениваем ситуацию. Пожарники делают несколько фотографий, рисуют пару схем и отсылают мне. В десяти случаях из десяти я согласен с их выводами и мне не надо ездить на каждый пожар.

Похоже, что Гарман медленно подводил Болдта к чему-то, не считаясь со временем. Не только своим, но и Болдта. Он был похож на пса с прижатым к земле носом и осторожно обнюхивающим след.

Болдт решил спросить Гармана, чего он ждал. Почему он не заговорил о том, что он хочет сказать, еще на совещании? К чему вся эта секретность, желание пойти туда, где поменьше народу? Теряя терпение, Болдт спросил:

— Может ты мне все-таки скажешь, что ты хочешь?

— Смотри, все сходится, — ответил Гарман. — Пустые строения, все, кроме последнего случая. Развалюхи, в основном на территории пятого батальона. Земля сто́ит прилично, здания — ничего. Мы, маршалы-пять, рассматриваем эти случаи: хотя они не проходят по стоимости — ниже 10 тысяч, но ясно, что не от молнии они загорелись. Большинство — работа малолеток, деткам нужно удовольствие. Они знают, что мы их все равно не поймаем. Мы пытаемся найти свидетелей, но в основном дела отправляются на полку в компанию таких же. То же самое будет и у тебя. Я не говорю о трупах, я говорю о никчемных сараях, гаражах, копеечных постройках. Все просто для прикола, детки-бездельники со спичками.

— Мне даже как-то неловко, мистер Гарман, я смотрел на это по-другому.

— Шесть случаев. Может быть четырнадцать. Может быть и больше, если еще покопаться. Батальон-Пять не моя земля, но мы иногда меняемся, и я работал с некоторыми из них. Я помню два случая с высокой температурой: множественные трещины в камне, сколы, прямо так как и сейчас.

— Где именно сколы?

— Бетон разогревается так быстро, что влага внутри трещин закипает и взрывается, вырывая куски с поверхности. Выглядит почти так же, как на дорожках после зимы — как лицо после прыщей. Жидкие ускорители горения — десять из десяти. Обычно дети используют бензин или что-нибудь подобное — смесь бензина с дизелем или дизель с ацетоном. То, что есть под рукой. Но те два случая особенные — там было жарче, чем в домне. Никогда не видел, чтобы это случалось от бензина. Да я и не задумывался особо — кому нужен этот сарай. Но после сегодняшних разговоров я понял кому — кто-то проверял, как это будет работать. Вот что я тебе скажу, сержант — у каждого пожара есть свой характер. Я не знаю все о пожарах, хоть это и моя работа. Никто не может знать о них все. Но как ни банально это звучит, я знаю что каждый пожар может рассказать свою историю. Изучи его хорошенько, и он откроет тебе свои секреты. Обычный наблюдатель увидит после пожара только разруху и хаос, но те из нас, кто с этим зверем живет и умирает, видят много. Он расскажет, где, когда и как родился этот дракон и как он вырос и превратился в этот огнедышащий ад. Огонь не уважает никого и ничего. Но всегда остаются свидетельства того, что он пожирает, и кто или что породило его. Огонь перенимает характер того, кто его создал, как отпрыск от родителей: кто-то скучный и осторожный, кто-то гениальный и восторженный.

— Я был на пожаре у Энрайт, — продолжил он. — И я уже встречал его младшего брата, или сестру — эту сгоревшую спичку, о которой я говорю. Они из одной семьи. Говорить об этом на совещании — это только ставить своего друга в неудобное положение. Это выглядело бы, будто я считаю, что ему нужно было уделить больше внимания тем мелким пожарам. Так сказать, «задним умом». Но меня до смерти пугает, насколько эти пожары похожи. И если это правда, то все, что было до этого — это просто разминка. Для того, чтобы у Энрайт все прошло нормально. Чтобы убедиться, что он точно знает, что можно ожидать: количество топлива, скорость горения, степень разрушения.

— У меня мурашки по коже от ваших разговоров, мистер Гарман, — сказал Болдт.

— Пугает меня до смерти, — повторил Гарман. — И знаешь почему? Скажи-ка мне: будет ли кто-нибудь тренироваться на пяти-шести поджогах только для того, чтобы идеально поджечь Дороти Энрайт?

— Ну и?..

— Нет, не будет. Слишком рискованно. Ну один раз, может два… Но четыре? Или шесть?

— Короче, что именно вы хотите сказать?

Гарман залез в карман рубашки и вытащил незапечатанный конверт. Он положил его на стол перед Болдтом, но тот решил пока не прикасаться к письму. Адрес на конверте был написан синей шариковой ручкой корявыми печатными буквами.

— Вы его в руках держали? — спросил Болдт.

— Да.

— Кто-нибудь еще?

— Нет, я больше никому не показывал.

Болдт взял карандаш и развернул им конверт к себе. Борясь с любопытством, он спросил:

— Почему я? И почему сейчас?

Похоже вопрос заставил Гармана нервничать, но он был готов к ответу:

— Сколько таких писем мы получаем? Ты, я… Шарлатаны, уроды, наркоманы… Бывшие стукачи, которые нам больше не нужны… После моего интервью на ТВ я получил целую серию писем от одной женщины. Первым было очень сексуальное письмо. Затем еще одно письмо с фотографией. Потом еще одно, с фотографией, где она была обнаженной по пояс. Пятым было письмо с ее фотографией голой на кровати. Шестым было видео. К счастью это было последнее. Поэтому, когда что-то подобное приходит, ты откладываешь это в сторону и думаешь — уроды… Но это пришло мне как раз в день пожара у Энрайт, на мой домашний адрес, не на работу.

— И вы принесли это сегодня на совещание, но решили там не показывать, — напомнил Болдт. — Почему?

— Ну я же показываю его сейчас тебе, — сказал Гарман, широко улыбнувшись.

— Почему мне, а не своим коллегам?

— Этим парням? Я же один из них. Мы все расследуем пожары и я знаю как они думают. Они бы просто высмеяли меня там. Это, — сказал он, указывая на конверт, — может помочь, а может и нет. Но в любом случае, это — тебе. Не мне, не этим ребятам. Если там и есть что-то, то только ты в этом разберешься.

— Да ладно…

Болдт не хотел брать письмо. Он больше вообще не хотел заниматься этим делом. Слишком много людей стояло между ним и уликами, слишком мало он знал и слишком много пришлось бы изучать. Он знал, что если бы не труп, то это вообще не было бы его делом. На какой-то момент он даже возмутился Дороти Энрайт.

Словно почувствовав его настроение, Гарман сказал:

— Послушай, скорее всего, это просто ерунда. Там не угрозы или что-нибудь в этом роде. Там кусок пластика со стены и стих. Ну и что? А потом я подумал — может быть, в этом что-то есть? Ты видишь эти пятна на конверте? Я выкинул его в мусор. Он провалялся там три дня. Я вытащил его сегодня перед совещанием, потому что понял, что там то же число…

— Оно было отправлено с Капитолийского Холма.

— Да, я это тоже видел.

С помощью карандаша Болдт осторожно открыл конверт. Приподняв конверт карандашом, он вытряхнул его содержимое на стол. Ничем не примечательный расплавленный кусок зеленого пластика размером с фишку для покера.

Используя еще один карандаш, Болдт вытащил и развернул вложенную записку. Его взгляд упал на примитивный рисунок безголового человека, залезающего на лестницу. Болдт понял, что это, видимо, должно было изображать пожарника. Тот факт, что у пожарника не было головы, означал, что придется обратиться к психологу — Дафне Мэтьюз.

Рядом с рисунком, тем же почерком, что и адрес на конверте, было написано: «Хорошее начало — это половина дела».

После мучительной паузы Болдт поднял глаза и сухо сказал:

— Мне это не нравится.

— Угу, — сказал его собеседник, — Я знаю, что ты имеешь в виду.

Глава пятая

Психологический портрет был готов в пятницу.

Дафна Мэтьюз, психолог отдела, уведомила Болдта об этом, оставив ему сообщение на стопке бумаги, приложив к нему свой отличительный знак — улыбающуюся птичку.

При виде Дафны у Болдта все еще перехватывало дыхание. Некоторые вещи никогда не меняются. Он задумался о том, что было причиной его интереса к этой женщине: ее роскошная грива каштановых волос или узкое лицо с острыми чертами. Вероятно, все-таки ее стройная фигурка, смуглая кожа и тонкие пальцы. Она была женщиной, способной сыграть сет в теннис, отговорить самоубийцу выпрыгивать из окна или провести пресс-конференцию, на которой никто не повысит голоса. А может, во всем были виноваты ее губы — розовые, пухлые, которые должны быть мягче растопленного масла и такими сладкими на вкус! Да еще ее одежда. Она одевалась красиво, хотя и не по последней моде. Утром двадцатого сентября на ней была клетчатая рубашка цвета хаки, которая восхитительно подчеркивала ее формы, на шее — серебряное ожерелье с прыгающим дельфином.

На письменном столе Дафны Мэтьюз стоял маленький пластмассовый Чарли Браун, держащий в руках табличку: «Доктор у себя — 5 центов». На подставке, рядом с горой разноцветных папок, стоял заварочный чайник, на нем были изображены переплетенные виноградные лозы с нежными голубыми цветами. Ее офис на девятом этаже был единственным во всем здании, где не воняло промышленными дезинфицирующими средствами и не возникало ощущения, что он построен городским правительством. На окне висели настоящие занавески, а собрание рекламных плакатов на стенах свидетельствовало о ее любви к английским пейзажам и картинам импрессионистов. На углу стола, противоположном тому, где приютился телефон, стояла красная керамическая лампа с латунными ручками. С полочки из небольшого магнитофона лилась мелодия Вивальди. Она приглушила музыку, развернувшись на своем стуле, и улыбнулась. Казалось, в комнате посветлело.

В небольшой стопке папок хранились свидетельства проблем, типичных для департамента: пьяная драка в отеле с участием полицейских (двое абсолютно голых мужчин вломились в бассейн, когда тот был уже закрыт); попытка самоубийства офицера из отдела по борьбе с наркотиками, предпринятая им после того, как он до полусмерти избил свою бывшую жену; результаты бесед с несколькими офицерами, прошедшими курс лечения от алкогольной и наркотической зависимости; с несколькими рецидивистами; с людьми, которых мучила бессонница, или, наоборот, которые спали слишком много из-за депрессии.

Дафна Мэтьюз считалась штатным психологом. Она пыталась вновь собрать тех полицейских, которые разваливались на части. Она выслушивала тех, кому необходимо было выговориться. Она создавала психологические портреты подозреваемых на основании всего, что ей удавалось найти.

Не спрашивая, она налила ему чаю, положила одну ложечку сахара и долила молока. Она размешала сахар и протянула ему чашку через стол. Дафна не поинтересовалась, что привело его сюда — они слишком давно знали друг друга, чтобы обходиться без подобных формальностей.

— Кусочек зеленого пластика в конверте, адресованном Стивену Гарману? Я не знаю, что он означает. Деньги? Ревность? Смерть? Или что-то другое?

— А стихотворение?

— «Начало — половина дела». Это из поэмы Горация. Квинт Гораций Флакк. Родился за сто лет до Христа. Оказал большое влияние на английскую поэзию. Один из величайших поэтов-лириков. Впечатляющие стихи. Наш мальчик разбирается в литературе. Учился в колледже, может быть, имеет степень магистра. Это или крик о помощи, или угроза.

— Наш мальчик? — спросил Болдт. — Убийца? Ты так думаешь?

— Мы ведь именно так решили играть, не правда ли? — сказала она. — По крайней мере, пока ты не дашь мне кого-нибудь другого. На рисунке изображен пожарник без головы, поднимающийся по лестнице. Это говорит о том, что дело сделано.

— Признание? — спросил Болдт, и сердце его учащенно забилось.

— Скорее, предупреждение, я думаю. Он предупредил Стивена Гармана; это позволяет ему дистанцироваться от последствий пожара.

— Это вина Гармана, — предположил он.

— Именно так. Может быть, Гарман и есть тот изображенный на рисунке пожарник без головы — парень, поднимающийся по лестнице. — Она пустилась в объяснения: — Я должна предупредить тебя, что почерк, печатные буквы, разное расстояние между ними противоречат образу хорошо образованного человека. Я не уверена, как это можно трактовать. Может быть, он еще молод, Лу. Давай, я напишу тебе кое-какие цифры. — Она взяла со стола листок бумаги. — В шестидесяти шести процентах случаев арестованным по обвинению в поджоге нет и двадцати пяти лет. На долю несовершеннолетних приходится сорок девять процентов преступлений. — При этих словах лицо ее напряглось и посуровело.

Он спросил:

— Что это такое?

— Просто цифры.

— Даффи?

— В масштабах страны число осужденных составляет всего пятнадцать процентов.

У Болдта опустились руки. Восемьдесят пять процентов поджигателей избегают уголовной ответственности.

— Мне не нравятся такие цифры, — признался он.

Пытаясь немного приободрить его, она заявила оптимистичным тоном:

— Кусочек зеленого пластика имеет для него символическое значение. Хотя мы не знаем, что это за символ, так что остается только гадать.

— Если это важно, можно попробовать установить.

Она спросила:

— Ты не думал о том, чтобы отдать пластмассу на анализ и попытаться понять, чем она была до того, как ее расплавили?

— Интересная мысль, — вынужден был согласиться он.

— Это очень поможет мне.

— А как насчет пожарника? — задал Болдт вопрос, по его мнению, очевидный.

— Почти в самом верху нашего списка, — ответила Дафна. — Уволенный пожарник. Кто-то, кого отверг департамент. Уволенный человек. Или тот, кому отказали в повышении. — Она пояснила свою мысль: — Это объясняет, почему он прислал записку, но убийство Дороти Энрайт остается загадкой. Зачем убивать невинную жертву, если ты кипишь злобой? Ты бы убил пожарника или пожарного инспектора, правильно?

Болдт молча кивнул головой. Он расслышал это в тоне ее голоса, в словах: дело было не в Дороти Энрайт, оно оказалось куда сложнее, чем кто-либо мог себе представить.

— Нам нужна связь, — сказала Дафна. — Искра, если хочешь. Мотив. Это может быть что-нибудь эклектическое, например архитектура дома. Это может быть связано непосредственно с Дороти Энрайт или со Стивеном Гарманом.

Болдт почувствовал, как у него пересохло в горле, а в живот словно всадили нож. Он не хотел задавать психологу очередной вопрос, потому что боялся услышать ответ. Тем не менее, спросить следовало.

— Будет продолжение, так?

Она встретилась с ним взглядом, в ее глазах было участие.

— В записке сказано: Начало — половина дела. — И она задала риторический вопрос: — Итак, что будет дальше?

Глава шестая

Ничего не изменилось. Если Бену и было на что пожаловаться, так только на это. Он чувствовал, что не в силах изменить положение вещей самостоятельно, и, предоставленное взрослым, оно оставалось практически тем же самым. Школа была школой; дом — домом. Он ощущал давление со стороны Эмили, которая хотела, чтобы он дал социальным работникам доказательства, в которых они нуждались, но он не собирался сдаваться, так что в конце концов в создавшемся положении винил себя, и это причиняло ему боль.

В понедельник вечером Джек Сантори, его приемный папаша, после работы пойдет не домой, а направится прямиком в бар, чтобы посмотреть футбольный матч. Из бара он вернется очень поздно, потому что он сделает ставки на тотализаторе и, кроме того, здорово напьется, независимо от того, выигрывает он или проигрывает. Где-нибудь около полуночи Джек, спотыкаясь, ввалится в комнату внизу, погремит мебелью и рухнет на кровать — если ему повезет — или, что более вероятно, уснет на диване под шипение невыключенного телевизора. К этому времени Бен будет в безопасности, заперевшись в своей спальне, после того как проведет остаток дня и вечер в обществе Эмили.

Вероятно, было время, когда он боялся темноты, но оно давно миновало. Теперь Бен сильнее боялся других вещей. Джек, например, своими глазами и голосом мог довести Бена до такого ужаса, что у него подгибались ноги и путались мысли. Случались моменты, когда Джек, набравшись до бесчувствия, безо всякой причины поваливал Бена на пол и, прижав к его спине подушку, принимался безжалостно избивать, так что синяки оказывались глубоко в теле мальчика, а не проступали на коже, где их можно было бы заметить. После этого Бену несколько дней подряд бывало больно мочиться, а его кал был черным, как уголь. «Ты будешь делать так, как я скажу, понятно?» — спрашивал Джек, продолжая наказание. А если Бен оказывался настолько глуп, что отвечал, настолько глуп, что открывал рот, то наказание продолжалось до тех пор, пока Джек не выбивался из сил или не терял интерес. Для Бена заплакать в голос было немыслимо.

Мальчику нравился Сиэтл в сентябре. Людей было меньше, чем летом, да и машин на улицах убавлялось. Бен слышал, что этот район называли переходным: здесь жили в основном черные; белых было совсем немного. Бен знал, каких улиц следовало избегать и какие места обходить стороной. Большая часть этого знания досталась ему нелегко, хотя то, как его третировали тупоумные хулиганы, ничто в сравнении с тем, что ожидало его дома. Страх походил на воду: он выискивал свой собственный уровень. Чтобы Бен по-настоящему испугался, требовалась какая-нибудь угроза, если не считать слов Джека, обращенных к нему наверх: «Ты будешь делать так, как я говорю, или нет?» Это был страх совершенно иного рода. Когда-нибудь этот малый зайдет слишком далеко. Эмили постоянно предупреждала Бена об этом.

Неоновая табличка в окне Эмили была освещена: «Ваше прошлое, ваше будущее — наконец-то!» Это означало, что она дома и готова к работе. По вечерам у нее бывало много клиентов. Постоянных и новых.

Перед домом был припаркован автомобиль, так что Бен не стал ей мешать. Он узнал машину, она принадлежала Денизе, регулярной посетительнице Эмили. Он тихонько обошел дом и подергал дверь на кухню. Она была заперта, и он, присев, принялся ждать. В этот прохладный сентябрьский вечер в городе кипела жизнь. Где-то там была его мама. Он в тысячный раз задумался над тем, почему она ушла, не взяв его с собой. Страх. За это он должен был благодарить Джека Сантори.

Спустя несколько минут ему стало одиноко и скучно и он решил взобраться на кедр. Сверху, с наспех сооруженной платформы, ему было видно уличное движение на бульваре Мартина Лютера Кинга. Он видел мигающие огоньки самолетов, летящих по небу. Вдали, в нижней части города высились внушительные небоскребы, создавая линию городского горизонта, которую он знал на память. Бен мог показать и назвать любое здание, подобно тому, как астрономы разбираются в созвездиях.

Когда внизу под ним заурчал мотор и автомобиль отъехал от подъездной дорожки, он понял, что замечтался, и поспешил вниз, хватаясь за знакомые до боли ветки: вниз, вниз, вниз. Обезьяний детеныш, как называла его Эмили.

Она приветствовала его так, словно они не виделись несколько месяцев, хотя на самом деле с момента их последней встречи прошла всего пара дней. Эмили крепко обняла его, сказала, как рада его видеть, и немедленно настояла на том, чтобы он что-нибудь съел. Она разогревала лазанью в микроволновой печке, и тут раздался звонок в дверь.

— Ты давай садись и ешь, — сказала она. — Сегодня вечером твоя помощь мне не понадобится.

— Но я хочу, — запротестовал он, вскакивая и выдвигая ящик комода, в котором хранилось их радиооборудование.

Она не остановила его. Он проверил систему, негромко сказав несколько слов в микрофон. Она кивнула ему, давая понять, что все работает. Эмили взглянула на себя в зеркало, ущипнула себя за щеки, и пошла открывать дверь. Бен выскользнул наружу через задний ход.

Автомобиль, стоявший на короткой подъездной дорожке дома Эмили, оказался потрепанным синим грузовичком-пикапом с поцарапанной и облезлой белой обивкой внутри. На ветровом стекле змеились трещины, а боковое зеркало со стороны пассажира было разбито. Бен подошел к окошку водителя, потому что здесь его нельзя было увидеть от передней двери и можно было спрятаться, если клиент неожиданно выйдет наружу. На заднем бампере виднелась наклейка клуба «Добрые самаритяне», где был изображен какой-то по-идиотски выглядевший малый с ореолом вокруг головы. Через стекло он увидел солнцезащитные очки на приборной доске, с зеркала заднего вида свисала на нитке фигурка обнаженной женщины, вырезанная из картона. Мужчина, решил он о хозяине машины. Свет с улицы проникал в кабину, но все равно это было не днем; он не мог разглядеть ничего на полу — а там валялось много чего, скорее всего мусор. Пепельница была полна окурков.

— Он курит, — сказал Бен в микрофон. — Парковочная наклейка на ветровом стекле для базы ВВС «Чиф Джозеф». — Он напряг зрение, пытаясь рассмотреть приборную доску. — Хорошая музыкальная система, если учесть состояние грузовика. Он меломан. — Бену очень хотелось открыть дверь или хотя бы посмотреть, заперта ли она, но у Эмили были свои правила. Он не нарушал никаких законов, пока просто стоял и смотрел. Влезть в автомобиль — это будет уже совсем другая история.

Больше смотреть было особенно не на что. Бен отступил на шаг, разглядывая корпус фургона. Он сказал Эмили и о клубе «Добрые самаритяне», потому что это могло помочь ей понять, что за тип ее клиент. Он обратил внимание на то, что на крыше фургона световой люк, сейчас полуоткрытый, и Бен представил себе, как проскальзывает внутрь и обнаруживает что-нибудь, что поможет им понять этого малого. Он хотел знать об этом парне все, что можно. Он хотел дать Эмили что-нибудь заслуживающее внимания. Одна из нижних веток кедра протянулась над самой крышей фургона, и Бен подумал, не залезть ли ему на дерево и не попытаться ли разглядеть оттуда внутренности фургона, но световой люк был открыт недостаточно широко, и внутри было темно.

Он еще раз обошел автомобиль кругом и тихо пробрался в кухню, заняв свое излюбленное место у глазка, который Эмили установила в стене как раз для этой цели. Ей нравилось время от времени выходить из комнаты, чтобы тайком посмотреть, что делают клиенты в ее отсутствие; она утверждала, что так можно многое узнать о человеке. Бен прижался своим зрячим глазом к стене, несколько раз моргнул и принялся смотреть и слушать. По коже у него побежали мурашки.

Мужчина был крепкого телосложения: широкие плечи, толстые, мощные руки, жесткие черты лица и острые глазки-буравчики. Волосы пострижены так коротко, что не представлялось возможным определить их цвет (вероятно, блондин, решил Бен), а челюсть такая квадратная, точно ее обрезали пилой у подбородка. Сначала Бен посмотрел мужчине в лицо, а потом перевел взгляд на его правую руку, которая оказалась настолько уродливой, что на нее было трудно не смотреть. Три пальца срослись вместе, покрытые блестящей розовой кожей, напоминая небольшой плавник. Бен знал, что значит ощущать себя уродцем, и, вместо того чтобы поморщиться при виде подобного зрелища, почувствовал прилив симпатии к этому мужчине. С такой рукой ему наверняка нелегко жить.

— Вы уверены? — спросила Эмили посетителя.

— Да, мэм. Только второе октября. Это все. Среда, второе. Просто будет этот день для меня хорошим или нет — ну, вы понимаете, с точки зрения астрологии.

— Всего один этот день?

— Всего один. Хороший он или плохой для того, чтобы я занялся кое-каким бизнесом.

— Мне надо составить диаграмму, и тогда я смогу сделать прогноз. Прямо сейчас у меня не получится.

Он сказал:

— Я понимаю. Я знаю одну девушку, которая гадает по звездам. Сколько вам потребуется времени?

— Четыре или пять дней. Вам придется прийти еще раз.

— Ничего. Я могу выбраться в город, нет проблем.

— Я беру пятьдесят долларов за диаграмму. Но как только она будет готова, — быстро добавила она, — каждое гадание с этого момента будет стоить вам всего десять долларов, то есть, если вам понадобятся дополнительные предсказания.

— Может быть, — ответил он. — Сумма меня устраивает. Пятьдесят баксов.

Бен подумал, что мужчина нервничает, и он решил, что это как-то связано с его рукой, потому что он должен испытывать неловкость и думать, что люди всегда смотрят на нее. Бену было знакомо это чувство. В первый год после операции он носил очки, но они привлекали намного больше внимания, чем искусственный глаз. Ему стало интересно, что такого важного должно произойти второго октября. Он многое узнавал, болтаясь у Эмили, наблюдая за ее работой. Люди хотели, чтобы кто-нибудь говорил им, что делать и когда. Они с радостью раскошеливались на десять или двадцать долларов, только чтобы услышать это. Эмили как-то сказала, что ее клиенты похожи на овец, которым очень нужен пастух. Она постоянно стремилась вбить в него одну мысль: верь в себя.

— Пятьдесят за диаграмму, десять за предсказание, — внесла окончательную ясность Эмили, всегда остававшаяся деловой женщиной.

— Нормально.

— Хорошо. Мне нужны дата вашего рождения, время и место…

— Время дня? — перебил он ее.

— Это важно, да.

— Я не знаю, в какое время дня я родился. Кто это знает?

— А вы не могли бы спросить об этом свою мать?

— Нет! — резко ответил он. Кажется, он стал еще крупнее. — У меня никого нет.

Бен почувствовал, как по коже у него пробежал холодок. Слова вихрем пронеслись в голове. Так мог бы сказать он, не будь у него Эмили. Никого. У них было кое-что общее помимо физических недостатков.

— У меня есть свидетельство о рождении, — сказал мужчина. — Там есть это?

— Очень вероятно.

— Тогда я привезу его вам. Нет проблем. Мне вам позвонить или как?

— Как вам будет угодно.

Внезапно придя в раздражение, он сказал:

— Разве такой человек, как вы, не должен знать подобные вещи?

— Вы полагаете, я ничего о вас не знаю? — спросила она.

Он прищурился, с подозрением глядя на нее, совсем как Джек, когда напивался и пытался сфокусировать зрение.

— Вы — военный, — сообщила она ему. Мужчина выглядел потрясенным. Бен преисполнился гордости. — Военно-воздушные силы. Вы живете один. Вы бережно относитесь к другим, принадлежите к тому типу людей, которые всегда готовы протянуть руку помощи нуждающимся. С деньгами у вас сейчас напряженка, но все образуется. На горизонте видна сделка…

Глаза у него стали, как блюдца, хотя он и пытался скрыть свое удивление. Он резко потер руки — «плавник» не участвовал в этом движении, словно у него не сгибались костяшки пальцев. Он взглянул на Эмили и сказал:

— Отлично, я впечатлен. Ну, и что? — Он выждал еще мгновение и спросил: — Откуда вы это узнали?

— Это все мой дар, — ответила она.

Гордость переполняла Бена, согревая его. Он хорошо поработал с этим грузовичком. Эмили нуждалась в нем. Они были командой.

Глава седьмая

В отделе по расследованию убийств занимались жертвами.

Образ жизни жертвы зачастую больше говорил о ее смерти, чем то, как именно эта смерть произошла.

У Болдта была назначена встреча с матерью и сестрой Дороти Энрайт. Это было интервью, которое он с радостью переложил бы на плечи другого детектива, но он не стал этого делать. Он хотел знать, как жила погибшая женщина, хотел узнать о ее друзьях и врагах. Что-то в прошлом Дороти Энрайт наверняка стало причиной ее безвременной гибели. Скорее всего, ее ограбили, или поймали на каком-либо действии, или же она полюбила не того человека. В этом и заключалась работа Болдта — его долг — идентифицировать этого человека, предъявить его суду и при этом собрать достаточное количество улик, чтобы добиться осуждения. Заместитель прокурора на меньшее не согласится.

Лу Болдт тоже не согласится на меньшее. С того момента, как Дикси подтвердил наличие костей на пожарище — то есть тела, — основным стремлением Болдта стало совершить правосудие, вынудить убийцу Энрайт капитулировать и возместить обществу ее незаслуженную и страшную смерть.

Пожарный инспектор Сидни Фидлер появился в клетушке Болдта как раз вовремя, чтобы сержант отложил выезд на беседу с родственниками Энрайт. Болдт готов был поблагодарить его за это.

Фидлер был пугающе худ и не по годам лыс. Предметы его туалета не сочетались друг с другом, и он вечно выглядел полусонным, хотя у этого человека был самый острый ум из всех, с кем Болдту довелось работать за долгие годы. Очень плохо, что Фидлер был только временно прикреплен к полицейскому управлению Сиэтла для проведения расследования, а не являлся постоянным сотрудником отдела по расследованию убийств. Говоря о способностях, следовало подчеркнуть, что у Болдта было мало таких, как Сидни Фидлер. Закоренелый холостяк, он выглядел и действовал так, словно ему было шестьдесят. На самом деле ему едва перевалило за тридцать.

— Я подумал, что мне стоит перевести для вас отчет лаборатории на нормальный язык, сержант. — Несмотря на свою хилость, у Сидни был глубокий, сочный голос. Он посмотрел Болдту прямо в глаза. — И просветить вас в отношении некоторых подробностей. — Он не стал ждать, пока Болдт ответит, а уверенно продолжал дальше, протянув Болдту отчет. — Это предварительный отчет в форме служебной записки, чтобы дать нам представление о том, что мы получим. — Болдт поудобнее уселся на стуле. Подобные записки были любезностью, которую оказывала им криминалистическая лаборатория штата Вашингтон, и обычно они выдавались только при расследовании дел, где информация была горячей, чтобы предотвратить ее утечку. Эти служебные записки давали детективам фору при начале расследования, информируя о сделанных открытиях и находках, и сведения о них почти никогда не попадали в прессу. Но само существование служебной записки подсказало Болдту, что выводы, сделанные в лаборатории, оказались достаточно важными, чтобы ожидать утечки. Не слишком хорошие новости.

— Конечно, — откликнулся Болдт.

— Мы с Баганом поболтали с парочкой парней из специального подразделения…

— Гарман был там? — перебил его Болдт.

— Собственно говоря, был. Вы знаете его?

— Не очень хорошо, — сказал Болдт. — Продолжайте.

— Эти ребята начальника пятой пожарной команды на несколько лет старше, но зато и умнее. В городе пять тысяч пожарников, приписанных к сорока двум полицейским участкам. И всего семь помощников инспектора, занимающихся делами о поджогах, верно? Общий стаж работы этих людей насчитывает примерно пару сотен лет. Я говорю это для вашего сведения, сержант. Простите меня, если я рассказываю вам то, что вы уже знаете.

— Нет, нет, — поправил его Болдт. — Я ценю это. Продолжайте. — Он с нетерпением ожидал результатов лабораторных исследований. Предисловие Фидлера заставило его теряться в догадках.

— Пожарный инспектор обычно старается найти место зарождения пожара, надеясь обнаружить образцы катализаторов для химического анализа. Как вам известно, пожар в доме Энрайт в этом смысле «неправильный», потому что очаг его возникновения был практически полностью уничтожен. Может, этот отчет объясняет все, а может, и нет — ребята из специального подразделения думают, что нет. Дело в том, сержант, что эксперты из лаборатории не смогли найти следов углеводорода. Это главное. В вашей сфере деятельности это примерно то же самое, как если бы вы нашли утопленника, в легких которого отсутствует вода. Откровенно говоря, все очень странно.

— И что это значит? — спросил Болдт.

— Откровенно? Мало хорошего. Прессе лучше всего объявить, что мы не нашли источника возникновения пожара, поэтому и анализ оказался отрицательным. Кроме того, это правда. Но зато мы обнаружили растрескивание и синий бетон, что должно свидетельствовать о наличии катализатора, и это сбивает с толку, если вы спросите меня. Почему нет следов углеводорода, вообще никаких следов продуктов нефти? Но и это еще не все, не конец истории. Коллективная мудрость ребят из команды пожарного инспектора советует нам собрать несколько новых образцов и отправить их в Честнат-гроув, в лабораторию АТФ. Там работают хорошие ребята, замечательные химики. И Честнат-гроув специализируется на поджогах и бомбах. Если мы попросим их поторопиться, то, возможно, через пару недель получим ответ. Скорее всего, они найдут то, что мы упустили.

Фидлер сделал паузу, не сводя своих замечательных карих глаз с сержанта, чтобы позволить тому осмыслить его слова. Затем он сказал:

— Вы спросили меня, что это значит. В этом пожаре должен был быть поистине дьявольский катализатор. Невозможно устроить такой ад высотой в тысячу сто футов, от которого синеет бетон, с помощью обыкновенного коробка спичек. Самый лучший выход — отправить образцы федералам и попробовать снова. Они что-нибудь да раскопают.

— Углеводород, — подсказал ему Болдт. — Они найдут углеводород.

— Я очень удивлюсь, если им это не удастся.

— А если не найдут? — поинтересовался Болдт.

— Давайте не будем думать о неприятностях, пока они не случатся на самом деле.

Болдту это не понравилось.

— Может быть, вам стоит подробнее проинформировать меня, просто на всякий случай.

— И засорить вам мозги не стоящими внимания фактами? Для чего?

— Невежество — это дар Божий? — спросил Болдт. Внезапно ему стало неуютно в обществе Фидлера. Неужели он пытался что-то утаить от него?

— Если вы хотите получить степень магистра пиротехнической химии, тогда это дело для вас, сержант. Я же предпочитаю ждать отчетов из лаборатории и выяснить из них, что мне следует знать об этом конкретном пожаре. Как у вас с органической химией?

Болдту не хотелось признаваться в том, что в выпускном классе средней школы им преподавали химию и он умудрился получить на экзамене высший балл. Фидлер заулыбался после своих слов — этому парню явно следовало обратиться к стоматологу.

— Синий бетон и отрицательный ответ из лаборатории. И это вкратце все? — Болдт сделал паузу. — Скажи мне, Сид, что ты думаешь о той ерунде, которую получил Гарман? Это имеет отношение к нашему делу или нет?

— Время совпадает. Странная записка. Ничего не могу сказать о пластмассе.

— Я все отправил вниз на анализ.

— А что вы́ думаете об этом? — поинтересовался Фидлер.

— Мы придали бы этому значение, если бы речь шла об умышленном убийстве, особенно если бы записку получила жертва.

— А если бы вы получили?

Болдт ответил:

— Да, думаю, если бы я получил ее, то придал бы этому значение.

— Получается, вас раздражает то, что получил записку и зеленый пластик Гарман.

— Я так понял, что он входит в специальную бригаду по расследованию поджога. Но дом Энрайт находится не в его районе.

— Батальоне, — поправил его Фидлер.

— Пусть так. Итак, если все законно, то почему поджигатель послал письмо другому пожарному инспектору? Я имею в виду, если он знает так много о внутренней организации расследования пожаров, то почему послал письмо не тому человеку?

Лицо Фидлера сморщилось, он поджал губы.

— Я не думал об этом в таком свете.

— Это не дает мне покоя, — признался Болдт.

— Да, вы правы, — согласился Фидлер, — он напортачил.

— Люди поступают так в двух случаях, Сид. Они или ошибаются, или ошибаешься ты, думая, что они допустили ошибку.

— Случайно или намеренно.

— Именно так. И если намеренно, то это уже совсем не ошибка — ошибаешься ты, думая так.

— Ну, и что, если это была не ошибка? — спросил Фидлер. — Если он хотел отправить его Гарману?

— Почему именно Гарману? — переспросил Болдт. — Видишь? — Мыслительный процесс Фидлера явственно отражался на его лице. — Ответ может помочь нам сузить поиск. Кто-то, от кого Гарман отделался? Кто-то, кого он знает, с кем работает?

— Дерьмо, — выдохнул Фидлер. — Это все усложняет. Уводит нас от женщины…

— Все по порядку, — прервал его Болдт. — Я начну с того, что познакомлюсь с Дороти Энрайт постфактум. Все не так сложно, как кажется на первый взгляд.

— А я? — спросил Фидлер.

— Вот что тебе скажу: почему бы тебе не узнать поближе Стивена Гармана? — распорядился Болдт и добавил, после некоторого раздумья: — На всякий случай.

Обе женщины Энрайт, мать и сестра, отказались от предложения Болдта провести беседу в доме матери, в кондоминиуме в Редмонде. Несмотря на то, что туда было долго добираться даже на автомобиле, Болдт хотел встретиться с матерью в спокойной обстановке, в таком месте, где она не постеснялась бы заплакать, где она вела бы себя открыто и честно. Но сестра Дороти работала в нижней части города, и все попытки Болдта провести с женщинами два разных разговора провалились, и в конце концов он согласился встретиться с ними в четыре часа в ресторане «Гарден-корт» отеля «Четыре сезона». Он попросил их взять с собой фотографии.

Расположенный на фешенебельной Пятой авеню Сиэтла, «Четыре сезона» принадлежал к числу роскошных современных отелей, богато украшенный, процветающий и просторный. Денег на него не пожалели. Фойе было великолепным, обслуживание — безупречным. Болдт часто бывал здесь. Любовь к чаепитию приводила его сюда несколько раз в год, несмотря на высокую стоимость этого удовольствия, — целых четырнадцать долларов. Это было одно из немногих развлечений, которые он себе позволял. Его коллеги тратили деньги на шотландское виски и игру в мяч. Когда он мог себе это позволить, Болдт предпочитал чай в «Четырех сезонах» или ужин и шоу в «Джазовой аллее».

Но отель он знал хорошо, ему нравилась его успокаивающая атмосфера: фикусовые деревья, негромкое журчание бегущей воды, тридцатифутовые потолки и классическое пианино. Помещение было открытым, трехъярусным, и пахло оно, как цветочная клумба. Женщины из обслуживающего персонала носили здесь униформу из блестящего шелка, а на официантах были белые куртки. Звук шагов приглушался плюшевым ковром на полу. Болдт назвал привлекательной служащей за стойкой, азиатке лет двадцати пяти, имя Мэгпис — девичью фамилию Дороти Энрайт. Она усадила его на втором уровне, неподалеку от водопада, на мягкий стул у столика с накрахмаленной скатертью, на котором стояли приборы из тонкого просвечивающего фарфора.

Миссис Гарриет Мэгпис и ее тридцатилетняя дочь Клаудия вошли через десять минут с сумрачным выражением на лицах. Они пожали ему руку. Болдт отодвинул стул для Гарриет. Его записная книжка лежала открытой на столе. Было неловко заказывать чай, лепешки и сэндвичи с огурцами, собираясь обсуждать жестокое убийство молодой женщины, но он по опыту знал, что люди в такой ситуации стремятся обрести утешение каждый по-своему. Как-то он отправился на долгую прогулку вместе с мужем убитой, причем мужчина утверждал, что с момента смерти жены не прекращает ходить: безразлично, днем или ночью, неважно куда, это не имело значения. Через две недели Болдт арестовал его по обвинению в убийстве.

Седеющие волосы Гарриет Мэгпис были коротко подстрижены над ушами. Она обладала типично ирландской внешностью. Миссис Гарриет была в габардиновых слаксах и черном хлопчатобумажном свитере, красивом, но не бросающемся в глаза, на ее высокой, изящной шее была застегнута нитка жемчуга. На ее дочь, которая унаследовала от матери зеленые ирландские глаза, было просто приятно смотреть. Клаудия надела скромный серый костюм, вполне соответствующий ее работе в рекламной фирме. Если Дороти хоть немного походила на сестру, то она должна была быть красавицей.

Мать вытащила из маленькой сумочки тонкую пачку фотографий и высокомерно швырнула их на льняную скатерть перед Болдтом, словно ей не хотелось самой смотреть на них.

— Приношу свои извинения за то, что не смогла встретиться с вами в полицейском участке или у меня дома, — извинилась она, оглядываясь по сторонам. — Здесь лучше.

Однако она явно чувствовала себя неловко.

— Мы в самом деле хотим выразить благодарность детективу Мэтьюзу за то, что она рассказала нам о поджоге до того, как об этом узнала пресса, — кротко сказала Клаудия. Мэтьюз не была детективом; она была психологом департамента, лейтенантом, но Болдт не стал поправлять женщину.

— Совершенно очевидно, это шок для нас, — вступила в разговор мать. Она напряглась, и Болдт забеспокоился, что она не выдержит.

Преднамеренное убийство было больше чем шоком, он хорошо это понимал. Это было насильственное событие, которое безжалостно вскрывало частную жизнь жертвы, высвечивая ее подобно яркому лучу света в лицо допрашиваемому. Оно обнажало все. Оно оставляло жертву беззащитной, которая уже не могла объяснить наличие спрятанных бутылок водки, порнографических видеокассет, любовных писем, хрустящих стодолларовых банкнот. Оно освещало все темные места частной жизни. Он ненавидел то, что ему предстояло сделать с Дороти Энрайт.

Болдт пустился в объяснения:

— Иногда моя работа очень неблагодарная. Сейчас как раз такой случай. Мне придется задавать вопросы, которые подразумевают, что я не верю в добродетельную натуру Дороти. Я хочу, чтобы вы знали, что на самом деле это не так. Я бы с удовольствием решил проблему иначе, но, боюсь, часто истину установить намного труднее, чем кажется. Мой опыт научил меня, что, чем быстрее мы начнем говорить по существу, тем быстрее все это закончится, чего мы все хотим. Я снова повторяю, что делаю это только для того, чтобы узнать правду, а не потому, что у меня уже заранее сложилось предвзятое мнение о Дороти.

— Я думаю, мы все понимаем, — сказала темноволосая красавица. Ее мать кивнула.

Болдт продолжал:

— Если ее убили, — при этих словах Гарриет Мэгпис судорожно дернулась, — мы сначала начинаем изучать близких ей людей: мужа, любовника, сотрудника. Поскольку дом может иметь какое-то значение, нам придется заняться также ремонтными рабочими, подрядчиками, поставщиками услуг. От вас мне нужен моментальный снимок жизни Дороти, включая то, что происходило до самого дня пожара.

Пожилая женщина с грустью смотрела на Болдта.

— У вас омерзительный образ жизни, не так ли, сержант?

Болдт поморщился. Ему не нравилось, когда его работа — его жизнь — сводилась к такой формулировке, тем более, что в ней содержалась доля правды. Смерть была для него образом жизни, это правда, но единственный приемлемый ее конец заключался в отправлении правосудия и в том, чтобы заключить в тюрьму всех виновных. Будучи следователем, который полагается на то, что жертва сама расскажет ему всю историю — он даже читал лекции на эту тему, — Болдт понимал всю сложность взаимоотношений между убийцей и жертвой, которые зачастую граничили с абсурдом.

— Я уверена, что мама не хотела вас обидеть, — вмешалась Клаудия, явно намереваясь смягчить ситуацию и прийти матери на помощь. — Конечно, мы очень ценим то, что вы делаете, чтобы найти убийцу Доры — если это действительно было убийство. Я должна сказать, что все случившееся выглядит фантастично. Поджог? Убийство? Дора? Я хочу сказать, это невероятно!

Болдт был готов к тому, что ему не поверят. Он колебался, не зная, говорить им или нет, что никто — никто! — никогда не ожидает убийства, разве что на телеэкране. Даже родители, знающие, что их ребенок балуется наркотиками, бывают до глубины души потрясены, узнав о смерти своего чада. Болдт произнес несколько слов, которые он с удовольствием не говорил бы:

— Не могли бы вы немного рассказать мне о Дороти?

Мать быстро заморгала. Клаудия снова быстро вмешалась:

— Дора развелась два года назад. Боб — архитектор. Дора пишет — писала — для журналов по садоводству, а также для нескольких журналов, посвященных питанию. Она… Дора сама была виновата в разводе.

— Это была не ее вина! — резко бросила мать.

— Она влюбилась в другого человека, мама. Естественно, это была ее вина. — Болдту же Клаудия сказала: — Ее приятель умер от рака через несколько месяцев после того, как она стала жить отдельно; она потеряла его. Это было ужасно. Для всех, — добавила она. — Дороти лишилась прав на ребенка после развода. Она могла только навещать его. Это было очень печально и жалко.

— Она была жалкой, — поправила ее мать.

— Но с ее стороны не было никакой враждебности. Она понимала решение судьи, и это при том, что оно ей не нравилось. Мы говорили об этом. И она не угрожала Бобу или что-нибудь в этом роде.

— Она была милой девочкой, — пробормотала мать.

— Живешь все эти годы рядом с кем-то, — вздохнула сестра, — и ожидаешь, что он все время будет с тобой. А потом оказывается, что его нет. Мне о многом нужно было сказать ей. — Болдт кивнул. Эти слова он слышал сотни раз в различных вариациях. Клаудия продолжала: — Я знаю, что вы ищете, сержант. По крайней мере, думаю, что знаю. Но я просто не вижу этого. Боб никогда, никогда не совершил бы такой вещи. Ни единого шанса. — Она поколебалась, внимательно глядя на Болдта, а потом протараторила номера домашнего и рабочего телефонов Боба Энрайта, уверенная, что Болдт захочет поговорить с ним. Она была права.

Сержант спросил:

— Дом принадлежал ей?

— Взят в аренду, — ответила сестра. Мать выглядела потерянной. Клаудия сказала: — Вы подумали о страховке, не так ли? Что она сожгла дом, чтобы получить страховку, и погибла в огне? Никаких шансов.

— Мы рассматриваем каждую возможность, — возразил Болдт.

— Кто-то убил Дороти? Почему? — встрепенулась мать.

— Именно поэтому сержант находится здесь, — чопорно заметила Клаудия.

— Не будь со мной так снисходительна, дорогая. Я — твоя мать. Я прекрасно знаю, что мы пытаемся сделать: найти причину, из-за чего убили Дороти. Это же абсурд, неужели вы не видите? — Она адресовала вопрос Болдту.

— Ребенок последний раз навещал свою мать…

— За день до этого, — ответила Гарриет.

— За два дня, — не согласилась Клаудия.

Этого следовало ожидать, подумал Болдт. Если взять и записать рассказы пятерых очевидцев преступления, то будьте готовы к тому, что у вас окажутся пять разных историй. Иногда совершенно разных.

Клаудия твердо сказала:

— Это было за два дня до пожара. Помнишь ужин, мама?

Мать прищурилась, задумалась, и на лице у нее появилось разочарование.

— За два дня, ты права.

— Ребенка забрал отец? — поинтересовался Болдт.

— Я в этом сомневаюсь.

Мать уточнила:

— Нет. Дороти завезла его.

— Из них двоих Дора была самой покладистой, — заметила Клаудия.

Если бы у них был хоть какой-то шанс, они наверняка солгали бы, чтобы добиться опекунства над ребенком, они с радостью составили бы заговор против бывшего мужа Дороти. Болдт был готов к такому развитию событий. И когда они не сделали ни малейшей попытки повернуть дело таким образом, он даже ощутил нечто вроде разочарования. «Не могла ли Дороти Энрайт совершить самоубийство?» — подумал он. Глядя на сестру, он произнес:

— Дороти увлекалась садоводством. Очевидно, она была хорошим садоводом. Можно предположить, что она хранила в подвале дома удобрения, которые использовала в своей работе.

— В сарае, а не в подвале, — поправила Клаудия и добавила: — У нее не было привычки делать бомбы, если вы к этому ведете. Что случилось с утверждением «считать невиновным, пока не будет доказано обратное»?

— Делать бомбы? — переспросила мать.

Дочь пояснила:

— Из бензина и удобрения можно изготовить бомбу, мама. Детектив намекает…

— Ни на что я не намекаю, — перебил ее Болдт, заставив умолкнуть. — Я ни на что не намекаю. Я всего лишь задаю вопросы. Всем нам будет легче, если вы станете просто отвечать на вопросы, а не делать скоропалительных умозаключений.

— Я понимаю, куда вы клоните, — предостерегла Болдта сестра жертвы, игнорируя его предложение.

— А я — нет, — вклинилась в разговор мать.

— Он думает, что Дороти могла замыслить что-нибудь незаконное. Он — полицейский, мама. Они все подозрительны по природе.

— Не по природе, а по работе, — поправил ее Болдт, глядя дочери прямо в глаза. — Я думаю, мы плохо начали, — сказал он. Следующий вопрос он адресовал матери, надеясь, что сестра оставит его в покое. Мать бросила неодобрительный взгляд на Клаудию. — Вы не знаете, проводились ли в доме какие-нибудь работы? Может быть, владельцем? — поинтересовался Болдт.

— Нет. Опять же, насколько мне известно. Она была там вполне счастлива, — ответила Гарриет.

Чтобы покончить с этим, Болдт спросил у Клаудии:

— В ее прошлом были приятели, ухажеры? Не вспомните ли кого-нибудь, с кем мне стоит поговорить?

— Я знаю, что вы всего лишь делаете свою работу, сержант. Я уважаю это. И приношу свои извинения. Просто не думаю, что смогу рассказать вам что-то еще. Дора была замечательным, любящим человеком. Она не заслужила такого.

— Но мы ведь еще не знаем, что это была моя дочь Дороти? Не правда ли? Погибшая в пожаре, я имею в виду. Ваши люди еще не подтвердили этого, не так ли?

Это был неприятный вопрос, которого Болдт надеялся избежать. Принесли чай и лепешки, избавив его от необходимости отвечать. Жжение в желудке усилилось, причиняя ему нешуточную боль. Помещение утратило свое очарование: официантка двигалась слишком медленно, пианино оказалось расстроенным в нижнем регистре. Скрепляющий клей, который не давал его миру развалиться, размягчился. Он вдруг ощутил себя дешевым детективом, которому не хватает сочувствия и сострадания. Женщина погибла. Никто не хотел говорить об этом — или хотя бы признать факт ее смерти, если на то пошло. В недавнем прошлом у нее была неустроенная жизнь и теперь незавидная смерть, и Лу Болдт чертовски хорошо понимал, что все расследования в мире не помогут вернуть ее обратно. Мать так и будет продолжать жить с надеждой, что в огне погиб кто-то другой. Сестра будет продолжать защищать ее там, где никакая защита не требовалась. Болдт будет по-прежнему задавать свои вопросы. Жертва подчинила себе все его расследование, но направлено-то оно не на поиск жертвы, а на поиск убийцы, на поиск равновесия.

Сегодня утром Болдт заметил на обочине дороги мертвую кошку, и у него возникло ошеломляющее чувство трагической утраты. Он мысленно перенес Дороти Энрайт, женщину с лежащих перед ним фотографий, на то же самое место на обочине дороги — обнаженную, лежащую лицом вниз, мертвую. И вот он сидит здесь, со своей записной книжкой и карандашом, с твердым намерением найти виновного. Смерть заставляет людей опускать руки, Лу Болдта она заставила выпрямиться и сделать стойку. Ему было неприятно сознавать это, он не нравился себе самому. У Дороти Энрайт не было явных врагов. Болдт мог нарисовать добрый десяток сценариев пожара и того, как в нем погибла женщина, но его работа как раз и заключалась в том, чтобы создавать подобные сценарии и доводить их до логического завершения, превратить женщину, например Энрайт, в нечто реальное, с чем он мог бы работать.

— Вы ничего не едите, — заметила ему мать.

— Нет.

— Вам не нравится?

Что она имела в виду, лепешки или расследование? На мгновение ему стало интересно, но потом он понял, что это не имеет значения; тот же самый ответ вертелся у него на кончике языка.

— Нет, — ответил Болдт. Учитывая, что все финансы жертвы, переписка и бумаги погибли в огне, Болдт попросил разрешения обратиться в банк Дороти и к аудиторам, чтобы получить доступ к ее счетам. Мать не увидела в этом ничего дурного и согласилась.

— Я представляю себе Дору в ее саду, — сказала сестра. — Понимаете? Солнечные лучи падают ей на лицо. Она была очень красивой. Руки перепачканы землей. Прополка, посадка. Она много смеялась, наша Дора. Раньше, — добавила она. — Последние два года дались ей нелегко. Но все равно, думая о ней, я представляю себе, как она смеется. Понимаете, у меня создался этот образ, и я даже не понимаю, реальный он или вымышленный, который я сама придумала, чтобы сохранить ее в памяти. Самое смешное, что это ведь не имеет никакого значения, правда? Это тот образ, который у меня остался. Улыбка. Радость от работы во дворе и от работы с растениями. Радость от того, что она была матерью. Она любила маленького Кенни.

— Судья разбил ей сердце, приняв решение, что Кенни следует забрать у нее, — сказала мать. — Я не думаю, что она полностью оправилась от этого.

— Может быть, она была подавленна, пила в последние дни перед пожаром или что-нибудь еще в этом роде?

Клаудия предостерегла его:

— Она не убивала себя, детектив. Ни случайно, ни намеренно. Она хранила свои садоводческие припасы в сарае на заднем дворе. Вы не там ищете.

— Так это «да» или «нет» на вопрос о депрессии? — раздраженно поинтересовался Болдт. У него перед глазами стояла мертвая кошка, лежащая на обочине дороги, потом ее сменила Дороти Энрайт. Если он чему-нибудь и научился еще в самом начале своей карьеры детектива по расследованию убийств, так это понимать, насколько хрупкой является жизнь и как легко ее потерять. Мужчины, перебегающие дорогу в неположенном месте. Детишки, играющие на скалах. Женщины, возвращающиеся по вечерам в пустой дом. Один день они есть, а на другой их уже нет. И если смерть вызывала вопросы, то работа Лу Болдта в том и заключалась, чтобы отвечать на них или помочь другим ответить за него. Все, что ему нужно, это несколько ответов. Он не мог представить себе женщину, которая поджигает взятый в аренду дом. Люди не используют огонь как способ совершения самоубийства. Но у него были другие проблемы с Дороти Энрайт. Главным оставался вопрос: почему она не выбежала из дома, когда он загорелся, — он же не взорвался. Ее видели, когда она входила в дом, предположительно по собственной воле, за несколько мгновений до вспышки. Ему казалось, что у нее была возможность спастись, если учесть, что огонь распространялся из центра дома наружу. Она не могла попасть в ловушку, потому что огонь не закупорил двери. Тогда почему она не выбежала из дома?

Или в здании с ней находился кто-то еще?

— У Дороти, конечно, были проблемы, — заявила ему миссис Гарриет, — но она была на удивление жизнерадостной, правда ведь, дорогая?

— Абсолютно, — согласилась Клаудия. — Она была замечательной женщиной, детектив. И прекрасно держалась.

— Кому могло понадобиться убивать ее? — вырвалось у матери, слишком громко для негромких бесед, журчавших в ресторане «Гарден-корт». Головы посетителей повернулись в их сторону. К счастью, заметил это один Болдт.

Две женщины, сидевшие рядом с ним, ничего не заметили. Глаза их были полны слез.

Глава восьмая

Наступило и миновало второе октября, чего Бен даже не заметил. Если бы не Эмили, он вообще не вспомнил бы о том, что эта дата имеет большое значение. Но когда он явился к ней ближе к вечеру третьего числа, она послала его съездить на автобусе в киоск «Стивенс Бродвей ньюз», на углу улиц Олива и Бродвея, и купить несколько экземпляров «Сиэтл таймс», «Интеллидженсер», «Такома ньюз трибьюн» и «Эверетт геральд».

Вернувшись обратно в ее пурпурный дом, он вместе с Эмили принялся перелистывать страницы, пробегая глазами заголовки и колонки, пока наконец Бен не спросил:

— Что именно мы ищем?

— Военный, — сказала она. — Помнишь его? Дата рождения тринадцатое мая 1968 года.

— Кто?

— Уродливая рука.

Бен вспомнил руку.

Эмили сказала:

— Через неделю он пришел за своим прогнозом. Ты, должно быть, был в школе. Я сказала ему, что расположение звезд благоприятно для сделки, заключенной второго октября. Он очень нервничал из-за этого, и у меня сложилось впечатление, что его бизнес не совсем законный.

— Итак, мы ищем, что он мог натворить.

— Да, мог натворить, — согласилась она. — Он вернется, этот мужчина. Он очень суеверный. Мне хотелось бы знать, что он все-таки сделал.

— И ты думаешь, что мы можем найти что-нибудь в газетах, что-нибудь о том, что он сделал?

— Если это как-то связано с криминалом, то можем и найти.

— Ты думаешь, что он — преступник! — Бен ощутил укол восторга в груди. У него не было знакомых преступников.

Переворачивая страницу, Эмили проговорила:

— Что-то у него должно было произойти второго. Я попыталась выяснить, не имеет ли это дело чего-нибудь общего с любовью, но он не сказал мне ничего. Я попробовала вариант денег, и получила определенную реакцию. Он что-то либо продает, либо покупает, и еще ему не хотелось говорить об этом. Если я сумею установить, что это такое, и расскажу ему, когда он придет сюда снова, то у меня появится пожизненный клиент. Так все и бывает, Бен. Ты даешь людям то, что они хотят, и они навсегда твои. Он хочет, чтобы я смогла увидеть его прошлое и будущее.

Бен стал читать более внимательно. Каждую статью, в которой шла речь о каком-нибудь преступлении, он прочитывал вслух. Они вместе вырезали статьи из газеты ножницами и складывали их стопкой. В газетах было полно сообщений о всевозможных преступлениях.

— Ничего особенного, — заметил Бен.

— Да. Ничего особенного. — Она отложила газету в сторону, посмотрела на Бена и попросила: — Расскажи мне, что ты помнишь о нем, Бен.

Это был тест. Эмили то и дело повторяла его, заставляя Бена упражнять и напрягать память. Она утверждала, что от этого он станет умнее. Он принялся перечислять все, что смог вспомнить о потрепанном грузовичке-пикапе, доме-автоприцепе, о том, что лежало на переднем сиденье. Бен рассказал ей, как его подмывало заглянуть внутрь автоприцепа через световой люк. Он дал ей подробное описание того, что подсмотрел в глазок: коротко остриженные волосы, глаза-буравчики, пальцы на правой руке.

— На сколько лет он выглядел? — спросила она.

Бен точно знал, как ответить на этот вопрос. Ему понадобилось одно мгновение, чтобы произвести в уме вычитание.

— На двадцать восемь, — ответил он, воспользовавшись датой рождения, которую они уже знали.

Она потрепала его по голове, взъерошив волосы. Так Эмили показывала Бену, как он ей дорог.

Она сказала:

— Он был обут в черные ботинки военного образца. На тыльной стороне ладони левой руки у него остался слабый отпечаток красной печати со словом «образец» — вероятно, из какого-нибудь бара или ночного клуба. Расплачиваясь со мной, он вытащил бумажник. У него был пропуск в Пи-Экс, оптовый торговый центр на базе, а это означает, что он или служит в армии, или работает там. Его водительские права выданы в Канзасе; город я рассмотреть не смогла. Вместе с деньгами у него лежал билет на «Морских хищников».

— У него пояс с большой серебряной бляхой, — вспомнил Бен. — Как у ковбоя с родео.

— Очень хорошо, — воскликнула она. — Да. Это мне тоже бросилось в глаза. А ты заметил кое-что, когда он повернулся, собираясь уходить?

— Что-то было у него сзади? Я не помню, — ответил он.

— На его ремне, — уточнила она. — Там на коже было выдавлено его имя. Ник.

— Этого парня зовут Ник?

— Да. Ему двадцать восемь лет, он работает на одной из баз далеко от родного дома, является футбольным болельщиком, частенько бывает в барах по вечерам, одно время ездил на лошади сам, или у него был родственник, который ездил. Он прокручивает сделки, которые настолько беспокоят его, что он попросил составить для него астрологический прогноз. Сумма сделки намного превышает шестьдесят баксов, в противном случае он не пожелал бы расстаться с такими деньгами.

— Мы много о нем знаем, — заметил Бен, приятно удивленный.

— Да, знаем, — откликнулась она. — Но мы не знаем того, что он затеял. — Она просмотрела небольшую стопку статей, которые они вырезали из газет. — И у меня такое чувство, что это — самый большой его секрет.

Глава девятая

Когда Лиз добровольно вызвалась забрать детей с собой в летний домик на выходные, Болдт понял, что назревают неприятности. Обычно она считала, что домик находится в отдаленном месте, что туда невозможно будет вызвать врача, если он вдруг понадобится детям, и еще ее беспокоило, что летний домик очень далеко от города, с его воскресными развлечениями. Кроме того, Лиз часто жаловалась на то, что в домике холодно, а для начала октября это было существенным недостатком. Она не позвонила ему на работу, а вместо этого оставила записку, которую он мог получить только после того, как она с детьми были уже далеко, то есть ее решение уже не подлежало обсуждению. Это показалось ему очень странным, совершенно нетипичным для Лиз — пока он не дочитал до того места в записке, где она предлагала ему «приехать, если он сможет вырваться». И вот тут он понял, что это — тест, тайный умысел, и все встало на свои места. Его поставили перед выбором: семья или работа.

Лиз знала, что когда он вцеплялся зубами в какое-нибудь дело вроде нынешнего пожара, не могло быть и речи, чтобы бросить его. Такие дела появлялись у него примерно раз в два года, но она ненавидела их лютой ненавистью, ненавидела сильнее, чем когда ему приходилось расследовать одновременно шесть случаев нанесения побоев в семье и он отсутствовал по пятнадцать часов в сутки. Она словно ревновала его к этим крупным делам, как будто они обкрадывали ее, отнимали что-то глубоко личное, когда он с головой уходил в их расследование.

Ему стало по-настоящему больно оттого, что он должен был провалить тест. Он никак не мог вырваться на выходные в летний домик. Воскресный вечер дома обещал превратиться в сущий кошмар. Лиз будет в бешенстве, но с приклеенной улыбкой на лице. Он будет терзаться чувством вины, но в то же время стараться вести себя, как обычно. Он не мог ждать.

Впрочем, у этой истории имелись и свои плюсы. Дом оставался в полном его распоряжении. Это случалось не так часто, но когда случалось, он чувствовал себя так, словно ему сделали величайший подарок. В голову Болдта закралась мыслишка, что, быть может, Лиз совершила акт самопожертвования, когда уехала в летний домик, потому что прекрасно знала, как он ценил тишину во время особенно трудного расследования. От этой мысли ему стало еще хуже, потому что самые первые его догадки были сплошь негативными. Он снова перечитал ее записку, надеясь найти в ней недостающую ясность, но все было бесполезно. Брак означал массу различных вещей; но легкость сосуществования не относилась к их числу.

Болдт выключил свет на крыльце и поставил музыкальный альбом Оскара Петерсона. Он присел за пианино и заиграл впервые за несколько месяцев, думая о том, почему прежде всего приходится жертвовать тем, что доставляет удовольствие. Он небрежно сыграл вступление, отрегулировал тонарм и сделал вторую попытку.

Прослушав Оскара минут двадцать, он принялся внимательно перечитывать свои записи и заметки, сделанные во время расследования.

У Болдта был хороший слух. Мимо его подъездной дорожки промчался автомобиль, замедлил ход и остановился. Он подошел к занавеске и осторожно выглянул наружу: красный спортивный автомобиль Дафны. Она вылезла из машины, держа в руках портфель, что было дурным знаком.

Он заметался по комнате, судорожно наводя порядок. Мгновение спустя Болдт услышал ее шаги на заднем крыльце и открыл перед ней дверь.

— Ты не отвечаешь на телефонные звонки?

— Лиз отключила сигнал — Сара спит очень чутко. Извини.

— А твой пейджер? Мобильный телефон?

— В спальне, вместе с пистолетом. У меня вообще-то громко играет музыка, — извинился он. — Но я не нарочно. Проходи.

— Лиз? — Дафна в нерешительности переминалась на крыльце.

— Повезла детей в летний домик. Все в порядке. — Он жестом пригласил ее войти внутрь.

— Совсем не все в порядке, — поправила она его, входя в комнату и сразу приступая к делу. — Сегодняшняя пресс-конференция оказалась настоящей катастрофой. Шосвиц слишком много болтает! И потом еще вот это. — Она полезла в свой портфель и протянула ему фотокопию. — Оригинал находится в лаборатории, — сообщила она ему.

Через несколько минут Дафна сидела напротив него за кухонным столом, потягивая из бокала красное вино. Болдт предпочел сок. Он молча перечитал записку еще раз, прежде чем заговорить.

— «Внезапная вспышка понимания, искра, которая проникает в душу». — Прошло несколько минут. — Прислано Гарману?

Она мрачно кивнула.

— Это Платон. Наш мальчуган — изрядный грамотей.

— Ты сейчас едешь домой? — поинтересовался он, на секунду прогнав мысль об этом и раздумывая о последствиях записки. — Поздновато для тебя.

— Гарман принес ее, не вскрывая, — сообщила она. — Он догадался, что́ это. По его словам, он хотел сохранить ее в качестве улики. — Она позволила ему переварить эти сведения, прежде чем добавила: — И я вызвалась доставить ее тебе.

— Да, спасибо, — пробормотал Болдт. Затем сказал: — Знаешь, я начинаю ненавидеть это дело. По-настоящему ненавидеть.

— Да.

В ее глазах он увидел глубоко затаенную симпатию. Оба прекрасно понимали, что́ это значит, но у Болдта не было ни малейшего желания произнести это вслух, словно тогда оно получит больший вес. Перед его мысленным взором опять предстала Дороти Энрайт — занимающаяся своими делами в собственном доме и не подозревающая о том, что перед ней вот-вот распахнутся ворота ада. От всего ее тела они сумели найти одну-единственную кость. Это казалось почти невероятным.

— Почему? — спросил Болдт у Дафны, по-прежнему не упоминая о том, что означала эта записка — еще один пожар, еще одна жертва.

— Пожар или записка? — переспросила она.

— Есть разница?

— Держу пари, что есть. — Она отпила маленький глоток вина, хотя ей, похоже, не понравился его вкус. Внезапно она перестала выглядеть красивой, в ней чувствовались усталость и то неослабевающее напряжение, которое испытывал и сам Болдт. Расследование преступления, связанного с насилием над личностью — одно дело; предупреждение такого преступления — совсем другое. С появлением второй записки их обязанностью становилось предотвращение новой смерти. Это была непомерно тяжкая ноша, но неизбежная. Они уже оказывались в таком положении раньше, оказывались оба, но и об этом они не говорили, потому что тогда одни жизни были потеряны, другие изменились навсегда, и не в последнюю очередь — их собственные.

Она продолжала:

— Первую записку, как мы с тобой уже обсуждали, можно было считать чем угодно: и криком о помощи, и случайным совпадением. Вторая записка изменила все. Помни, — предостерегла она, — это всего лишь мое мнение, моя догадка.

— Я согласен с тобой.

— Эти цитаты — предупреждение, Лу. — Болдт ощутил, как по спине у него пробежал холодок. — Забудь о крике о помощи. Он собирается нанести удар второй раз. Отправив свои записки по почте, он датировал оба стихотворения, не забывай об этом. Если я права, это означает, что пожар состоится сегодня — днем или вечером. То есть сразу и быстро. Он не дает Гарману времени выяснить, где и когда это произойдет. Он предупреждает, он наносит удар — следовательно, к тому времени, когда письмо попадет к адресату, он уже выбрал жертву, может быть, даже подготовил дом к пожару.

— Господи Иисусе! — Болдт шумно выдохнул. — Имея всего только одну жертву, мы вряд ли можем говорить о том, что называется «почерком».

— Это заранее обдуманное действие, и он наслаждается им. Но намеченная жертва не обязательно кто-то из местных жителей, учти это, — предупредила она. — Может быть, это даже не обязательно человек. Возможно, он охотится за работой определенного архитектора, за каким-нибудь сооружением, которое он пытается «убить». Более вероятно, что он охотится за Гарманом. Давление, которое ты ощущаешь — я ощущаю, если на то пошло, — может быть предназначено исключительно Гарману. Он — пожарный инспектор, Лу. Его показания приводят поджигателей в тюрьму. Месть — достаточно серьезный мотив.

— Фидлер проверяет Гармана.

— Ну, это поможет, — ответила она, хорошо зная репутацию Фидлера.

— Над техническими вопросами работает Баган, я говорю о химической стороне поджога. — Он почувствовал, как она напряглась. — В чем дело?

— В пожарниках, — отозвалась она. — В Фидлере, Багане, Гармане — во всех. Полицейские всегда рискуют стать плохими парнями — мы с тобой уже говорили об этом, — и слишком многие из них занимаются этим делом, потому что оно дает им ощущение власти. К присутствующим это не относится, естественно. Пожарники не лучше. От тушения пожара до поджога всего один шаг. Собственно говоря, мы с тобой знаем, что пожарники постоянно поджигают старые здания, тренируя так свое новое пополнение. Им нравится «пускать красного петуха» в дома. — Она обратила внимание на скептическое выражение его лица. — Естественно, я обобщаю, но мне кажется, что эту точку зрения не станут оспаривать даже сами пожарники. Я хочу сказать, что если мы ищем поджигателя, возможно, нам не придется искать слишком долго.

Болдт с любопытством спросил ее:

— Кто лучше пожарного инспектора подходит на роль поджигателя дома, который потом сам себе посылает письма? Ты это имеешь в виду?

— Любой из них годится на эту роль, Лу. У них у всех есть один недостаток. Сколько уже тянется этот пожарный сезон? Какое давление на пожарный департамент оказывает финансовая служба, требуя, чтобы он начал сокращать расходы? А на такие вещи приходится отвечать. Кто станет первой жертвой, когда начнется сокращение? Этот человек вполне может быть нашим поджигателем.

— Ранее осужденные и нынешние пожарники. Впечатляющий получится список. Кто-нибудь еще? — Болдт ощутил, как в нем нарастает напряжение, второе письмо представлялось ему подожженным бикфордовым шнуром. — Как насчет жертв? Как мы можем остановить вторую смерть?

— Как мы останавливаем потенциальные пожары? — спросила она, уходя от прямого ответа. Один пожар, как им всем было хорошо известно, порождал другой; однако никто не рисковал заговаривать об этом вслух. — Как мы можем просить прессу не писать об этом, пока не остановим предполагаемого поджигателя? — задала она риторический вопрос. — Это невозможно, Лу. Остается надеяться, что мы ошибаемся. Может быть, второго поджога не будет. Может быть, первая записка не имела отношения к Энрайт. Кто знает? А если второй пожар все-таки будет, если у нас появится вторая жертва и нас не погребет эта ноша, то мы не позволим городу — или начальству, если на то пошло, — вести расследование. Это — твое дело, Лу. И все должны быть благодарны тебе за это.

Болтовня для поднятия духа и комплименты — они часто пользовались этим. Кажется, Дафна чувствовала, когда он наиболее в них нуждался. Так и началась их дружба. То, что через шесть лет она вылилась в ночь безудержного секса, никого, кроме них, не касалось. У него уже готово было сорваться с языка саркастическое замечание, но он удержался — она желала ему только добра, в конце концов. Но Болдта беспокоил сам факт, что она намеревалась поддержать его. Это означало, что Дафна, так же как и он, смертельно боялась второго пожара и второй жертвы.

Жалким голосом, который подтвердил его подозрения, она добавила:

— Никому не нужна новая жертва. Я вовсе не предполагаю этого.

Как-то Болдту пришлось иметь дело с начальником Дафны, судебно-медицинским психиатром с Востока, которого они привлекли для составления предполагаемого портрета поджигателя. И тот сказал Болдту:

— Чем больше они убивают, тем больше мы учимся и тем выше шансы, что мы поймаем их. — Это был один из тех неприглядных кусочков правды, с которыми Болдт не желал иметь ничего общего, тем не менее, эта мысль никуда не делась, она застряла где-то на задворках его сознания. Психиатр был человеком со странностями, но он всего лишь хотел сказать одно: следователь не может позволить, чтобы возрастающее число жертв погубило расследование из-за его чувства вины, он обязан собраться с силами и добыть как можно больше дополнительных улик. Он должен выдержать.

— Мы можем предупредить пожарный департамент, — предложил Болдт, пытаясь придумать, чем бы еще заняться, чтобы не сидеть и не ждать, пока появится второе тело. — Можно связаться с пожарными инспекторами и начальниками пожарных команд — спецподразделением по борьбе с поджогами — и попросить их обратиться к своим информаторам, чтобы те дали хоть какие-то сведения. Этот парень ведь живет и работает не в вакууме.

— У нас есть несколько звонков от экстрасенсов, они хотят продать нам информацию. Я еще никогда не обращалась к ним, но можно попробовать, — сообщила Дафна.

Болдт поморщился. В его расследованиях экстрасенсам не было места.

— Это не для меня, — напомнил он ей.

— Я бы хотела поработать с ними. По крайней мере, может появиться что-нибудь новое.

— Это твоя область, не моя.

— Не зли меня, — оборвала она его. — Возможно, у них найдется что-нибудь стоящее. Мы получаем информацию даже от наркоманов, Лу. Не хочешь ли ты сказать мне, что экстрасенс менее надежен, чем наркоман?

— Забирай экстрасенсов себе, — язвительно заметил он, — а мне оставь наркоманов.

Она вспыхнула, задышала тяжело. Дафна редко выходила из себя. Некоторое время они сидели молча. Она сосредоточила все свое внимание на бокале с вином, проводя пальцами вверх и вниз по длинной ножке. Потом переменила тему, спросив:

— Слышал, что передавали в новостях? Шосвиц угрожает поджигателю.

— Слышал. Они крутили интервью по каналу полицейских новостей. — Лейтенант Шосвиц жутко обращался с прессой, но остановить его было невозможно.

— Шосвиц бросил ему наживку, Лу: «сумасшедший… чокнутый». Он даже упомянул твое имя.

— Ведущих дело детективов часто называют, — напомнил он ей, ничуть не встревожившись.

— В незаконченном деле? Это неправильно. Лучше бы он этого не делал.

— Лейтенант танцует под свои собственные барабаны.

Запищал пейджер Болдта. Они с Дафной обменялись взглядами. В ее глазах притаился страх. Оба знали, что это пожар, еще до того, как Болдту позвонили по телефону.

Глава десятая

Брюнетка с тонкой талией и в обтягивающей юбке сидела в кухне, отряхиваясь от крошек попкорна, и Бен понял, что ей придется пройти через гостиную, чтобы присоединиться к Джеку, который уже ждал ее в спальне. Она была новенькой, ее каштановые волосы были стянуты на затылке резинкой. На ней было немного макияжа, меньше, чем на лицах других, и она была худее большинства девиц, которых Джек приводил с собой. Бену она понравилась. Девушка даже взяла для него напрокат видеокассету. Фильм был, на его вкус, чрезмерно слащавым, но Бен наслаждался тем, что можно было назвать спокойным семейным вечером. Обычно единственной нормальной вещью в его жизни была школа и — после школы — Эмили.

Он раздумывал над тем, как получше приветствовать ее, и решил продемонстрировать ей свой коронный номер — позу покойника. Он не показывал его всем подряд.

Бен устроился в любимом кресле своего «отца» — в том, у которого откидывалась спинка, и тогда колени задирались вверх, — и свесил голову через подлокотник, так что кровь прилила к лицу. Затем он вытащил свой стеклянный глаз, бережно сжал его в руке и открыл глаза, придав лицу выражение мертвеца, глядящего на книжную полку на противоположной стороне комнаты.

Минутой позже он услышал, как девушка закрыла кран, и, когда раздался звук ее приближающихся шагов, Бен бессильно раскинул руки, затаив дыхание, чтобы не вздымалась грудь.

Она заорала так громко, что сосед вызвал полицию, и, что совсем плохо, намочила штанишки, отчего спереди на джинсах у нее появилось большое темное пятно. Джек добрался до пасынка раньше, чем тот успел успокоить девушку. Бен сразу же услышал этот безошибочный звук ремня, вынимаемого из петелек джинсов, и почувствовал, что его мир опрокидывается. Тут ремень начал входить в соприкосновение с его задницей, и он решил, что его, наверное, стошнит. Девушка — Бен никак не мог вспомнить ее имя — начала кричать еще громче, требуя, чтобы Джек остановился, но ремень превратился в хлыст, и, когда девушка выбежала из дома, отчим повернул пояс обратной стороной, чтобы пустить в дело и пряжку. Примерно посредине этого бесконечного кошмара Бена вырвало на модное кресло, отчего ремень стал опускаться чаще.

Удовлетворенный, Джек швырнул Бена на кресло, как мешок с картошкой, сунул его лицом в блевотину и приказал убрать за собой, сказав, что в противном случае ему «будет хуже». Бен едва сдерживал слезы, но не издал ни звука — это входило в правила.

Может быть, полицейские спасли ему жизнь — так он подумал позже — потому что раздался стук в дверь, за которым последовали громкие, уверенные голоса людей, назвавших себя, и Джек отправил Бена наверх, чтобы его не увидели. Он схватил Бена за волосы, причем его раскрасневшееся, потное лицо оказалось почти вплотную с залитым слезами лицом мальчика, и он хрипло прошипел:

— Вон отсюда. И ни звука!

Бен едва мог пошевелиться, у него страшно болел зад, тем не менее он одним духом взлетел по лестнице. Он слышал, как один из полицейских говорил что-то о жалобе соседа и захотел осмотреть помещение.

— Мы должны проверить, все ли здесь в порядке, — заявил он.

Бену его положение было ясно, как дважды два. Первое — он не мог позволить полицейским обнаружить себя в таком состоянии, так как Джек попал бы в большую неприятность, что означало лишь новые избиения. Второе — этот малый наверняка убьет его, как только копы уйдут.

Он отворил окно и двинулся знакомым маршрутом, по крыше — тихонько! — к дереву возле кухни, а дальше вниз по веткам. Его попа по-прежнему болела так, что кружилась голова, и его подташнивало. Глубоко вдохнув прохладный ночной воздух, Бен почувствовал себя свободным — самое изумительное и самое приятное чувство, какое только можно испытывать.

Направляясь к Эмили, Бен, медленно ковыляя вперед, все-таки держался подальше от бульвара Мартина Лютера Кинга. Он не считал Сиэтл опасным местом и не боялся темноты, но временная недееспособность после избиения плюс всего один зрячий глаз породили в нем острое чувство незащищенности и беспокойства.

В воздухе ощущались слабый запах моря и вонь отработанных газов. Небо в нижней части города ярко светилось. Постоянный гул двигателей и визг резиновых покрышек сливались в нестройный шум, напоминавший хор насекомых летом. Проревела сирена парома. Город. Сиэтл, который он узнал бы даже с завязанными глазами.

Дом Эмили был погружен в темноту, неоновая надпись в окне выключена, и ему страшно не хотелось вытаскивать Эмили из постели, страшно не хотелось признаваться в том, что его сосуществование с Джеком изжило себя, что предъявлять улики против этого малого надо было давным-давно. И что это время сейчас пришло. Он страшился не боли или упреков, а одиночества. Не уединения, а именно одиночества. Ему стало жаль самого себя. Как-то Эмили сказала ему, что некоторое время о нем будет заботиться государство, и это здорово напугало Бена. Она также сказала, что избавит его от заботы государства, будет ухаживать за ним сама, беречь и любить его, и, хотя он доверял ей, все равно скептически относился ко всему процессу. К системе. Он боялся быть брошенным. Ведь его мать ушла, не сказав ни слова. Однако чувство справедливости, которое иногда поселялось в душе Бена, подсказало ему: мать никогда не бросила бы его одного.

Он вскарабкался на кедр, поднялся выше развилки, на которой обычно сидел, вверх, до самой платформы — шести досок, приколоченных между двумя старыми сучьями, каждый из которых способен был выдержать вес автомобиля. На дереве рядом с его домом у Бена был более совершенный форт, но эта платформа у Эмили была безопасным убежищем. Он улегся на платформу, остро ощущая свои раны, свернулся клубочком, убаюкивая себя, и быстро уснул. Его душа и тело нуждались в отдыхе и восстановлении сил. В бегстве. Его сон обернулся кошмаром: от собственного существования ему бежать было некуда.

Глава одиннадцатая

Стоя позади бесконечной череды пожарных машин и машин «скорой помощи», вспыхивающих сигнальными огнями, Болдт и пожарный инспектор Нейл Баган ожидали, пока пожарище остынет настолько, что к нему можно будет подойти. Болдт одолжил у кого-то шлем и спецкостюм. На нем были его собственные водонепроницаемые туристические башмаки.

Они ждали уже четыре часа, когда наконец пожарный инспектор департамента вошел на пепелище, бывшее некогда домом номер 876 по 57-й Северной улице. Его сопровождал Стивен Гарман, который прибыл со второй из четырех пожарных машин.

Земля под башмаками Болдта была пропитана влагой. Воздух пах кислой горечью, этакой смесью тлеющих мокрых материалов с привкусом каменного угля. Нейл Баган провел Болдта сквозь зияющую дыру в стене здания, сказав при этом:

— Внимательно глядите себе под ноги. Я буду смотреть вверх. Если я скажу вам наклониться, отступить или прыгнуть в сторону, не раздумывайте, просто сразу делайте то, что вам говорят. Вот почему вы будете смотреть под ноги — чтобы знать, куда двигаться.

И Баган, и Болдт держали в руках мощные фонари, освещая обломки. Болдт удивился тому, какими бесформенными они выглядели, и сказал об этом вслух:

— Да тут и смотреть-то не на что, — заметил он, указывая на подвал, где уже трудились два пожарных инспектора.

— Здесь все перевернули вверх дном, — объяснил Баган, и в голосе его прозвучало разочарование. — Пожарники буквально разнесли дом по кирпичику, чтобы удостовериться, что огонь действительно погашен. Это нормально, так принято, но мы обычно просим ребят не слишком усердствовать в подозрительных случаях, потому что это затрудняет расследование. Дело в том, что пока огонь силен, он забирается во все потайные уголки. Чтобы обезопасить себя и погасить его, нужно тщательно осмотреть все кругом; это всего лишь вопрос времени. Мы — инспектора — предпочли бы, чтобы такой осмотр проводили позже. Дайте нам пройти на место, пока там еще горячо, но все уже под контролем. Чтобы не упустить свой шанс, следователи должны осмотреть все еще до того, как там начнутся перестановки и разбор хлама. К тому времени, когда пожарный инспектор закончит свою работу, следователи обычно зачищают все до последнего уголка погреба. И, как правило, всегда находят чем поживиться, клянусь Господом.

Здание представляло собой дикую мешанину обгоревшего и еще тлеющего дерева, искореженных алюминиевых оконных рам, перевернутой мебели, промокших ковров и битого стекла. Баган и Болдт осторожно пробирались среди обломков. Больше половины дома просто не существовало, над их головами зияла огромная дыра, а в фундаменте и в подвале рылись Гарман и второй пожарный инспектор. Огонь здесь вздымался в небеса свечой, уничтожив при этом целые куски стен вплоть до задней части дома. Баган пробормотал:

— Никогда не видел ничего подобного. — Потом поправился: — Если не считать дома Энрайт.

— Хуже, чем в большинстве случаев? — Болдт попытался внести ясность.

— Намного. Даже больше, чем намного.

— Что именно я должен искать? — спросил Болдт.

— Большая часть сейчас уже внизу, — ответил Баган. — Большая часть остатков попадает в погреб, — пояснил он. — Все сваливается туда, как в корзину: дерево, стекло, плитка, электропроводка, изоляция. — Он посветил фонарем в дыру. Гарман поднял голову, взглянул на них и вернулся к своей работе. — Видите, чего не хватает? — спросил Баган у Болдта. — Раковин. Унитазов. То же самое, что и в доме Энрайт. А я скажу вам, где они: они вон там, внизу, расплавились подчистую, следовательно, мы имеем дело с температурой свыше двух или даже трех тысяч градусов по Фаренгейту, что само по себе возводит этого малыша в отдельный класс. Прибавьте еще тот факт, что соседние здания не загорелись, потому что дом сгорел дьявольски быстро, — и вы получите сбитого с толку пожарного инспектора.

— Получается, все улики там, внизу? — поинтересовался Болдт.

— Да и там их осталось немного. Почти все здесь, в центре, просто испарилось. — Баган повторил, желая подчеркнуть значение своих слов: — Испарилось.

Над головой появился новый вертолет, устремив слепящий столб света в пепелище. Лицо у Багана было перепачкано сажей, глаза покраснели. Внезапно в воздухе появился новый, но странно знакомый запах, и Болдт нервно огляделся по сторонам.

— В чем дело? — спросил Баган, уловив волнение Болдта.

— Здесь тело, — мрачно ответил Болдт.

До них доносился шум уличного движения, треск приемопередатчиков, да время от времени окрестности оглашались ревом вертолета над головой. Где-то вдалеке слышался сердитый собачий лай.

Баган провел рукавом по лицу, стирая пот и пачкая его еще больше.

— Вы уверены в этом?

— Уверен, — ответил Болдт. Его охватила паника. Соседи, которых успели опросить к этому моменту, не могли с уверенностью сказать, что к началу пожара в доме кто-то был. — Может, это животное. Может, это не человек. — Хотя он подозревал, что это именно человек. Запах волнами наплывал снизу. Неужели только копам из отдела по расследованию убийств знаком этот запах? У него не было никакого желания оказаться рядом, когда обнаружится поджаренное тело. Однажды он видел такое на вскрытии. Одного раза было достаточно.

Он протянул руку и схватил Багана за плечо, сказав:

— Если вам все равно, то кто-то должен произвести поиск по периметру, прежде чем его затопчут окончательно. Обертки от жевательной резинки, леденцов, пробки от бутылок, зубочистки, клочья одежды…

— Согласен. — Баган показал вниз. — В любом случае главные события разворачиваются там. Очаг возгорания находился в самом центре сооружения. Пожарники не хотят, чтобы мы путались под ногами.

— Мы начнем каждый со своей стороны, а потом поменяемся местами. — Когда они вышли из здания и добрались до земли и грязи, Болдт почувствовал себя в своей стихии. — Все глаза на землю, — проинструктировал он напарника. — И широко раскрыты.

Уяснив, что нужно Болдту, Баган заметил:

— Все, что находилось в такой близости от сооружения, сгорело в огне. Так что здесь мы не найдем никаких оберток от жевательной резинки. В толк не возьму, зачем нам шататься по пепелищу, ожидая, пока пожарный инспектор пошевелит своей задницей.

Болдт поморщился и глянул вниз, в черную дыру, где Гарман и второй инспектор исследовали мусор. Он подумал, что все здесь слишком сильно перегорело, чтобы найти тело, а без тела не будет и дела об убийстве. Никакого расследования. Его отделу еще предстояло заниматься поножовщиной на Пилл-хилл, а также утоплением поблизости от Шилсхоула. Его нос учуял то, чего не видели глаза. Может быть, тело, запах которого он почувствовал, так и не будет найдено.

Трава вокруг фундамента дома почернела от жара, а земля под ней набухла от воды из пожарных шлангов. Болдт искал пробки от бутылок, сигаретные окурки — все, что могло навести их на подозреваемого. Двигаясь вокруг бетонного фундамента сожженного дома, он пытался восстановить картину преступления. Ходили мистические истории о полицейских, которые якобы «видели» преступление — то есть могли мысленно видеть убийство. Болдт таким даром не обладал. Но при случае он мог восстановить методологию преступления по обнаруженным фактам. В редких случаях его воображение подчиняло его себе и ошеломляло, заставляя выступать в роли зрителя разыгрываемого преступления. И сегодня вечером, в самом начале октября, произошел как раз такой случай.

Он поднял голову, и внезапно перед ним встал несгоревший дом — дом, которого он никогда не видел. Он был крыт коричневой кровельной дранкой, и белая краска вокруг окон уже облупилась. Это было незатейливое двухэтажное сооружение. Дымовой трубы не было, и над крышей торчала только старая телевизионная антенна, погнувшаяся и проржавевшая, давно уступившая свое место кабельной системе. Он увидел лестницу, прислоненную к стене дома, и спину мужчины, карабкающегося по этой лестнице.

Позади него рявкнула сирена, и Болдт потерял свое видение. Он огляделся вокруг, осознавая окружающее, подобно только что проснувшемуся человеку. Этими галлюцинациями он никогда не делился ни с кем, даже с Лиз. Отчасти его нежелание объяснялось неловкостью и возможным непониманием, отчасти суеверием — он не хотел, чтобы что-то могло помешать его способности время от времени провидеть происходящее.

По прошлому опыту он знал, что ему нельзя сейчас трогаться с места. Из разговоров с Дафной он уяснил, что обычно причиной таких вот моментов яркого «воображения» служило какое-либо наблюдение, звук, запах; что подобные раздражители действовали на его подсознание. Он понял, что именно такой раздражитель находился совсем рядом с ним или сразу же позади. Сначала он прислушался к носящимся в воздухе звукам. Потом обратил внимание на окружающие его запахи гари. И все это время внимательно обшаривал глазами местность.

Ответ лежал у его ног, и это был не запах и не звук. Двойной отпечаток в грязи. Два прямоугольных следа на черной траве. Рядом с правым отпечатком в траве виднелись какие-то голубые блестки. Он нагнулся и принялся изучать это место, но с разочарованием понял, что перед ним всего лишь следы от лестницы. Пожарники, подумал он. Ножки лестницы примерно на пару дюймов ушли в грязь и дерн, оставив после себя четкие отпечатки в форме шеврона.

Болдт немедленно зарисовал свою находку и, подняв голову, увидел, что Баган стоит рядом.

— Нашли что-то? — спросил Баган.

Болдт показал:

— Насколько я понимаю, пожарники использовали лестницы, чтобы тушить пожар?

— Ни за что. Слишком жарко. Кроме того, — сказал он, указывая на участок перед отпечатками, — стены здесь уже не было, ее уничтожил огонь. Так что прислонять лестницу было не к чему.

И снова Болдт взглянул туда, где должна была находиться стена, и снова у него возникло видение человека, поднимающегося по лестнице. Он не поленился оградить это место полицейской лентой, прежде чем продолжить свои поиски вокруг фундамента. К тому времени, когда они закончили, его заинтересовали только следы лестницы.

Болдт позвонил в офис и попросил Берни Лофгрина, старшего техника службы идентификации, прислать кого-нибудь, чтобы снять гипсовые отпечатки и сфотографировать следы лестницы, а также взять образцы цветных блесток рядом. Внутри него нарастало возбуждение. Улики, найденные на месте преступления, любые улики, имеют решающее значение для раскрытия дела. На два пожара больше, чем нужно, подумал он. Больше их не будет, пообещал он себе.

И только когда поздно ночью Болдт переступил порог собственного дома, обнаружилась вторая улика с места преступления. Он провел на пожарище еще много времени, наблюдая за сбором улик, и, естественно, оказался рядом, когда в подвале, под перевернутой ванной, обнаружили обугленные останки тела. Выемка останков была проведена очень тщательно. Дикси лично прибыл на место, чтобы оказать помощь, и Болдт оценил эту услугу. Пол и возраст жертвы установить не удалось. Оставалось только ожидать вскрытия, которое должно было состояться на следующий день.

Но, лишь вернувшись домой, Болдт споткнулся — причем в буквальном смысле — об эту дополнительную улику, поскольку, стоило ему войти внутрь, как его башмаки прилипли к полу кухни. Они прилипли, и Болдт рухнул головой вперед, словно пьяница, всю ночь шлявшийся по барам.

Он стянул их с себя и уже почти дотронулся до плавящегося резинового каблука, но успел вовремя отдернуть руку. Того, что могло запросто расплавить толстую подошву типа «Вибрам», лучше было не касаться голыми руками. Болдт задумался над тем, случилось ли подобное с другими следователями. Или только он один оказался там в гражданской обуви?

Он позвонил Берни Лофгрину; разбудил его, описал подошвы своих башмаков, и ему было велено тщательно завернуть их в алюминиевую фольгу и принести утром в лабораторию.

— Что это значит, Берни? — спросил Болдт у своего друга, когда тот закончил инструктировать его.

— Сильная кислота, — ответил Лофгрин, и в голосе его прозвучала тревога. — Но я не могу представить себе, что она делала на пожаре.

Глава двенадцатая

Глаза Берни Лофгрина за стеклами толстенных очков размером с донышко бутылочки из-под «кока-колы» напоминали сваренные вкрутую яйца, разрезанные пополам. Над уровнем земли Лофгрин возвышался на пять футов пять дюймов. На нем были мешковатые брюки цвета хаки и застегнутая на все пуговицы рубашка типа «Оксфорд» без галстука. В любом городском департаменте звезд было мало, но Лофгрин стоял особняком, несмотря на свою миниатюрность. Лофгрин, старший техник отдела идентификации с двадцатилетним опытом работы, обладал нюхом на сбор и анализ улик. Новички, впервые наблюдавшие его на месте преступления, говорили, что у Берни Лофгрина есть шестое чувство. Но оно не имело ничего общего с паранормальными способностями; у него был всего лишь натренированный глаз. Лофгрин знал свое дело.

Он, Болдт и Дикси — все трое любили свою работу. Вероятно, думалось Болдту, именно это и делало их близкими друзьями и союзниками. Сначала их свел вместе общий интерес к джазу в стиле «бибоп», но именно преданность работе эту связь укрепила. Когда Лофгрин был убежден в своем мнении, Болдт принимал его на веру, каким бы искушающим ни казалось обратное.

В департаменте было всего несколько человек, способных в субботу утром пересечь весь город, чтобы, сидя за кухонным столом, говорить на узкопрофессиональные темы. Одним из таких людей был Берни Лофгрин. Болдт приготовил ему кофейник, поставил диск Скотта Гамильтона и разрезал мускусную дыню. Он вычистил сердцевину с семечками, нарезал дыню ломтями и подал на тарелке. Лофгрин сразу же принялся за угощение. Он заговорил с набитым ртом:

— Я пришел, чтобы забрать твои туфли.

— Ты что, не спал всю ночь? — поинтересовался Болдт.

— Я пришел в пять часов и работал над этим делом, включая твои отпечатки, но вовсе не потому, что люблю тебя. Твой чрезмерно исполнительный капитан напряг меня. Ходят дерьмовые слухи, что появилась вторая жертва. Пресса говорит о серийном поджигателе. Эту же версию поддерживают и прочие грамотеи. — Он скривился. Лофгрина, гражданского служащего полицейского управления Сиэтла, постоянно раздражало вмешательство политиков. Он спросил: — Ты знаешь, сколько лестниц продается каждый год в городе и в его окрестностях?

— Не имею понятия, — ответил Болдт, думая при этом: «Слишком много».

— Я тоже. — Маленький человечек рассмеялся, как обычно при этом зажмурившись и тряся головой, словно собираясь чихнуть. В мире существовал только один Берни Лофгрин.

Болдт впился зубами в мякоть дыни и стал ждать, когда тот перейдет к делу. Лофгрин обычно не спешил с этим.

— Ты не обратил на это внимания, да и я бы тоже, но ширина между насадками на стойках лестницы имеет большое значение. И у нас имеются хорошие отливки таких насадок, что можно сравнить с отличными отпечатками пальцев, так что нам есть с чего начать. Выдвижные лестницы-стремянки, из тех, что можно купить со скидкой в магазинах-складах скобяных товаров и на оптовых базах, имеют разную ширину. Одни производители используют двадцать четыре дюйма, другие — двадцать пять или двадцать пять с половиной, в зависимости от предела прочности на разрыв материалов, из которых она сделана, — обычно это алюминий или его сплавы. Согласно требованиям Бюро стандартизации и безопасности, все выдвижные лестницы-стремянки должны быть снабжены небольшими насадками, или пятками, чтобы их было легче устанавливать и не дать ножкам разъезжаться. У каждой компании-производителя свои насадки, которые немного отличаются одна от другой, подобно рисунку шин у разных марок. Мы имеем лестницу компании «Вернер», что очень важно, поскольку это не такие лестницы, которыми пользуются раз в году или держат дома на всякий случай. «Вернер» изготовляет деревянные, алюминиевые лестницы и лестницы из стекловолокна. Так вот, те отпечатки, которые ты нашел, принадлежат как раз лестнице из стекловолокна, которые считаются профессиональными: их используют электрики, маляры и тому подобные рабочие.

— Пожарники? — спросил Болдт.

— Не лестницы из стекловолокна, нет. Оно легко воспламеняется. В пожаротушении применяются алюминиевые лестницы, а сталь и ее сплавы — для лестниц-штурмовок.

— И у нас уже есть определенная модель? — поинтересовался Болдт. Он достаточно хорошо знал Берни, чтобы полагать, что тот пришел с наполовину заряженным ружьем; его приятель просто наслаждался, выкладывая Болдту хорошие новости.

— Это двацатичетырехфутовая выдвижная лестница из стекловолокна производства компании «Вернер», — с гордостью сказал Лофгрин. — Изготовлена в период с июля 1993 по август 1994 года. Продана, вероятно, в 1995 году. Они сменили форму пятки и ее материал в сентябре 1994 года.

— Мы имеем представление о том, сколько двадцатичетырехфутовых лестниц этого производства было продано в районе?

— Цифру будет нетрудно установить, — ответил Лофгрин. — Это — твоя работа. — Он добавил: — Немного. Это — последний их образец, и в 1994–1995 годах у них был всего один оптовик в западном Вашингтоне.

— Отличная работа, Берни, — отметил Болдт.

Вперив взгляд своих слегка навыкате глаз в сержанта и запихнув в рот ломоть дыни, Лофгрин сказал:

— Как, неужели ты полагаешь, что это все, что у меня есть? — Напустив на себя выражение оскорбленного достоинства, он скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула. — Эх ты, маловер.

Он передал Болдту черно-белый полароидный снимок отпечатков лестницы, сделанный на месте пожара.

— Отпечатки — это сама по себе наука, — объяснил он, подчеркивая свою значимость, что обычно проделывал при каждом удобном случае, — и точной ее не назовешь, к великому моему сожалению. Но при этом мы можем высказать некоторые вполне оправданные допущения, учитывая степень сжатия почвы и содержание в ней влаги. Для того, чтобы получились отпечатки определенной глубины, требуется совершенно конкретный вес.

— Ты хочешь сказать, что можешь угадать вес человека, который стоял на этой лестнице?

— Предположить, — поправил его Лофгрин. — Ты угадываешь, я предполагаю. Пойми меня правильно, Лу. Мы измеряем, мы тестируем, мы имитируем, мы анализируем, мы изучаем. Понял? Как, по-твоему, за что мне платят?

Болдт прикусил язык.

— Степень сжатия почвы воссоздать и измерить очень трудно, а у меня было всего несколько часов, не забывай. Но дай мне пару дней, и я назову тебе минимальный и максимальный вес твоего любителя лазить по лестницам, а потом мы сможем прикинуть и его рост. Что касается волокон ткани — а это именно волокна — прибавь мне еще несколько дней.

— Ты не мог бы письменно изложить информацию о лестнице «Вернера»? — попросил Болдт. — Я хочу поручить это Ламойе.

Лофгрин передал Болдту написанную от руки записку с изложением деталей.

— Считай, это уже сделано, — сказал он. — И не звони мне, я сам позвоню.

В груди у Болдта образовался тугой комок, пока он переваривал полученные сведения, чисто физическая реакция. Он вытащил свои башмаки, уже упакованные в алюминиевую фольгу.

Лофгрин взял последнюю дольку дыни, встал и ушел.

— Спасибо за кофе, — бросил он.

Болдт проследил взглядом, как тот вышел в двери, прошел по подъездной дорожке, все еще жуя дыню. Рассмотрение дела в суде настолько зависело от физических улик, что Берни Лофгрин, вероятно, был самым влиятельным человеком в полиции. Штатский человек с гражданской позицией и хорошим пониманием джазовой музыки.

Болдт держал записку в руках: наконец-то у него есть первые прямые улики.

Глава тринадцатая

Бен проснулся в своем убежище на кедре у дома Эмили от звука автомобиля, въехавшего на ее подъездную дорожку. Полностью придя в себя, он понял, как ему повезло, что он не свалился с платформы, поскольку лежал уже на самом краю, лицом вниз, и одна рука свесилась с платформы. Сев, он поморщился от боли и сразу же вспомнил о порке, о которой так благополучно забыл во сне. Бен задумался над тем, не пришло ли ему время дать Эмили показания против своего приемного отца, на чем она так настаивала, не пришло ли время сделать хоть что-нибудь, но содрогнулся при мысли о том, что с ним будет, если Джек узнает об этом.

Он услышал, как под ним открылась дверца, и, взглянув вниз, увидел не легковой автомобиль, а синий грузовичок с белым автоприцепом, и сердце его сбилось с ритма, когда коротко подстриженный мужчина вылез из грузовичка и направился ко входной двери дома Эмили. Бен вспомнил мужчину со сросшимися пальцами. Она сказала, что его зовут Ник, и назвала его преступником; ее наблюдательность позволила узнать о нем несколько подробностей.

Световой люк автоприцепа был открыт.

Бен пододвинулся к стволу дерева и спустился на нижнюю ветку, говоря себе, что он просто слезает с дерева, но уже чувствуя, как любопытство захватывает его целиком. Две стороны его мыслительного процесса пришли в столкновение, как если бы его вдруг одновременно потянули за расставленные в стороны руки, грозя вывихнуть суставы. Ему не хотелось спускаться только для того, чтобы сидеть в ожидании на кухне, приникнув к смотровому отверстию; ему хотелось заглянуть внутрь автоприцепа.

По мере того как Бен спускался все ниже, его все сильнее охватывало возбуждение — его привлекал открытый световой люк внизу, поскольку, когда он на мгновение замер и заглянул через него внутрь фургона, то увидел черную стальную трубку, которая не могла быть не чем иным, кроме как дулом револьвера.

Решение было принято.

Бен легко скользил с ветки на ветку, словно обезьяна. На дереве, невзирая на высоту, он чувствовал себя совершенно свободно. Он доверял живым веткам и избегал сухих сучьев. Если он становился на ветку, то обязательно крепко держался за сук над головой, распределяя свой вес между ними как можно равномернее. Как раз сейчас он сделал очередной шаг, располагаясь над фургоном: руки над головой, ноги внизу, на ветке, вес распределен между ними. Чем дальше он двигался по ветке, тем сильнее она прогибалась под ним, словно приглашая его в фургон. Если бы он мог покатить по ветке мячик, тот бы упал на крышу фургона. Он находился уже невероятно близко.

Бен полностью сосредоточился на своем положении, чувствуя, что поддержка, которую оказывали ему ветки над головой и под ногами, все уменьшается. Ему нужно было пройти еще три фута, чтобы добраться до края крыши автофургона — два или три шага, — и Бену показалось, будто он шагает по узкой качающейся доске, переброшенной через борт корабля. Ветка под ним резко прогнулась. Он поджал ноги и попытался перенести как можно большую часть своего веса на ветку над головой, но и она прогнулась. Бен глянул вниз, сообразив, что придется падать с высоты десяти или двенадцати футов, если ветки сломаются. Он не убьется, но смешного в этом будет мало. Он легко мог сломать себе что-нибудь. Хуже того, он мог привлечь к себе внимание, отчего у Эмили могли возникнуть неприятности.

Мальчик попробовал сделать следующий шаг, и обе ветки опасно и резко прогнулись, и он понял, что дальше идти не сможет. Единственная надежда добраться до крыши фургона — подтянуться на ветке над головой, одновременно оттолкнувшись от ветки под ногами, чтобы размах первой забросил его на крышу фургона. Бен снова взглянул на землю внизу — почему-то она вдруг показалась ему намного дальше. Он передвинул руки по ветке над головой, затаил дыхание и прыгнул.

Ощущение полета по воздуху, то, как его опускает согнутая ветка, сразу же напомнило Бену об эскалаторе. Он качнулся вперед, ветка наклонилась, и его теннисные туфли коснулись края крыши фургона. Мальчик прекрасно рассчитал время, отпустив ветку перед тем, как она прогнулась слишком сильно — в противном случае он вообще не попал бы на крышу фургона. Он бросился вперед и тихо приземлился на алюминиевую крышу на четвереньки, словно согнувшись в молитве. Над его головой с шумом, похожим на взлет стаи потревоженных птиц, распрямилась ветка.

Здоровый глаз Бена, который он инстинктивно зажмурил, загорелся огнем при виде открытого светового люка всего в нескольких футах от него. Распластавшись на крыше, которая прогибалась под ним, мальчик медленно пополз вперед, чтобы не вдавить ее внутрь. Он старался перенести весь свой вес на ребра машины, туда, где виднелись заклепки и где он мог чувствовать опору; крыша по обе стороны от них казалась ненадежной и слабой. Дюйм за дюймом он продвигался к открытому световому люку, словно щенок, вытягивающийся на коврике. Рама люка выглядела надежной, с тщательно заделанными швами; скорее всего, его добавили уже потом, он не был частью первоначальной конструкции. Бен просунул голову в отверстие и огляделся. Это действительно был револьвер, лежавший на обитой мягким войлоком скамейке. А рядом с ним, на раскрытом спальном мешке, стоял армейский рюкзак из толстой шерстяной ткани. На полу валялись несколько пустых жестянок из-под пива и раскрытый номер журнала «Плейбой». Бен оперся о люк, и тот выдержал. Затем он разглядел крючок и три небольших отверстия, с помощью которых световой люк устанавливался в различные положения либо закрывался полностью. Он потянул за крючок, тот подался, и люк распахнулся полностью.

Справа от себя Бен расслышал голоса.

— Вы уверены, что сегодня нет никаких проблем? — спросил глубокий голос. — Я пришел так неожиданно.

— Все в порядке, — ответила Эмили.

Сначала до Бена не дошло, что это значит. Но потом он представил себе происходящее: мужчина, которому принадлежал грузовичок и револьвер — Ник, — стоял у дверей. Он уходил.

Бен поднял голову. Мужчина находился у самой двери, закрывая ее. Через секунду-другую он повернется лицом к грузовику и увидит Бена, распростертого на крыше, с головой, наполовину просунутой в световой люк. И Бен будет пойман.

Он не мог дышать; сердце его сначала замерло в груди, а потом вдруг раздулось до таких размеров, что, казалось, вот-вот взорвется. Бен даже не успел подумать о том, какой у него есть выбор или как он будет оправдываться, если его обнаружат, реакция Бена была инстинктивной. Он просунул голову в люк, схватился за его край и скользнул внутрь, провалившись в фургон. Ноги Бена едва не коснулись складывающегося столика, он отпустил руки, упал на пол и закатился под самодельную скамейку, затаив дыхание. Кровь молотом стучала у него в ушах; он больше ничего не слышал. Его бешено бьющееся сердце издавало такой звук, словно кто-то чужой полоскал горло у него в груди. С другой стороны грузовичка с громким протестующим скрипом распахнулась водительская дверца. Между двумя отделениями, кабиной и фургоном, находилось раздвижное окно, — слава Богу, задернутое занавеской.

Слова мужчины эхом прозвучали у Бена в голове:

— Я вернусь. — Может, он просто забирал что-то из кабины, а может, просто решил перекурить. Или, как и у отчима Бена, под сиденьем у мужчины была припрятана бутылка или сигарета с травкой. Ничего удивительного — предсказания Эмили запросто могли заставить людей нервничать.

С ревом завелся двигатель грузовичка. Бен поднял глаза к световому люку. Он казался таким маленьким, таким далеким. Таким недосягаемым. Грузовичок загромыхал и подался назад.

Бен пополз на четвереньках к задней двери размером в половину человеческого роста. Он потянулся к ручке и повернул ее, выжидая момент, когда водитель остановит грузовичок, чтобы включить первую скорость. Тогда Бен воспользуется этим мгновением и выпрыгнет из фургона.

Он повернул рукоятку, и, к его радости, она подалась. Дверца была не заперта.

Грузовик замедлил ход, потом затормозил, послышался скрежет коробки передач. Бен навалился на дверь. Она внезапно остановилась, приоткрывшись всего лишь на дюйм — снаружи она оказалась заперта на висячий замок.

Грузовик с ревом покатил по дороге. Бен снова попробовал открыть дверь, но она не поддавалась. В приоткрытую щель было видно, как мелькали плиты тротуара.

Он попал в ловушку.

Глава четырнадцатая

Паника сковала каждую мышцу Бена. В первые несколько минут поездки он мог думать только о том, в какую неприятность вляпался. Он нарушил единственное требование Эмили — всего один раз — и теперь оказался запертым в задней части грузовика-пикапа, направляясь неизвестно куда с человеком, подозреваемым в совершении преступления. Постепенно страх перед грозившими неприятностями сменился осознанием того, в каком затруднительном положении он очутился, и Бен попытался сосредоточиться на том, чтобы придумать способ выбраться из фургона. И побыстрее. Грузовичок двигался быстро и больше не останавливался на светофорах. Очевидно, они выехали на шоссе, вероятнее всего, на шоссе 1–5, и двигались на север или на юг. К северу лежала Канада; к югу — Орегон и Калифорния. А что если грузовик вообще не остановится? А что если Ник вздумал посоветоваться с Эмили, потому что замыслил преступление? Страх разгорячил кровь мальчика, но по коже побежали мурашки.

Боковые окошки были крошечными, с запирающимися сетками от насекомых, через них он никак не мог бы выбраться. Бен не сводил глаз со светового люка — с небес, — своего единственного пути на свободу. Можно было попробовать встать на складывающийся столик, подпрыгнуть, ухватиться за край люка, подтянуться и выбраться наружу. Существовало одно «но»: во время его неуклюжего проникновения внутрь фургона световой люк захлопнулся. Взвесив оставшиеся возможности, Бен пришел к выводу, что бегство должно представлять собой многоступенчатый процесс: каким-то образом — каким, ему еще предстояло придумать, — открыть световой люк и удерживать его в таком положении; взобраться на стол и подпрыгнуть; подтянуться и вылезти наружу; подождать, пока грузовик замедлит ход; слезть или спрыгнуть с него. И все это надо сделать так, чтобы его не увидел или не услышал водитель. К глазам мальчика подступили слезы — задача представлялась почти невыполнимой. Он начал бояться за свою жизнь.

Револьвер в кобуре и армейский рюкзак продолжали смотреть на него, словно они были живыми и имели глаза. Он принялся ползать по грязному коврику в поисках швабры, метлы или какой-нибудь другой штуки, которая помогла бы ему открыть световой люк. Переезжая с одной полосы дороги на другую, грузовик швырнул его на живот, и ему снова пришлось вставать на четвереньки. Фургон был совсем маленьким, и вскоре Бен понял, что на виду не лежит ничего, что могло бы ему пригодиться, и Бен почему-то был уверен, что, стоит ему открыть крошечный шкаф или выдвинуть один из ящиков, как Ник непременно заметит его присутствие, убьет его и оставит на обочине, где обычно находят мертвые тела.

Он снова потерял равновесие и свалился на рюкзак, после чего не смог преодолеть искушение заглянуть в него. Одна сторона рюкзака была застегнута на молнию, которая шла от самой лямки. Он расстегнул ее, откинул в сторону боковину и сунул голову внутрь, надеясь найти там что-либо полезное для своего нынешнего положения. То, что он обнаружил, напугало его до смерти: большие прозрачные контейнеры, наполненные жидкостью молочного цвета. На ближайшем контейнере черным маркером была выведена химическая формула.

Бену не нужно было разбираться в химии, чтобы понять, что это такое. Наркотики! Как-то по телевизору он видел налет полиции на подпольную лабораторию. От одной мысли о том, что он оказался заперт в фургоне грузовика, за рулем которого сидел вооруженный торговец наркотиками, у мальчика закружилась голова и он едва не лишился чувств. В себя его привел резкий поворот грузовика, после чего скорость ощутимо замедлилась — вой двигателя стихал, становясь мягче. Бен поднял голову как раз вовремя, чтобы заметить в боковом окне зеленую вспышку дорожного знака:

«Воздушный терминал „Си-Тэк“. Только на выезд».

Он бросил взгляд на рюкзак. Итак, Ник собрался в путешествие. Через несколько минут он явится за своим рюкзаком! Бен как-то не подумал о том, что грузовик может остановиться и водитель полезет в фургон. В своем воображении он рисовал себя едущим куда-то без остановок. Внезапно он обнаружил, что они находились в нескольких минутах езды от аэропорта. Время истекало. Ему нужно было место, где он мог бы спрятаться.

Охваченный паникой, мальчик обвел фургон глазами, словно видел его в первый раз: крошечное замкнутое пространство, где единственным пригодным укрытием мог быть шкафчик для метелок и щеток, открывать который было слишком рискованно, учитывая небольшую щель между занавесками, отделяющими фургон от водителя. Именно из-за этой щелки Бен вынужден был все время пригибаться, не вставая с колен. Где же еще спрятаться?

Грузовик еще сильнее замедлил ход и на светофоре резко свернул направо. Это был въезд в аэропорт.

Несколько выдвижных ящиков были чересчур малы, чтобы рассматривать их в качестве возможного укрытия. Бен подумал было о том, чтобы вытащить наркотики, засунуть их в выдвижные ящики, а самому спрятаться в рюкзаке, но потом решил, что получится еще хуже, если Ник возьмет рюкзак с собой, что было вполне вероятно. Можно было спрятаться в спальном мешке, но и это выглядело слишком рискованным. И тут он увидел его.

Скамейка с подушками, на которых лежал револьвер, представляла собой большой деревянный ящик в форме гроба. Хранилище с крышкой! Бен толкнул крышку, подушка поднялась, и револьвер скользнул назад. В ящике хранились инструменты, удлинители, блоки из-под сигарет, тряпки, коробки с патронами, но все равно в нем оставалось достаточно места для такого мальчишки, как он. Он забрался внутрь и опустил крышку, надеясь, что изменившееся положение револьвера не возбудит подозрений водителя. Грузовик остановился, и Бен расслышал слабый металлический голос:

— Возьмите билет, пожалуйста.

Грузовичок начал по спирали подниматься к парковке аэропорта. Ирония заключалась в том, что Бен еще никогда не бывал в аэропорту. Он выезжал из города один-единственный раз, в возрасте шести лет — когда ездил на автобусе с матерью к своей умирающей тетке в Кент, но он видел точно такой же парковочный пандус в фильме о полицейских, и поэтому мог легко представить себе грузовичок-пикап, вписывающийся в крутые спиральные повороты на подъеме к парковке. Он терзался страхом: вдруг водитель решит заглянуть в фургон? Но одновременно испытывал и облегчение оттого, что грузовик непременно остановится, а водитель уйдет, дав ему возможность сбежать. Грузовик замедлил ход и в очередной раз круто повернул направо, так что Бену пришлось подвинуть электродрель, которая впилась ему в спину. Грузовик сделал еще два крутых поворота и резко остановился. Мотор заглох, и Бен услышал, как хлопнула дверца водителя. Мальчик затаил дыхание, чтобы лучше слышать. Сердце его болезненно билось в груди, глаза щипало. В горле у него пересохло, и язык не помещался во рту. Он попытался думать о том, что будет делать, если Ник внезапно откроет крышку и обнаружит его. Бен пошарил в темноте. Его рука наткнулась на мешочек с мелкими гвоздями, и он потихоньку набрал их целую горсть.

Грузовичок дернулся, и Бен опрокинулся на бок. Он услышал, как лязгнул, открываясь, навесной замок, после чего раздался стук откидываемого засова.

Ник входил внутрь. Водитель. Наркоторговец. Человек с револьвером. Казалось, температура в ящике подскочила до тысячи градусов. На Бена внезапно обрушилось чувство клаустрофобии, его душили теснота и темнота незнакомого места. Он хотел выбраться отсюда. Он должен выбраться отсюда. Сейчас же!

Громкий звук заставил мальчика оцепенеть. Водитель опустился на скамейку. По звукам Бену показалось, что Ник пристегивает кобуру, готовясь к тому, что он там себе запланировал. И от этого открытия мальчика словно ударило током. Если мужчина берет с собой револьвер, значит, он не собирается лететь на самолете. И сколько же он будет отсутствовать? Или, может быть, он вообще никуда не собирается, а приехал на парковочную стоянку аэропорта только для того, чтобы заключить сделку?

Бен не желал быть свидетелем сделок торговцев наркотиками. Больше всего на свете ему хотелось оказаться опять в своей комнате, с запертой и закрытой на замок дверью, ему было наплевать даже на то, что придется слушать, как пьяный отчим трахает своих девок, на то, что тот время от времени будет поднимать на него руку. Он просто желал оказаться дома. Он ненавидел себя за все, что натворил. Ему ничего так не хотелось, как повернуть время вспять и начать все сначала, дав себе повторный шанс.

Скамейка скрипнула, когда мужчина поднялся с нее. Бен услышал, как рюкзак грубо волочится по полу; мужчина выругался, сражаясь с ним. Задняя дверца захлопнулась.

Бен не думал о том, чтобы побежать в полицию и предотвратить сделку, он думал только о свободе, о своем побеге в безопасность.

Не последовало звуков задвигаемого засова или запираемого замка. Ник оставил заднюю дверцу незамкнутой. Бену некогда было подумать, почему. Для него это был зеленый свет. Он чуточку приоткрыл крышку и бросил опасливый взгляд по сторонам. Свет больно резанул его по глазам, и он заморгал. Фургон был пуст.

Ему предоставился шанс.

Глава пятнадцатая

Охваченный каким-то восторженным ужасом, Бен вылез из скамейки-хранилища, не сводя своего зрячего глаза с двери фургона. В голове не было никакого плана, как справиться с тем, что могли принести ему несколько следующих минут. Он вел себя, скорее, как птичка, выпущенная из клетки и обнаружившая, что дверца открыта. Бен осторожно приблизился к единственной двери фургона, недоверчивый и настороженный, через окошко храбро бросив взгляд на парковочную площадку. Потом столь же быстро пригнулся, радуясь тому, что не выскочил сломя голову из фургона, как намеревался вначале: Ник стоял в ожидании лифта, и у ног его лежал огромный зеленый рюкзак. Крупными печатными буквами на нем было написано: «ВВС США». Бен нетерпеливо ждал, когда же он уедет.

Странно, как много всего одновременно видел Бен одним глазом, или, быть может, именно недостаток его периферического зрения обострил важность того, что он мог видеть. Сколько раз в него попадали футбольным мячом, били палкой или даже кулаком другие мальчишки, и все потому, что эти вещи слишком неожиданно вторгались в поле его зрения и заставали врасплох. Понемногу его мозг адаптировался, посылая ему сигналы раннего предупреждения, причем намного быстрее, чем их получали люди с нормальным стереоскопическим зрением. Бену не хватало глубины поля зрения — весь мир для него умещался на двухмерном экране телевизора. Он не мог на глаз определять расстояние, и координационная моторика «рука-глаз» серьезно пострадала в результате его увечья. Но уж если что-то попадало в поле его зрения, то регистрировалось полностью, приобретая отчетливую ясность.

Сейчас это была просто тень. Темная. Высокая, как тень его отчима. Стоящая между двумя припаркованными машинами. Наверное, он — она? — стоял здесь, ожидая, пока ему принесут ключи от машины из багажного отделения, но тень выглядела зловеще, словно наблюдала за самим Беном, или даже за мужчиной у лифта. Хуже всего было то, что в присутствии этой тени Бен вдруг испугался выбираться из фургона: его могли увидеть, а что-то подсказало ему, что этого следует избегать любой ценой. Сам еще не понимая этого, он, подобно Эмили, вдруг смог настроиться на слабые сигналы своего внутреннего «я», которые предупреждали: если он вылезет из фургона, его ждут большие неприятности.

Фигура в темном приковала к себе все его внимание; он не мог отвести от нее глаз. Когда мужчина — а Бен внезапно со всей очевидностью понял, что это мужчина, — переключил свое внимание с лифта на грузовичок, Бен понял, что сейчас он направится к нему.

Прибыл лифт.

Бен повернул ручку. Его одолевало искушение побежать сломя голову, не обращая внимания на эту темную фигуру. Ему так хотелось выбраться отсюда, что он буквально ощущал это желание на кончике языка. Однако в это самое мгновение фигура мужчины сдвинулась с места, выйдя из-за припаркованных машин и направляясь прямо к грузовичку. Внутренний голос в голове Бена предостерег его: «Нет!» — и он обнаружил, что отпустил ручку.

Ник вошел в лифт, волоча за собой рюкзак. Раздвижные двери захлопнулись.

Второй мужчина внезапно оказался совсем рядом, он приближался широкими шагами, почти бежал. По его лицу пробегали полосы света, но Бен все равно не мог отчетливо разглядеть его. Такое впечатление, словно мужчина надел маску.

Бен приподнял лавку и нырнул внутрь, снова вынужденный прятаться среди инструментов и замасленных ковриков. Он чувствовал, что еще больше впутывается в дело, с которым ему не хотелось иметь ничего общего. Сколько раз Эмили говорила ему ни в коем случае даже пальцем не прикасаться к машине клиента? Ему казалось, что вся ситуация придумана для того, чтобы преподать ему урок; он почти ожидал, что приближающаяся фигура — это Эмили, которая устроила все специально для Бена. Он пообещал себе, что если благополучно выберется из этой истории, то никогда — НИКОГДА — и пальцем не прикоснется к чужой собственности. Он надеялся, что это обещание каким-то образом защитит его от подходящего все ближе мужчины, и его желудок свело судорогой страха и беспокойства.

Дверь фургона отворилась с неприятным звуком. Бен почувствовал, что он весь взмок. Он едва мог дышать, так у него пересохло во рту. Если до сих пор водитель Ник представлял собой лишь возможную угрозу, то эта темная фигура внушала ужас.

Дверь захлопнулась так же быстро, как и открылась. Бен не ощутил ни малейшего покачивания грузовичка на рессорах, ничто не указывало на то, что мужчина влез внутрь. Он ждал и прислушивался, а кровь молотом стучала у него в ушах и в груди. Кончики его пальцев похолодели, по коже пробежали мурашки. Он готов был разрыдаться в голос. Бен проглотил свой страх и рискнул приподнять крышку, чтобы выглянуть наружу.

Никого. Ему захотелось во весь голос возблагодарить Господа. Вместо этого он сильнее приподнял крышку, выбрался из ящика и поспешил к грязному стеклянному окошку в задней двери.

Парковочная стоянка казалась пустой. Сначала он не поверил и принялся озираться, выслеживая, где же там в тени или между машинами прячется второй мужчина, но его нигде не было видно. Бен повернул дверную ручку и нажал, думая, что если ему повезет, дверь окажется… запертой!

Второй мужчина запер дверь на висячий замок. Волна тошноты накрыла Бена с головой. Он несколько раз рванул дверь, не обращая внимания на то, что его могут увидеть или услышать. Куда подевалась его удача, когда она была ему нужнее всего?

Мальчик упал на колени, пытаясь рассмотреть засов и замок в надежде, что дужки замка просто продеты в петли, но он не замкнут. Когда его колено коснулось грязного коврового покрытия, он почувствовал под коленной чашечкой какую-то выпуклость. Опустив глаза вниз, Бен увидел краешек обычного белого конверта. Он вытащил его. Конверт был толстым, но набит чем-то легким. Мальчик не мог не заглянуть внутрь. Приоткрыв клапан, он увидел изогнутые края купюр. Деньги. Полтинники, двадцатки и несколько десяток. Куча денег. Старые купюры. Потрепанные деньги. Зато много.

Ему показалось, что там лежит целый миллион долларов. Наличные, стоит только протянуть руку. Ему понадобятся деньги, чтобы добраться домой. С собой у него не было ни цента. Бен протянул руку и вытащил двадцатку. Потом еще одну. С каждой купюрой искушение возрастало. Кто будет знать, если он заберет все? Сколько раз, вкладывая десятидолларовую купюру в коробку из-под сигар, которую она хранила в морозилке, Эмили приговаривала: «Деньги — это свобода». Эти ее слова жили в нем как некая мантра. Деньги означали независимость. Деньги давали людям возможность быть самими собой. А сейчас у него в руках был конверт с деньгами, и его никто не видел. Он мог отдать деньги Эмили; он мог сам платить за свое пропитание — он мог жить с ней.

Присутствие денег произвело на него ошеломляющее впечатление. Сделка с наркотиками была позабыта. Он больше не был заперт в фургоне грузовика. Он был свободен. Бен не вернул конверт на место, даже не подумал об этом. Он свернул конверт и сунул его в передний карман своих джинсов. У него появился шанс начать новую жизнь. У него закружилась голова. И тут внезапно на него обрушилась вся тяжесть его положения. Казалось, конверт жег его. Он вдруг показался очень тяжелым, словно любой взглянувший на Бена сразу заметил бы этот конверт. Но ни на одну секунду мальчик не подумал о том, чтобы положить его на место. Он двигался быстро, как будто уже проделывал это раньше. Он проверил крошечный шкафчик и нашел там не щетку или швабру, а бейсбольную алюминиевую биту. В спешке Бен забрался на складной столик в фургоне и ткнул битой вверх, стараясь открыть световой люк. С третьей попытки ему удалось зацепить крючок, но он не попал в отверстие, а только лег поверх него. Тем не менее, световой люк был открытым, и Бен вернул биту в шкафчик. И снова ощутил, как быстро летит время. Он почувствовал, что неприятности еще не кончились, а просто временно отступили. Несмотря на внутреннее напряжение, он двигался быстро и проворно, привыкнув к нервной обстановке обыска автомобилей, когда клиент оставался с Эмили внутри пурпурного домика. Чувства его были обострены. Руки вспотели, кожа стала горячей.

Он снова вскарабкался на столик, примерился к краю светового люка, зная, что должен достичь его одним прыжком. Второй попытки не будет. Промахнувшись, он свалится обратно на столик и либо сломает себе что-нибудь, либо потеряет сознание. У него была всего одна-единственная попытка.

Внутренний голос напомнил ему, что для этого требовалась хорошая координация «рука-глаз», чего, по общему мнению, ему так не хватало; голос стал громче, предупреждая Бена, чтобы он даже и не пытался. Но инстинкт выживания говорил еще громче, поэтому он заглушил назойливый голос, призывая не обращать на него внимания. Выбора не оставалось. Бен просто обязан был прыгнуть. И у него должно было получиться.

Он присел на корточки, чувствуя силу в своих ногах, привыкших к лазанию по деревьям, устремил вверх зрячий глаз, плохо представляя себе, какое именно расстояние ему придется преодолеть, и прыгнул, вытянув руки.

Деревянный край больно ударил его по пальцам, и он вцепился в него, поправляя люк и раскачиваясь в воздухе. Но он покачнул грузовичок, крючок соскользнул с отверстия, и люк ударил его по костяшкам пальцев, как гильотина. Бен закричал, но не разжал рук. Он просто не мог этого сделать.

Он подтянулся, как делал много раз в опасных ситуациях на деревьях, подтягиваясь на следующую ветку. Он проделал это дважды, но оба раза срывался, вновь повисая в воздухе, и от тяжести собственного тела у него уже начали ныть пальцы. В третий раз Бен скоординировал свои усилия: подтянулся, головой немного приоткрыл люк, уперся одним локтем, потом другим, подтянулся еще выше, протискиваясь грудью в световой люк и наваливаясь на крышу. Болтая ногами, как если бы он подплывал к берегу в пруду, Бен выбрался из отверстия в крыше фургона. Затем взобрался на ржавый помост, к которому цепями было прикреплено запасное колесо, и соскользнул на землю по узкой лесенке, укрепленной на борту фургона. Едва его ноги коснулись асфальта, как он стремглав бросился бежать.

Как бы ни повернулось дело, лифтом он не поедет. Бен устремился к лестнице и начал перепрыгивать через две ступеньки, скользя рукой по перилам. От волнения ноги у него подгибались, словно резиновые. Он выскочил на лестничную площадку, ухватился за перила и замер, остановившись подобно автомобилю, застигнутому красным светом светофора.

На ступеньках стоял Ник, коротко стриженный водитель грузовика, наркоторговец. Лицо его ничего не выражало, но он не сводил глаз с Бена.

Бен застыл на месте, грудь у него тяжело вздымалась. Он напомнил себе, что выпуклость на правом боку мужчины означала револьвер, что он был военным, то есть отличным стрелком, что Бен был внутри его грузовика и Ник, вне всякого сомнения, знал об этом, а сейчас размышлял, что ему делать с этим мальчишкой. А делать ему оставалось только одно: время пришло, и Бен преподнес ему себя на блюдечке с голубой каемочкой.

Он подумал о конверте с деньгами в своем кармане, который внезапно показался ему настолько тяжелым, что Бен не мог пошевелить ногой. Мужчина наверняка заметил очертания этого конверта, не мог не заметить. Попался!

Мужчина, который внушал Бену такой страх, улыбнулся и сказал:

— Помедленнее, приятель. Так и зубы недолго выбить.

Бен почти ничего не расслышал, кроме какого-то упоминания о зубах. Ник начал подниматься по ступенькам. Бен стоял у него на пути и был так перепуган, что мужчина перед ним выглядел каким-то смазанным, а его и без того подгибающиеся ноги могли вот-вот отказать ему полностью. Глаза их встретились. У Бена возникло ощущение сосущей пустоты там, где должен был находиться желудок, и он почувствовал, как по левой ноге побежала струйка теплой мочи.

— Прошу прощения, — произнес улыбающийся мужчина, и Бен отступил в сторону. Ник прошел мимо, повернулся на площадке и начал подниматься по лестнице.

Делая вид, что он с родителями, Бен пробрался в автобус, направлявшийся в гостиницу в нижней части города. Водителя, который даже не удосужился пересчитать пассажиров, казалось, не волновало ничего, кроме того, чтобы погрузить багаж и доехать до следующей остановки. В любой другой день Бен счел бы это величайшей удачей. Но только не сегодня. Всю двадцатиминутную поездку до города он рассуждал сам с собой, пытаясь понять, что же именно он видел: Ник ушел с рюкзаком, а вернулся без него. Темный невысокий мужчина без лица, который вышел из тени, оставил конверт с деньгами и запер грузовичок. Обмен. Сброс. Сделка с наркотиками.

Из нижней части города он сел на городской автобус, чтобы через Ферст-хилл доехать домой. Впрочем, последние полторы мили он прошел пешком. Утомленный, он направился прямиком в свою комнату и, не желая рисковать, запер дверь задолго до прихода отчима. Через несколько минут Бен спустился на кухню к телефону. Он ощущал себя, скорее, роботом, а не человеком. Это должно быть сделано, говорить тут было не о чем. В глубине души он знал это, пусть даже внутренний голос и возражал против того, что он собирался сделать. Он набрал 9-1-1. Ответил женский голос. Бен спокойно сказал:

— Я хочу сообщить о торговле наркотиками. Я видел, как проходила сделка… — Он заметил свое изображение в зеркале на шкафчике, висевшем на стене. Бен запросто мог представить себе, как объясняет это своему отчиму. Его задница и так изрядно болела. Он с грохотом повесил трубку и бегом помчался наверх, к себе в комнату.

В запущенном и ничем не примечательном зале Центра связи Сиэтла, снабженном современной аппаратурой реагирования на вызов 9-1-1, был идентифицирован и записан не только номер телефона Бена, но и физический адрес абонента, и все это еще до того, как оператор успела ответить. Были зафиксированы каждое мгновение его звонка, каждый нюанс его немного истеричного голоса. Звонок будет зарегистрирован от руки и компьютером, голос Бена превратится в набор данных, сжат и заархивирован. Какое-то время он будет сохраняться на жестком диске, информация с которого каждые двенадцать часов дублируется на магнитофонную ленту, а все эти ленты сберегаются на бывшем консервном заводе — десять лет назад он вновь перешел в собственность города в счет задолженности по выплате налогов. Оператор по ошибке классифицировала звонок Бена как подростковое хулиганство, что означало: если еще два правонарушения будут связаны именно с данным телефонным номером, то офицер суда по делам несовершеннолетних нанесет визит по этому адресу.

Однако все так называемые «глухие» звонки — то есть звонки, по которым диспетчеры не предприняли никаких мер, — прослушивались добровольцем горячей линии, чьей главной задачей являлось определение возможных жертв сексуальных домогательств и насильственных действий, о которых у звонившего не хватало духу сообщить.

Когда Бен наконец забылся долгожданным сном, Центр связи Сиэтла, расположенный в нижней части города, начал обработку его звонка вместе с несколькими десятками других, полученных между шестью часами вечера и полуночью. Фамилия абонента телефонного номера — его отчима, — физический адрес и сам номер телефона были частью системы. Шестеренки медлительной, но действенной и упорной бюрократической машины продолжали вращаться.

Бен повесил трубку и направился прямо в свою комнату наверху, а сердце его продолжало биться так сильно, словно он только что пробежал стометровку. У него слегка кружилась голова, и его немного подташнивало. Именно в такие моменты он сильнее всего скучал по своей матери. Она бы помогла ему, он верил в это всем сердцем. Бен не был убежден, что именно ему сказать Эмили и стоит ли вообще ей что-то говорить; она была всем, что у него осталось. Он закрыл за собой дверь и тяжело опустился на кровать. Сначала он не поверил пустоте под своими ягодицами. Страх, еще более глубокий, чем тот, с которым он жил в течение последних нескольких минут, закрался в его сердце. Это казалось невозможным. Он робко потянулся к заднему карману брюк, боясь признаться себе в том, что́ означало это чувство пустоты.

Его бумажник исчез.

Глава шестнадцатая

Пожарный инспектор Нейл Баган уведомил Болдта по сотовому телефону, что на место пожара прибыл химик из АТФ. Болдт развернулся на перекрестке и поехал через Уоллингфорд по 45-й улице, миновав по пути огромный щит кинотеатра, на котором рекламировался новый фильм Ричарда Дрейфуса.

Он не был в кино вот уже больше двух лет. До того, как родился Майлз, они с Лиз смотрели по три фильма в неделю. Болдт позвонил жене по сотовому, потому что обычного телефона в летнем домике не было, но в ответ услышал лишь записанное ее голосом сообщение. Он сказал жене, что скучает по ней и детям и что не может дождаться, когда они вернутся домой. Он не стал упоминать о найденном втором теле, о волнении, стеснявшем ему грудь и затруднявшем дыхание, о сосущем предчувствии, что в любой момент может быть намечена третья жертва, и о том, что у него, следователя, имелись в распоряжении всего пара отпечатков ножек лестницы и несколько ворсинок. Стоит только обмолвиться об этом, и Лиз запросто может позвонить в банк и продлить отпуск еще на неделю. Ему же до боли хотелось увидеть детей.

Доктор Говард Карстенштейн походил на одного из профессоров университета, куда Болдта время от времени приглашали читать лекции по криминалистике. На нем была белая рубашка с галстуком, под которой виднелась майка, у доктора были квадратные плечи мужчины, который поддерживает себя в форме, по-военному короткая стрижка, так что цвет его волос определить было весьма затруднительно. Он не понравился Болдту с первого взгляда. Ему не понравилось вмешательство федералов еще до того, как он услышал хоть слово оправдания. Их знакомство состоялось на краю участка, где под охраной полиции оставался уничтоженный пожаром дом. Он больше не тлел, поэтому за ним присматривали всего двое патрульных.

У Карстенштейна оказались пронзительные глаза и крепкое рукопожатие. Он представился уменьшительным именем Гови и сразу же заявил:

— Если обнаруженное вами тело принадлежит владелице дома Мелиссе Хейфитц — а мы надеемся, что так оно и будет, — то тогда путем поджога этого дома был нарушен акт о коммерческой деятельности между штатами. Хейфитц производила дома черничный джем и рассылала его по каталогу. Это квалифицируется как коммерческая деятельность между штатами, что позволяет нам вмешаться, no problemo. Я здесь всего лишь в качестве химика и не собираюсь вмешиваться в ваше расследование, сержант. Просто хочу внести ясность. Пусть другие дерутся за право вести расследование — это не для меня. — Потом он добавил: — Один из ваших пожарников по имени Баган обратился к нам насчет улик, найденных в доме Энрайт. Ваша лаборатория здесь не смогла найти углеводороды в образцах. Мы тоже их не нашли, так что когда прошлой ночью нас известили об этом деле — а оно с душком, — мой босс отправил меня сюда в качестве единственного представителя КНР, то есть команды национального реагирования. — У Болдта не было никакой возможности вставить хоть слово. — КНР занимается маленькими городками, где нет подразделений, расследующих пожары, или же городами, где пожары приобретают массовый характер, как, например, Оклахома-сити. Мы можем прибыть на любой пожар в любом месте в стране в течение двадцати четырех часов или даже раньше. Вот он я. Такова моя история. Что вы можете мне сказать?

Болдт не знал, с чего начать.

— Я из убойного отдела, — заявил он.

— Я знаю, кто вы, — ответил Карстенштейн. — Вы с парочкой других парней присутствовали на совещании в Портленде несколько лет назад. Та штука насчет жертвы. Прекрасная работа.

— О да, «та штука насчет жертвы», — пробормотал Болдт, обиженный до глубины души. Плохое начало. Он попробовал внести ясность. — Вы здесь в качестве химика или шпиона? В какой момент вы, ребята, выходите на сцену и берете все в свои руки?

Говард — зовите меня Гови — Карстенштейн принужденно улыбнулся.

— Все совсем не так. Баган хочет задействовать нашу лабораторию. У нас есть славные игрушки, — сказал он. — Вот и все, сержант, ничего больше.

Болдт размышлял. Пытаясь начать все сначала, он произнес:

— В общем-то, нам нужна вся помощь, на которую мы только можем рассчитывать. Если в огне погибла Мелисса Хейфитц, то у нас есть два уголовных преступления против личности и почти никаких улик. Все, чем вы сможете помочь, будет встречено с большой благодарностью. — Откуда федералы узнали имя жертвы раньше его, следователя, ведущего дело? Он почувствовал себя униженным. — И если она не замужем, у нас окажется целый город с насмерть перепуганными женщинами. Пресса дает такой материал на первых страницах.

— Итак, приступим, — сказал Карстенштейн, держа в руках пару блестящих металлических баночек, куда складывали найденные на пожарище улики. — Эти ваши два пожара нас просто озадачили, сержант. Клянусь Богом, сержант, мы этого не потерпим. — Он повернулся к сгоревшему зданию. — Если бы вы дали себе труд присоединиться ко мне, я был бы вам благодарен за компанию. От этих переездов меня тошнит.

Лу Болдт следовал за ним по пятам, готовый научиться чему-нибудь. У Гови Карстенштейна был как раз подходящий вид.

Болдт громко произнес, чтобы его услышали из-за рева проезжавшего мотоцикла:

— Если вам дороги ваши туфли, — предостерег он, — я бы не ходил в них туда.

Глава семнадцатая

Дафна Мэтьюз танцевала с дьяволом. Дьявол был тот же самый, ничего нового. И хотя вся ее подготовка, весь ее опыт в области психологии подсказывали ей, что если она поделится с кем-то, это поможет изгнать его, поможет удалить это воспоминание из банка ее памяти, она никогда не позволяла себе этого. Заговорить об этом значило подвергнуться риску возродить это к жизни; то, что это преследовало ее, — совсем другое дело, она могла контролировать себя, пусть даже каким-то странным, неконтролируемым способом. Подсознание против сознания. Мечта против реальности. Любой ценой, но она не допустит, чтобы оно возродилось к жизни. Она не могла этого допустить. Поэтому никогда и не говорила об этом вслух. Поэтому оно грызло ее в такие вот моменты, как сейчас, вползало в нее, как жучок, случайно оказавшийся в ухе, и поворачивало ее к тьме вместо света. Она жила с этой тьмой. Она даже убедила себя, что сумела приручить ее, что было неправдой, пожалуй, самой опасной, которую она внушила себе. Ее приговор заключался в том, что она жила с этим, вместо того, чтобы бороться с ним. Однако она еще не зашла настолько далеко, чтобы не заметить лицемерия и лживости своего положения. Но бывали моменты, когда она понимала, как близко подошла к краю.

Когда в нее вселялся дьявол, все остальное теряло значение и смысл. Провалы во времени. Иногда на несколько минут, иногда на полчаса или больше: некая разновидность кратковременной амнезии, когда она сидела в состоянии транса. Всего один день ее жизни, случившийся одиннадцать лет назад, — и этому дню иногда удавалось подчинить ее себе, заставить вновь переживать каждую ужасную минуту.

Видения являлись к ней в черно-белых тонах, чего она никогда не могла понять. Фотоснимки, но смазанные, поскольку на них присутствовало движение: рука в перчатке — его запах! — боль, когда ее швырнули в багажник автомобиля… Временами видения бывали до боли отчетливыми, временами разрозненными, смутными, и она их почти не различала. Как если бы она слишком быстро перелистывала страницы фотоальбома.

Вероятно, именно тот факт, что это знание носило слишком личный характер, не позволял ей поделиться им с кем-нибудь еще. А может, все дело в том, что никто, даже Оуэн Адлер, не был ей достаточно близок. Или, возможно, она просто не хотела сдаваться. Эта мысль беспокоила ее больше всего. Зачем так упорно держаться за это? Зачем защищать и оберегать этот ужас? Какая болезнь вызывала такое поведение?

Она увидела его уголком глаза. Она так же защищала и свои чувства к нему. Никто не знал. Это был их секрет. Они делили его между собой, но никогда — с другими. И кто мог дать ответ? Кто мог хоть что-нибудь посоветовать? Ее сердце все еще начинало взволнованно биться, когда она сталкивалась с ним в коридоре, когда слышала отрывки из Скотта Гамильтона, которые напоминали ей о нем. Его нельзя было назвать особенно симпатичным — хотя для нее он был именно таким; при его появлении в комнате не воцарялась священная тишина. Он был сторонним наблюдателем. Он сливался с окружающей средой. Он был студентом, изучающим все: людей, их поведение, музыку, науку, искусство. Он разбирался в математике лучше всех прочих, но об этом никто не знал. Он почти мгновенно мог назвать тональность любой песни. Он помнил номер страницы, на которой прочел какую-то заинтересовавшую его строчку, цитату, увидел фотографию. Его глаза видели улики еще до того, как их обнаруживали техники. Он замечал вещи, которые не замечал никто другой, и не боялся говорить о них: «У тебя новые духи». — «У тебя новая стрижка». — «Ты сегодня выглядишь усталой. Что-то случилось?» Он мог рассказывать обычную историю, безраздельно завладев ее вниманием. Кажется, о нем никто ничего не знал, несмотря на то, что он проработал здесь двадцать с чем-то лет. О нем говорили, иногда с религиозным трепетом — какой абсурд! Но никто не замечал его.

А вот на нее люди обращали внимание всю ее жизнь. Ей пришлось смириться с этим.

— Я не мешаю? — спросил он.

Заботливый. Скромный. Внимательный. Понятливый. Все эти черты были высечены в нем резцом Создателя, словно в гранитной статуе, но, тем не менее, ни одна из них не выставлялась напоказ. Он не мог прилично одеваться, как ни старался. Пуговицы вечно были застегнуты неправильно. Пятна. Многодневная щетина. Неухоженный — это слово не делало ему чести. Женитьба не помогла. Сбитые туфли. Шнурки с узелками. Непричесанные волосы. Никто не мог изменить его. Они могли проводить с ним время, быть его частью, но изменить не мог никто. Она завидовала счастью Лиз, а иногда страшно негодовала на нее за то, что та из-за собственных амбиций не воспользовалась предоставившейся ей возможностью. Лу Болдту нужен был человек, который поддерживал бы его, оттенял бы его гениальность, вдохновлял. Лиз же ничего этого в нем не замечала. Если бы только все повернулось по-другому…

— Нет, — ответила она. — Никогда.

— Новые цветы, — сказал он.

— Да.

— А это что такое, Чудесный Бюстгальтер?

Она покраснела. Собственно говоря, это было именно так.

— Иногда ты бываешь потрясающе груб.

— А ты что думаешь?

Он сел без приглашения.

— Он тебе не нужен. Выброси его.

— Хорошо.

— Так просто? — спросил он, удивленный.

— Да.

— Что говорит по этому поводу Оуэн?

Оуэн ничего не заметил, но она не собиралась делиться такими подробностями — даже с ним.

— Вопрос изучается.

— Оуэну повезло, — отметил он.

— Это Лиз повезло, — парировала она.

— О да, Лиз повезло, — откликнулся он тоном, умаляющим собственное достоинство.

— Когда ты в последний раз стирал эти хаки? — поинтересовалась она, зная, что была, вероятно, единственным человеком, от которого он может стерпеть подобное.

— Слишком давно?

Она кивнула.

— Да, дорогая, — издевательски произнес он, посмотрев на себя, словно ребенок, выискивающий недостаток. Затем спросил: — В чем дело?

— Ты знаешь, что Шосвиц готовится сделать из тебя козла отпущения? — поинтересовалась она.

— И что в этом нового?

— Он называет твою фамилию на каждой пресс-конференции, грозится и раздает клятвенные обещания в том, что убийца будет пойман и предстанет перед судом. Дескать, только ты можешь это сделать, найти и арестовать его. Боже, в его устах все напоминает какой-то дешевый вестерн. Говоря по правде, мне оно совсем не нравится. Ты превращаешься в потенциальную мишень.

— Послушай, Даффи…

— Так оно и есть, говорю тебе. Это — моя область, а не твоя или Шосвица. Таким образом он дразнит человека; так нельзя подставляться, тем более в качестве мишени. Послушай, если Грамотей, так они окрестили поджигателя, нападает на здания определенного типа, или если он предложил этим женщинам алюминиевую обшивку для дома, а они отказались, это одно дело. Но если он сосредоточился на Гармане, если здесь речь идет о мести, если он на этом зациклился, тогда Шосвиц совершенно не прав, изображая тебя этаким великим охотником за головами. Эти ребята непредсказуемы и легко возбудимы, Лу. Он способен сменить свою цель вот так. — Она щелкнула пальцами.

— Что сделано, то сделано, — отозвался Болдт. — Шосвиц всего лишь приписывает мне несуществующие достоинства, а не обвиняет. Именно так он может сохранить свою работу и должность. И как раз поэтому я никогда не стану чиновником. Необходимо знать правила игры, и, говоря откровенно, это меня не интересует.

— Слава Богу, — ответила она. — Я непременно поговорю с Шосвицем, — заявила Дафна. — Скажу, чтобы он прекратил. Так что имей в виду. — Она знала, что он не будет спорить с ней; он всячески старался избегать стычек.

— Мелисса Хейфиц, — сказал Болдт. — Дикси подтвердил это сегодня утром. По зубной карте. Они нашли пять зубов в пепле. Два из них принадлежат Мелиссе. Двадцать девять лет. Вдова, один ребенок. Муж был строительным рабочим, бетонщиком. Она работала бухгалтером в конторе на Восемьдесят пятой улице. Пока мы не обнаружили никакой связи с Дороти Энрайт. Приятная женщина, — добавил он, протягивая ей фотографию с водительского удостоверения. — Родители живут в Линнвуде. Сестра в Портленде. Нормальная, обычная жизнь, которая внезапно оборвалась. — Она почувствовала, что в горле у него стоит комок. Он считал чуть ли не каждую жертву членом собственной семьи. И это делало его единственным и неповторимым, но и уязвимым тоже. Он произнес: — Ты ведь знаешь, раньше людей сжигали на костре. — Его слова повисли в воздухе.

— Видишь? — спросила она, по-прежнему держа в руке фотографию с водительского удостоверения. — Цвет волос? Даже форма ее головы?

— О чем это мы говорим? — поинтересовался Болдт, подаваясь вперед.

Дафна наклонилась над столом и принялась рыться в стопке папок. Она вытащила одну и раскрыла ее. Потом передала Болдту плохую фотокопию моментального снимка Дороти Энрайт.

— А теперь? — спросила она.

— Черт меня подери, — сказал мужчина, который редко ругался.

— Думаю, теперь мы можем исключить здание в качестве мишени. Полагаю, мы можем отпустить Гармана с крючка. У жертв есть общие черты: темные, коротко подстриженные волосы, тонкое лицо. Он выбрал смерть от огня…

— Что просто нелепо, — вмешался Болдт. — Существует дюжина более легких способов убить кого-либо.

— Отнюдь не так нелепо, — поправила она, — это символично. В огне для него заключен некий символ, иначе он не пускался бы на все эти ухищрения. Правильно? Для него важно, чтобы женщины именно сгорели. Почему? Из-за символа ада? Потому что мать специально обожгла его, когда он был ребенком? Потому что они — нечистые, и он пытается совершить над ними обряд очищения?

— От твоих слов у меня мурашки бегут по коже, — заявил Болдт, обнимая себя руками, словно ему было холодно.

— Я даю тебе мотивы, психологическое значение, которое может иметь для преступника огонь: религия, месть, очищение. Они все здесь уместны.

— Этот парень охотится на брюнеток, потому что ему причинила вред его мать?

— Или подружка, или учительница, или сиделка, или соседка. Возможно, он пытался заняться любовью с женщиной и не преуспел; она смеялась над ним, дразнила его. Говорю тебе, Лу — а я знаю, тебе не хочется слышать этого, — тут замешаны секс и отверженность. Его мать могла застать его в тот момент, когда он игрался со своей штукой, и поднесла к ней утюг…

— Достаточно.

— Мы сталкиваемся с такого рода вещами, — настаивала она.

— С меня хватит.

— Нет, не хватит, если ты собираешься поймать его, — заявила она. — У тебя есть убийца, который намеренно сжигает здания, причем таким образом, что ставит в тупик специалистов. Он достаточно уверен в себе, чтобы рассылать стишки и рисунки, предваряющие совершаемые им убийства. У него особый взгляд на своих жертв. Каким-то образом он проникает в их дом и устраивает так, что тот просто взрывается, не давая жертве времени выбраться наружу. Ты должен лучше знать, что́ им движет, в противном случае тебе остается рассчитывать на чистую удачу. Единственный способ, которым ты тогда можешь поймать его, это столкнуться с ним на парковочной площадке супермаркета.

— Мы выделим используемое им горючее и проследим его до поставщика. Именно так делают при поджогах, — сообщил он ей.

— Это годится для какого-нибудь малого, который поджигает склад, чтобы получить страховку, но у нас совсем другой случай.

— Отчасти.

— Отчасти, да. Но вот другая часть — это уже твоя сфера действия. Прислушайся к жертвам, Лу, у тебя это хорошо получается.

— Там ничего не осталось, — вздохнул он. — Как бы кошмарно это ни звучало, я привык иметь дело с телами, с местом преступления. Эти пожары украли у меня и то, и другое. Я остался вне игры.

— Забудь о пожаре, — посоветовала она.

— Что?

— Оставь пожары Багану и Фидлеру, пожарным инспекторам. А себе возьми жертвы и все улики, которые ты сможешь раскопать. Разделяй и властвуй.

— И ты за этим меня позвала? — сердито выпалил он. — Ты хочешь рассказать мне, как вести расследование? Тебе не кажется, что это немного чересчур?

Она почувствовала, что краснеет. У них случались такие перепалки, но достаточно редко. Она произнесла с нажимом, стараясь сохранить спокойствие:

— Я собиралась предупредить тебя, что намереваюсь поговорить с Шосвицем. Хотела сказать, что договорилась встретиться с Эмили Ричланд, и узнать, нет ли у тебя к ней каких-либо вопросов.

— Эмили Ричланд, — пробормотал Болдт.

— Я разговаривала с ней по телефону. Она упомянула о мужчине с обожженной, сильно деформированной рукой. — Эти слова привлекли его внимание. — Возможна военная служба. Голубой грузовик-пикап. — Она буквально чувствовала его сопротивление. И саркастически заметила: — Почему тебе это не нравится? Потому что она когда-то действительно помогла нам раскрыть преступление?

Эмили Ричланд, которая занималась гаданием на картах Таро по десятке за сеанс, жила по другую сторону Пилл-хилл, и однажды помогла полиции установить местопребывание похитителя. По просьбе Эмили полиция не сообщила в прессу о ее участии, что произвело большое впечатление на Дафну, которая решила, что подобный фокус — если его можно так назвать — был проделан отчасти из тщеславия, желания приобрести известность и легитимность. В это время Дафна оправлялась от ран, полученных во время расследования другого преступления, связанного с незаконной торговлей человеческими органами, и потому пропустила собственно похищение. У нее никогда не было личных контактов с Эмили Ричланд.

— Ты так говоришь, потому что мы должны выслушать именно Ричланд? — спросил он.

— А что в этом плохого? Проверить источник? А если она имеет к этому делу отношение? Я не говорю, что она — ясновидящая, я говорю, что нам следует ее выслушать. Обожженная рука? Да ладно тебе, поедем!

— А как быть с другими звонками, от самозваных экстрасенсов? Ты собираешься допрашивать и их?

— Может быть. Однажды Эмили Ричланд доказала свою полезность, вот и все, что я хочу сказать. — Она поймала себя на том, что кипит от злости. — Ваш ход, сержант.

Болдт сдался.

— Мы будем расследовать каждую ниточку. — Он откинулся на спинку стула. — Ты совершенно права. Может быть, у нее действительно что-нибудь есть.

— Старайся думать о ней как об осведомителе, а не как об экстрасенсе, — предложила она.

— У нее бывают видения?

— Не смотри на нее с этой точки зрения. Относись к ней так, как тебе удобнее.

— Информатор, — произнес он, пробуя слово на вкус.

— Оставь это мне, — посоветовала она.

Лу Болдт кивнул.

— Хорошая мысль.

Эмили Ричланд не ответила на телефонный звонок, но сообщение на автоответчике гласило, что она готова сделать для вас прогноз и толкование будущего. Дафна попытала счастья на следующий день, в десять часов утра. И снова автоответчик. На этот раз она записала адрес, который был указан в сообщении. Она спустилась на эскалаторе в убойный отдел и зашагала к каморке Болдта, хорошо представляя себе, на какую гору ей предстоит взобраться.

Дафна спросила:

— Сколько мы заплатили Ричланд в последний раз?

Она обратила внимание на то, что сегодня хаки Болдта были чистыми. На нем также была свежая рубашка и начищенные туфли.

— По-моему, двести или двести пятьдесят.

— Мне нужно разрешение предложить ей ту же сумму.

Болдт опешил.

— Ты собираешься поехать к ней. — Это было утверждение, а не вопрос.

— Да. И если мне придется заплатить ей, то я заплачу.

— Шосвиц взовьется до небес от злости.

— Я спрашиваю не Шосвица, я спрашиваю тебя.

— Знаешь поговорку: «Нахальство — второе счастье»? — задал он риторический вопрос, не давая ей возможности ответить, даже если она пойдет на попятный. Чего она делать не собиралась. — Ты же знаешь, что я не могу тебе отказать ни в чем.

— Но ведь ты понимаешь, в чем дело. Остальные не знают подробностей.

— В заявке обозначь ее как информатора, — принялся он инструктировать ее. Это был небольшой компромисс, с которым она вполне сможет жить. Это было то же самое, что и разрешение. Теперь у нее были необходимые финансы, чтобы заплатить Эмили Ричланд. Она почувствовала, как ее охватывает возбуждение.

— И лицо попроще сделай, — добавил он.

— Это приказ? — спросила она, напоминая Болдту, что по званию она выше его.

— Надеюсь, ты довольна, — чопорно поджал губы Болдт.

— О да. Еще как.

Глава восемнадцатая

Дафна постучала в двери пурпурного домика. Услышав, как громко и нетерпеливо прозвучал ее собственный стук, Дафна спросила себя, достаточно ли она открыта для той хитрости, которую намеревалась провернуть. Большинство экстрасенсов были всего-навсего умными и ловкими мошенниками. Наберите номер 9-0-0, и благодаря чудесам идентификации абонента, а также оперативной компьютеризированной кредитной информации, так называемый экстрасенс на другом конце линии узнавал о вас больше сведений, чем их можно использовать во время одного сеанса: о вашем доходе, семейном положении, на что вы обычно тратите деньги, об автомобиле, на котором вы ездите, о принадлежащем вам доме и каталогах, по которым вы предпочитаете делать покупки. И хотя она ни за что не призналась бы в этом Болдту, Дафна не доверяла никому из них, даже Эмили Ричланд. Нельзя было заранее сказать, какое отношение может иметь Эмили к поджогам. Она жила в дешевом районе и зарабатывала себе на жизнь ложью. Ей придется здорово постараться и проявить себя чертовски способной телепаткой, чтобы убедить Дафну в обратном.

Перед Дафной стояла непростая задача: поменяться с экстрасенсом ролями, скормить ей собственную ложь и исподволь расспросить Эмили Ричланд, чтобы проверить ее способности, попытаться заманить женщину в ловушку, чтобы та призналась, что имеет некоторое отношение — профессиональное или личное — к поджогам или к поджигателю, предложить ей деньги за информацию, но только в качестве последнего довода.

Дверь отворилась.

Длинные темные волосы гадалки были собраны на затылке, отчего кожа на ее веснушчатом лице натянулась, делая женщину лет на десять моложе ее сорока лет; голубые глаза были накрашены слишком сильно. На Эмили было купленное на распродаже черное бархатное домашнее платье, облегающее грудь, хотя в остальном казалось, что оно на размер больше, чем нужно. Она подпоясала свою тонкую талию сине-белым, расшитым бисером индейским поясом. На шее у нее висела нитка искусственного жемчуга, а в сережки были вставлены миниатюрные черно-белые фотографии Элвиса Пресли. Ее улыбка была лучистой, сияющей и одновременно загадочной, но при всем том удивительно естественной, в глазах гадалки застыли внимание и любопытство.

— Добро пожаловать.

— У вас есть время? — Дафна старалась преодолеть неловкость.

— Пожалуйста, — ответила Эмили, делая приглашающий жест рукой. Она воспользовалась персиковым лаком для ногтей с металлическим блеском. На ногах у нее были балетные туфельки с черными завязками и сбитыми носками, словно она только что стояла на пуантах. — Меня зовут Эмили. — Не став тратить времени на пустые разговоры, она подвела Дафну к обитому материей стулу с зеленым чехлом, стоявшему перед небольшим простым столиком, на одном конце которого лежала потрепанная колода карт Таро, а на другом возвышался гигантский огарок свечи — наверняка потребовался бы не один год, чтобы он догорел до основания. На стенах были нарисованы обнаженные женщины.

Усаживаясь, Дафна заметила, как женщина провела рукой по краю стола. Это был отработанный, уверенный жест. Свет в комнате потускнел и стал таким неярким, как и огонь свечи, которую женщина зажгла с помощью желтой зажигалки «Бик». В комнате стал ощутим запах ладана, что живо напомнило Дафне годы ее учебы в колледже.

— У вас есть вопрос, на который нужно ответить, — заявила женщина. Она внимательно рассматривала посетительницу. — У вас проблемы с мужчиной.

Внезапно Дафна ощутила, что у нее комок подступил к горлу. Откуда, ради всего святого, могла гадалка узнать о ее проблемах с Оуэном? Потом она сообразила, что, оказавшись в этом районе, повернула свое обручальное кольцо так, чтобы непомерно большой бриллиант, подаренный ей Оуэном, не был виден. Она напомнила себе, что внимательный взгляд непременно обратит внимание на оттенок кожи, модуляцию голоса, на язык тела. Перед самым выпуском из колледжа Дафна занималась изучением паранормальных явлений. Для любого психолога с открытым, восприимчивым умом это была захватывающая область знаний.

Она почувствовала, что краснеет, так что уже не было смысла отрицать очевидное.

— Да, небольшие проблемы, — призналась она, — но я пришла не поэтому.

— Это касается работы, — сказала Эмили, и глаза ее обежали Дафну слева направо, а потом справа налево. Такой взгляд оказывал гипнотическое воздействие. — Вы — врач, — предположила женщина, затем отрицательно покачала головой. — Что-то близкое, но не совсем. Медсестра, может быть… нет… не сестра. Что-то, связанное с медициной. Я права?

Дафна неловко поерзала на стуле, а потом выругала себя за то, что с такой легкостью поддалась на уловку. «Сосредоточься!» — приказала она себе. Женщина оказалась умна. Умнее, чем ожидалось. Она работала быстро. Спокойный голос. Пронизывающий взгляд. Она ничего не упускала. «Сейчас она смотрит на мою шею, наверное, считает мой пульс», — подумала Дафна. Или любопытствует относительно длинного шрама. «Сконцентрируйся!»

— Мой жених — доктор, — убедительно солгала Дафна, — экономики, а не медицины. Он не способен сам забинтовать себе палец, — продолжала она, изумляясь самой себе. — Но он богат, как крез, — добавила она, завершая картину. — Но нет, дело не в работе и не в нем. — Дафна тщательно проработала свою выдумку. — Я пришла к вам потому, что мне приснился сон. Вам уже приходилось иметь дело со снами? — Она знала, что таким вещам экстрасенсы придают очень большое значение.

— Сны могут быть окнами, моя дорогая. В прошлое, в будущее. Не хотите ли рассказать мне о своем сне, или сначала я должна немножко рассказать вам о вас самой? Вы не верите мне, я вижу. Знаете, это нормально. Я имею в виду то, что вы не верите в эти силы. Это же не мои силы, понимаете ли. Совсем не мои. Для меня важно, чтобы вы это поняли. Я не занимаюсь каналированием, это не для меня. Я не проводник и не канал. Но я вижу: прошлое, будущее. Я вижу удивительные вещи; я вижу и страшные вещи. Мне не дано выбирать, поэтому то, что я вам скажу, может и не доставить вам удовольствия, но я скажу вам, что вижу. — Она говорила быстро, но не напористо, так что речь ее лилась гладким монологом, который не хотелось прерывать. Голос ее был музыкальным и мелодичным, а глаза — теплыми и успокаивающими. — Вы относитесь к тем, кто хорошо подготовлен. Вы заранее обдумываете потенциальные проблемы. Вы — аккуратная и чистоплотная женщина, содержите свой дом в чистоте и гордитесь тем, что обращаете внимание даже на мельчайшие детали. Вы сердиты на своего жениха, но не из-за другой женщины — скорее, из-за молоденькой девочки.

Дафна почувствовала, как по спине у нее пробежал холодок. Так же быстро, как говорила Эмили, Дафна попыталась просчитать, как та могла узнать все это. Кое-что можно было объяснить внешним видом Дафны, тем платьем, которое она выбрала, ее способом нанесения макияжа, но откуда ей удалось узнать о Корки, дочери Оуэна? Это как объяснить? Дафна не могла позволить, чтобы ее вели; она должна была перехватить инициативу.

— Меня беспокоит мой сон, — решительно заявила Дафна сухим, ничего не выражающим тоном.

— Нет, моя дорогая. Я не думаю, что мы сможем заняться вашим сном до тех пор, пока мне не удастся убедить вас, а ведь я так и не убедила, правда? Еще нет. Не полностью. Извините меня. Это — улица с двусторонним движением, я чувствую, как вы напряжены, и, боюсь, мне больше нечего предложить вам. Если хотите, можете ничего не платить мне. И можете идти. Мы попробуем в другой раз или нет, как вам будет угодно.

Дьявольски эффективная техника продажи, подумала Дафна. Можно уйти бесплатно или остаться, но заплатить больше. К собственному изумлению, Дафна поняла, что верит в способности этой женщины сильнее, чем ей хотелось бы признаться самой себе.

— Нет, — сказала она, — я бы желала остаться.

Воцарилась тишина, пока экстрасенс внимательно рассматривала ее. Слышались звуки только негромкой музыки «Нового века». На лбу у Эмили собрались морщинки, когда она прошептала:

— У вас есть другой мужчина, так?

Дафна почувствовала, как глаза ее наполняются слезами, а желудок скручивается в тугой узел. Это уже слишком!

— Дело не во мне, — выпалила она, ощущая себя так, словно кто-то влез ей в душу и обокрал ее. Перед глазами стояло лицо Лу Болдта. Ее охватила бесконечная тоска. Она чувствовала себя усталой и опустошенной. Она дошла до конца. Ей больше ничего не требовалось — ни экстрасенса, ни Оуэна, ни полицейского департамента.

— Разумеется, все дело в вас, — сказала Эмили. — Теперь это в прошлом, не так ли? В прошлом, но всегда в настоящем.

— Я не буду говорить об этом!

— Нет, — согласилась Эмили. — Нет смысла говорить об этом, правда? Прошлое пусть остается в прошлом.

— Вы смотрите на меня.

— Да, я смотрю на вас. — Поколебавшись, она добавила: — Теперь, я думаю, мы можем поговорить об этом сне. Как вы считаете?

«Догадка», — решила Дафна. Женщине просто повезло, она угадала, попала в яблочко, и выжала из нее все, что можно, прежде чем продемонстрировать свои способности. Она ничего не знала о Дафне. Она не умела читать мысли. Дафна не думала о Лу. Или, может быть, думала; она не была уверена. Она чувствовала себя смущенной и рассерженной. Смущение было ей внове; она не говорила на этом языке и не знала обычаев. Она вернулась к тем годам, когда читала, занималась, брала интервью, составляла психологические портреты. Она шагнула в безопасность тех лет, как человек, заблудившийся в темноте, стремится даже к слабому проблеску света.

Дафна медленно выдохнула, собираясь с мыслями. Она закрыла глаза и с драматическим надрывом произнесла:

— Сон всегда один и тот же: мужчина… я не вижу его лица. Он никогда не смотрит на меня, во всяком случае прямо. Он — сильный мужчина. Импозантный. И я вижу горящих людей, — сказала она хриплым, сухим, испуганным шепотом, даже не открывая глаз, зная, что завладела вниманием другой женщины. — Горящие дома. Жаркое белое пламя. Танцующие языки пламени. Горящие женщины. — Свой козырь она приберегла напоследок. — Никогда не вижу его лица. Только его… — Дафна крепко зажмурилась и отрицательно покачала головой. Она ждала реакции гадалки.

— Что, дорогая? — спросила Эмили.

— Его рука. Обожженная рука. Отвратительная. Обожженные пальцы.

Эмили громко охнула.

Дафна открыла глаза, стараясь скрыть свой восторг. Touché! Экстрасенс заметно побледнела. Дафна спросила:

— В чем дело? — А потом, поменявшись ролями, она села прямо и задала вопрос: — Вы знаете этого человека?

Гадалка отрицательно покачала головой.

— Вы видели тот же самый сон?

Снова отрицательное покачивание головой. Глаза Эмили все еще были большими, округлившимися. Она готовилась сделать какое-то замечание, готовилась вернуть себе утраченный контроль.

Дафна должна была говорить, чтобы сохранить свои позиции.

— Вы встречались с ним, — невозмутимо заявила она. — Он приходил сюда. — Она обвела глазами комнату и придала лицу свое лучшее выражение ужаса. Потом крепко обхватила себя руками, словно прогоняя холод. — Он был в этой комнате, — продолжала она, с удовлетворением отмечая, что ее замечания буквально пригвоздили Эмили к месту. — Кто он? — спросила Дафна. — Почему я вижу его в своих снах?

Дафна ждала, положив руки перед собой на стол. Она подалась вперед.

— Кто он такой, что вторгается таким вот образом в мои сны? Он собирается убить меня? В этом все дело? Это тот человек, который сжигает дома? Это все новости?

— Кто вы? — задыхаясь, проговорила Эмили.

— Вы видели эту руку. Я знаю, что вы видели эту руку.

На лице гадалки появилось выражение страха.

— Вы — его подруга. Его женщина? Вы проверяете меня? — Дафна оставила эти вопросы без ответа.

— Вы видели его!

— Вы лжете мне, — сказала Ричланд, опустив глаза, в которых промелькнула угроза. — Не лгите мне.

— Рука, — повторила Дафна. — Вы видели эту руку. Я знаю, что видели. Я наблюдала вашу реакцию. Я точно знаю теперь, что вы видели эту руку. Почему? Почему я пришла к вам? — Она пыталась выглядеть как можно более испуганной, взволнованной и неуверенной. — Я ведь могла отправиться к любому экстрасенсу. Почему вы? — «Польсти ее эго», — напомнила себе Дафна — она с успехом применяла этот прием к десяткам подозреваемых преступников.

— Потому что я могу помочь вам, — ответила Эмили, и подозрение в ее глазах уменьшилось. — Расскажите мне об этом сне.

Дафна спросила:

— Неужели у меня тоже есть способности? Нет ли какого-либо способа остановить это или управлять им? Мне не нравятся такие сны. Я больше не хочу их видеть. Неужели вот так все и начинается? Со снов?

— Мы все обладаем способностью провидеть будущее, — четко проговорила гадалка. — У нас у всех получается это: мы вспоминаем о друге, которого не видели сто лет, за несколько мгновений до того, как зазвонит телефон, и оказывается, что на линии — этот самый друг. Беспокоимся о приятеле или родственнике, а потом узнаем, что с ним случилось нечто ужасное — или наоборот, нечто замечательное. Хотя я должна сказать вам следующее, — заметила она как бы мимоходом. — Темнота, зло почему-то передаются намного сильнее, чем добро. Говорят, что люди, которые были близки к тем, кто умер, внезапно испытывали сильную боль или даже падали на землю в момент смерти близкого человека, хотя сами могли быть далеко от него. Скептики называют это совпадением. Я называю это Силой. Разница между этими людьми и мной — между вами и мной, моя дорогая, — заключается в том, что я могу призывать эту Силу. Я могу повелевать ею. Соединяться с ней тогда, когда мне удобно. Но по самой своей сути она не отличается от ваших снов. Да, я могу сказать, что в этих снах вы соединялись с ней. Что-то в этом мужчине обеспокоило вас. Может быть, эти же сны снятся и другим; а может, и нет. Это все не имеет значения. А значение имеет только то, что вы соединились. — «Интересно, неужели она говорит правду?» — подумала Дафна. — Да, — сказала Эмили. — Я знаю этого человека. Я видела его. Он сидел на этом же стуле.

Дафна вскочила с места, едва не перевернув при этом столик, и, хотя гадалка, протянув руку, удержала его от падения, колода карт Таро рассыпалась по его крышке, а одна карта даже упала на пол. Гадалка уставилась на нее — карта лежала лицом вниз, — и в комнате стала ощущаться нарастающая угроза.

— Простите меня, — извинилась Дафна.

Но Эмили отмахнулась от ее извинений и, наклонившись, потянулась к карте и перевернула ее.

— Смерть, — объявила она, и глаза ее встретились с глазами Дафны. — Эта карта может быть хорошей, — сказала она, — но не всегда.

Смерть стала неотъемлемой частью жизни Дафны еще с тех пор, когда она была ребенком. За многие годы своей учебы и душевных метаний, и даже работы врачом-психиатром, она пришла к пониманию того, что смерть — это составная часть жизни, но ребенком она не понимала этого, не могла принять этого знания. В течение долгих лет она олицетворяла себя со Скаут из фильма по роману «Убить пересмешника» (книгу она прочитала, только став подростком): молоденькая девчонка-сорванец, выросшая в сельском округе Кентукки, окруженная богатством, привилегиями и смертью. Ее отец был адвокатом защиты, выигрывал и проигрывал дела, где на кону стояла человеческая жизнь. Она впервые близко столкнулась со смертью, когда у ее пони Делл начались колики и она умерла. Дафна провела всю ночь в стойле Делл; хотя для нее сделали все, что можно, старая пони ржала от боли и умерла. Дафна обнимала ее обеими руками за сладко пахнущую шею, и слезы ручьем лились у нее из глаз.

С этого дня смерть ходила за ней по пятам. Ее самый близкий друг, сосед Джон Криспелл, погиб в свой двенадцатый день рождения — его ударили по голове, когда он вместе со своим учителем возвращался с реки после рыбалки. В колледже ее подруга, которую напоил гиперсексуальный игрок в футбол, выпала из открытого окна на лужайку перед зданием клуба «Фита Гамма» и сломала шею. Дженни Уимфимер, соседка Дафны по комнате во время учебы в аспирантуре, отправилась в Африку и умерла там во сне, причем о причине ее смерти никогда не говорили вслух, словно не она имела значение, а только событие, произошедшее в ее результате. Дженни привезли домой в Индиану в металлическом гробу. Дафна встречала самолет вместе с семьей. И вот тогда-то она впервые в жизни увидела гроб. Она по-прежнему помнила ужас того дня. Когда она сближалась с людьми, они умирали. Поэтому с тех пор она старалась избегать такой близости.

Она посмотрела на карту и вздрогнула.

— Мы со смертью старые друзья, — сказала она, чувствуя, что в комнате ощутимо похолодало.

Эмили подобрала карту с пола и вернула ее на место в колоду.

— Расскажите мне об этом сне, — повторила она.

— Я никогда не вижу его лица, только руку. Потом пожар, кричит женщина.

Эмили мрачно кивнула. Она своими глазами видела эту руку.

— Я подумывала о том, чтобы обратиться в полицию, — призналась Дафна, — после того, как прочла о пожарах. Но что я им скажу?

— Они не поверят вам, — согласилась Эмили. Ее голос звучал отстраненно, а в тоне сквозила безмерная усталость.

Поколебавшись, Дафна произнесла:

— Вы видите связь, не правда ли? Возможную связь? Человек с сильно обожженной рукой, статьи в газете. Извините меня. Я никогда не верила в такие вещи — в паранормальные явления, — но теперь это случилось со мной, я испытала это на себе… Вот что я подумала: может быть, вы сможете позвонить в полицию вместо меня.

Эмили сухо улыбнулась, сделала несколько глотательных движений, глаза у нее ничего не выражали.

— Я не могу помочь вам. Я бы хотела, но…

— Но вы можете, — напирала Дафна. — Конечно, можете. Вы его видели, встречались с ним, он был здесь. Вы можете позвонить в полицию и рассказать им об этом.

— Я думаю, мы закончили. Если вы приходили только за этим, то я здесь ничего не могу сделать.

Воцарилось долгое молчание. По-прежнему глядя гадалке прямо в глаза, Дафна сказала:

— Может быть, они заплатят вам за информацию.

У Эмили задрожали губы, и она хрипло выдохнула:

— Что?

— Это все машина, не так ли? Моя машина? Понимаете, я вспомнила, что оставила почту на переднем сиденье. Вот откуда вы узнали, что я — член Северо-Западного медицинского общества, и именно поэтому решили, что я — врач. — Эти слова ударяли по Эмили, как маленькие бомбы. — Вы знаете, что я — аккуратистка, что я содержу свои вещи в порядке, потому что это заметно по моему автомобилю. И это вас выдало. Сначала я решила, что все дело в моем внешнем виде, опрятности и тому подобном. Однако ваши комментарии о моем женихе — вы заметили кольцо, разумеется, — и упоминание о Корки — молодой девушке — сбили меня с толку. На мгновение заставили растеряться. Но записная книжка Корки лежит под задним стеклом, и на ней написано ее имя. С кем бы вы ни работали, но он — или она — назвал вам ее имя — ведь так? — однако вы предпочли не использовать его. — Дафна встала со стула.

— Сядьте!

Она сделала два быстрых шага к двери позади Эмили и открыла ее как раз вовремя, чтобы увидеть, как закрывается дверь-ширма на кухню. Она услышала, что Эмили стоит у нее за спиной. Дафна подбежала к задней двери и распахнула ее, но кто бы ни скрывался за ней, он давно исчез. «Быстро это он», — подумала она.

— Стойте! — вскричала Эмили.

Поворачиваясь на каблуках, Дафна громко заявила Эмили:

— Молчите и не вмешивайтесь! — Она шагнула вперед, вынуждая Эмили попятиться. — Стоит мне сделать один телефонный звонок, и мы арестуем вас по обвинению в мошенничестве. И вы — вне игры.

— Вы из полиции? — Это был уже не вопрос, скорее, утверждение — и осознание одновременно.

Они стояли на расстоянии нескольких дюймов друг от друга, Дафна была на целую голову выше. Она внимательно всматривалась в глаза другой женщины, а потом с нажимом спросила:

— Вы имеете отношение к поджогам? Прямой ответ: да или нет? — Глаза их встретились.

— Нет, — выдохнула Эмили, впервые отведя глаза и покорно опустив голову. Именно так, как и хотела Дафна.

Дафна поверила ей, но она все равно ждала, потому что последующие слова и движения женщины должны были стать окончательной проверкой ее виновности или невиновности, того, везти ли ее в нижнюю часть города или оставить дома и работать с ней.

— Это была какая-то сделка. Наркотики, может быть. — Эмили вновь посмотрела в сторону, а потом взглянула Дафне прямо в глаза. Она в задумчивости барабанила по бедру своими выкрашенными в персиковый цвет ногтями. — Должно быть, ему светила куча денег, раз он согласился заплатить шестьдесят баксов за астрологическую диаграмму. Его беспокоила дата, и поэтому он пришел ко мне. Люди обращаются ко мне по поводу дат, знаете ли: главным образом, в связи со свадьбами. Одна женщина… я думаю, у нее был роман… или она хотела его завести… — Эмили выглядела перепуганной, она явно нервничала. Дафна подавила удовлетворенную ухмылку. Она жила ради таких моментов. — Я составляю диаграмму, — сказала она, указывая на неоновое окно. — И я обладаю Силой.

— Шестьдесят баксов. Наличными или чеком?

— Милая, неужели я похожа на человека, который примет чек? Имейте ко мне хоть капельку уважения.

Ожидания Дафны на легкий и быстрый ответ не оправдались. Точно так же пришлось распрощаться и с надеждой на то, что эта женщина окончательно размякнет. Потом ей в голову пришла другая мысль:

— Автомобиль? Его машина?

— Грузовик.

— Описание?

— Светло-синий. Старой модели. Может, десятилетней давности. Белый автофургон, в плохом состоянии.

— Даты?

— Первый раз — второе октября. Я просматривала газеты третьего. Не случилось ничего особенного. Никакого пожара, — подчеркнула Эмили.

Пожар у Энрайт произошел десятого сентября; пожар у Хейфиц — четвертого октября.

— Второе? Вы уверены? — «Он мог установить катализатор для будущего пожара», — подумала Дафна.

— Абсолютно. И потом он снова… — Она спохватилась и умолкла.

— Когда? — выкрикнула Дафна.

— В последний уикенд, — ответила Эмили. — В субботу.

Сердце болезненно колотилось у Дафны в груди. График не совпадал по времени — слишком рано, — если только второе октября не означало пожара у Хейфиц. В таком случае, в чем заключалось значение прошедшего уикенда — еще одну будущую жертву?

Дафна сказала:

— Нам нужно поговорить с этим мужчиной с обожженной рукой. Нам требуется ваша помощь.

— Вы могли бы просто предложить мне деньги. И мы были бы в расчете. Я просто рассказала бы вам все, что знаю. Но теперь… это мне не нравится. Мне не нравится, как вы ведете дела.

— Вы уже помогали нам раньше, — напомнила Дафна. — Это была Сила, или просто дым и зеркала?

— Вы помните об этом?

— Мы считаем, что вы неплохо поработали над тем делом.

— Люди рассказывают, сидя на этом стуле. Что я могу вам сказать? Они раскрываются. И знаете, почему? — спросила она, отстраняя от себя Дафну, чтобы между ними образовалась некоторая дистанция. — Потому что они хотят верить. Они больше ни во что не верят, но они поверят в меня, потому что хотят этого. Они открываются передо мной.

Дафна понимала. Детективы, которых она принимала в качестве клиентов, вели себя точно так же. Сначала жесткие, упрямые, не желающие ничем делиться с ней. А потом понемногу она убеждала их поверить ей, и внезапно плотина оказывалась прорванной, и они извергали интимные подробности о своей импотенции, желании покончить с собой, об избиении детей, увиливании от своей ежедневной работы. Бесконечный список поражений и неудач, личных и служебных, и все потому, что они открывали для себя убежище — человека, готового выслушать их без осуждения, — они верили. Дафна поняла, что она и сидящая перед ней женщина не слишком отличались друг от друга. Эта мысль доставила ей беспокойство.

— Мне нужно все, что у вас есть на этого мужчину с обожженной рукой.

— Почему я должна это делать?

— Двести долларов окажутся у вас в кармане, а я уйду.

— Вы — такие люди, как вы, — никогда не уходите просто так. Вы вернетесь. Вот в чем дело.

— А он? — поспешно, с надеждой, спросила Дафна. — Человек с изуродованной рукой? Он вернется? — Сердце судорожно билось у нее в груди — такая возможность не приходила ей в голову, но люди, которые верили в подобные вещи, всегда возвращались за бо́льшим.

Эмили встретилась с ней глазами и медленно кивнула.

— Вероятно, — неохотно сказала она. Потом кивнула более уверенно. — Да, мне кажется, он вернется. — И добавила ядовито: — Но, милочка, это вам дорого обойдется. Да, это обойдется вам недешево.

Глава девятнадцатая

Жизнь в Сиэтле научила Бена разбираться в дождях, подобно тому, как жизнь на Аляске учит понимать снег. В городе бывали туманы, изморось, мелкий дождик и ливни. В тот день все началось с тумана, легкого и нежного, как последние пузырьки газа на дне бутылки с «кока-колой». Он изменил запах воздуха, который вместо металлического и маслянистого стал свежим и чистым. Восхитительным. Налетел ветер, и туман сменился дождем, настоящим ливнем, капли которого громко барабанили по разноцветным осенним листьям. Сначала тротуар перед ним покрылся темными пятнами, потом скрылся под ними и в конце концов превратился в черное зеркало, в котором отражались шаги Бена.

Внезапно у него возникло ощущение, будто кто-то наблюдает за ним, и он подумал: то ли это чувство вины, то ли реальность. Но потом это ощущение обострилось, превратившись в навязчивое чувство, которое охватывало Бена, когда Джек смотрел на него из кресла перед телевизором, — смотрел так, словно видел насквозь.

Бен не стал оглядываться, ему не хотелось знать правду. Он внимательно вслушивался в окружающий мир, сердце судорожными толчками билось в груди, ладони внезапно повлажнели, в горле застрял комок. Кожа на голове у него чесалась. Ему было страшно.

Побуждение оглянуться, оценить ситуацию, давило на него, как сила тяжести. Ему хотелось избавиться от этого чувства.

Он побежал. Он просто не мог идти спокойно. Бен смотрел вперед, а не назад: никогда не оглядывайся, учила его Эмили. Он продирался сквозь завесу проливного дождя подобно тому, как летучая мышь прорывается сквозь ночь.

Чувство вины пронзало его с головы до ног, точно дождь, падающий ему на плечи. Это расплата за его преступление. Мальчик побежал быстрее. Если кто-нибудь увидит его, то подумает, что он решил обогнать дождь, что было невозможно в принципе, точно так же, как нельзя было убежать от снедающего его чувства вины. Но ему все равно хотелось избавиться от этого чувства. Бен перебежал улицу на красный свет, даже не заметив этого; он не мог взглянуть в глаза реальности, он не мог жить в мире с самим собой. Он хотел быть хорошим; хотел нравиться Эмили, хотел, чтобы она любила его. У него не было желания ничего ей рассказывать, но он чувствовал, что должен это сделать.

Когда Бен появился в пурпурном домике, Эмили заметила тревогу в его глазах, а может, прочла его мысли, и сразу же повела его вокруг дома на заднее крыльцо, которое выходило на маленький ухоженный садик. Бен нуждался как раз в таком внимании.

Всего в нескольких дюймах от них хлестали струи дождя, и ветер, наполненный его запахом, кружил и завивал их. Юбка Эмили трепетала вокруг ее лодыжек, и она рассеянно хлопнула по ней рукой, подобно тому, как лошадь отмахивается хвостом от мух.

— Итак, молодой человек, вы хотите рассказать мне кое-что.

Он никогда не сумеет до конца понять ее, хотя ему очень хотелось этого.

— Мир — такое огромное место, — начал он, избегая упоминать о том, что действительно было у него на уме. — Так много людей едут в разные места, делают так много всяких вещей. Я не понимаю, как мне найти свое место. Такое, где мне будет хорошо.

Она обняла его одной рукой за плечи. Ради таких моментов он и жил. Как она отреагирует, если он расскажет ей, что натворил?

— Знаешь, у тебя ведь есть преимущество в жизни, Бен, — произнесла Эмили, смутив его. — Ты повзрослел быстрее большинства людей. Нет, правда, — сказала она, заметив выражение его лица. — Ты думаешь о таких вещах, которые не приходят в голову многим взрослым. Но все дело в том, что мир — это хорошее место, несмотря на то, каким он иногда выглядит. Жизнь — хорошая штука, хотя иногда она таковой вовсе не кажется. На твоем месте и в твоем возрасте я бы наслаждалась ею, как только могла. Я знаю, это не всегда легко. Не ломай над этим голову. Просто позволь жизни течь своим чередом, понимаешь? Мне кажется, что со временем ты поймешь: все устраивается само собой, если только не вмешиваться. Если думать только о хорошем. Если совершать добрые поступки.

Горло у мальчика перехватило, глаза защипало, и он почувствовал, что весь дрожит, а потом расплакался. Эмили принялась утешать его, снова обняв за плечи, но от этого Бену стало еще горше и он постарался освободиться от ее объятий и отодвинулся.

— Я — нехороший.

— Да нет же, ты — хороший. Разумеется, ты — хороший.

— Нет, я — плохой.

— Ты не должен позволять Джеку так поступать с тобой, Бен.

Он затряс головой, а слезы текли все сильнее, так похожие на дождь, капли которого падали на землю в нескольких шагах от них. Как легко было бы позволить ей поверить, что во всем виноват Джек Сантори. Как просто и как удобно.

— Дело не в этом, — выдавил он.

— Твоя мать, — прошептала она.

Он снова покачал головой. В его воспоминаниях о матери сохранилось только ее лицо, запах, гладкая рука, гладящая его по спине или по взъерошенным волосам. Его мать превратилась в кого-то, кого уже трудно было вспоминать.

— Если я потерял бумажник в его грузовике, он будет знать, где найти меня. Мой адрес есть в бумажнике. — Эти слова вырвались у мальчика внезапно, против его воли.

— Кто, Бен? Какой грузовик? — Он услышал участие и тревогу в ее голосе.

Он взглянул на нее, перед глазами у него все расплывалось от слез. Она ответила ему взглядом, полным любви и сочувствия, и Бен понял, что сейчас расскажет ей все. Он собирался предложить ей деньги — целые пятьсот долларов — и спросить, может ли он остаться с ней. Бен знал ответ Эмили задолго до того, как, запинаясь, пробормотал свое первое объяснение, но это его не остановило. Ничто не могло остановить его. Правда падала тяжело, как дождь. Она лилась из него.

Эмили Ричланд, протянув руку, чтобы успокоить мальчика, так и не отняла ее. Она впитывала правду, как ее садик впитывал капли дождя. Она вслушивалась в каждое его слово, кивая головой в такт его монологу; ее собственные глаза наполнились слезами, и они вдвоем просидели около часа на заднем крыльце, пока шквал не закончился и не проглянуло голубое небо, с радостью приветствуя солнечное тепло. Они купались в нем, наслаждались им, плыли сквозь него, подобно сильной любви, которую Бен испытывал к этой женщине.

Глава двадцатая

Когда раздался зуммер пейджера, Лу Болдт съежился. Движение, каким он повернул к себе его жидкокристаллический экран, было таким же автоматическим, как и поворот ключа в замке зажигания автомобиля или натягивание носков. В этот самый момент он размышлял о том, как ему быть с его подозрениями в отношении Лиз, потому что если он был прав, то перед ним оказывался немыслимый и тяжелый выбор, который ставил под вопрос существование их семьи.

Лиз принимала ванну. Собственно говоря, в этом событии не было ничего особенного, если не считать того, что в их семействе именно Болдт обычно принимал ванну, а Лиз, которая всегда спешила, как правило, ограничивалась душем. Но вот уже трижды за эту неделю, возвращаясь с работы, она немедленно набирала себе ванну. И всего несколько минут назад Болдт сообразил, что и на прошлой неделе она принимала ванну как раз в эти самые дни: в понедельник, вторник и четверг. И тогда же она возвращалась домой на полтора часа позже обычного. Его воображение вырвалось на свободу. Будучи детективом, он во всем усматривал причину и следствие. Болдт сожалел об этой своей способности, этом таланте; больше всего он ненавидел то, что работа до такой степени вмешивается в его личную жизнь. Он погрузился в мысленное созерцание собственной жены, в основе которого лежали страх и недоверие, его подталкивали к действию осязаемые воспоминания прошлого. Он ненавидел самого себя. В лексиконе Лу Болдта отсутствовало слово «совпадение». Он услышал, как заплакала Сара, и понял, что дошел до ручки.

Он подхватил свою маленькую дочь на руки, вынув из кроватки, принялся баюкать ее, вдыхая сладковато-молочный запах детской кожи, который был для него дороже всего на свете. Малышка потянулась к отцу и запустила свои крохотные ручонки ему в волосы.

— Тук-тук, — сказал он, ногой открывая дверь ванной и пытаясь освободиться от хватки своей дочурки.

Лицо у Лиз было ярко-красным, грудь раскраснелась, тело вытянулось в ванне, увеличенное водой. Она выглядела невероятно привлекательной, ее румяный цвет кожи словно сошел с полотен Рубенса. Он ощутил укол ревности. Такого понятия, как собственник, для него не существовало, он сознавал это, и, тем не менее…

— По-моему, пора ужинать, — произнес он скрипучим голосом, в нем кипели и бурлили эмоции и воспоминания. Однажды она уже предала его доверие, могла ли она поступить так снова? Масса вещей оставалась на своих местах: оба работали слишком много, не обращая внимания на нужды другого. Двое маленьких детей взвалили тяжелую ношу на их плечи. Для брачных отношений оставалось слишком мало времени. Теперь речь шла уже о семье. Все было по-другому.

Ему не хотелось изливать ей душу, не хотелось заводить ее, начинать что-то такое, в чем он еще не был уверен, чего нельзя было выразить словами. Он хотел ценить ее, доверять ей и верить. Он боялся правды, и его вдруг пронзило осознание того, что он впервые намеренно не желал знать правды. Но ведь он был следователем, и любопытство снедало его. Оно было топливом его профессионального существования, но теперь он постарался подавить его, словно набрасывая мокрое одеяло на огонь. Для него разница была значительной и существенной, и он посчитал ее слабостью. Трещиной в броне.

Мать протянула руки, и малышка, увидев это, перестала плакать и завозилась, стараясь освободиться. Болдт позавидовал такой биологической связи Лиз с ребенком и на мгновение ощутил себя гостем в собственном доме. Лиз села в ванне и, взяв дочку на руки, предложила ей набухшую грудь. Жадные губы впились в ее сосок, и Лиз слабо улыбнулась, закрыла глаза и откинула голову на край ванны. Болдт рассматривал наготу своей жены с головы до пят, ее молодую грудь, стройную талию, кустик черных волос между ее длинных ног. Он не хотел, чтобы это досталось кому-либо еще. Он ощущал себя собственником. Он задумался над тем, почему позволил своему телу пренебрегать очевидным. Он винил себя.

— Это не твой пейджер я слышала? — спросила она, не открывая глаз.

Она хотела, чтобы он ушел из дома? Он почувствовал, как в нем закипает ярость. Болдт выпрямился и постарался втянуть живот. Внезапно ему захотелось выглядеть по-другому, не таким неухоженным, иметь густую шевелюру и развитые мускулы. Неужели она начала смотреть по сторонам? Неужели он стареет слишком быстро для нее?

— Да, — отозвался он. Она что, намеревалась обвинить пейджер в том, что тот разбудил Сару? Это было бы не в первый раз. С недавних пор она завела себе привычку обвинять его во всех смертных грехах, и он смирился, не отвечая на упреки, но они грызли его, подобно червяку-древоточцу, причем повреждения трудно было заметить невооруженным глазом.

— Ты собираешься отвечать? — поинтересовалась она. Ее обнаженное тело казалось произведением искусства. Болдт пожалел, что ванна недостаточно велика, чтобы вместить их двоих. Ему захотелось ощутить прикосновение ее теплой и влажной кожи к своей.

— Да, — ответил он. Почему, интересно, он не позвонил до сих пор? Он был рабом своей работы. Он жил ради нее.

Лиз слегка приоткрыла глаза, как человек, находящийся под воздействием наркотиков, — тихая и мечтательная. Малышка сосала ее грудь. И снова его поразило, как он завидует этой связи. Ему стало интересно, что она должна чувствовать, когда облегчается ноющая грудь и ее молоко дает жизнь другому существу.

— С тобой все в порядке? — внезапно поинтересовалась она, и на лоб ее набежали морщинки, а в глазах появилась боль.

— Конечно, — ответил он.

— Мне так не кажется.

— Все нормально, — солгал он, удивляясь тому, с какой легкостью у него это получилось.

— Ты знаешь, в чем дело? — спросила она. Он с любопытством уставился на нее, ожидая, что вот сейчас она в чем-то признается. Странно, но сейчас ему не хотелось этого. — Пейджер, — объяснила она. — Ты знаешь, в чем дело?

— Нет, дело не в этом, — сообщил он ей.

— Тогда в чем?

— Сожаления. Беспокойство. — Он услышал, как его собственный голос отказал ему. «Предательство кормится собою, — подумал он, — как те насекомые, которые поедают себе подобных».

Лиз широко раскрыла глаза. Вода окатила ее бедра, когда она подалась к нему. Не двигаясь, она покачивалась на воде, плотнее прижав к себе малышку.

— Дорогой?

Он почувствовал неодолимое желание заняться с ней любовью. Обладать ею. Он знал, что это вызвано неправильными причинами.

— Может, нам стоит поговорить, — сказал он, зная, что выглядит потерпевшим поражение и что она заметила это.

— Я в твоем распоряжении, — объявила она.

«Как же», — подумал Лу Болдт. Он кивнул, но жест получился неискренним. Она принимала ванну, чтобы очиститься, чтобы он не знал. Очищение. Очиститься от того, кто был с ней. Ему было плохо и больно, и он не мог понять, откуда у него взялись подобные мысли.

— Ступайте на работу, сержант, — распорядилась она. — Я не собираюсь устраивать из-за этого сцен.

— Я позвоню, — сказал он. — Узнаю, в чем там дело.

— Я дождусь тебя, — откликнулась она, с гораздо большей уверенностью, чем ему хотелось, признавая тот факт, что вызов пейджера позовет его прочь из дома. Она была права, конечно, так происходило почти всегда. Пейджер представлялся ему гигантским крючком, единственное предназначение которого заключалось в том, чтобы отрывать его от дома. Он научился ненавидеть его. — Или постараюсь, во всяком случае, все будет зависеть от того, когда ты вернешься. — Она коротко рассмеялась. Малышка потеряла сосок матери, и Лиз помогла ребенку найти его снова.

— Вы мои красавицы, — сказал Болдт, по-прежнему борясь с желанием овладеть ею. Он почувствовал, как у него перехватило горло, и повернулся к телефону, чтобы Лиз не увидела в его глазах предательские слезы.

«Из огня да в полымя», — подумал Болдт, и налетевший ветер растрепал его коротко стриженные волосы — то, что от них осталось. Лампа на столбе выхватила ее силуэт и осветила беговую дорожку, которая тянулась вдоль берега озера Грин-лейк, — Дафна Мэтьюз была чересчур стройной и чересчур красивой, она никогда не походила на полицейского.

Озеро представляло собой несколько акров черной воды, обрамленных беговой дорожкой и объездной дорогой, с востока к ней примыкали несколько кафе и парочка недорогих ресторанов. С трех сторон поднимались холмы, обильно поросшие зеленью, перенаселенные районы, тесно застроенные двух- и трехэтажными дощатыми домишками, построенными семьдесят лет назад, во время первого строительного бума — в эру дерева, — заключая озеро в сверкающий ковш света, льющегося из окон. Озеро Грин-лейк было живописным и притягательным, похожим на лубочную открытку из Новой Англии. К югу от озера протянулись спортивные поля для софтбола и футбола, по ночам они освещались со стальных вышек прожекторами, которые бросали яркий и безжалостный свет, видный издалека. В восемь часов вечера на беговой дорожке все еще царило оживление, там бегали или двигались шагом мужчины и женщины, в большинстве своем по одиночке, в отличие от утреннего или обеденного времени, когда спортом занимались семейные парочки, компании друзей или сотрудников.

На Дафне были джинсы и синий шелковый жакет поверх накрахмаленной белой блузки, застегнутой на все пуговицы. Он присоединился к ней, и они двинулись прогулочным шагом, держась правой стороны, чтобы не мешать запыхавшимся бегунам. Озеро располагалось так, что обоим было удобно встречаться на его берегу. Она попросила о встрече именно здесь, как неоднократно бывало в прошлом.

— Эмили Ричланд работает с подсадной уткой, которая проверяет автомобили ее клиентов. Информация о машинах передается ей, и она делает чертовски грамотные выводы относительно того, кто сидит перед ней.

— Я должен быть удивлен? — поинтересовался он, думая о своем.

— Парень с обожженной рукой приходил к ней домой, чтобы проверить пару дат: второе октября, за два дня до пожара у Хейфиц, а потом еще раз в субботу. Лу, я думаю, это поджигатель. — Прежде чем он успел открыть рот, она сказала: — На его правой руке последние три пальца сплавились вместе, получилось что-то вроде весла. Сильно обожжены. Он — военный. ВВС, скорее всего. Полагаю, она утаивает что-то от меня. Думаю, она наверняка знает больше.

Болдт постарался отогнать мысли о романе Лиз и сосредоточиться исключительно на подозреваемом. Он понял, что у него есть причина с головой уйти в работу.

— Его автомобиль?

— Грузовик. — Дафна передала Болдту описание, полученное ею от Эмили.

— Военно-воздушные силы, — пробормотал Болдт.

— Она думает, что этот парень замешан в торговле наркотиками, а не в поджогах. И, может быть, она права, возможно, он действительно занимается производством наркотиков в лаборатории, вполне вероятно, что там он и обжег руку и все это не имеет никакого отношения к поджогам, но я думаю, что это — след.

— Экстрасенс, — проговорил Болдт. — Ты знаешь, как отреагирует на это Шосвиц?

— Мошенничество, — напомнила она ему. — Если мы возьмем ее сообщника, того, который своими глазами видел его грузовик, Господи, у нас будет железный свидетель. Они вдвоем? Ты смеешься надо мной? Один из них изучал грузовичок, другой разговаривал с мужчиной. Тот нервничал, его здорово беспокоило второе октября.

— А может быть, он просто посредник. — Болдт размышлял вслух. — Может быть, он продает какие-то химикаты нашему малышу. Возможно, он даже думает, что они для лаборатории, в которой делают наркотики. Мы не узнаем, пока не попадем туда.

— Я заплатила ей две сотни. Думаю, если дать ей еще две, то мы узнаем больше. А если установим наблюдение за ее домом, то опознаем соучастника. Ей нужен шпион. Балаган без него не работает. Более того, — добавила она, потянув его за локоть, чтобы он не оказался на дороге у приближающегося бегуна, — она думает, что он вернется.

Болдт остановился. Дафна прошла дальше еще на шаг или два.

— Вернется? — повторил он.

— Тот мужчина был там уже два раза, — гордо поведала она.

— Военный? Может, Гарман тоже служил в армии, и даже в военно-воздушных силах. Возможно, они служили вместе. Вероятно, тогда это — связь.

— Здесь замешана женщина, — сказала она, напоминая ему о связи между двумя жертвами. — Разведенная женщина.

Болдт двинулся вперед, чтобы догнать ее. Они снова зашагали рядом.

— Хейфиц была вдовой, — напомнил он.

— Она жила одна, — поправила его Дафна. — В общем, то же самое, что и разведена, муж умер у нее на руках. Поэтому ее и записали как вдову. — Она сделала еще несколько шагов, а потом воскликнула с жаром: — Разведенные матери-одиночки, Лу. Вот что мы имеем. Не забывай об этом.

Болдт был полицейским, рассчитывающим свои последующие действия на основе информации, которую могла сообщить ему жертва. Он поймал себя на том, что от волнения пошел быстрее. В голове у него теснились мысли, и он едва успевал обдумывать их.

— Мы можем связать жертв! — едва не крикнул он во весь голос.

— Почему, как ты думаешь, я послала тебе сообщение на пейджер? Связать? Не знаю. Но у нас, несомненно, есть общий знаменатель.

— Разведенные матери-одиночки, — повторил Болдт. — Обе, — констатировал он, еле сдерживая возбуждение. Ему хотелось кричать. «Жертва!» — подумал он. Жертва может поведать о преступлении больше, чем все улики, собранные на месте убийства.

— Точно, — подтвердила она. — Возраст детей?

— Не проверял.

— Мы должны это сделать. — Обдумывая, как убийца мог выбрать двух женщин в качестве жертв, Болдт принялся перечислять: — Групповая терапия, — ну, ты знаешь, классы, в которых учат, как смириться с разводом, церковные группы, еще что?

— Книжные клубы, — предположила она.

— Курсы домоводства, гимнастические залы.

— Сантехники, электрики…

— Лестницы! — выкрикнул он, в очередной раз останавливаясь. Его переполнял энтузиазм. Он видел, как это передается ей. — Вот оно! Сантехники, электрики…

— Кровельщики, каменщики, трубочисты…

— Маляр, красивший дом! — воскликнул он. — Хлопчатобумажные нити у подножия лестницы.

— Что?

Он заговорил так быстро, что слова сливались:

— Рядом с лестницей мы нашли хлопчатобумажные волокна… у основания лестницы. С ними работает Берни. На что хочешь поспорить, что на них обнаружатся продукты нефти?

— Помедленнее, — попросила она. — Я имею в виду, не шагай так быстро. Ты почти бежишь.

— Обе разведены, — в третий раз повторил Болдт.

— Служба знакомств, — предположила она. — Матери-одиночке сейчас приходится ох как нелегко.

— Обе разведены, — ликующе сказал Болдт. Он остановил ее, схватив за плечи, ошеломленный тем, что наконец-то произошел прорыв. — Ты — гений!

Они стояли лицом к лицу, тяжело дыша, фонари на дорожке слабо освещали их лица, глаза не отрывались друг от друга, и его крупные руки крепко сжимали ее узенькие плечи. Между ними проскочила искра, знакомая энергия, и Болдт ощутил, как опасно близко он подошел к той грани, за которой начнет целовать ее.

Он отпустил Дафну и отошел на шаг.

— О Боже, — выдохнула она, не отводя от него глаз, подтверждая собственные желания.

Лу Болдт едва заметно кивнул, и сердце судорожно забилось в его груди, а потом разлетелось на куски.

Глава двадцать первая

Шагая сырым октябрьским утром в пятницу к остановке школьного автобуса, в окружении автомобилей с раздраженными водителями, посреди всеобщей суеты и толкотни, Бен почувствовал, что за ним следят. То, что он рассказал свою тайну Эмили, не помогло ему избавиться от этого ощущения, как на то надеялся Бен. Оно снилось ему. Оно постоянно присутствовало в нем. Он нисколько не сомневался в том, что позади него кто-то есть. Это было нечто, не нуждающееся в доказательствах. Он знал! Если Эмили может знать такие вещи, то почему он — нет? Может быть, он тоже обладал Силой.

Раньше для Бена страх, ужас, предчувствия дурного существовали в одной форме, воплотившись в образе его отчима. Он разделил это чувство на части, дал каждой свое определение, чтобы научиться распознавать. В течение многих лет это был единственный страх, который он знал. Все остальное в сравнении с ним казалось незначительным.

Незначительным, вплоть до того момента, когда Бен узнал другой, более осязаемый страх: страх перед неизвестным, неожиданным. Он имел некоторое представление о личности человека, который преследовал его. А в том, что за ним следили, Бен не сомневался. Это должно было быть связано с деньгами, которые он взял из грузовика. Эмили сказала, что все устроится. Бен не был в этом так уверен.

Внезапно тротуар показался Бену мягким, упругим и губчатым, он как будто шагал по матрацу, и ему понадобилось сделать несколько шагов, чтобы понять, что всему виной его колени, а не тротуар. По краям поле его зрения потемнело, как будто он внезапно оказался в плохо освещенном коридоре. Он заторопился, почти побежал, но все-таки набрался мужества и бросил украдкой взгляд через плечо.

Голубой грузовик-пикап! Он споткнулся и чуть не упал. Тот двигался так медленно, прижимаясь к кромке тротуара, что движение замирало вокруг него. Бен не мог разглядеть лица Ника, но он знал, кто сидит за рулем. Он знал, чего хочет водитель.

На следующем перекрестке мальчик повернул направо, перебежал улицу и присоединился к другим пятнадцати школьникам на остановке, надеясь затеряться среди них. Он высматривал голубой грузовик.

— Эй, Бен! — Он подскочил на месте, услышав свое имя. — Хочешь заскочить ко мне после школы?

Финн Херши был его школьным приятелем, у него были светлые волосы и тонкое лицо. Подобно Бену и всем остальным, Финн насквозь промок под дождем.

— Не знаю, — ответил Бен, обшаривая глазами каждый грузовик и автобус. Он не мог сейчас думать о таких вещах; его беспокоил грузовик-пикап. Появился желтый школьный автобус, его вытянутый нос пересек вершину холма и клюнул вниз, направляясь к ожидающей автобус детворе. В это самое мгновение на перекрестке показался голубой пикап, он двигался невероятно медленно. Слава Богу, он не повернул, хотя Бену показалось, что он встретился взглядом с водителем, который низко пригнулся к рулю, явно высматривая ребят на остановке. Автобус с пыхтением двинулся вперед, казалось, он едва ползет. Бен мысленно поторопил его.

— Если дождь не перестанет, мы можем сыграть в мою «Сегу». У меня есть новый журнал МК. Я видел там крутые игрушки.

Мортал Комбат. Бена можно было считать профессионалом. Финн вечно пытался обыграть его в видеоиграх, но безуспешно.

— Отлично, — сказал Бен.

— Это будет круто.

— Конечно.

— Мы можем позвонить твоей матери из шко… — Финн спохватился.

— У меня нет матери, — напомнил ему Бен.

— Я вовсе не это хотел сказать.

— Я знаю.

— Мы можем оставить сообщение. Ну, ты понимаешь.

— Да, конечно.

— Что с тобой такое?

Прибыл автобус, дверца его распахнулась, и дети, толпясь и толкаясь, ринулись внутрь. Из-за дальнего угла показался грузовичок-пикап, направляясь к автобусной остановке. Бен протолкался к двери, за ним следовал Финн.

— Да что с тобой такое? — повторил Финн.

Бен никогда особенно не торопился сесть в автобус. Сегодня он вел себя иначе. Страх изменил его, понял мальчик. Он протолкался к сиденью в задней части автобуса, но ему пришлось уступить место по просьбе какого-то малыша, с которым Бену не хотелось связываться. Он нашел себе другое, ближе к выходу.

Он оглянулся как раз вовремя, чтобы сквозь залитое струями дождя заднее стекло разглядеть грузовичок-пикап. Вынужденный подождать, пока автобус тронется с места, водитель праздно сидел за рулем, изредка наклоняясь к ветровому стеклу, чтобы протереть его в надежде разглядеть что-либо. Позади них выстроилась вереница автомобилей, ожидающих, пока школьный автобус погасит свои габаритные огни и двинется дальше.

На третьей остановке, оглянувшись, Бен не увидел грузовичка. Он решил, что тот либо уехал, либо обогнал автобус. В общем-то, это не имело особого значения — водитель все равно уже знал расположение и название школы. Бен мысленно перенесся в аэропорт, к тому дурацкому мгновению, когда он взял деньги. В сотый раз с того дня он щупал задний карман, надеясь, что его бумажник каким-то чудом объявится там.

Автобус остановился перед школой. Детвора с шумом высаживалась и под дождем бежала к ступенькам школы. В этой суете Бен, пригнувшись, нырнул в кусты, которые густо разрослись рядом с парадным входом. Он втянул голову в плечи, едва не лишившись чувств, когда заметил голубой грузовичок-пикап. Он ждал. Его. Как дикая собака у кроличьей норы: терпеливая и голодная. Бен знал, как это бывает. У кролика не было ни единого шанса.

Глава двадцать вторая

Глаза у Болдта болели, ему казалось, что изнутри их распирает все возрастающее давление, подобно водяной пробке в водопроводной трубе. Если исходить из графика, составленного клиентом Эмили Ричланд, то, вполне вероятно, что очередная женщина была уже приговорена к сожжению. Очевидно, ей что-то около тридцати, она разведена и имеет сына в возрасте до десяти лет. Как они и договаривались, Дафна проверила детей. На нем же лежала обязанность предотвратить очередную смерть, а доказательств, чтобы добиться этого, было чудовищно мало.

Болдт провел ежедневную утреннюю планерку с Ламойей, Гейнс, Баганом, Фидлером и еще с двумя детективами из убойного отдела, выделенными ему из другого подразделения. Федеральное агентство АТФ предложило своих специалистов, но Болдт вежливо отказался, боясь, что если допустит федеральных агентов к расследованию, то больше никогда не сумеет выставить их за дверь.

Лабораторный химик Карстенштейн оказался исключением из этого правила. Когда он предложил провести видеоконференцию с Болдтом, сержант согласился, хотя и не без опаски. В полицейском департаменте Сиэтла не было оборудованного зала для проведения таких видеоконференций, поэтому Болдту пришлось обратиться в контору АТФ в Федеральном центре, и он боялся, что спецы АТФ будут держать его «заложником» до тех пор, пока не убедят в необходимости совместного проведения расследования. Для страховки он взял с собой полицейского эксперта Берни Лофгрина и всех четырех своих детективов: Ламойю, Гейнс, Фидлера и Багана. Если Карстенштейну нужна конференция, он ее получит.

Федеральные офисы были новее, чище и просторнее помещений полицейского управления Сиэтла, что служило источником постоянного недовольства рядовых копов. АТФ и ФБР были оснащены новейшей шпионской аппаратурой, компьютерными технологиями, оружием и средствами связи. И хотя они всегда щедро делились своей аппаратурой, Болдта и других изрядно раздражало то, что приходилось просить их об этом, причем достаточно часто. Болдт и пятеро его спутников шли по коридорам АТФ как нерадивые ученики, направляющиеся к директору. Сама комната была почти точной копией их собственного конференц-зала на пятом этаже, если не считать проекционного экрана на одной стене и видеокамеры, направленной на тех, кто сидел за столом заседаний.

Болдт и все остальные расселись за столом, кое-кто положил перед собой раскрытые записные книжки. Болдту показалось, что освещение в комнате стало ярче. Два серых устройства посредине большого овального стола, напоминавшие огромные квадратные пепельницы, оказались на самом деле микрофонами. Ровно в десять часов экран на стене замерцал и на нем появилось увеличенное лицо Говарда Карстенштейна.

Болдт пожалел, что с ними нет Дафны, ему не удалось ее разыскать. Ее кабинет на девятом этаже был заперт, голосовая связь включена, и никто не мог сказать, куда подевалась хозяйка кабинета, хотя ходили слухи, что она с местными судебными психиатрами работает над психологическим портретом поджигателя.

Лицо Карстенштейна из-за освещения казалось слегка размытым. К удивлению и радости Болдта, агент АТФ, который привел их в комнату, не сделал попытки остаться и удалился. Это произвело на сержанта большое впечатление.

Болдт представил лицо на экране членам своей группы, затем Карстенштейн, вежливый до невозможности, открыл дискуссию.

— Мы исследовали найденные после пожара останки, надеясь обнаружить что-либо, что свидетельствовало бы в пользу дела. Мне показалось, что вам захочется посмотреть на то, что мы нашли, вот почему я предложил видеоконференцию. Полагаю, мои первые комментарии будут адресованы, — он посмотрел вниз на листок бумаги, где были записаны имена присутствующих, — Сиду Фидлеру и Нейлу Багану. Прочитав ваши отчеты о допросах соседей, а также метеорологические доклады, на которые вы ссылались, мы решили, что для нас здесь, в лаборатории, первым важным моментом будет пурпурное пламя, ассоциирующееся с этими пожарами. Наряду с растрескиванием и голубоватым цветом бетона это предполагает наличие воспламеняющегося жидкостного катализатора или взрывчатого вещества. Отсутствие углеводородов в ваших образцах было подтверждено и здесь, в Сакраменто. Особый интерес для нас представляли подошвы туристических ботинок сержанта Болдта, которые, как наверняка известно большинству из вас, растворились после того, как он побывал в них на месте пожара. Мы исследовали ионы, уровень pH, рассчитывая обнаружить хлор, но наши ожидания не оправдались. Собственно говоря, стандартные тесты оказались малоинтересными. Мы решили, что имеем дело с термитными смесями, но они должны оставлять после себя окалину и шлак, а у нас нет доказательств наличия таких побочных продуктов.

При этих словах Берни Лофгрин кивнул головой и что-то записал в блокнот.

— Металлы? — спросил он.

Карстенштейн ответил:

— Мистер Лофгрин спрашивает об остаточных металлах, обнаруженных на месте пожара, поскольку магний и некоторые другие металлы горят исключительно сильно и часто становятся причиной высокотемпературных пожаров, таких, например, в которых погибли Энрайт и Хейфиц. К сожалению, ответ на ваш вопрос отрицательный. Мы не нашли следов таких металлов ни в останках, ни в наших образцах. — Обращаясь к Лофгрину, он сказал: — Мы сделали рентгеновский флюоресцентный анализ, а также анализ химических пятен, и нам удалось обнаружить какую-то неорганику, которая, скорее всего, использовалась в этом устройстве, хотя первоначально природу катализатора мы установить не сумели.

— Первоначально? — переспросил Болдт, чувствуя, что Карстенштейн приберегает какие-то важные новости о сделанном им открытии. Сержант мог сетовать на профессорский подход к делу Карстенштейна, но он знал, что и Лофгрин страдает этим же недостатком, поэтому давно смирился с тем, что лабораторные ученые давали пространные объяснения, но делали это только один раз. Подробное объяснение позволяло судебным экспертам переходить к другим вопросам и анализам, избегая десятков дополнительных вопросов. Передача информации другим, от вышестоящего начальства до членов жюри присяжных, возлагалась на офицера, ведущего расследование. Именно по этой причине Болдт делал тщательные записи.

— Мы нашли интересные ниточки в этих пожарах, — продолжал Карстенштейн. — Первостепенного внимания заслуживает тот факт, что Энрайт видели входящей в дом непосредственно перед пожаром. Сержант Болдт задал правильный вопрос: почему Энрайт не сумела выбраться из дома?

Ответила Бобби Гейнс:

— Мы полагаем, что она провалилась под пол, в дыру, которую прожег огонь, и, пострадав при падении, не смогла выбраться и погибла в подвале.

— Эта версия имеет право на существование, — дипломатично заметил Карстенштейн, — но она не подтверждается доказательствами. Боюсь, чтобы объяснить подобное падение, мы должны предположить взрыв, что-то такое, отчего пол мгновенно провалился у нее под ногами.

Болдт не мог слушать такой разговор, не дав при этом волю своему воображению. Он живо представил себе Дороти Энрайт, которая проваливается сквозь горящий пол и падает в огонь, полыхающий в подвале. Его ошеломила обреченность ее положения, и на какое-то мгновение он перестал слышать Карстенштейна, ощутив себя Дороти Энрайт — падающей, словно в невесомости, в языки пламени, которые жадно тянулись к ней снизу. Голос Карстенштейна вернул его к реальности.

— У нас нет никаких сообщений о взрыве. Только пожар — разрушительно быстрый, фантастически сильный — столб пурпурного пламени взметнулся высоко в небо. Это горело не дерево. И это не взрыв баллона с газом, который хранился зимой в подвале, чтобы летом жарить шашлыки. Это — неизвестный катализатор, каким-то образом приведенный в действие, может быть, даже дистанционно управляемый по радио. Он так быстро распространился по всему дому, что женщина просто не успела отреагировать. Но особенный интерес представляет то, что я намеревался вам сегодня показать. — Карстенштейн надел латексные перчатки. Он поднял какую-то черную кляксу, и оператор, работавший с камерой, увеличил изображение. — Это найдено вами, мистер Баган, как следует из вашего же отчета.

Сидящие за столом в конференц-зале посмотрели на Нейла Багана. Сейчас он напомнил Болдту одного из тех ребят в школе, которые никогда не присоединялись к остальным, а просто стояли в стороне, наблюдая. Тут же Болдт вспомнил предостережение Дафны о том, что по складу ума пожарные инспекторы имеют много общего с поджигателями — это две стороны одной медали. По этой причине он уделял пристальное внимание и Багану, и Фидлеру: если они расследовали пожары, которые сами же и устроили, Болдту никогда не узнать правды.

Баган сказал:

— Я нашел это выше по улице, неподалеку от дома Хейфиц, рядом с местом, где была припаркована моя машина. На ощупь эта штука была еще теплой, вот я и включил ее в список вещественных доказательств. Но я прикрепил к ней записку, потому что нашел ее очень далеко — за сотню ярдов от места пожара или даже больше.

— Мы считаем эту вещь очень важной, — заявил Карстенштейн, крутя ее в руках. Это был твердый кусок пластмассы размером с большой мяч для гольфа. — Мы подвергли ее рентгеновскому анализу и обнаружили в ней вплавленный кусок проволоки, на основании чего смогли заключить…

— Детонатор, — быстро произнес Берни Лофгрин.

— Именно так. Это его часть. Да, — согласился Карстенштейн. — Разумеется, необходимы дальнейшие исследования, на что может потребоваться месяц или два…

— Месяц? — закричал Болдт. — У нас нет месяца! У нас есть… э-э, информатор, — объяснил он, едва успев сдержать готовое сорваться с языка слово экстрасенс, — и он может располагать информацией, которая указывает на то, что в течение недели готовится новый пожар.

Сообщение Болдта стало неожиданностью и для Карстенштейна, и для Лофгрина, и для Гейнс, и они сидели как громом пораженные. Наконец Карстенштейн пробормотал:

— Понятно. Ну, на это все равно потребуется какое-то время. — Он приподнял расплавленный кусок пластмассы. — Нашей главной задачей является идентификация катализатора. Если мы сможем его назвать, а вы проследите его компоненты до источника, то наверняка сумеете вычислить этого парня. Детонаторы можно купить на каждом углу по дайму за дюжину и, хотя иногда, если они лучше сохраняются, на них можно найти латентные отпечатки, это не наш случай.

— А почему бы нам здесь не заняться поисками возможного детонатора? Мы разошлем своих людей, а потом проконсультируемся с вами, если что-то обнаружим? — сказал Лофгрин.

— Это меня устраивает, — кивнул Карстенштейн. — Мы отправим это и еще несколько вещественных доказательств обратно к вам.

Вмешалась Бобби Гейнс:

— Меня все еще смущает тот факт, что обе женщины не смогли вовремя выбраться из своих домов. Пожары произошли после обеда, ранним вечером. Не могли же они уже спать?

Все глаза обратились к проекционному экрану на стене.

— Пока мы не в состоянии ответить на этот вопрос. Это можно объяснить тем, что огонь разгорелся слишком быстро и был настолько сильным, что сжег весь кислород в здании, и жертва мгновенно задохнулась — как если бы ее ударили в грудь.

— Но если дело в этом, — предположил Фидлер, — мы обнаружили бы, что окна взорвались — я имею в виду стекла внутри здания. У нас нет ничего, что подтверждало бы это.

— Согласен, — сказал Карстенштейн, по-прежнему глядя на них со стены и вращая в пальцах кусок пластмассы. — Если катализатор находился в каждой комнате, — предположил он, — если устройство состояло из нескольких частей с одновременной детонацией, то шансы на выход были весьма ничтожными.

— Жертвы были в ловушке, как крысы. Вот что вы хотите сказать, — произнес Ламойя, в первый раз открыв рот. — Он начинил все долбаное здание, чтобы оно вспыхнуло сразу. — Он взглянул на остальных, а потом перевел взгляд на стену: — И в этом случае улик должно быть более чем достаточно, так что вы, парни, сказали бы нам об этом. — Ламойя всегда недолюбливал федералов, и Болдт уже готов был пнуть его ногой под столом. Детектив продолжал: — Позвольте задать вам один вопрос, док. Что вы, парни, утаиваете от нас? О чем не говорите? Я чувствую здесь зияющую дыру, и ветер, который в нее дует, дурно попахивает.

В конференц-зале воцарилась тишина. Из микрофонов доносилось статическое потрескивание. Когда Карстенштейн пошевелился, его изображение слегка размазалось. Он глянул куда-то в сторону, а потом снова посмотрел в камеру, на сидящих за столом, и мягко проговорил:

— Мы имеем дело с тем, что называем смешанным профилем. Нам нужно разобраться в этом, отделить один элемент от другого. Это требует времени. Здесь не обычные углеводороды, как можно было бы ожидать. Поэтому нужно начать все сначала. Если нас постигнет неудача, мы сделаем еще одну попытку.

— Совсем как мы, — заметил Болдт. Карстенштейн просто замечательно описал ход расследования.

— Мы с вами — детективы, пусть и каждый по-своему, — примирительно ответил Карстенштейн.

— И каков же практический результат? — требовательным тоном поинтересовался Ламойя. — Каков итог, док? У нас здесь живут люди, которых этот парень собирается в скором времени поджарить. Я, например, с радостью узнал бы что-нибудь полезное, что можно использовать в работе, как бы мне ни нравился этот визит в чудесное здание Федерального центра. Черный мяч для гольфа? Это не совсем то сокровище, на которое я рассчитывал.

Карстенштейн остался невозмутим. Он позволил себе слегка улыбнуться, словно ожидал присутствия такого вот Ламойи в группе.

— Я ценю вашу честность и прямоту, детектив. Я пригласил сюда сержанта Болдта, — подчеркнул он, — потому что хотел показать ему это вещественное доказательство. — Карстенштейн кивнул кому-то рядом с собой. Экран стал синим. Прозвучал голос Карстенштейна: — Одну минуту. Сейчас вы увидите тест, который провел департамент пожарной охраны Форт-Уорта.

На экране появилось изображение большого заброшенного супермаркета, вокруг которого раскинулось море щебеночно-асфальтового покрытия. Вместо стекол в окна была вставлена фанера. Сквозь трещины в тротуаре пробивалась трава. Вокруг здания, на приличном удалении от него, стояли около двадцати пожарных машин. Возле них расположились экипажи со шлангами в руках, но на земле было совсем мало воды и никаких свидетельств того, что они боролись с огнем. В нижнем правом углу экрана электронные часы отсчитывали минуты и секунды.

Карстенштейн сказал:

— Обратите особое внимание на скорость распространения огня и его цвет. Думаю, это покажется вам интересным.

Часы дошли до нуля, и в это мгновение Гейнс и Ламойя, сидевшие ближе всех к экрану, буквально подпрыгнули на стульях и откинулись назад, стараясь оказаться как можно дальше от яркой фиолетовой вспышки, которая поднялась в небо подобно пламени фитиля. Крыша здания расплавилась, и на ее месте появилась зияющая дыра. Казалось, горит все вокруг. Через три минуты сорок секунд к зданию приблизились экипажи и начали тушить пожар. Та вода, которая долетала до центра здания от пожарных машин, взрывалась брызгами в пламени, попадая в эпицентр пожара. Пожарники перекрыли шланги, и машины с лестницами отъехали от пылающего ада. Болдт еще никогда не видел такого страшного, бушующего пламени.

Видеовоспроизведение остановилось; на экране снова возникло лицо Карстенштейна, сначала туманное и расплывчатое, потом четкое и ясное.

— Они сражались с огнем еще двадцать минут, но для нас представляет интерес только начальная стадия пожара. Не знаю, заметили вы или нет, но пламя достигло такой температуры, что вода распадалась на составляющие, кислород и водород, то есть буквально взрывалась при всех попытках погасить огонь. Никогда не встречал ничего подобного. Пожар, который вы видели, был устроен, чтобы установить, какой катализатор использовался при тех многочисленных поджогах, что прокатились по стране в период с 89-го по 94-й год. Этим делом занималось наше вашингтонское отделение, вот откуда я получил копию пленки.

Болдт мог легко представить себе человека внутри этого здания. Дрожь пробрала его с головы до ног, и он испугался, что сидевший рядом Баган заметит это. Отсутствие человеческих останков на месте пожарища обрело теперь совсем другое значение; становилось понятно, почему Энрайт и Хейфиц не смогли покинуть свои дома. Его все сильнее охватывало стремление любой ценой предотвратить очередной пожар, но он тут же усомнился в собственных силах. Может, ему все-таки стоило подать заявление на занятие лейтенантской должности, подумал Болдт. Вероятно, для нынешней его работы требовались мозги помоложе, более живые. Неужели он постарел настолько, что стал чересчур уравновешенным, растеряв свою квалификацию? Может ли он эффективно выполнять свою работу, когда голова занята мыслями о том, что у его жены, кажется, роман на стороне? Он взвалил на себя слишком много, а времени оставалось слишком мало. Время. Это слово нависло над ним, словно дамоклов меч. Что угодно, только не следующий пожар.

— Согласно рекомендациям из Вашингтона — и я согласен с ними, — если будет третий пожар, мы должны позволить ему догореть. Никакой борьбы с огнем, и уж точно никакого тщательного осмотра.

В комнате повисла непривычно долгая тишина.

— Черт возьми, что мы только что видели? — поинтересовался Болдт, продемонстрировав не свойственное ему нахальство. Он бросил взгляд на Ламойю, испытывая к детективу уважение: только Ламойя осмелился нажать на Карстенштейна, только Ламойя почувствовал, что тот что-то скрывает. Болдт не мог не подумать о том, что сам он теряет хватку.

Карстенштейн поджал губы и придвинулся ближе к камере, его изображение снова слегка расфокусировалось.

— Я еще не знаю, что именно мы ищем в этих ваших пожарах, — невыразительно сказал он неожиданно сухим тоном. — Но зато могу сказать вам, что было использовано в этом учебном пожаре. Я могу сказать вам, о чем они думают там, на Востоке. Я могу сказать вам, что они ищут теперь, после осмотра результатов учебного пожара и проведения необходимых анализов. — Он на мгновение умолк, чтобы все прониклись его словами, долетевшими по телефонным проводам из Сакраменто до Сиэтла, — шарик голосовой информации, окруженный статическими разрядами. Он откинул волосы назад, как это делает подающий в бейсболе, который оспаривает сигнал принимающего. Потом глубоко вздохнул и выговорил два слова, которые обдали Болдта жаром, и в глазах у него защипало. — Ракетное топливо, — сказал он. — Катализатором, использованным при учебном пожаре в Форт-Уорте, было жидкое ракетное топливо.

Глава двадцать третья

Поместье Оуэна Адлера вызывало у Болдта чувство неполноценности, хотя он уже бывал здесь три года назад. Кто-то измерял состояние Оуэна Адлера размерами и дальностью полета его частного реактивного самолета. Это была модель «Гольфстрим-3» с крыльями от четвертой модификации, в которых разместились дополнительные топливные баки. Адлер значился в списке самых влиятельных персон Сиэтла. Его свадебную церемонию бракосочетания с Дафной Мэтьюз должен был проводить Роберт Фулхум, причем состояться она должна была частным образом на территории поместья, выходящего на морской залив Шилсшоул и холмы Пугет Саунд. Церемония уже дважды откладывалась, хотя об этом знали только ближайшие друзья — не было разослано еще ни одного приглашения. Дафна утверждала, что, пытаясь собрать воедино свои многочисленные предприятия по производству продуктов питания, Адлер никак не может выкроить свободного времени, но Болдт чувствовал, куда ветер дует. Дафна позволила арендатору своего плавучего дома съехать, не заплатив штрафа; она не сделала попытки снова кому-то сдать дом; она вернулась к работе добровольцем в «Убежище» — церковном подвале, где занималась убежавшими из дома подростками (Дафна забросила эту работу, когда ее роман с Оуэном Адлером был в самом разгаре). С другой стороны, репортеры светской хроники дважды фотографировали Адлера в компании других женщин. Болдт не задавал никаких вопросов. Любой человек, который сумел возродить из пепла компанию с многомиллионным оборотом, как это удалось сделать Адлеру, заслуживал медали. В том, что этот мужчина способен преодолеть любые финансовые преграды, не могло быть никаких сомнений. Однако, подумал Болдт, Дафна Мэтьюз могла стать для него таким препятствием, с которым ему еще не доводилось иметь дела.

Под поселком на склоне холма, внутри каменной дамбы приютилась живописная пристань для яхт, такая прелестная ночью, с яркими белыми огнями, отражающимися в черной воде, с телами белых лодок, лежащими в строго определенной последовательности, — их мачты выглядели хрупкими и невесомыми, словно морозные узоры на стекле.

Через интерком на входной двери Дафна попросила Болдта обойти вокруг дома и подождать ее в маленьком дворике, патио. Обойдя просторный дом, он увидел, что огни в бассейне и в патио включены. Картина больше соответствовала Италии, чем Сиэтлу. Они с Лиз не бывали в Италии с тех самых пор, как родился Майлз, и эта очередная перемена образа жизни, на которую обращаешь внимание почему-то именно в такие моменты, наполнила его сожалением.

Дом был в полном распоряжении Дафны. Скоро он будет принадлежать ей. Болдту стало интересно, что она должна ощущать от этого.

Застекленная створчатая дверь распахнулась, и Дафна вынырнула из-за ситцевых занавесок, в розовом халате и в тюрбане из полотенца на голове.

— Извини, — сказала она. — Мне… я захотела искупаться. Но сначала душ. И я как раз вышла оттуда…

— Тогда это мне следует извиняться за то, что помешал тебе.

— Корки спит, — объяснила она, имея в виду приемную дочь Адлера, девочку-подростка. — Мне не хотелось будить ее.

— Понятно.

— Ты чувствуешь себя неудобно? — поинтересовалась она, явно намекая на свой халат и на то, что под ним, скорее всего, ничего не было.

— Ты здесь живешь? — Он и сам толком не понял, отчего эти слова сорвались у него с языка и почему ему так важно это знать.

— Я могу сменить ее, если хочешь. Одежду, я имею в виду, — внесла она ясность. Дафна отвернулась, бросив взгляд в сторону нижней части города, Космической Иглы и городских небоскребов. — На этой неделе он в Южной Америке. Сегодня вечером, по-моему, в Перу. Очередная сделка. Я не хотела, чтобы Корки оставалась с няней. Во всяком случае, не тогда, когда я нахожусь поблизости. Мне кажется, это несправедливо по отношению к девочке.

— Адлер много путешествует.

— Да, много. — Сожаление. Может быть, негодование, оттого что Болдт осмелился высказать это вслух. Так бывает, когда двое людей переживают изменения в своих отношениях, вдруг понял он, одновременно желая ошибиться. Он хотел интимной близости с этой женщиной, той освобождающей близости, когда возможно все. Но теперь все изменилось, и ему пришлось подавить свое желание. Болдт обвинял в этом Оуэна Адлера. Дафна теперь делила свою интимную жизнь с другим человеком, Болдт стал чужим.

Она села в кресло «Бауна и Джордана», скрестила ноги, и полы халата, распахнувшись, обнажили ее колено и бедро. Болдт отвел глаза, глядя на голубую воду бассейна. По его стенкам, переплетаясь, гуляли полосы света. Над заливом пролетел самолет, под брюхом и на концах его крыльев мигали разноцветные лампочки.

— Ракетное топливо.

Она резко вскинула голову. Капля воды сползла с ее мокрых после душа волос на шею, скользнула по ключице и скрылась под халатом в ложбинке между грудей.

— Примерно так же отреагировал и я, — сказал он.

— Эмили Ричланд упоминала о ВВС. — Глаза у Дафны расширились, щеки раскраснелись.

Болдт продолжил:

— Это еще не все. Берни говорит, что, судя по отпечаткам от лестницы, он — или она — весит сто сорок фунтов с небольшим.[2] Это немного.

— Подросток? — спросила она. — Второе стихотворение было из Платона: «Внезапная вспышка понимания, которая западает прямо в душу». Это вообще-то круто для подростка.

— Трудный подросток, грязный развод родителей. Я полагаю, это возможно. Впрочем, здесь тебе и карты в руки, — добавил он.

— Я думаю, автору письма двадцать четыре — двадцать девять лет, он закончил колледж. Может быть худым, даже болезненно худым. — Она подалась вперед. Халат распахнулся у нее на груди. Болдт снова отвел глаза, глядя в сторону бассейна, на танцующие волны света. Он не хотел смотреть на нее. Дафна всегда представляла для него опасность. Это было неизбежно.

— Ламойя пытается проследить порядок продажи лестниц фирмы «Вернер». Что-то связанное с компьютерной выдачей чеков на покупки. Он вполне уверен, что мы что-нибудь обязательно найдем.

— Джон? С каких это пор он высокого мнения о собственных способностях? — Она добавила мрачным, безжалостным тоном: — Я знаю, ты благодарен ему за то, что он работает с тобой. Поверь мне, он мне тоже очень нравится, я даже люблю его как брата. Но мы все должны радоваться тому, что он у нас только один такой. Он и так до конца сжал пружину, большое тебе спасибо.

— Берни больше ничего не может выжать из этих отпечатков. Ему остается лишь гадать. Если он неправ, значит неправ; с догадками не бывает обратного пути. Земля была пропитана водой после тушения пожара, поэтому проводить какие бы то ни было полевые исследования было практически невозможно. Смешно, не правда ли, насколько процесс тушения огня может уничтожить любые улики, которые мы надеялись обнаружить на месте пожара.

— Я бы употребила лучше словечко «ирония», а не «смешно».

— Так значит, двадцать пять лет и колледж? — Болдт попытался скрыть разочарование, которое тем не менее прозвучало в его голосе.

— Это тебя беспокоит? — поинтересовалась она. — Все, что я способна сказать о человеке, которого мы ищем: ему от двадцати пяти до тридцати лет, он окончил колледж, сексуально неадекватен. Он ненавидит свою мать, подружку, всех подряд. Он и судья, и палач. Интеллигентен, скромен, живет один. У него работа как раз по его возможностям.

— А ты не теряла времени зря! — сказал Болдт. Он всегда ощущал какую-то неловкость, работая с такими психологическими портретами, но старался верить им — слишком уж часто они оказывались очень точными.

— Вероятно, у него есть абонентская книжка в библиотеку и он ездит на общественном транспорте. Если мы соединим эту информацию с тем, что получили после исследования отпечатков лестницы, то кое-что начинает вырисовываться.

— Абонентская книжка? Общественный транспорт? — переспросил он.

— Это все из-за денег, его доходы должны быть весьма скромными. Таким парням нравятся лаборатории. Им нравится возиться со своими любимыми штучками. Он служит в таком месте, где от него не требуется работа мысли. Он целый день напролет думает о своих бомбах, о своих убийствах. Поэтому он может плохо спать и мало есть, и это согласуется с тем, что ты сказал о его малом весе. После работы он отправляется к себе в лабораторию.

— Где, у него в квартире?

— Вряд ли. Нет. Где-то подальше. Там, где его никто не побеспокоит. В гараже. В каком-нибудь заброшенном здании.

— В этом городе такого не сыщешь, — саркастически заметил Болдт.

— Я знаю, это не то, что ты хочешь услышать.

— Фидлер дал мне отчет по Гарману. Стивен Гарман, муниципальная служба пожарной охраны, пожарный инспектор…

— Я знаю, кто такой Гарман, — напомнила ему Дафна, начиная горячиться. — Тот, кто получает угрозы, всегда первым попадает под подозрение.

— Ты смотрела его досье? — настаивал он.

— Мы говорили о Гармане, вот и все. Что это с тобой?

Он встретился с ней взглядом и не отвел глаз. Ее красота казалась ему губительной. Ему часто хотелось, чтобы она сделала так, чтобы это наваждение прошло.

— Я не знаю, почему я так вцепился в него.

— Не смеши меня.

— Я балансирую на самом краю. Моя уверенность в своих силах, кажется, скоро разлетится в пух и прах.

— Это называется беспокойство. Это нормально. — Она окинула его внимательным взглядом и задала риторический вопрос: — Ты ведь пришел сюда не из-за Берни Лофгрина или Стивена Гармана, ведь так?

— Как раз из-за них.

— Поговори со мной, Лу.

— Скоро сгорит в пожаре еще одна женщина.

— Необязательно.

— Сгорит. И я стою у руля, хотя вообще-то с радостью отказался бы от штурвала.

— Понятно. Но ты — это ты.

— Премного благодарен.

— Хочешь передать это дело Бобби? — спросила она, пронизывая его взглядом. — Джону? Кого ты выберешь, кто смог бы справиться с этим делом? Пфутц? Люблянски? Скажи мне.

— Гарман живет один. Ему довелось пережить, как он выразился в разговоре с Фидлером, «гнусное супружество». Он работает в полицейском управлении Сиэтла вот уже двенадцать лет. Его высоко ценят, но он нелюдим. Не выпивает пива вместе с товарищами. Постоянно грызется с начальством.

— Оставь это, Лу. Давай поговорим о тебе, — попросила она его.

— Он — педант. Делает все очень тщательно. Никто не смог вспомнить, чтобы у него было когда-нибудь свидание с женщиной — или с мужчиной, если на то пошло. — И вот тут Болдт увидел, что заинтересовал Дафну, потому что у нее изменился цвет глаз и она нахмурилась.

— Мы можем поговорить о Гармане позже, — сказала она, но таким тоном, что было ясно, что она имеет в виду нечто противоположное.

— Я бы не возражал, если бы ты смогла разговорить его, заставить приоткрыться.

— Можешь передать дело кому-нибудь другому, — откликнулась она. — Шосвиц будет вне себя и станет писать кипятком на стенку, но в конце концов уступит, если решит, что оно тебе не по плечу. Хочешь, я скажу ему, что, по моему мнению, тебе нужна передышка? Я могу это сделать.

— Он — большой сукин сын, этот Гарман. Не какая-то там дешевка. Но, по его собственному признанию, Берни может ошибаться, а ведь он, в конце концов, в центре всего дела: пожарный инспектор, которому приходят все угрозы.

— Ты знаешь множество примеров, когда солдаты сражаются на войне, не щадя своей жизни и не ведая страха смерти. Потом они выходят в отставку, женятся, обзаводятся детьми, и это — конец их военной карьеры, война остается в прошлом. Это — линия, которую они больше никогда не перейдут. Это опасно для них и для других, если они окажутся по другую сторону.

Ее комментарий ударил Болдта прямо в грудь, будто молотом. Он не хотел препятствовать расследованию — вот в чем была суть его тревог. Ему хотелось продолжать дразнить ее своими замечаниями по поводу Гармана, но он, словно со стороны, услышал собственный голос:

— Если мы потеряем еще одну женщину, то я не знаю, что буду делать.

— Ты с утра пойдешь на работу, — спокойно ответила она. — Так, как ты всегда делал и делаешь. Это то, что делаем мы все. — Она окинула его цепким взглядом. — Во всем виноваты мать и сестра Дороти Энрайт? Ты «очеловечиваешь» жертв, в то время как все остальные делают прямо противоположное. Почему? Потому что это дает тебе мотив, — заявила она. — Потому что это напоминает тебе о том, кем эти жертвы были до смерти, какой бы эта смерть ни была. Это от незнания, — с уверенностью продолжала она. — Если бы у тебя имелось больше улик, ты погнался бы за преступником, как собака за зайцем, но улик у тебя нет или их недостаточно, и на какое-то время ты теряешь цель и чувствуешь себя слепым. Как преступник встречается с этими женщинами? Как он готовится и поджигает их дома? Откуда ему точно известно, что они там, внутри, одни? Не могу сказать, что знаю, каково тебе приходится, потому что я не знаю этого. В любом случае, это не известно никому или известно очень немногим. Но нет никого лучше тебя, Лу. Ты никогда не замечаешь этого, но все-то остальные видят. Никого. И если женщина умирает, значит, она умирает. Еще одна? Может быть. Тебе придется жить с этим. Не могу себе представить, какая сила для этого требуется. Что до всех остальных — ты для них как буфер. Даже Шосвиц использует тебя в этом качестве. Но не смей и думать, будто Бобби, Джон или кто-либо другой способен справиться с этим делом лучше тебя. Они приступили бы к нему по-другому, я в этом не сомневаюсь. Лучше? Нет. Ты знаешь силу и слабости членов своей группы. Ты заставляешь их работать одной командой. Все восхищаются этой твоей способностью. Бог свидетель, есть другие способы, но лучшего, чем у тебя, нет. Так что утром ты встанешь и отправишься на работу. В иные дни это невыносимо сложно, в другие — терпимо. Последние мы учимся ценить. Если ты хочешь, чтобы я подняла флаг, я сделаю это. Для тебя я сделаю все, что угодно.

Болдт ощутил необычайную легкость во всем теле, у него даже слегка закружилась голова. Он не хотел, чтобы Дафна говорила это, особенно в своем розовом халатике, из-под которого так хорошо были видны ее ноги. Ему не нужны были комплименты. Ему нужно было освободиться от давления, которое он постоянно ощущал в своей голове; никто не смог сказать ему ничего такого, что излечило бы его. Его мог излечить только старшина присяжных, который стоя зачитывает список обвинений. И это было в конце такого долгого пути, что иногда он выискивал съезды с магистрали, чтобы перевести дух. Ему не хватало воздуха.

— Спасибо, — пробормотал он, потому что это было единственное слово, которое показалось ему подходящим в данный момент.

— Я что-нибудь придумаю. Я постараюсь встретиться с Гарманом так, чтобы он ничего не заподозрил. Я заставлю его разговориться, — пообещала Дафна. — А тебе надо побольше спать, — посоветовала она.

Он кивнул. Болдт уже жалел, что пришел.

— И я ничего не скажу. Никому.

Ему хотелось оказаться внутри этого халата. Обрести успокоение. Сбежать от действительности. Он желал эту женщину, которая не была его женой, но и не была ему чужой. Болдту хотелось остаться, хотелось близости с ней.

Болдт вспомнил о Лиз, о своих подозрениях насчет ее неверности, и подумал: а хочется ли ему уличить жену в адюльтере? Неужели он просто искал легкого способа выпутаться из сложной ситуации? Будет ли ему больно расстаться с детьми? И как вообще он осмелился на подобные мысли? Неужто его беспокоило то, что Дафна может по-настоящему любить Адлера, потому что он боялся навсегда потерять ее? Или же, как ему очень хотелось верить, он настолько любит своих детей, свою жену, свою жизнь, что сама мысль о расставании казалась просто невозможной — но тогда, если он не предпримет каких-либо мер, что-то непременно разрушит его семью, уничтожит. Роман. Серийный поджигатель. Что угодно.

Он уже больше ничему не удивлялся.

Глава двадцать четвертая

Бен теперь постоянно высматривал грузовичок-пикап. Сегодня он еще не видел его, но чувствовал, что тот где-то рядом. Он боялся его. У Бена не было сомнений, что бумажник выпал из кармана, пока он прятался в фургоне, а ведь в бумажнике были не только четыре доллара, но и его школьная фотография, и удостоверение личности с аккуратно заполненным домашним адресом и номером телефона. Чувство вины за то, что он взял деньги, не покидало Бена ни на минуту. Он решил, что у него есть только два выхода: вернуть конверт с деньгами или сбежать. Эмили не согласилась принять их; она назвала эти деньги грязными. Сама мысль о том, чтобы вернуть такую большую сумму — пятьсот долларов! — вызывала у него отвращение. Так что бегство числилось первым в списке приоритетов.

Пока что в его планы входило после обеда отправиться домой к Джимми. Самое главное — избегать собственного дома — ведь его адрес был в бумажнике. Джимми был крупным для своих лет парнишкой, с узко поставленными глазами и толстыми ручищами. Он не был самым крутым из друзей Бена, но зато никогда не дразнил Бена его искусственным глазом, как это частенько делали другие дети. Джимми был нормальным парнем. Бен понял, что, скорее всего, они станут играть в видеоигры или смотреть кино — обычно это было бы отличной причиной увильнуть от домашних заданий и не возвращаться в пустой дом — но по мере того как школьный день подходил к концу, Бен начинал жалеть, что согласился на приглашение Джимми. Он с ужасом ожидал момента, когда придется выйти из здания школы на улицу.

Ему вдруг захотелось повидать Эмили, обычно он иногда заходил к ней по дороге домой, но вполне вероятно, что Ник, водитель грузовичка-пикапа, связал Бена с Эмили, а значит, мог следить и за ее домом. Поскольку особого выбора у Бена не было, самым разумным оставалось отправиться домой к Джимми: он поедет на другом школьном автобусе в другую часть города. А пока что Бен предавался размышлениям о том, как ему устроить свой побег, сколько денег взять с собой и куда вообще уехать. Он также подумывал о том, чтобы купить себе собственный автомобиль.

По дороге к автобусу Бен набросил на голову капюшон от хлопчатобумажного свитера, в который он был одет сегодня. Джимми был достаточно крупным, чтобы спрятаться за ним, как за ширмой, и Бен шагал вслед за товарищем к автобусу, наклонив голову, пытаясь не поддаться желанию оглядеться по сторонам, чтобы кто-нибудь не увидел его лица. Его приемный папаша обычно возвращался домой часам к семи-восьми, иногда позже. Но к тому времени уже стемнеет, так что передвигаться по улице ему будет легче. В голове у Бена медленно складывался план. Он должен выжить любой ценой. Для него такая игра была не в новинку.

Глава двадцать пятая

Столкнуться лицом к лицу с предполагаемым убийцей — это один из тех моментов, ради которых жила Дафна Мэтьюз. Как психолог департамента, она была вынуждена терпеть, когда взрослые мужчины с полицейскими значками хныкали, словно маленькие дети, ей приходилось мириться с пренебрежительным отношением к себе — женщине, занимающейся мужской работой, — зная, что это отношение никогда не изменится. Парни могли по-разному маскировать свою снисходительность, например иногда по-братски похлопывая ее по руке, но они никогда не избавятся от этого чувства; мужчины, которые носят униформу и регулярно чистят и смазывают свои револьверы, видят в женщине только резервуар мягкой плоти, может быть, еще человека, который снабжает их горячей пищей и позволяет обзавестись детьми. Она помогала патрульным-алкоголикам, склонным к самоубийству детективам, мужьям, избивавшим своих жен, и все это ради одной-единственной возможности: допрашивать убийц, исследовать темные области и закоулки человеческого сознания.

Дафна Мэтьюз легкой походкой, с улыбкой на лице спешила к тысяча пятисотому кварталу в Балларде, где располагался четвертый батальон и где находился его пожарный инспектор Стивен Гарман. Здание пожарной команды было очень красивым, построенным из красного кирпича пятьдесят лет назад. По классу оно превосходило все дома в квартале. Баллард считался пригородом Сиэтла, где когда-то селились норвежцы; с юга его ограничивали залив Сэлмон-Бей и Корабельный канал, у пристаней и пирсов теснилась большая часть суденышек малого рыболовного флота города, которые зачастую передавались от отца к сыну, из поколения в поколение. Для одних Баллард служил постоянным предметом шуточек — там все пропахло рыбой и люди говорили с акцентом, — для других — объектом уважения, поскольку это был один из немногих городских пригородов, который сумел сохранить свое лицо в век стандартизации.

Пока Дафна поднималась по каменной лестнице на второй этаж, она старалась собраться с мыслями, чтобы определить для себя, каким окажется на самом деле Стивен Гарман. Она не станет начинать с заранее выработанных и предвзятых установок о вине или невиновности, не станет судить. Она шла к нему как к человеку, получающему написанные в поэтической форме угрозы, к которым прилагался пока еще не идентифицированный кусочек расплавленной зеленой пластмассы. Дафна намеревалась установить с ним контакт и добиться взаимопонимания, в каком бы качестве ей ни пришлось выступать для этого: профессионального психолога, равнодушного бюрократа или внимательного слушателя. Подобные беседы требовали от нее немалого актерского мастерства, и Дафне нравился брошенный ей вызов. Она запросто могла использовать свою привлекательность, чтобы склонить мужчину к безусловному сотрудничеству; с женщинами приходилось намного труднее.

Здание пожарной команды давно не ремонтировалось. Дафну поразила царившая здесь атмосфера уныния, она хорошо знала, какую роль для психологического состояния человека играют обстановка, окружающая среда. На стенах висели фотографии — черно-белые снимки вырвавшихся из-под контроля пожаров, и цветная фотография мэра. Серо-стальные металлические шкафы картотек — непременный атрибут всех правительственных контор, были набиты под завязку, и в коридоре стоял смешанный запах жевательной резинки, пыли и промышленного очистителя, словно где-то в укромном местечке что-то тлело — запах, который подсознательно ожидаешь ощутить в конторе пожарного инспектора.

Дафна легонько постучала в дверь Гармана и вошла.

Гарман сидел, почти утонув в массивном кожаном кресле. В его офисе царили безукоризненные чистота и порядок. Он был крупным, симпатичным мужчиной с мягкими карими глазами и густыми усами, моложе, чем она себе его представляла. На стене висели портрет Эйнштейна и картина Пикассо. Они показались Дафне неуместными: синеворотничковый полицейский увлекается импрессионизмом? Интересно, какие стихи он предпочитает? — подумала она. Еще в комнате была цветная фотография космического челнока «Челленджер» в момент взрыва — столбы белого дыма туго сплетены в жуткую спираль, и повсюду в голубом небе обломки космического корабля. Дафна точно помнила, где она была в тот день. Гарман заметил, как она пристально рассматривает фотографию.

— Я работал над этим делом, — объяснил он. — Реконструкция обломков. — Не отводя от нее глаз, он сказал: — Что-то вроде головоломки, из кусочков которой складываются краны.

— Вы служили в ВВС?

— Это так заметно? — спросил он, поднимаясь с кресла и протягивая ей руку, представляясь.

«Может быть, и заметно», — подумала она, рассматривая его вблизи. Возможно, этим объяснялось и его твердое рукопожатие, и цепкий взгляд карих глаз. Он сразу же пришелся ей по душе, и от этого ее подозрения вспыхнули с новой силой.

— Авианосцы, наземное базирование, что именно? — поинтересовалась она.

— Базы, — ответил Гарман, жестом приглашая Дафну присесть.

На столе стояла пара выцветших фотографий Гармана в обществе очень маленького мальчика. Пшеничные поля. Бескрайнее голубое небо. «Канзас?» — мелькнуло у нее в голове.

Все ее мысли сейчас были заняты упоминанием Эмили Ричланд о военном, а также информацией Болдта о том, что катализатором могло оказаться ракетное топливо. К Стивену Гарману, бывшему военнослужащему ВВС, следовало отнестись со всей серьезностью.

Она сказала:

— Сержант Болдт хотел бы выразить вам благодарность за то, что вы не стали открывать последнее послание.

— Послушайте, хотел бы я знать, почему тот мужчина посылает все это мне? Мне это совершенно ни к чему.

— Мужчина? — спросила Дафна. — Что заставляет вас так думать?

— Женщина? Да ни за что на свете. Я имел дело с огнем большую часть своей сознательной жизни, а последние семь лет занимался поджогами, и, должен сказать, за все это время у меня ни разу не было подозреваемого женского пола. Ни разу. Некоторые женщины пытаются изображать из себя поджигателей, куда ж без этого, мы все через это прошли. Может статься, несколько девчонок помогали устроить пожары своим дружкам. Но в качестве главного подозреваемого? Нет, мэм. Эти пожары устраивает мужчина. Готов держать пари на свою бляху. Вы из отдела Болдта? — поинтересовался он.

— Я работаю в составе внутренней бригады по расследованию, — ответила она. Дафна чувствовала, что ему нельзя говорить правду. Гарман вполне может замкнуться, узнав, что она психолог. У него были красные щеки и темная кожа, возможно, это был искусственный загар. — Последняя записка гласила: «Внезапная вспышка понимания, искра, которая прыгает в душу». Это что-нибудь говорит вам?

— Он — больной сукин сын, если вы спрашиваете меня об этом. Прыгающие искры? Не знаю. Вы можете вычитать из этого послания слишком много, вам не кажется? Какая-то заумная чушь. Он считает себя крутым, рассылая предупреждения заранее. Он дразнит нас, но при этом остается убийцей.

— Это Платон.

— В самом деле? Тогда, наверное, он прочел это на пачке с кукурузными хлопьями.

— Могу я задать вам пару вопросов личного характера? — спросила она, нащупывая в кармане работающий диктофон и рассчитывая позже расшифровать записи.

— Валяйте.

— Вы были знакомы с Дороти Энрайт или с Мелиссой Хейфитц, лично либо как-то еще?

— Разумеется, нет, — защищаясь, ответил Гарман напряженным голосом. Он насмешливо взглянул на нее с внезапно проснувшимся любопытством.

— Я спрашиваю вас об этом потому, что это может объяснить, почему угрозы адресованы именно вам. Может быть, кому-то известно о вашей связи с этими женщинами.

Гарман коротко бросил:

— Я не связан с ними. Я никогда не знал ни одну из них, даже не слышал их имен. Послушайте, мне это не нужно. Ваши ребята случайно не проверяли и остальных пожарных инспекторов? Разве мы можем уверенно сказать, что я один получаю письма?

— Я не слышала ничего такого, что свидетельствовало бы о противоположном.

— Я тоже, но это ничего не значит.

— Помимо всего прочего, сержант Болдт попросил меня выступить в роли «связного». Работу проводят две бригады по расследованию поджогов и по расследованию убийств, — сказала она, для наглядности поднимая сначала одну руку, потом другую. Переплетя пальцы обеих рук, она продолжила: — Моя задача состоит в том, чтобы успешно поженить обе парочки, особенно теперь, учитывая, как активно задействованы Баган и Фидлер. Нам кажется, что еженедельных совещаний недостаточно, и вообще Болдт — не большой любитель совещаний. Он считает, что все только говорят, но ничего не делают.

Гарман позволил себе улыбнуться.

— Не могу не согласиться.

— Вы расследовали более двух сотен поджогов, — сообщила она ему, не заглядывая в свои записи. Дафна хотела дать ему понять, что поработала с его досье, ей хотелось увидеть реакцию Гармана. Она была слегка разочарована тем, что у него покраснела шея. Он отвел глаза, и она сочла это выражением скромности. Дафна поняла, что, несмотря на свои старания избежать предрассудков, она почему-то заранее представляла всех пожарных этакими «мачо».

— Подозрительных пожаров, — поправил он ее. — Некоторые пожары мы называем поджогами. Другие — нет.

— Двадцать два ареста, девять человек признаны виновными, — добавила она.

— Послушайте, я не делаю зарубок на своем револьвере или что-нибудь еще в этом роде. Это работа. Вы называете цифры, и это меня угнетает. Мы доводим до конца только пятнадцать процентов наших дел. А у вас, ребята? Семьдесят или восемьдесят, так, кажется? Хуже всего обстоит дело с поджогами автомобилей. В прошлом году мы потеряли в подозрительных пожарах сорок пять тысяч автомобилей. Сорок пять тысяч! Можете в это поверить? А потом удивляемся, почему страховка так дорого стоит! Примерно половина всех моих дел — это автомобили. Большая часть остального — заброшенные здания. Время от времени приходится сталкиваться с местью или с пожаром по неосторожности. Первое, что я сделал, когда связал пожар у Энрайт с этой запиской, — сел и стал пересматривать свои старые дела. Об этом спрашивал Болдт; об этом собираетесь спросить и вы, так что я сэкономлю вам время. Так вот, ни один из этих засранцев не способен на такое. Двое отбывают наказание, еще кое-кто просто переехал. И в каждом из поджогов был известен катализатор. Бензин. Чтобы добиться осуждения, вы обязательно должны иметь следы, ведь у каждой капли бензина есть свой отпечаток, вы не знали? Каждая партия, выходящая с нефтеперегонного завода, химически немножко другая. Парень поджигает бензин, мы преследуем его в качестве подозреваемого, находим канистру с бензином в его гараже и — готово! Лаборатория подтверждает идентичность. Теперь можно передавать дело в суд. Если у нас нет чего-то вышеперечисленного, дело разваливается. И будь я проклят, если могу привязать кого-то из моих осужденных к нашему делу.

— А ваши аресты?

— То же самое.

— Но почему вы получаете эти записки? — спросила она. И снова у Гармана покраснела шея, но на этот раз его мягкие глаза стали холодными и жесткими; он нервно покрутил в пальцах ручку. Дафна постаралась отложить в памяти этот его взгляд, чтобы не забыть о нем.

— Потому что я — пожарный инспектор, наверное. Нас ведь совсем немного. Их могли отправить любому из нас. Полагаю, мне просто повезло.

— Враги? — поинтересовалась она. — Что-нибудь в вашем прошлом, что…

— Нет, — перебил он ее. Ручка снова начала свое вращение. Дафна стала привыкать к ее использованию в качестве барометра.

— Как насчет вашей службы в ВВС…

— Послушайте! — снова прервал он ее. — К чему все эти вопросы обо мне? Мы же ищем поджигателя, разве не так?

— По какой-то причине он выбрал именно вас, мистер Гарман.

— Стивен, — поправил он.

— Итак, вы хотите свести все к совпадению? К случайности? Позвольте мне рассказать вам кое-что о Лу Болдте, если вы еще не слышали этого сами. В его лексиконе отсутствует слово совпадение. Его не существует. Он — фаталист: убежден, что все имеет свою причину; всему есть свое объяснение. Эти жертвы выбраны наугад? — задала она риторический вопрос. — Не предлагайте такой версии Лу Болдту. Причина есть всегда, пусть даже и скрытая. И, помяните мои слова, Болдт ее найдет. — Ручка прекратила движение. — Эти письма приходят к вам? — спросила она тем же тоном. — Для Болдта в этом есть смысл. Это нельзя объяснить рулеткой. И моя работа как раз и заключается в том, чтобы представить ему правдоподобное объяснение. Материала в деле с гулькин нос. Вы — почти все, что у него есть. Он все задает один и тот же вопрос: почему Стивен Гарман? Ему нужен ответ — и позвольте мне сказать вам еще кое-что о Болдте: он узнает правду. — Ручка начала вращение. — Он получит ответы. Вы хотите поговорить о степени раскрываемости? У Болдта она равняется девяноста процентам; кстати, имейте в виду, он работает в отделе по раскрытию убийств больше четырнадцати лет. Вы хотите изобразить изумление? — Краснота снова начала заливать шею Гармана, и Дафна поняла, что задела его за живое. Как и у всякого человеческого существа, у этого мужчины были свои секреты.

— Итак, вот вопрос, на который он хочет получить ответ: почему Стивен Гарман? — На лбу у ее собеседника заблестели капельки пота. — И я спрашиваю себя, а нет ли тут связи с вашей службой в Военно-Воздушных силах? С чем-нибудь из вашего прошлого.

Гарман с трудом проглотил комок в горле. Глаза его вновь стали мягкими, но теперь в них появился страх. Зрачки у него расширились; он задышал открытым ртом.

«Поговори же со мной», — мысленно подтолкнула она его.

— Ничего не могу припомнить, — сказала Гарман. Голос его предательски дрогнул.

«Врешь!»

Ей хотелось задержаться здесь до конца дня, продолжить с ним работу до тех пор, пока он не спросит, не душно ли ей, освободит узел галстука или откроет окно. Она понятия не имела, что именно он скрывал и играло ли это какую-то роль в расследовании. Люди склонны завышать собственную значимость. Но ей нужно было узнать, в чем тут дело. Она хотела, чтобы ему стало неуютно. Существовал добрый десяток способов подловить его, но Дафне хотелось сработать потоньше. Она сказала:

— Вы обмолвились, что были расквартированы на базе.

— Это несущественно. Серьезно. Это было — сколько? — девять, десять лет назад. Мир здорово изменился за десять лет.

— В то время вы были женаты, — сказала она, забрасывая наживку.

Глаза Гармана остекленели. Если бы ручка была карандашом, она с легкостью могла бы переломиться в его сильных пальцах. Он отвел глаза, потом посмотрел на нее, затем снова взглянул в сторону, словно не мог решить, на чем остановить взгляд. В нем чувствовался скрытый гнев. Ярость. Ее пузырьки вырвались на поверхность, свидетельствуя о том, какое пламя бушует внутри.

— Какова конкретная цель нашей встречи? — напряженным голосом спросил он.

Теперь Дафна могла отказаться от роли «плохого следователя». У нее уже было более чем достаточно что рассказать Болдту. Продолжать нажим и дальше, без поддержки, без разведки и копания в прошлом, было бы ошибкой. Гарман стал подозреваемым. Она ощутила, как волна жаркой, почти сексуальной энергии прокатилась по ее груди, спустилась ниже, к лобку, и дальше, к пальцам ног.

— Целью этой встречи было познакомиться друг с другом, и ничего больше. Может быть, я перестаралась. Прошу извинить, если у меня получился допрос третьей степени. Издержки профессии, я полагаю. — Самый драгоценный камешек она приберегла напоследок, держала его в своей сумочке с трюками с того самого момента, как Гарман подтвердил факт службы в ВВС. Дафна положила руку на ручку двери, собираясь уже уходить. И вот она открыла эту дверь, мимоходом заметив: — Специалисты из лаборатории АТФ считают, что в качестве катализатора использовался какой-то вид ракетного топлива.

На мгновение Стивен Гарман словно окаменел. Дафна пожалела, что у нее нет с собой фотоаппарата.

— Я уверена, теперь вы видите возможную связь с Военно-Воздушными силами, — произнесла она.

Гарман, казалось, потерял дар речи. Дафне был знаком этот взгляд. Она видела его десятки раз: он был уничтожен. Она коснулась самого уязвимого его места. Ракетное топливо.

Она перевела взгляд на фотографию взрывающегося «Челленджера». Под ней в рамочке висел другой снимок — найденных обломков корабля, разложенных на полу ангара. Именно так выглядел сейчас и сам Гарман: разнесенным на куски, и его мир погибал в пламени и облаках дыма.

Глава двадцать шестая

— Хорошо выглядите, детектив, — промурлыкал за спиной Болдта женский голос.

Сержант повернулся как раз вовремя, чтобы заметить, кому адресовалось это замечание: Джон Ламойя с важным видом величественно шествовал по направлению к своему сержанту. Ламойя был великолепен: отутюженные синие джинсы, накрахмаленная спортивная рубашка с короткими рукавами, ковбойские сапоги из страусиной кожи и кожаный пояс серебряного призера родео, который он выиграл в семнадцатилетнем возрасте. У детектива было тонкое костистое лицо, жесткие, как проволока, волосы и несколько длинноватый нос. Что именно находили женщины в Ламойе, оставалось загадкой для его начальника — человека, работа которого как раз и заключалась в разгадывании загадок, но они буквально липли к нему, даже если поделить пополам его собственные сообщения о победах в амурных делах.

Возможно, подумал Болдт, всему виной походка Ламойи — уверенная, слегка покачивая бедрами. А может, все дело в его больших карих глазах, которыми он, не мигая, рассматривал свои жертвы. Или, может быть, женщин привлекали его самоуверенность и дерзкое поведение — качества, которые снискали ему любовь и подчиненных, и начальников. Если делом занимался Ламойя, можно было быть спокойным. Когда-нибудь у него будет свой отдел, конечно, если он того захочет. Он обзаведется семьей и пятью детишками, или заведет себе по женщине в каждой части города, а может, будет иметь и то, и другое одновременно. Он нравился даже на расстоянии, вблизи вы начинали ему доверять, и на него можно было безусловно положиться в любой ситуации. Болдт старался скрыть свое восхищение. Ему не нужен был вольный стрелок, а Ламойя большую часть времени выступал именно в этой роли.

Ламойя начал запросто, как он обычно делал, то есть не давая себе труда поздороваться. Он попросту закатил офисное кресло в клетушку Болдта и оседлал его, откинувшись на подъемную спинку.

— Можно не говорить, что ты понятия не имеешь о том, откуда все это взялось. — У детектива имелись завидные связи в частном секторе: в кредитных союзах, страховых компаниях, банках. Кое-кто считал, что подобный широкий доступ к информации ему обеспечивали его женщины — бывшие или нынешние. Шосвиц утверждал, что все дело в армейской службе Ламойи, хотя сам Болдт относил это на счет неотразимого шарма коллеги и его невероятной способности заводить полезные знакомства. Он нравился людям и, если он просил об одолжении, ему не могли отказать. Если ему делали одолжение, неважно, большое или маленькое, он находил способ отблагодарить. Он знал людей: о чем они думают, чего хотят. Он знал улицы. Наверное, он мог достать, что угодно, хотя сам Болдт никогда не пользовался такой возможностью. У малого был талант. Ему завидовали почти все, ненавидели очень немногие, но неизменно от всей души.

Ламойя водрузил на стол перед Болдтом папку. Он объяснил, что в ней.

— Энрайт и Хейфиц — их финансы: кредитные карточки, банковские счета. Ничего такого, что связывало бы одну с другой — в смысле покупок, ресторанов, оздоровительных клубов. Ничего, что я сумел бы найти. Но есть кое-что для тебя.

— Слишком много одеколона, — заметил Болдт.

— Выветрится. Через час все будет в порядке.

— К тому времени мы задохнемся.

— Тебе понравилась рубашка? Это подарок.

— Ты говоришь, что нет абсолютно ничего, что объединяло бы двух женщин? Это может и не бросаться в глаза; на твоем месте я повысматривал бы и повынюхивал подольше. Супермаркет, в котором обе делали покупки? Заправочная станция?

— Колеса.

— Что? — спросил Болдт.

— Кто-нибудь работал с колесами?

— Автомобили?

— Дома были подожжены, правильно? Поджарены. Ну, и что нам осталось? — задал Ламойя риторический вопрос.

— Их автомашины! — воскликнул Болдт повеселевшим голосом. Для расследования требовалось несколько пар глаз — больше тут добавить было нечего. Болдт даже не вспомнил об автомобилях, принадлежащих жертвам.

Ламойя пожал плечами.

— Не рассчитывай на чудеса. Откуда мне знать? Но я не вижу здесь чересчур уж много физических улик, с которыми можно работать. Идея о колесах пришла мне в голову неожиданно — или, может, это я их вынюхал, — поддразнил он начальника.

— Проверь их, — предложил Болдт.

— Я? А я-то думал, что тебя больше интересуют лестницы. — Ламойя изучающе уставился на своего сержанта.

Застигнутый врасплох, Болдт переспросил:

— Лестницы?

Улыбка была хитрой, Ламойя буквально лучился самодовольством.

— Ты чувствуешь, что тебе повезло?

— Капелька удачи мне бы не помешала.

— Лестницы «Вернер» здесь продает всего один дистрибьютор, это хорошо для нас, но у них дьявольски большие обороты, и наши шансы проследить одного-единственного покупателя были бы равны нулю. Но вот тут нам наконец-то повезло. У модели с таким рисунком протектора была производственная проблема с башмаками — маленькими штучками, которые крепятся внизу лестницы, — поэтому их выпуск продолжался ровно шесть недель. Они отозвали готовую продукцию, то есть именно эта модель оставалась на складах чуть больше двух недель. У дистрибьютора есть данные на всю партию, кроме первоначальных ста штук.

Болдт понимал всю важность этой цифры. В округе Кинг-каунти проживало несколько сот тысяч жителей. Ламойя только что сузил поле поиска до сотни.

Детектив гордо заявил:

— При одном дистрибьюторе проще пареной репы проследить его розничных торговцев: это магазины скобяных товаров, магазины строительных изделий, несколько пунктов проката. Давай посчитаем их! В западном Вашингтоне их семнадцать, а в Кинг-каунти всего четыре. Это высокотехнологичная крутая лестница — «БМВ» в мире лестниц, что опять же хорошо для нас, поскольку они ограничили число розничных торговцев, которым разрешено работать с ними. Еще одно: эти лестницы стоят весьма прилично, поэтому когда какой-нибудь Джо покупает ее, то он платит чеком или кредитной карточкой. Можешь проверить: за наличные ни одна лестница не была продана. Это мы уже выяснили.

— Ты уже говорил с розничными торговцами? — Болдт ощутил прилив энтузиазма; у Ламойи была способность придавать даже крошечной искорке вид ослепительного пламени.

— Можешь быть уверен. И этот безналичный расчет нам только на руку, — продолжал Ламойя. — Во всех этих заведениях используется компьютеризованная система складского учета и продаж, и мы уже запросили выборку продаж по товару. Кое-кто смог непосредственно дать интересующие нас данные. Другие же предоставили ленты кассовых аппаратов, пробитые примерно в те две недели, о которых шла речь.

Болдту внезапно стало не хватать воздуха.

— Ты хочешь сказать, что нам придется просматривать кучу лент кассовых аппаратов, выбирая чеки на проданные лестницы? — вскричал он. Потом на мгновение задумался. — Я бы сказал, что об этом можно забыть, Джон. Слишком уж дальний прицел. Брось. Да и времени уйдет уйма.

— Одну минуточку! — запротестовал детектив, с лица которого не сходила дерзкая самоуверенность — его коронное выражение. — Ты хочешь знать, кто купил эти лестницы, или нет?

— Нет, если для этого требуется столько людей. Раньше я мог бы поручить эту задачу каким-нибудь студентам криминологических курсов в колледже, пусть они сделают за нас грязную работу, но…

— Подожди! — повторил Ламойя, перебивая его. — Ты не слушаешь.

Вряд ли кто-то другой из детективов мог позволить себе разговаривать с Болдтом в подобном тоне. Болдт скрестил руки на груди и воздержался от комментариев. Ламойя всегда очень аккуратно разыгрывал свои карты; он не стал бы вести себя так нагло, не будь у него козыря в рукаве.

— У нас есть сканер, — объявил Ламойя. — Портативная штучка, которой проводишь по нужной тебе статье в газете, объявлению или карте, и получаешь это на своем компьютере. У нас есть программа оптического распознавания символов, она преобразует печатный текст из сканированного графического изображения в формат данных, с которыми способны работать текстовые редакторы и программы баз данных. Сержант, здесь давно наступил век долбаной компьютеризации. Так что такие неандертальцы, как ты, могут отдыхать.

— Я разбираюсь в технологии сканирования, — парировал Болдт. — Не слишком хорошо, — поправился он, — но в основных принципах.

— Так что сейчас мы в процессе сканирования этих лент кассовых аппаратов. На это уйдет совсем немного времени. Потом мы прогоним их через программы оптического распознавания символов, — и можем искать все, что нам заблагорассудится: «Вернера», слово лестница, код изделия, стоимость продажи. И гарантированно получим сведения о каждой проданной лестнице. Любая продажа сопровождается указанием способа оплаты товара: чеком или кредитной карточкой. Номер счета стоит на ленте. Сегодня к вечеру… завтра… послезавтра у нас будут данные о зарегистрированной продаже каждой лестницы. Мы будем иметь номера специальных счетов, откуда снимаются деньги по чеку клиента, или номера кредитных карточек, которые можно проследить — до каждого конкретного покупателя. — Он гордо заявил: — Говорю тебе, сержант, мы нашли этого малого.

Это была хорошая работа, и Болдт так и сказал ему. Однако он не сказал, что эта сотня имен может и не приблизить их к поджигателю. Они все еще не знали принципа отбора подозреваемых, способа проникновения поджигателя в дома жертв. Слишком много вопросов оставались без ответа, слишком много слабых мест в расследовании. Он не хотел разочаровывать Ламойю. Им, как воздух, нужен был ощутимый прорыв — может быть, лестница, как свято верил Ламойя, и поможет сделать это. Работа ведущего детектива заключалась как раз в том, чтобы забросить в воду десяток сетей и надеяться, что рыба попадет хотя бы в некоторые.

— Имей в виду, — заявил Ламойя, — лестница почти наверняка была украдена. Десять к одному, что мы обнаружим именно это. Но откуда и когда? Мы все равно сумеем раскопать что-нибудь интересное, сержант. Ты хочешь, чтобы я занялся колесами, — нет проблем. Но не отбрасывай эту версию с лестницей. Говорю тебе: здесь пахнет жареным. Лестница — это здорово. По этому следу стоит пройти до конца.

— Ты сделал отличную работу, — повторил Болдт, хотя на этот раз в голосе его явственно слышалось разочарование. — Честно.

— Вся эта компьютерная фигня хорошо помогает. — Впервые за весь разговор Ламойя выглядел нерешительным. — Что-то обязательно всплывет, сержант. Над этим делом у нас почти круглосуточно работают шесть парней. Это здорово повышает наши шансы.

— Пусть кто-нибудь займется автомобилями жертв. Может быть, эти женщины делали покупки в одном и том же магазинчике, работающем допоздна, или перекусывали в одном и том же месте; возможно, именно там он их и приметил. Твои парни могут найти на полу машины обертку, рецепт или еще что-нибудь. Сумку. Мне нравится вариант с автомобилями. Я бы с удовольствием поработал над автомобилями. Но если тебе так уж нужны эти лестницы, вперед, Джон, занимайся ими. Нам нужно быстренько разузнать, что такое ракетное топливо. Пусть Баган с Фидлером раскопают все, что смогут. Для такого копа, как я, поджог — это совсем другой мир.

В эту минуту в двери убойного отдела влетела Дафна, лицо у нее раскраснелось, грудь от волнения вздымалась. На ней снова был «волшебный лифчик», насколько мог судить Болдт. Она уверенной походкой подошла к Болдту и Ламойе, и у сержанта возникло предчувствие, что прорыв в деле случился. Ему был знаком этот огонь; он сам испытывал его. Глаза мужчин не отрывались от нее.

Дафна остановилась перед ними, попыталась собраться с мыслями и, набрав полную грудь воздуха, выпалила:

— Стивен Гарман что-то скрывает. Он знает гораздо больше того, что говорит. Мне хочется ударить его, и ударить изо всех сил. Я собираюсь выпотрошить этого сукина сына наизнанку.

Глава двадцать седьмая

Он опаздывал и страшно боялся последствий.

Бен открыл дверь и запер ее на замок изнутри еще до того, как унюхал чужака.

Он никогда особенно не задумывался об этом, но в голове у него сложилось убеждение, что дом — это священное место, со священными звуками и священными запахами; место, где звуки и запахи знакомы; он различал их все. Это были признаки безопасного и надежного убежища.

А сегодняшний запах был чужим: резким, соленым. Не тот прокисший запах спиртного, с которым он уже свыкся, и не запах девушки. Это был…

Запах из глубины фургона.

В то мгновение, когда он сообразил это, чья-то рука схватила его за плечо. Бен взвизгнул и бросился вверх по лестнице. Низкий, сердитый голос что-то прорычал за его спиной, но смысл слов не дошел до Бена, и мальчик ощутил только странное покалывание внутри, которое сопровождалось осязаемым воспоминанием о руке, хватающей его за плечо. Его реакция была инстинктивной: добраться до своей комнаты, запереть дверь, вылезти на крышу, сломя голову домчаться до Эмили и больше никогда не возвращаться сюда.

План. Нечто такое, на чем можно сосредоточиться. Несколько лет назад он, возможно, еще подумал бы над ним. Но с тех пор он усвоил, что мысли отвлекают, заставляют тебя медлить. Он оглянулся через плечо. Лицо, которое Бен увидел, принадлежало Нику, водителю грузовичка-пикапа, малому с обожженной рукой и кожаным поясом. Он был проворнее приемного отца Бена, трезвее, в лучшей форме.

— Мои деньги, ты, маленький крысеныш!

Страх жаркой волной окатил Бена. Он поскользнулся на ступеньках. Ник выругался, он находился уже в опасной близости от мальчика. Бену казалось, что коридор сжался, уменьшился в размерах, а секунды стали короче. Голос внутри него напомнил ему, что мир — это опасное место, где тебе могут сделать больно. Его охватила паника. Больше не осталось никакого плана, только твердая уверенность в том, что плохие вещи случаются с плохими людьми. Взяв деньги, он превратился в плохого человека, переступил черту, которая до сих пор отделяла его от мужчины, быстро карабкающегося по ступенькам.

Сила в здоровой руке мужчины казалась нечеловеческой. Эта рука схватила Бена за левую лодыжку, сбила с ног, и он больно ушиб подбородок, когда его поволокли вниз по ступенькам. Он прикусил губу, и рот наполнился вязким металлическим привкусом собственной крови. Бен с ошеломляющей ясностью понял, что это будет не последняя его пролитая кровь. Мужчина подтащил его ближе к себе, коврик обдирал лицо Бена. Мальчик изо всех сил оттолкнулся правой ногой и пнул своего противника носком теннисной туфли прямо в лоб. Мужчина выпустил его ногу.

Бен повернулся к ступенькам и вновь начал подъем. Удушающий страх немного ослабел; Бен находился в своей стихии: об искусстве убегать он знал все. Эта была игра, правила которой ему были хорошо известны.

Взлетев на самый верх лестницы, Бен услышал шаги мужчины прямо за собой. Он не оглянулся. Он не закричал. Он только заспешил еще сильнее.

Дверь его спальни маячила в конце коридора — путь к безопасности и свободе.

Весь дом содрогнулся, когда захлопнулась задняя дверь.

— Малыш? — окликнул его знакомый пьяный голос.

Бен не мог припомнить, когда в последний раз этот голос прозвучал для него райской песней.

Шаги позади него замедлились.

— На помощь! — заорал Бен. — Осторожно! — Находясь в нескольких шагах от своего убежища, Бен затормозил.

Ник вдруг проявил чрезвычайный интерес к Джеку. У пьяного отчима Бена не было ни единого шанса.

— Кто ты такой, черт бы тебя побрал? — Джек оказался внизу лестницы. — Убирайся из моего дома!

— Он взял мои деньги! — крикнул в ответ незваный гость. — Твой засранец-малыш — вор.

Бен заспешил обратно к верхней площадке лестницы. Если его приемный отец поверит тому, что услышал, то Бен — покойник. Ник стоял на ступеньках, глядя вниз на отчима Бена. Сзади за поясом у него торчал револьвер.

— Папа! — закричал Бен, удивляясь тому, откуда взялось это слово. Его внезапно охватило желание защитить отца, и он заскользил ногами вниз по ступенькам, как конькобежец по льду, врезался в незваного гостя, сбил его с ног, и тот полетел вниз на Джека, который, онемев от изумления, молча стоял у подножия лестницы и пьяно таращился на весь спектакль.

Между двумя мужчинами началась драка, но все было совсем не так, как по телевизору. Они катались по полу, размахивая руками и ногами, изрыгая ругательства. Бен цеплялся за перила, пытаясь остановить скольжение вниз, ударяясь подбородком о каждую ступеньку, так что ему казалось, будто у него вот-вот вылетят все мозги. Он впивался в дерево ногтями и зубами, пытаясь затормозить, и наконец ухватился за перекладину перил.

Он остановился в двух шагах от дерущихся мужчин. Человек, которого звали Ник, избивал его папашу. Бену вдруг стало немного стыдно за то удовольствие, которое он испытал от этого зрелища.

— Мне… нужны… обратно… мои… гребаные… деньги, — приговаривал мужчина при каждом ударе. — Мои проклятые деньги! — Он ударил Джека этим своим уродливым плавником, а потом от души врезал здоровой рукой. У отчима Бена заплыл глаз, и из разбитой скулы сочилась кровь.

Ник зло оглянулся через плечо и встретился глазами с мальчиком. Бен почувствовал, как у него подгибаются колени. Ник схватил Бена за рубашку, которая порвалась под его лапищей, когда Бен рванулся в сторону. Мальчик закричал, попятился назад и упал.

Мужчина прыгнул, как кошка, отрезая Бену путь ко входной двери. Загоняя его в угол, он придвигался ближе, широко расставив руки. Бен швырнул в него лампу, перевернул кресло и устремился к двери в чулан на первом этаже, своему единственному шансу спастись. Краешком здорового глаза Бен уловил движение справа; его отчим пришел в себя и поднимался на ноги. Ник не видел его, все его внимание было обращено на мальчика. Он отчетливо произнес:

— Мне нужны мои деньги.

Бен сообразил, что, стоя здесь, он может выиграть время, необходимое его отцу, чтобы подобраться сзади. Но инстинкт оказался сильнее — он схватился за ручку двери в чулан и повернул ее.

Незваный гость кинулся за ним. Бен не глядя лягнул ногой и попал во что-то. Раздался отвратительный хруст, и пострадавший издал яростный крик. Бен скользнул в темноту, захлопнул за собой дверь и обеими руками вцепился в ручку. Несмотря на все его усилия, она повернулась. Дверь чуточку приоткрылась, и в щель просунулась обожженная рука с блестящей розовой кожей.

В этот момент раздался громкий удар. Плавник прищемило дверью, мужчина снова закричал и отдернул руку. Бена едва не стошнило, и он отлетел от двери, приземлившись на крышку люка, который вел в погреб.

Сколько раз отчим говорил ему, чтобы он не лазил туда? Джек старался внушить мальчику страх Господень, но ему, конечно, было не под силу удержать Бена. Даже то, что Джек заколотил крышку гвоздями, не помешало Бену потихоньку вскрыть ее, но последующая экспедиция в погреб, заросший густой паутиной, ужасающий запах, который там стоял, раз и навсегда отбили у него любопытство. Это произошло больше года назад, но он до сих пор помнил ту отвратительную вонь.

Вслед за жутким грохотом наступила тишина. Кто-то из них мертв, подумал Бен. Он изо всех сил потянул на себя крышку люка, дергая ее вправо-влево, чтобы освободить гвозди, которые он ослабил год назад. Крышка открылась. Он проскользнул внутрь, опустив ее за собой.

Высота погреба составляла около трех футов. Чтобы двигаться там, Бену пришлось согнуться в три погибели. В дальнем конце погреба через решетку просачивался тусклый серый свет. Здесь пахло сыростью и отбросами, хотя и не так плохо, как год назад. Бен на четвереньках пополз в самый темный угол, сразу же запутавшись в липкой паутине. Он ударился головой о холодную, покрытую влагой водопроводную трубу.

Он замер на месте, расслышав медленные шаги над головой. Его снова охватил страх. В следующее мгновение раздался звук открывающейся в чулан двери.

— Малыш, — произнес приглушенный голос, — я знаю, что ты здесь.

Крышка люка скрипнула, когда мужчина наступил на нее. Он был внутри чулана!

Бен осторожно двинулся дальше в темноту, сердце его бешено билось, грудь тяжело вздымалась, по коже побежали мурашки. Тяжелая нога несколько раз стукнула в крышку люка. Еще раз.

Бен еще глубже забился в темноту, весь покрытый паутиной. Он был убежден, что его отчим мертв и что его собственная смерть неминуема.

Позади него вспыхнул столб света — крышка люка распахнулась.

— Не шути со мной, малыш. Ты меня уже и так разозлил. — Мужчина помолчал. — Малыш?

Бен остановился, ему неудержимо захотелось подать голос. Бену было плевать на деньги; он с радостью отдал бы их. Он уже открыл было рот, чтобы ответить, но с губ его не сорвалось ни звука. Медленно, осторожно, словно кто-то выпустил из него весь воздух, Бен улегся ничком на пыльный гравий. Он спрячется. Только это ему и оставалось.

Земля здесь была неровной, взрыхленной, гравий перемешался с высохшей грязью. Он попытался вжаться в нее, стать как можно меньше и незаметнее. В просвете люка показалась нога — мужчина спускался за ним сюда.

У Бена не осталось никаких шансов. Он не мог придумать, что ему делать. Прижавшись лицом к гравию, он смотрел в сторону открытого люка и столба света.

Бен скосил свой здоровый глаз в сторону, отчего окружающие предметы потеряли четкость. Он увидел не щебень, не камень и не грязь. И это была не одна из деревянных подпорок, которые поднимались от забетонированного основания погреба к полу наверху. Не было это и парой ног, выискивающей, куда бы ступить. Все это оставалось в поле его зрения, но главное, что видел Бен, была дужка тусклого желтого металла в нескольких дюймах от его лица.

Он протянул руку и подцепил желтый металл пальцами. Это было кольцо. Золотое кольцо.

И он понял все. Кольцо заговорило с ним негромким, нежным женским голосом, который ему так хотелось услышать. При звуках этого голоса у него комок подступил к горлу, а глаза затуманились.

Обручальное кольцо принадлежало его матери. Он знал это совершенно точно и несомненно. Это была могила его матери.

Охваченный гневом, яростью и горечью, не раздумывая, он вскочил на ноги, согнулся и бросился вперед, сжимая в пальцах кольцо. Он мчался, не разбирая дороги, в своем стремлении как можно быстрее оказаться подальше от этого места, сбив с ног мужчину по имени Ник. Тот упал на спину, а Бен выскочил в открытый люк и вылетел из чулана.

Его отчим только-только начал приходить в себя, оглушенный и жестоко избитый. Бен резко остановился и взглянул на него сверху вниз. Мальчика охватило разочарование: тот был жив. Глаза их встретились. Бен поднял кольцо, чтобы отчим увидел его. Он размахнулся и ударил приемного папашу ногой с неожиданной для себя силой. Голова Джека откинулась и глухо ударилась о пол.

Бен еще никогда не осмеливался тронуть отчима хоть пальцем. Осознав, что́ он только что натворил, в ужасе от того, что он нашел внизу могилу матери, а позади оставался охотившийся за ним мужчина, Бен как ошпаренный вылетел за дверь. И только оказавшись в нескольких кварталах от своего дома, он позвонил по номеру 9-1-1.

— Я хочу сообщить об убийстве, — был записан на пленку перепуганный молодой голос. — Он убил мою мать! Она — под домом!

Уже второй раз этот юношеский голос записали в Центре связи Сиэтла. На этот раз адрес, названный мальчиком, совпал с ранее зарегистрированным звонком, хотя на этот факт поначалу не обратили внимания. Компьютерная диспетчерская система Центра переадресовала звонок патрульной машине, находившейся неподалеку от университета Сиэтла.

Водитель этой машины, полицейский Патрик Шеннон, обнаружит на полу гостиной мужчину, находившегося без сознания, судя по всему жертву нападения. Следуя полученным указаниям, он задержит мужчину для допроса и приступит к поискам улик, которые могли бы указать на захороненное в погребе тело. Диспетчер отправит вторую патрульную машину к платной телефонной будке, откуда был сделан звонок по номеру 9-1-1. Трубка будет висеть на рычаге, еще теплая на ощупь.

Далеко от этой будки сквозь ночь мчался маленький мальчик. Он бежал, бежал, бежал. Бежал до тех пор, пока ноги не отказались держать его.

Глава двадцать восьмая

Болдт считал, что у серого цвета много оттенков и им соответствуют много оттенков настроения, но не все из них темные, как полагало большинство людей. Была серость утра, по цвету больше похожая на корпию в сушильном барабане; была серость луны — та серость, которая сочится с небес, оседая на буйной зелени плюща и травы; была серость вечера, темная и пугающая, внушающая предчувствие беды, говорящая о скором приходе черной, как душа негодяя, ночи — ночи, когда все мужчины слепнут, а дети задыхаются от страха. Жизнь в Сиэтле приучала мириться с серостью. Серостью настроения. Серостью оттенков между правдой и ложью, правильным и неправильным.

Сержант Лу Болдт был одним из многих, кому пришлось заниматься бумагами о найденном в погребе разложившемся женском теле. Болдт был убежден: все, что им нужно, это несколько часов допроса подозреваемого. Они добьются признания. Если же с этим ничего не получится, Дикси придется идентифицировать останки для установления личности, а они будут пытаться обнаружить связь между жертвой и подозреваемым. На это потребуется время, но здесь нет ничего особенно трудного. Именно дела такого рода и привлекали Болдта, хотя из-за поджогов все, что он мог, это руководить расследованием на расстоянии. Основываясь на показаниях соседей, городские службы искали маленького мальчика, которого считали приемным сыном подозреваемого и который вероятнее всего и сделал тот анонимный звонок по номеру 9-1-1, благодаря чему и обнаружили тело. Для Болдта он был всего лишь возможным свидетелем преступления — напуганный маленький мальчуган, бегающий где-то по улицам Сиэтла. Его фотографию нашли в доме и уже приобщили к делу.

У сержанта не было выбора. Не говоря никому ни слова, Болдт ушел из конторы и принялся колесить по улицам, высматривая мальчика. Бухгалтерия объявила об очередном сокращении текущих расходов. Болдт подкачал тормоза. Обслуживание служебных машин уже давно оставляло желать лучшего.

Движение на дорогах было не очень интенсивным. Для начала сержант направился в нижнюю часть города, бесцельно проехался до холма Кэпитол-хилл, а потом по адресу, зарегистрированному в деле. Никакого похожего лица, никакого маленького мальчика. Он остановился у супермаркета и купил кое-что. Затем поехал домой, оставил бакалейные товары и попытался поговорить по-испански с Мариной, которая присматривала за его детьми. Он обнял Майлза, поцеловал Сару и впервые задумался над тем, каково приходится на улице двенадцатилетним.

Вернувшись в машину, Болдт включил джаз, его музыка согрела и медленно расслабила душу, как бывает после горячей ванны. Это тепло жило внутри него. Он позволял себе выпускать его на волю, насколько только мог, что означало — очень редко. Он подумал, что люди, живущие без музыки, очень обездолены, но потом понял, что другие могут сказать то же самое о современном искусстве, или о поэзии, или даже о собачьих бегах. Каждому свое. Для него это был джаз, — в данный момент грустная и меланхолическая мелодия, как полуденное небо. Он чувствовал, как серость пропитывает его насквозь.

Беару Беренсону, Медведю, принадлежал «Розыгрыш» — развлекательный клуб с музыкальным баром, где подавали сандвичи с рыбой. Позади бара был зеркальный иллюминатор, и по вечерам столики обслуживались молоденькими студентками. Медведя вы могли найти здесь в любой вечер: слегка навеселе, он бродил между столиками постоянных клиентов, одним глазом поглядывая на попки студенток, а другим — на бармена, чтобы убедиться, что тот не забывает пользоваться кассовым аппаратом. После продолжительной юридической баталии с федеральным правительством Медведь, хотя и вышел из нее победителем, не сумел сохранить «Большую шутку» — свой первый клуб и давнее пристанище Лу Болдта и других копов. «Розыгрыш» находился в Уоллингфорде, вверх по 45-й улице, вдали от нижней части города и его бывшей клиентуры. На этот раз Медведь нацелился одновременно на молодых людей с кредитными карточками родителей, и на яппи (молодых людей, стремящихся к карьерному росту), тоже уже ставших родителями и сменивших спортивные «бумеры» на семейные «седаны» и фургоны. За последние десять лет Уоллингфорд сильно изменился, и Медведь намеревался сполна воспользоваться открывшимися возможностями. Джазовую музыку с пяти до семи и час коктейлей Медведь называл «дорогой домой», когда молодые интеллектуалы, слишком выжатые работой, чтобы думать, слишком уставшие, чтобы изображать отцов и матерей семейств, но еще достаточно полные жизни, проводили в его заведении полчасика или больше. В девять бар превращался в фуршет, цены на спиртное снижались на доллар, а официантки меняли коротенькие юбки на черные джинсы и белые топики с изображением смеющегося медведя на грудном кармашке. Начинались розыгрыши.

В три пополудни у стойки бара сидела парочка завсегдатаев, в воздухе висели облака табачного дыма, а за стойкой одинокий мужчина исполнял соло на клавиатуре переносного компьютера. У него были сутулые плечи, бочкообразная грудь, черные волосы — очень густые — и толстые губы. В глазах постоянно таилась грусть; губы кривились в циничной усмешке. Медведь всегда выглядел так, словно ему было известно нечто такое, чего знать не следует.

— Рип Ван, чертов Винкль, — сказал Медведь, и кривая ухмылка сменилась широкой улыбкой. — Как дела, Монах?

Телоний Монах был любимым джазовым пианистом Болдта — он играл все подряд. Медведь всегда называл Болдта его именем.

— Я как кролик из рекламы батареек «Энерджайзер», — ответил Болдт.

— Толпы мертвецов не дают тебе покоя?

При этих словах один из двух завсегдатаев обратил на Болдта внимание, он кивнул ему, и Болдт сказал: «Привет».

— Достаточно, чтобы не давать мне покоя, — ответил Болдт.

— Очевидно, ты слишком занят, чтобы играть, — пожаловался Медведь. Болдт, который всегда оккупировал пианино во время «дороги домой», передал его Линетт Уэстендорф, приятельнице, которая знала о джазе больше, чем Болдт о своей полицейской работе.

— Тебе не нравится, как она играет?

— Она хороша. Лучше, чем хороша. И заодно прекрасно выглядит.

— Но ты все равно жалуешься, — сказал Болдт, подойдя к стойке, но не спеша усаживаться на один из обитых винилом стульев.

Медведь пожал плечами.

— Должен же я поддерживать форму, — парировал он.

Глаза у Медведя были в красных прожилках. Он уже начал курить травку. Обычно он терпел до восьми или девяти вечера, но теперь, после переезда, начинал сразу же после обеда и курил до самого закрытия. Болдт несколько раз пытался отучить его от этой привычки, но отказался от своей затеи, когда понял, что их дружба оказалась под угрозой — он даже старался больше не шутить на эту тему. Медведь был, наверное, одним из немногих надежных друзей Болдта.

— Долго еще? — поинтересовался Медведь, имея в виду расследование.

Настала очередь Болдта пожать плечами.

Медведь налил двум своим клиентам по порции за счет заведения, запер кассовый аппарат и повел Болдта к столику в дальнем углу под огромной черной колонкой, откуда владелец мог приглядывать за баром.

— Бизнес после обеда приносит одни убытки, — сказал он, указывая на двух своих выпивох.

— А в обед?

— Немногим лучше. Не знаю, тебе как больше нравится — старый добрый бифштекс на доске или ромштекс с дольками лука?

— Ромштекс.

— Да, мне тоже. Он стоит на квортер дешевле, но зато поставляется замороженным, в противном случае приходится готовить его самому, а на это уходит много времени. Бифштекс на доске мы можем приготовить прямо сейчас — просто и легко. Как ты?

— Пусть будет ромштекс с луком, — посоветовал Болдт. — Он добавляет класса.

— Наверное, ты прав. Капелька класса нам здесь не помешает.

— Новое место. Нужно время.

— Нужна удача. И реклама. Нужны хороший талант на сцене и парочка красоток для столиков. Не знаю, но я скучаю по нижней части города.

— У тебя все получится, — подбодрил его Болдт.

— Да ни фига пока не получается. Люди не хотят расставаться с деньгами, вот в чем проблема. В восьмидесятые все было по-другому. А весь фуршетный юмор пошел псу под хвост — теперь только и слышишь «твою мать» да «твою мать». У этих ребятишек напрочь отсутствует чувство языка.

— Ну, всегда есть передача «Футбол в понедельник вечером», — поддразнил его Болдт. Медведь ненавидел футбол, наотрез отказываясь показывать игры.

— Да, и еще опера, — быстро подхватил тот. — Субтитры определенно вносят свежую струю.

Болдт оттаял и улыбнулся, сообразив вдруг, как давно он в последний раз улыбался. Жизнь всегда предполагает выбор, а не заранее определенный путь, а он, похоже, в последнее время сделал неправильный выбор. Это была именно та причина, по которой он перестал время от времени захаживать в бар и навещать Беренсона.

— Я ограничиваюсь нардами и «Монополией», — неохотно признался владелец бара. — В прошлую субботу устроил здесь турнир по «Монополии», и бар оказался забит ребятишками из колледжа. Продал кучу пива. Победитель получает бесплатное угощение.

— Проигравший получает два бесплатных обеда, — саркастически заметил Болдт.

Они обменялись улыбками и ненадолго замолчали.

— Это Лиз? — поинтересовался Медведь.

— Читаешь мысли?

— Я экстрасенс.

Его слова напомнили Болдту о деле. О Дафне. Ненужные воспоминания в нужный момент.

— Я о чем-то спросил тебя, — напомнил Медведь.

— С Лиз все в порядке.

— Что означает — шиворот навыворот.

— Нет, все действительно в порядке.

— О да. Я знаю тебя. И поэтому ты уступил Линетт пальму первенства? Послушай, дело вот в чем. Я считаю, что проблема во взрослении, — начал бармен-философ, постоянно пребывающий под кайфом, но сохраняющий при этом детскую непосредственность, — взрослея в юности, ты говоришь именно то, что думаешь. Ну, помнишь, как делают дети: «Эй, посмотрите, дядя Питер больше не лысый, но его волосы в середине другого цвета!» Такого рода дерьмо. Ребенком ты обычно делаешь то, что тебе нравится — мучаешь маленьких сестер, разбираешь часы на части. Только со временем понимаешь, что можно, а что — нельзя. В этом и заключается вся проблема; таким образом мы учим детей делать и понимать все неправильно. Потому что, став взрослыми, мы превращаемся в свою противоположность: мы редко говорим то, что думаем или чувствуем на самом деле, а заканчивается все тем, что совершаем такие поступки, которых никогда бы не сделали. Кто-нибудь за обедом спрашивает у тебя, как дела, и ты отвечаешь, что все нормально. В действительности ты можешь быть по уши в дерьме, но ни за что не скажешь об этом; каждое утро ты встаешь в шесть утра, выносишь мусор, а потом тащишься на работу, которую ненавидишь, и все ради трех недель отпуска в году. К чему все это? Как так получилось, что мы все перевернули с ног на голову? — Он добавил: — Ты ведь родитель, Монах, и обязательно должен задуматься над этим. — Широко раскрыв глаза, он уставился на Болдта. Спустя мгновение он спросил: — Итак?

— У меня с Лиз все нормально.

— Ты или она? — поинтересовался Медведь.

— Она, — ответил Болдт.

— Серьезно?

— Не знаю.

Медведь заявил:

— Это все работа. Твоя работа, не ее. Правильно? Вот отсюда и Линетт; отсюда и унылое лицо, и тяжесть в сердце. Так ты выглядишь, когда оно начинает пожирать тебя изнутри. Я знаю тебя, Монах. Тебе надо взбодриться. Тебе следует приходить сюда почаще и играть парочку вещей. Ты не должен был бросать пить.

Болдт рассмеялся, изумленный тем, что Медведь всегда сводил несчастье к отсутствию соответствующих наркотиков.

— Это мой желудок бросил пить, а не я. — Как бы то ни было, он никогда особенно не увлекался спиртным, и Медведь знал об этом, но они все равно поддерживали бесконечный диалог о том, что Болдту время от времени не мешало бы выпить пивка. Медведю невыносима была сама мысль о том, что кто-то встречает жизненные неприятности абсолютно трезвым. Это пугало его, как ребенка пугает темнота.

— Я охочусь за парнем, который сжигает женщин, — сказал Болдт, используя глагол, который редко произносил вслух. При этом он выступал в роли хищника, а не защитника. А он предпочитал последнее. Но правда заключалась в том, что в незаконченном деле об убийстве детектив часто выступал в роли охотника, подобно хозяину ранчо, старающемуся поймать в ловушку любое животное, которое приносит вред его стаду. Медведь выглядел шокированным. Он нахмурил лоб и, прищурившись, пристально посмотрел на своего собеседника на другом конце стола. Болдт заметил выражение его лица. — В чем дело, Медведь? Где мы перешли черту, и что привело нас сюда? Ты знаешь? Ведь все не так, как было когда-то. Люди скажут тебе, что все осталось, как было, но это не так.

— Я согласен, — мягким и негромким голосом проговорил Медведь; комедиант ушел со сцены. — Остальные читают только заголовки, Монах. А вы, парни, живете со всем этим дерьмом.

— Я думаю, это все Господь, — мгновенно отреагировал Болдт, потому что думал над этим уже долгое время, а Медведь был как раз тем другом, кому он мог высказать свою мысль. — Или, если быть более точным, его отсутствие. Меня воспитала церковь. Воскресная школа и все такое. А тебя?

Медведь кивнул.

— Храм.

Болдт продолжал:

— Да, во всех этих библейских историях, во всех этих уроках, ты видел добро и зло, Бога и Дьявола — неважно, какое ты придавал им значение — но они имелись, и у тебя была вера, некое ощущение веры, какая-то вера, все равно, малая или большая, в нечто, что выше тебя. Может быть, ты немного иначе глядишь в ночное небо или дважды в неделю ходишь в церковь, но она есть, эта вера, в тебе. А без нее, без ощущения Бога, нет обратной стороны, нечего бояться. Ощущение Господа — как бы ты это ни называл — дает тебе душу; без души ты живешь с незрячими глазами и ощущением того, что можно творить все, что заблагорассудится. Именно это ты видишь в глазах убийцы: ни гуманности, ни совести, ни мысли или заботы о своих соотечественниках. Какой-нибудь парнишка разносит башку своему лучшему другу из-за пары кедов — и ничего. Говорю тебе, это не игра. У них нет души. Я допрашиваю этих ребят, я смотрю им прямо в глаза, и говорю тебе: они не подлежат опознанию. Они — не люди. Я даже не знаю, что они такое.

— Я заметил это, — промолвил владелец бара, кивая головой в знак согласия и оттягивая кожу на щеках так, что обнажились глазницы, отчего он стал похож на монстра. — Я думаю, во всем виновато телевидение. И кино. Оно убивает в нас чувства. Все эти насилия, кровь, даже секс — а я должен тебе признаться, мне нравится смотреть секс; все почти так, как было у меня в последний раз! Понимаешь? Мы упали на самое дно. Единственное, что теперь способно вызвать смех, это тупой юмор о сексуальной жизни твоих родителей. Слышал бы ты некоторых из этих ребят!

— Я охочусь за тем малым, но какая-то часть меня не хочет его поймать; я просто не хочу знать этого. Даффи, та горит желанием допросить парня, увидеть, что заставляет его делать то, что он делает, — разобрать его, как часы, на винтики. Но что если ты откроешь эти часы и ничего не обнаружишь внутри? Если окажется, что лицо и руки его просто маскируют пустую оболочку? Что тогда? Что если здесь нечему научиться? Если ничего нельзя изменить? Ничего нельзя выиграть? Ничего нельзя сделать?

— Тебе нужно избавиться от него, Монах. Передать его кому-нибудь еще. Проводи больше времени с Майлзом. Возвращайся и играй во время «счастливого часа»[3] для меня.

— Он рассылает кусочки расплавленной зеленой пластмассы и записки, напоминающие проделки восьмилетнего ребенка.

— А что там с расплавленной пластмассой? — заинтересовался Беренсон.

— Никто не знает.

Кусочки расплавленной пластмассы по-прежнему казались Болдту очень важными уликами. Он отдал их Лофгрину на анализ, но пока еще не получил от него никаких результатов.

— Зеленая пластмасса, — задумчиво протянул Беренсон. — А у тебя интересная работа, ты знаешь об этом?

Болдт кивнул.

— Какой величины кусочки?

Болдт показал размер: меньше квортера, но больше никеля.[4] Медведь любил шарады.

Беренсон принялся размышлять вслух.

— Это не покерные фишки… свистки — должны же они делать зеленые свистки — украшения? — спросил он. — Может, это какая-нибудь бижутерия? Брелок, цепочка для часов, что-нибудь в этом роде?

— Может быть, бижутерия. — Болдту понравилась эта мысль.

Какое-то время оба молчали. Один из завсегдатаев у стойки бара жестом подозвал Медведя, и тот налил ему новую порцию выпивки. Болдт подошел к сцене, взобрался на нее, открыл крышку пианино и сыграл долгий, импровизированный пассаж в ля-миноре. Ему стало легче.

В углу он заметил стопку «Монополий» и досок для игры в нарды. А рядом, положив на них руку, на стуле сидел Медведь, его глаза были закрыты — он слушал.

Медведь сказал:

— Знаешь, а ты мог бы заниматься этим по-настоящему. Музыкой, я имею в виду. У тебя очень здорово получается, Монах.

— Я не настолько хорош — это просто ты нагрузился, и я не смогу кормить семью на те деньги, которые ты платишь. — Вопрос был щекотливым, вероятно, Медведь забыл о нем, хотя вряд ли, подумал Болдт. После расследования дела «убийцы с крестом» Болдт взял двухгодичный отпуск, и только Дафна сумела убедить его вернуться обратно в департамент. В течение этих двух лет он был примерным отцом и хорошим мужем. Он работал джазовым пианистом во время «счастливого часа», а Лиз приносила домой платежные чеки. Казалось, это было давным-давно, хотя на самом деле с тех пор прошло всего пять лет.

Медведь перебрал с наркотиком. Он слишком сильно облокотился на стопку игральных досок, и она с грохотом повалилась, рассыпавшись по полу.

— Эй, — сказал Медведь, на коленях которого появилась стопка денег, — я богат. — Он протянул деньги. — Я повышу тебе зарплату.

Болдт исполнил фанфары на трубе — с этого начинались обычно лошадиные бега.

— И снова, — сказал Медведь, опускаясь на колени, чтобы собрать игральные доски, — может быть, это ты выиграл, а не я. — Он швырнул что-то в пианиста, и Болдт поймал его движение уголком глаза как раз вовремя, чтобы отклониться, потом взмахнул своей огромной правой ручищей и поймал этот предмет.

Он бросил взгляд на раскрытую ладонь и увидел, что это маленький зеленый пластмассовый кубик в форме здания с остроконечной крышей, который используется в «Монополии» для обозначения покупки дома: зеленая… пластмасса…

У Болдта даже перехватило дыхание.

— Дом! — произнес он.

— Игра, — поправил его Беренсон.

Болдт сунул маленький зеленый домик в карман, одобрительно похлопал своего друга по плечу, выходя из бара, и направился прямиком в полицейскую лабораторию, там он встретился с Берни Лофгрином, который уже собирался уходить, но, тем не менее, проникся важностью работы, которую подсунул ему Болдт.

Вместе с сержантом, дышащим ему в затылок, Лофгрин провел сравнительный анализ расплавленной зеленой пластмассы, присланной по почте, и того домика из игры «Монополия», который принес сержант. Для этого он использовал преобразующий инфракрасный спектрофотометр Фурье — устройство, название которого Болдт не мог выговорить с первой попытки, а Лофгрин именовал по первым буквам, ПИСФ. Полученные результаты показали, что два кусочка зеленой пластмассы были идентичны по химическому составу. Поджигатель рассылал расплавленные домики из «Монополии», сопровождая их угрозами. Болдт попытался связаться с Дафной, надеясь приложить к своей находке некоторое психологическое обоснование — у него была ниточка, и он намеревался потянуть за нее; он чувствовал, что должен обязательно и как можно быстрее выжать максимум из этой находки — но Дафна не отвечала на звонки ни в своем плавучем доме, ни в поместье Адлера.

Направляясь домой, Болдт почти совсем не следил за движением, притормаживая, когда стоп-сигналы идущих впереди машин становились ярче, и прибавляя газу, когда они отдалялись, но все это он проделывал автоматически. Он думал о Стивене Гармане и о подозрениях Дафны насчет того, что Стивену известно намного больше, чем он говорит. Болдт въехал на подъездную дорожку и несколько долгих минут тихо сидел, сжимая в руках руль.

Рядом стояла машина Лиз — и внезапно на него нахлынули совершенно другие подозрения и заботы.

Глава двадцать девятая

Дафна постучала в дверь пурпурного домика с неоновой вывеской в окне, а затем поспешно сбежала с переднего крыльца, чтобы бросить взгляд на подъездную дорожку. Она, белая женщина, неуютно чувствовала себя в этом районе. Сиэтл еще не превратился в центр активности радикальных элементов, подобно некоторым другим американским городам, но банды причиняли все большее беспокойство: азиаты против азиатов, черные против черных. Время от времени женщины подвергались нападению, их насиловали, иногда до смерти. Количество угнанных машин все возрастало. И вот теперь Дафна, привлекательная белая женщина, сидела за рулем красной «хонды-прелюдии» с алюминиевыми молдингами, хорошо понимая, в каком гетто оказалась.

Мальчик был маленьким и очень быстрым. Белый мальчуган десяти или двенадцати лет. Он выскочил из-за угла дома, замер, увидев Дафну, а затем мгновенно бросился наутек.

Передняя дверь распахнулась, и на пороге появилась Эмили Ричланд в черных шелковых брюках от костюма и в желтой блузке с вышивкой. Ей потребовалось одно мгновение, чтобы заметить Дафну на подъездной дорожке.

— Это ваш сын? — спросила Дафна.

— Не впутывайте его в это дело, — запротестовала Эмили.

— Да или нет?

— Нет.

Дафна подошла ближе к женщине, та отступила внутрь дома и попробовала захлопнуть дверь.

— На вашем месте я бы не стала этого делать, — предостерегла ее Дафна.

Эмили призадумалась и заколебалась, по-прежнему держа дверь приоткрытой.

— Вы не позвонили мне, — заявила ей Дафна.

— Тот мужчина не обращался ко мне.

— Откуда мне знать? — спросила Дафна.

— Я бы сообщила вам.

— Правда? Я так не думаю. — Дафна протиснулась внутрь и закрыла за собой дверь. — Кто этот мальчик? — поинтересовалась она, оттеснив экстрасенса в сторону и входя в разукрашенную комнату. — И не играйте со мной, не то вы вместе с мальчиком окажетесь в нижней части города, где вас сфотографируют и возьмут отпечатки пальцев. Пресса любит уничтожать людей, подобных вам.

— Вы делаете то, что должны делать. Мне даже вас жаль, знаете? Этот человек не возвращался. Я позвонила бы.

— Вы обманываете людей, чтобы заработать себе на жизнь. Как я могу доверять вам? Мальчик принимает участие в этом обмане, — сказала Дафна, намеренно преувеличивая роль мальчика. Он явно был слабым звеном, с его помощью она рассчитывала лишь надавить на женщину. — Может быть, вы солгали о том мужчине с обожженной рукой.

— Нет, он был здесь.

— Может статься, я смогу помочь вам двоим, — предположила Дафна. Она уловила проблеск надежды в глазах женщины. — Мальчик из неблагополучной семьи? Убежал из дома?

Эмили с ненавистью взглянула на нее.

— Оставьте его в покое.

— Я так и сделаю. Я оставлю его в покое, но за это вы мне поможете. — Она принялась бродить по причудливо размалеванной комнате, ведя пальцем по изображениям обнаженных женщин. — Городские службы с радостью ухватятся за возможность поговорить с мальчиком.

— Не делайте этого.

— Помогите мне!

— Как я могу вам помочь? Вы мне не верите. Его здесь не было. Вы когда-нибудь слушаете, или вам просто нравится угрожать?

Вопрос больно уколол Дафну, хотя она скрыла это, разглядывая настенную роспись. Она вынула из кармана фотографию Стивена Гармана, пересекла комнату и передала ее экстрасенсу.

— Это тот мужчина? — спросила она. — Посмотрите внимательно, — сказала она, когда Эмили отрицательно покачала головой. — Не обращайте внимания на прическу. Смотрите на глаза, на форму головы.

— Абсолютно точно, не он. Даже ничего похожего.

— Вы уверены?

— Уверена.

— Вы готовы поклясться в этом под присягой? — Задавая очередной вопрос, Дафна внимательно изучала лицо женщины, не обращая особого внимания на ее слова. Но то, что она видела, не внушало надежды. Эмили Ричланд никогда раньше не видела этого человека. Дафна ощутила себя побежденной. Она убедила себя, что Гарман мог «сделать» себе обожженную руку для маскировки, идя на встречу с экстрасенсом.

— Это не он. Даже отдаленно не похож.

От кнута к прянику: Дафна вытащила стодолларовую банкноту.

— Мне нужно точное описание. Прошлый раз вы утаили кое-какие подробности, не так ли? — Так поступал каждый информатор, чтобы получить побольше денег в следующий раз. Эмили внимательно рассматривала деньги, но, пожалуй, не горела желанием брать их. Дафна сказала: — Тогда, возможно, мальчик сумеет восполнить некоторые пробелы?

Эмили разозлилась, взяла деньги и начала вдумчиво и подробно описывать своего клиента, упоминая кое-что, о чем уже говорила в первый раз, но теперь делая это гораздо детальнее. Она упомянула аэропорт Си-Тэк, возможную операцию с наркотиками. Она подробно описала мужчину. В голове Дафны сформировался его портрет: коротко стриженные волосы, крепкое телосложение, очевидно, фермер в прошлом или участник родео. Чем больше она слышала, тем меньше ей все нравилось. Мужчина, известный Эмили под именем Ника — по надписи на обороте его пояса, — не годился на роль подозреваемого, да еще способного цитировать Платона. «Двое подозреваемых? — подумала она, зная, что одно только упоминание об этом выведет Болдта из себя. — Тайный сговор? Что теперь будет с расследованием?»

— Возможно, я ошибаюсь, — запинаясь, проговорила Дафна, чувствуя, с каким трудом даются ей эти слова и удивляясь тому, как она вообще может произносить их. Бывали времена, когда в ней словно оживали сразу две личности: одна стремилась разрешить дело, как можно быстрее допросить подозреваемого, даже раньше того офицера, который будет проводить арест; другая старалась как можно меньше осложнить обстоятельства для Болдта и его подразделения, снять напряжение, улучшить рабочую обстановку. Большую часть времени эти две цели прямо противоречили одна другой, вынуждая ее делать выбор. Дафна услышала свои слова и спросила себя, не сделала ли она уже этот выбор подсознательно.

— Может, и ошибаетесь, — язвительно и зло ответила Эмили, в руках у которой уже не было купюры: этакая экстрасенс-волшебница. Деньги исчезли.

— Я хочу поговорить с мальчиком.

— Нет.

— Мы не на базаре, — оборвала ее Дафна. — Чем больше проблем вы создаете для меня, тем больше навлекаете их на себя. В настоящий момент мы пока не ведем речи об ордерах, заявлениях и поездках в нижнюю часть города. В том, что касается вас, сейчас это пока еще только сделка. Вы открыты, вы принимаете клиентов, насколько я могу судить. Опять же, как мне известно, мальчуган продолжает работать с другими машинами так, как он поработал с моей. Все это может измениться, и достаточно быстро. Не будет ни работы, ни маленького мальчика. Самое разумное в такой момент, мисс Ричланд, это тщательно взвесить все возможности. Упрямство ради упрямства — просто опасная трата времени и сил.

— Мальчик не будет замешан в это дело, — с вызовом ответила другая женщина.

— Пытаясь защитить других, мы часто подвергаем их еще большей опасности. — Дафна сделала несколько шагов к экстрасенсу. — Вы уверены, что хотите для него такой судьбы? — Она попросила: — Расскажите мне, откуда вы узнали то, что знаете. Операция с наркотиками в Си-Тэке. Вы уверены, что это была именно она? Это вы видели ее, или он? А что если это не наркотики? А что если вы оба рискуете своими жизнями? Что если вас или мальчика заметили в аэропорту?

Эмили проглотила комок в горле и брови у нее сошлись на переносице, хотя она старалась владеть собой. Глаза у нее бегали, она пыталась поймать взгляд Дафны.

— Я обязана сказать вам это, хотя и предпочла бы не говорить, потому что не хочу пугать вас еще больше. Две женщины примерно вашего возраста и вашей внешности мертвы. Вы не могли не слышать о поджогах, об этом трубят все газеты. Этот мужчина, Ник, или кто-нибудь близкий к нему, могут быть причастны к пожарам. То, что он был военным, работает на нас… обожженная рука. Вы заметили возможную связь, в противном случае вы не предложили бы нам свои услуги.

— Вы пытаетесь напугать меня, — сказала Эмили. — Взгляните на этот район и спросите себя, легко ли меня испугать. Женщины были моего возраста и моей внешности? Да будет вам! Вы думаете, он нацелился на меня? Вы думаете, я — следующая? — Она ухмыльнулась и рассмеялась. — Откуда вы берете свои материалы, детектив?

— Я — не детектив, — уточнила Дафна, помня о диктофоне, работающем у нее в кармане.

— Но вы сказали…

— Я сказала вам, что работаю над расследованием этого дела. Это правда.

— Вы сказали мне, что вы — полицейский.

— И это правда. Просто я — не детектив. Послушайте, моя роль в этом деле не имеет значения. А вот ваша роль меня беспокоит. Да, насколько мне известно, он нацелился на вас. Мы не имеем представления, по какому принципу он выбирает свои жертвы, как он проносит в дом взрывное устройство, как он вообще попадает туда. — Она заколебалась. — Вы не оставляли его одного в комнате?

Кровь отлила от лица Эмили. Она быстро собралась с силами, причем настолько, чтобы не позволить панике прозвучать в ее голосе, но Дафна-то заметила все признаки: быстрое мигание, еще одна попытка проглотить комок в пересохшем горле, нервный тик левого глаза. Она оставляла мужчину одного.

Нервно оглядевшись по сторонам, Дафна сказала:

— Я думаю, что мы только выиграем, если станем работать вместе.

— Вы запугиваете меня, чтобы добраться до… до мальчика. — Эмили едва не проговорилась и не произнесла его имя вслух. Дафне на мгновение стало интересно: если бы она нажала посильнее, то выяснила бы, как его зовут? Все относительно. Она не всегда угадывала правильно.

— Запугиваю вас? — повторила она. — Я всего лишь пытаюсь сказать, что мы не сможем защитить вас. Это в фильмах защита срабатывает превосходно, но только не в реальной жизни. Вы думаете, у нас есть лишние люди, чтобы присматривать за вашим домом? — Дафна надеялась посеять в сердце женщины сомнения. Правда была искусно смешана с ложью: они могли позволить себе установить наблюдение, но защиты свидетелей на местном уровне не существовало. В обязанности Дафны не входило говорить чистую правду, и никаких предписаний, обязывающих ее делать это, тоже не было. Подозреваемым, как правило, скармливали правдоподобную ложь, чтобы добиться от них признания — это был один из методов допроса и являлся вопросом чести для полицейских: выигрывал лучший лгун. — В лучшем случае вы можете рассчитывать, что команда специалистов по разминированию быстренько проверит ваш дом и попытается обнаружить взрывное устройство. Мы можем привести сюда какого-нибудь эксперта под видом клиента, если за вашим домом уже установлено наблюдение.

— Замолчите! — Эмили бешено затрясла головой, волосы ее растрепались. — Прекратите!

— Но для этого мне нужен мальчик, — продолжала Дафна, поняв, что она наконец-то достучалась до этой женщины. — Я должна показать своему сержанту, что у нас есть какое-то движение, какие-то взаимные услуги и компромиссы. Вы должны это понять. И я знаю, что в какой-то степени вы это понимаете. Доверьтесь мне. Позвольте мне поработать с вами и мальчиком вместе — без всякого ордера, без всякого ареста. Просто небольшое сотрудничество, чтобы упрятать этого парня Ника туда, где ему самое место.

На лице Эмили ясно читались гнев и презрение. Дафна даже подумала, что эта женщина может ударить ее.

Однако Дафна все-таки надеялась, что пробила брешь в обороне Эмили, надеялась, что та поймет ее действия, руководствуясь принципом о пользе сомнения, молилась, чтобы ей дали возможность поговорить с мальчиком. Дети всегда были самыми лучшими свидетелями. Маленькие дети и пожилые леди — Дафне была известна такая статистика. Если мальчик видел что-либо, если Дафне удастся записать это на пленку или в виде заявления на бумагу, Болдт будет вне себя от восторга.

Внезапно Дафна задумалась о собственных мотивах. Старалась ли она сдвинуть с места расследование или просто хочет сделать приятное Болдту? Пыталась ли она раскрыть преступление или набрать очки? В животе у нее противно заныло, в голове возникла необыкновенная легкость, а колени едва не подогнулись.

— Вы лжете мне, — произнесла стоявшая перед ней женщина, которая так же, как и она, прекрасно понимала язык тела. — Мы с вами можем договориться о каком угодно обмене и сотрудничестве, но мальчик в этом участвовать не будет.

Дафна сумела сохранить лицо.

— У них есть электронные детекторы. Вы ведь еще не видели такого? Мужчина приходит сюда с портфелем и уходит, при этом он говорит вам, есть ли у вас в доме взрывчатка или нет. Пять, десять минут. И вы сохраняете душевное спокойствие. Являетесь ли вы мишенью? Не знаю. Мне бы очень хотелось сказать вам, что вы ею не являетесь. — Электронные детекторы предназначались для обнаружения углеводородных катализаторов и некоторых наркотиков. Дафна еще не слышала, чтобы их применяли для поиска ракетного топлива. Но вслух она об этом ничего не сказала. — Позвольте нам помочь вам. Сделайте так, как я прошу, и все останется между нами. Если вы начнете упрямиться, то ситуация выйдет из-под вашего контроля. А вы не производите на меня впечатления женщины, которая с радостью выпустит рычаги управления из своих рук.

Женщина выглядела смущенной и растерянной. Дафне это не понравилось. Она заранее могла сказать, какой будет реакция Эмили.

— Убирайтесь отсюда. — Эмили подошла к Дафне почти вплотную, от нее буквально веяло силой неповиновения. — Вас сюда никто не приглашал, и вы здесь — нежеланная гостья. Я подам на вас жалобу. И не думайте, что я этого не сделаю.

— Вы принимаете все слишком близко к сердцу, — предостерегла ее Дафна. — Лучше хорошенько поразмыслите над этим. — Она ненавидела проигрывать. Хуже этого ничего не могло быть. Ее работа в том и состояла, чтобы выигрывать всегда, чтобы уводить людей от одних мыслей и склонять к другим.

— Вон! — Эмили подступила еще ближе, оказавшись совсем рядом, так что Дафна ощутила на своем лице тепло ее дыхания.

— Я ухожу, — уступила Дафна. В ярости она вылетела за дверь, недовольная, впрочем, больше собой, чем экстрасенсом.

Воздух на улице был теплым, но ей показалось, что он обжигает ей лицо своим холодным дыханием. Какое-то мгновение она постояла на ступеньках крыльца, восхищаясь необычной шестифутовой металлической скульптурой земного шара на передней лужайке дома Эмили. И вдруг ее охватил страх: она почувствовала, что за ней наблюдают. Она огляделась по сторонам — осторожно, незаметно, — но никого не увидела.

Несколько быстрее обычного Дафна прошагала к своему автомобилю. Ее не покидало чувство опасности и незащищенности. Отъезжая от дома, опять же несколько быстрее, чем приличествовало этому спокойному району, она размышляла над тем, кто бы мог следить за ней. Мальчик? Или поджигатель?

О чем рассказать Болдту и о чем умолчать? Где проходит граница между ее паранойей и реальностью?

И как она будет себя чувствовать, если Эмили станет следующей жертвой?

Глава тридцатая

Очередное стихотворение. Гарман принес его в управление в то время, когда Болдт навещал Медведя. И его пейджер и мобильный телефон зазвонили почти одновременно. Он поехал домой, чтобы самому сказать Лиз о том, что ему предстоит долгая ночь. Болдту не хотелось говорить ей об этом по телефону. Первым делом он направился в ванную комнату и приложил свои крупные ладони к боковой стенке ванны, ища следы оставшегося тепла. Стенка была каменно холодной, как и его сердце. Он ощутил мимолетный укол сожаления. Доверие было краеугольным камнем их последней попытки сохранить брак, и вот, пожалуйста, он не удержался и принялся втихомолку проверять, не принимала ли Лиз ванну.

Они вместе уложили детей спать, а Болдт все пытался найти предлог и сообщить ей о том, что он собирается оставить ее одну. Процесс укладывания детей затянулся несколько дольше, чем он ожидал. И вообще эта процедура редко протекала гладко. Наконец он уселся за разогретый ужин на кухонном столе, заваленном накопившейся за несколько дней почтой — в основном счетами.

— Знаешь, — рассеянно сказала она, вскрывая очередной конверт, — я подумала, что могла бы оставить Майлза с тобой и провести еще один уикенд в летнем домике. — Это заявление, потому что это было именно заявление, а никак не просьба, поразило его. Лиз никогда не испытывала особой любви к летнему домику. Что же изменилось? — Может быть, ближайший уикенд.

— Одна? — вырвалось у него.

— Нет, с моим любовником, — саркастически заметила она. Возможно под сарказмом она пыталась скрыть правду? Или, когда он в конце концов обнаружит, что она ему изменяет, Лиз напомнит ему об этом вечере и о том, что сказала о своем любовнике за ужином? — Я измучена, Лу. У меня все перегорело. Мне лучше провести уикенд в одиночестве. Разумеется, Сару я возьму с собой. — Она добавила: — Не вдали от тебя, просто от всего этого. — Лиз обвела рукой комнату. Он знал, что она имеет в виду Майлза, с которым в его три с половиной года уже приходилось нелегко. Будучи хорошей матерью, в особенности для женщины, которая работает, она тем не менее частенько выходила из себя, занимаясь Майлзом; это было не в первый раз.

— Сейчас не самое лучшее время, — честно признался он, отчетливо сознавая, что в последнее время он проводил на работе по семь дней в неделю. Сознавая, что и сейчас ему нужно вернуться назад, в управление. — Это дело…

— Ох, да перестань, ради бога, — вздохнула она. — Тебе поможет Марина. Кроме того, не можешь же ты работать каждый уикенд. Фил этого не допустит. Если он узнает о твоем распорядке, его хватит удар. — Тут она спохватилась, и он поморщился еще до того, как она произнесла это вслух. — А ведь ты не подал рапорта о том, что работаешь сверхурочно, — словно не веря своим ушам, сказала она. Лиз вела домашний бюджет, то есть была семейным банкиром, и Болдт понял, что это открытие навлекло на него серьезные неприятности: время, не оплачиваемое на работе, он вполне мог провести с детьми, или работая по дому, или просто в ее обществе. Назревал скандал.

— Все не так просто. Меня вроде как одолжили департаменту пожарной охраны. Соответственно, на меня возложены двойные обязанности; я руковожу отделом и одновременно расследую эти поджоги.

Выражение ее лица оставалось жестким.

— Если ты ожидаешь дифирамбов, можешь забыть о них. Мне нужно это время, Лу. Вот что я пытаюсь тебе сказать. Если бы я могла обойтись без Сары, то есть если бы я смогла нацедить достаточно молока, я бы и ее оставила с тобой, но я пока что не могу этого сделать.

Болдт подошел к раковине, чтобы налить себе отфильтрованной воды, и мгновенно отметил, что вид из окна стал намного яснее. Он заметил это потому, что мытье окон входило в его обязанности, а он опять проигнорировал их. Было совершенно невероятно, чтобы Лиз сама вымыла окно, следовательно, она заплатила кому-то за работу и теперь Болдт понял ее мрачное настроение: если он не делал своей работы по дому, так что ей приходилось платить кому-то, то, естественно, это раздражало ее сверх всякой меры. Он спросил:

— Эти окна? Все дело в этом? Ты организовала их мытье, так? Послушай, я действительно собирался сделать это.

— Нет, дело не в окнах, — возразила она.

— Ты наняла мойщика, — настаивал он. Он видел, что они были вымыты, и вымыты хорошо. Профессионально. Он даже немного позавидовал тому, как хорошо была сделана эта работа.

— Это была ошибка, — сказала она, придя в негодование оттого, что он пытался увести ее в сторону от вопроса насчет оплаты сверхурочной работы. — Дело в том, что если ты не подал рапорта об оплате сверх…

— То, что окна были вымыты, это ошибка? Я так не думаю. По-моему, они выглядят просто отлично. — Он надеялся, что ему удастся свести все к шутке и погасить ее гнев, потому что в противном случае оба его просчета приведут к по-настоящему крупным неприятностям: он не требовал от департамента оплаты сверхурочных и проводил дома недостаточно времени, чтобы выполнять свои обязанности, а деньги, которые он мог получить за сверхурочную работу, не покрывали расходов на людей, которые работали вместо него.

Покровительственным тоном, подчеркивая и выделяя голосом каждое слово, она сказала ему:

— Ошиб-ка. Не… тот… дом. Я не нанимала никакого мойщика окон. Это ты — мойщик окон. Парень ошибся улицей. Это была ошибка… с его… стороны.

Болдт учуял какую-то аферу.

— Он попытался тебя заставить заплатить ему…

— Нет. Мы все выяснили. Он собрал свои причиндалы и уехал. Он отнесся к этому совершенно нормально. — У нее немного улучшилось настроение. — Собственно говоря, — заявила она, — он очень недурно поработал.

— Во всяком случае, лучше того парня, который есть у тебя, — ответил он, имея в виду себя.

При этих словах Лиз встала с кресла и, сдержанно улыбнувшись, подошла к мужу, обвила его шею руками и прижалась к нему всем телом. Болдт вдруг почувствовал, что ему хочется взглянуть на часы, но он удержался.

— Ну почему я не могу на тебя долго злиться?

Ему сразу стало лучше — лучше, чем он чувствовал себя вот уже много лет. Ему не хотелось отпускать ее. Он положил руки ей на талию и крепко сжал ее, Лиз прочла послание мужа и в ответ крепче обняла его. Ощущая ее дыхание на своем лице, он прижался губами к ее ушку и прошептал:

— Я скучаю по тебе.

— Мне нужен этот уикенд, Лу. Я бы не просила, будь это не так. — Она добавила: — Пожалуйста.

Болдт почувствовал, что кивает головой, хотя это движение не было автоматическим; оно было рождено большой неохотой и тревогой. Вместе с любовью он ощущал и какой-то страх, подозрение, даже гнев. Ему хотелось сжимать жену в объятиях до тех пор, пока она не скажет ему правды, но Лиз не торопилась. Ей было нужно время все обдумать; он понимал это. После возвращения из летнего домика она наверняка захочет поговорить с ним наедине. Он знал эту женщину достаточно хорошо, чтобы понимать, что грядут перемены — решение. Ванны были частью этого: уединение, время подумать; вероятно, ничего большего. Болдт откинулся и взглянул на нее; он решил, что она выглядит хмурой, хотя и была привлекательной. Она выглядела усталой. Обеспокоенной.

— У тебя все в порядке? — спросил он.

Она скривилась. Это означало — не спрашивай, поэтому он не стал настаивать. Внутри него тлел тревожный огонек.

— Я возьму Майлза, — согласился он.

Она обняла его в знак признательности.

— И я вымою остальные окна.

Она поцеловала его в губы.

— Мы поговорим, — сказала она.

— Я знаю это.

— Все будет хорошо. — Она попыталась приободрить его, но за годы, проведенные рядом с Лиз, Болдт изучил тон ее голоса: он противоречил словам. Не все будет хорошо, и мысль об этом привела его в ужас. Он выдавил улыбку, но потом подумал, что Лиз, скорее всего, заметила, что она вымученная. Минута их мирного сосуществования миновала. Они разжали объятия.

Болдт подошел к холодильнику и налил себе стакан молока.

Он услышал, как Майлз зовет его из соседней комнаты.

— Папа!

Это был не крик тревоги, а желание увидеть отца — Болдт легко чувствовал разницу, и ощутил, как у него потеплело на сердце. Он остановился в дверях кухни, обернулся к жене, и в груди у него возник первый холодок беспокойства.

— Сколько ему лет? — спросил он.

Лиз, которая только что налила полный чайник воды и направлялась к плите, ответила:

— О чем ты говоришь?

— Сколько ему лет? — повторил он, на этот раз более настойчиво.

— Что? Кому?

— Мойщику окон, — сказал Болдт, и в это мгновение его тело отреагировало на вспыхнувшую мысль, и она неотвязно поселилась в нем, распространяясь из центра груди к плечам, животу, конечностям. Этот жаркий поток показался ему лихорадочным. — Лестница? — рявкнул он на Лиз, передавая свою тревогу жене, которая неодобрительно подняла голову, и даже сыну, чей плач внезапно стал на октаву выше и громче.

Дрожащей рукой она поставила чайник на плиту, стараясь выглядеть спокойной и невозмутимой. Она хорошо знала этот его тон.

— Средних лет. Слегка за тридцать. Худощавый, — сообщила Лиз.

— Его лицо?

— Он стоял на лестнице. Его лицо? Я не знаю. Я была в гараже. На нем был трикотажный свитер с капюшоном. Мы обменялись всего несколькими словами. Я вошла внутрь, и он уехал. Лу? — Она протянула руку, чтобы повернуть рукоятку включения газа. Внезапно эта рукоятка стала всем, что видел Болдт, — она раздулась до гигантских размеров, заслонив собой все остальное: спусковой крючок.

— Не трогай ее! — закричал Болдт.

Лиз отпрыгнула назад. На лице ее отразился ужас.

Майлз снова заплакал, — страх заразителен.

— Папа!

— Ни к чему не прикасайся! — предостерег он ее. — И не двигайся, если на то пошло.

— Лу? — взмолилась она, вне себя от тревоги и беспокойства.

Мысли его разбегались, он пытался думать о нескольких вещах одновременно. Болдт поспешил выйти — в темноту и подступающий ужас. Мойщик окон. Лестница.

На улице уже окончательно стемнело и, спустившись по ступенькам заднего крыльца, он направился прямиком к своей машине и вынул из багажника полицейский фонарь. Он поспешно обогнул угол дома, ослепительно-белый луч фонаря плясал перед ним по траве, отбрасывая по сторонам движущиеся тени. Болдт заглянул в окно кухни и увидел Лиз, которая глядела прямо на него широко раскрытыми глазами. Выражение ее лица сказало ему, что он не должен вносить подобные вещи в ее дом, в ее жизнь, жизнь ее детей. За все годы службы в полиции никакие физические угрозы или опасности не переступали порога его дома. Когда-то были телефонные звонки — и это при том, что его номер не был зарегистрирован — но с ними благополучно разобрались. Еще никогда опасность не подходила так близко.

Болдт исследовал узкую полоску травы, которая обрамляла бетонную дорожку вокруг дома. Он живо представил себе Лиз в летних шортах и тенниске с вырезом, склонившуюся над цветочными клумбами. Захваченный врасплох этими воспоминаниями, Болдт почувствовал, как в голове у него включился секундомер. Он представил себе языки пламени, прогибающиеся внутрь стены, высасывающие жизнь из всего внутри…

Луч фонаря высветил две параллельные прямоугольные вмятины в траве. В Болдте проснулся полицейский: желая получить как можно больше улик, он не позволил себе сделать еще один шаг вперед и затоптать участок. Он принялся внимательно искать сигаретные окурки, спички, любые отпечатки ног, тогда как сердце подталкивало его пристально изучить эти вмятины от ножек лестницы, чтобы обнаружить след предательского узора, оставшегося на месте двух предыдущих поджогов. Двух убийств, мрачно напомнил он себе.

На любой лужайке всегда есть множество улик. Какой бы пустой она ни казалась в свете фонаря, участок травы, окружающей следы от лестницы, представлял собой поистине Клондайк для экспертов. Строго говоря, ему следовало подождать, но вместо этого он сделал шаг вперед и устремил луч света в первый из отпечатков. Узнав рисунок «башмака», он выругался и побежал к задней части дома под взглядом Лиз, холодно смотревшей на него сквозь свежевымытое окно кухни.

— Уводи детей! — отчаянно закричал Болдт, оказавшись внутри. Его воображение нарисовало ему в центре дома бушующее пламя, от которого невозможно укрыться. Он поспешил в спальню, где в кроватке спала Сара. — Бери Майлза, — приказал он. Внутри спальни он уже потянулся было к выключателю, но мысленным взором внезапно увидел многократно увеличенное изображение своего пальца и кнопки выключателя, и, когда они соединились и Болдт уже собирался щелкнуть выключателем, он спохватился. «Спусковой крючок!»

— Ни к чему не прикасайся! — выкрикнул он, когда Лиз в панике промчалась мимо него. — Просто возьми Майлза и жди меня.

Внезапно все вокруг стало казаться ему потенциальными детонаторами. Сара, напуганная голосом отца, начала плакать.

Лиз замерла в дверях в их комнату, услышав плач дочери.

— Будь с ней понежнее, — сказала она. Болдт повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Лиз потянулась к выключателю.

— Нет! — завопил он, останавливая ее. — Ни к чему не прикасайся. Ищи провода. Все, что выглядит ненормально.

— Бомба? — выдохнула она, внезапно поняв все.

— Бери Майлза, Лиз. Быстро. Мы выйдем через заднюю дверь, а не через переднюю, хорошо? Так что все будет нормально. Поспеши, пожалуйста.

Когда жильцы в панике, они обычно выскакивают через переднюю дверь, независимо от внешнего вида, наличия или отсутствия одежды, — любой полицейский, любой водитель кареты «скорой помощи», любой пожарник хоть раз в жизни видел, как полуобнаженное семейство стоит на лужайке перед домом, стремясь оказаться поближе к соседям. Но Болдту казалось, что и передняя дверь может стать «спусковым крючком».

Лиз подхватила Майлза на руки. Болдт поднял дочь, прижал ее к груди, чувствуя тепло и сладкий запах детской кожи. Его прошиб холодный пот.

— Хорошая девочка, — сказал он, когда Сара затихла в его объятиях.

Родители встретились у двери, ведущей в кухню, у каждого на руках был ребенок. Лиз была как комок нервов: глаза широко раскрыты, рот открыт, от страха она дышала тяжело, буквально задыхаясь.

— Давай выбираться отсюда, — хрипло сказала она.

— Идем, — ответил Болдт срывающимся голосом, обшаривая глазами пол кухни в поисках чего-либо необычного. Его страх вырвался из-под контроля. Везде ему чудились потенциальные «спусковые крючки». Внезапно он замер на месте, боясь, что такой «крючок» находится прямо перед ними. Майлз безостановочно вертелся на руках у матери. Сара же старалась освободиться из объятий Болдта и тянула ручонки к Лиз.

— Если мы идем, тогда идем. Пожалуйста, — взмолилась Лиз.

— Мы идем, — сухо откликнулся Болдт. Он по прямой пересек кухню, вышел из дверей, спустился по ступенькам. — Нет, — крикнул он, останавливая Лиз, которая устремилась было к своей машине. Он подошел к ней вплотную и поцеловал во влажную щеку. — Мы отправляемся на прогулку с детьми. Медленно, не торопясь. Все будет хорошо. Поняла?

По щекам ее потекли слезы. Она закивала головой, оглядываясь по сторонам.

— Нет, — предостерег он ее. — Это всего лишь мы. Мы вдвоем, с нашими детьми, идем на прогулку. И больше ничего.

Она снова кивнула.

Они двинулись на запад, вверх по 55-й улице, до ее пересечения с Гринвуд, где на углу располагался ночной магазинчик, которым владела хорошо знакомая Болдту семейная пара корейцев — ему частенько приходилось совершать туда походы за молоком и яйцами.

Болдт набрал номер 9-1-1 по телефону, установленному у магазинчика, по-прежнему держа на руках Сару; Лиз с Майлзом стояли рядом. Вокруг телефона были нарисованы граффити, пошлые шутки, красовалась надпись: «Здесь был Зиппи».

— Ты можешь войти внутрь, — обратился Болдт к жене.

— Нет, — только и ответила она. Она держалась очень близко к мужу, касаясь его локтем, и он чувствовал исходящее от нее тепло. Этого простого прикосновения было достаточно, чтобы у Болдта перехватило горло, когда он заговорил в трубку. За двадцать с чем-то лет, проведенных на службе в полиции, ему еще не приходилось набирать номер срочного вызова. Он попросил соединить его с отделом по расследованию убийств и получил ответ, что они не могут этого сделать. Болдт решительно попросил соединить его с дежурным экспертом и получил ту же самую отповедь. Он повесил трубку и, поскольку четвертаков у него больше не было, ему пришлось попросить разрешения воспользоваться телефоном за прилавком.

Он позвонил своему лейтенанту, Филу Шосвицу, домой, а не на работу в департамент. Объяснил свои подозрения, попросил прислать команду саперов, пожарную машину и дежурную бригаду экспертов. Он также предложил эвакуировать жителей соседних домов, но эту его просьбу Шосвиц отклонил, заявив, что ему нужны более конкретные доказательства, прежде чем «привлекать к себе такое внимание».

Его замечание напомнило Болдту о разговоре с Дафной — о ее словах о том, что большинство осужденных поджигателей призналось в том, что они наблюдали за устроенными ими пожарами. Сама возможность наблюдать за пожаром считалась одним из основных, если вообще не главным, мотивом поджога. Болдт раздумывал, не вернуться ли ему домой, чтобы взять машину Лиз, но потом решил, что лучше позвонить приятелю, чтобы тот приехал и подобрал их на углу магазинчика. В голове у него начал складываться план. Он снова стал полицейским, родительская паника улеглась.

Лестница и тот, кто ею воспользовался, сегодня после обеда находились в их боковом дворике. В эту самую минуту поджигатель, если он действительно подготовил дом к взрыву, мог наблюдать за ним. В зависимости от того, где он устроил свой наблюдательный пункт и на каком расстоянии от дома, он мог или не мог видеть, что семья покинула дом. Вполне вероятно, что он притаился где-то по соседству. Болдт упомянул об этой возможности Шосвицу. Слушая их разговор, Лиз заметно побледнела.

После недолгого препирательства, во время которого Болдт согласился пожертвовать своим домом, если в том возникнет необходимость, они договорились, что различные подразделения — экспертов, пожарников, саперов — будут подняты по тревоге, но не прибудут на место происшествия до тех пор, пока полицейские не раскинут сеть — поставят оцепление на участке от Вудланд-парк до Пятой авеню на северо-западе. Кольцо будет постепенно сжиматься, чтобы вытеснить поджигателя к центру. Шосвиц, обычно очень бережно относившийся к бюджетным расходам, был непохож на себя. Существовала вероятность покушения на офицера полиции, проводящего расследование, поэтому лейтенант даже не заикнулся о деньгах. Еще ни одно расследование не получало такой внутренней поддержки.

Если бомба и катализаторы будут обнаружены и их наличие подтверждено, это будет означать, что тот, кто совершил это деяние, преступил черту — священную границу, к которой Болдт и его коллеги относятся очень серьезно и, следовательно, приложат все силы, чтобы преступник понес суровое наказание.

Двадцать минут спустя Лиз и дети направлялись к дому Вилли и Сюзанны Аффхолдеров, где они должны были провести ночь. Если появится возможность, Болдт присоединится к ним позже. Они с Лиз обменялись поцелуями через открытое окно джипа Сюзанны — искренним, любящим поцелуем, который так много для него значил. Когда машина уехала и красные задние фонари погасли вдали, Болдт почувствовал в душе абсолютную уверенность в том, что если у его жены даже и был роман, то теперь он закончился. Его семья снова стала единым целым. Это происшествие вновь объединило их.

К 9:15 вечера восемь полицейских машин без опознавательных знаков заняли позиции на углах и по сторонам четырехугольника, в центре которого находился дом Болдта. Два списанных, выкрашенных в голубой цвет школьных автобуса, которые использовались обычно для перевозки заключенных, были готовы высадить группу полицейских в полном вооружении, девять из них имели с собой переносные рации, остальные двадцать пять должны были подчиняться визуальным сигналам. Автобусы располагались на севере, на углу Гринвуд и 59-й улицы, и на юге, на перекрестке Гринвуд и 50-й улицы; в каждом из них находилось по семнадцать полицейских.

Но перед этим черный, наглухо закрытый микроавтобус бригады быстрого реагирования высадил девять самых опытных оперативников полицейского управления Сиэтла на углу зоопарка. Специалисты команды посчитали, что Вудланд-парк является наиболее вероятным маршрутом бегства поджигателя. Каждый из девяти оперативников команды был вооружен, снабжен радиостанцией и прибором ночного видения.

Болдт через заднюю дверь поднялся в микроавтобус, на борту которого красовалась выведенная золотыми буквами надпись: «Мартини в течение двух часов подряд». Он был конфискован несколько лет назад во время операции по пресечению деятельности незаконных игорных домов и с тех пор использовался полицией как передвижной командный центр связи. Микроавтобус был припаркован на холме на площади Палантин-плейс, в полутора кварталах от дома Болдта.

Шосвиц занимал командирское кресло, привинченное к полу, с ним были два техника — диспетчер связи и полевой офицер-оперативник. Длинное лицо Шосвица с острым подбородком было бледным, в его глазах слегка навыкате застыло выражение постоянного удивления, пальцы рук выдавали нервное напряжение.

Болдт взглянул на свои часы. Наиболее опытные журналисты, прикрепленные к полицейским на время проведения операций, умудрялись прослушивать даже закрытые и защищенные полицейские линии связи. Обойти и взломать можно самую лучшую защиту, если набраться терпения и проявить упорство. Болдт знал по крайней мере двух репортеров, способных на подобные трюки. Он подсчитал, что операция продолжалась уже около пятнадцати минут. Болдт засек время: 9:23. Им необходимо было закончить к 9:45, в противном случае пресса могла сорвать операцию. Он почувствовал, как его охватывает нетерпение.

— Все на местах? — обратился офицер-оперативник к Шосвицу. Фил перевел взгляд на Болдта. Внутри микроавтобуса горел тусклый красный свет. Свободных кресел больше не было, и Болдт примостился на перевернутом зеленом пластмассовом ящике из-под молочных бутылок. Сержант кивнул лейтенанту; это был неприятный момент для Болдта, он всегда считал лишней и ненужной субординацию при проведении спецопераций, в которых были задействованы силы нескольких департаментов и подразделений. Всего одним взглядом в сторону Болдта Шосвиц дал понять сержанту, что вся ответственность за проведение поспешно организованной операции лежит на нем. Фил Шосвиц уже умывал руки.

Диспетчер связи щелкнул несколькими тумблерами и произнес:

— Внимание всем группам.

Болдт прикрыл глаза и под шум статических помех представил себе события, которые сейчас разворачивались в темноте.

Пока жители района смотрели свои телевизоры, бригада быстрого реагирования и полицейские в форме скользили по их лужайкам, вниз по аллеям за их домами, вокруг гаражей и стоянок автомобилей, и их почти никто не замечал. Впрочем, какой-то малыш крикнул из своей спальни, что мимо его окна только что пробежал ниндзя в черном. Его папаша заорал в ответ, чтобы сын ложился спать и не беспокоил родителей всякой ерундой.

Человеческая сеть сжималась вокруг своего географического центра: дома Лу Болдта.

Болдт, по-прежнему с закрытыми глазами, представил себе хладнокровного и бездушного убийцу, скрывающегося где-то в темноте, с нетерпением ожидающего зрелищного светового шоу, которое он же и организовал, — ожидающего события, о котором Болдт молился, чтобы оно никогда не случилось.

Офицер команды быстрого реагирования Коул Робби был одним из тех, чьи голоса слышал Болдт во время почти непрерывного радиообмена. Коул был высоким мужчиной, чуть выше шести футов, и этой ночью он оделся во все черное, включая бронежилет и высокие кожаные ботинки на шнуровке. Он носил свою черную бейсболку команды быстрого реагирования задом наперед, так что козырек прикрывал его шею, а разъемная пластиковая полоска впивалась в лоб. У Робби была совсем еще маленькая девятимесячная дочка Рози и жена по имени Джо, Джозефина, на которой он женился четыре года назад. Рождение Рози, без сомнения, было самым выдающимся событием в его жизни. Джо, вероятно, была лучшей женщиной на земле, потому что ухитрялась работать на двух работах, при этом воспитывать Рози и содержать дом в чистоте и уюте. Всего несколько дней назад, во время церковной службы, Коул Робби вдруг понял, что у него есть все, на что он мог надеяться, все, о чем только может мечтать мужчина. Этой ночью, тайком пробираясь по чужим дворам, сознавая, что многие, если не все, жители этого района хранят дома оружие, что ему предстоит задержать некоего неизвестного, неопознанного преступника, вполне вероятно, очень опасного, весьма возможно убийцу, он ощущал, что его сердце бьется с частотой сто десять ударов в минуту, и думал про себя: «Пусть это будет кто-нибудь другой». Он не собирался изображать из себя героя. Собственно говоря, он всерьез задумывался о том, чтобы попросить о переводе в другое подразделение. После всех этих лет подготовки, тренировок и стремления получить место в команде быстрого реагирования, работа за письменным столом вдруг показалась ему гораздо привлекательнее.

Коул Робби перебрался через низенький забор и проник в аллею, по которой полагалось бежать, спасаясь в случае пожара. Она считалась муниципальной собственностью и, таким образом, была общественной территорией. Проникновение на чужие задние дворы не всегда было легальным, зато всегда очень удобным.

Он старался по возможности держаться в тени, двигался пригнувшись и опустив плечи. В его наушнике слышались голоса постоянного радиообмена, превратившегося в надоедливый зуд, и, хотя он прислушивался к нему, ожидая услышать ключевые слова, имеющие отношение к его ситуации, но большей частью Робби не обращал на радиообмен внимания. В любой полевой операции с участием полицейских в форме всегда было слишком много радиообмена. Порученная только команде быстрого реагирования — как следовало поступить, по мнению Робби, — подобная операция оказалась бы гораздо проще.

Запястье его слегка завибрировало под часами. Он остановился, вышел из тени и посмотрел сначала налево, а потом направо. Подождал. Через минуту он снова обвел взглядом окрестности и на этот раз увидел двух своих товарищей по команде, находившихся в двадцати или тридцати футах от него. Нужды в визуальных сигналах руками не было. Продолжаем движение.

Через четыре минуты запястье его снова завибрирует, и он снова подождет визуального контакта с членами своего подразделения. Если спустя минуту кто-либо из них не покажется, Робби попробует установить радиоконтакт с ним через диспетчерскую командного пункта. Если и это не удастся, он с членами команды быстрого реагирования начнет поиски пропавшего товарища, пока причина его отсутствия не будет установлена. Иногда ею оказывалась всего лишь соседская собака, мешающая дальнейшему движению. Иногда офицер просто сбивался с пути или забывал маршрут; даже самые тренированные допускали ошибки. И только один раз — всего один, напомнил себе Робби — пропавшего оперативника команды быстрого реагирования обнаружили со сломанным позвоночником и раскроенным черепом. Он пережил это, а вот Дэвид Джефферсон теперь работал оператором телефонной службы для телемаркетинговой фирмы, прикованный к креслу-каталке. Пару месяцев назад Робби угостил его пиццей. Жизнь этого человека превратилась в кошмар: ему пришлось пройти через скандальный развод, и теперь он был еще должен двадцать тысяч баксов. Коул Робби не желал иметь с этим ничего общего. Он тихонько сделал шаг вперед. Часть парка с дальней стороны зоопарка, которую эти пижоны полагали наиболее подходящей для бегства поджигателя, лежала прямо впереди и являлась конечным пунктом назначения Робби. Под деревьями было темно, хоть глаз выколи. Как только они окажутся там, визуальный контакт станет невозможным. Сердце у него забилось еще чаще. Он любил свою работу.

Болдт открыл глаза и подался вперед, пытаясь разглядеть в тусклом красноватом свете, что же это такое хочет показать ему офицер-оперативник Тито Ли.

Указывая на карту, Ли сказал:

— Команда быстрого реагирования находится на линии примерно вот здесь. Они идут хорошо и окажутся на позиции через пять, может быть, десять минут. И тогда у нас будет живая человеческая стена между Пинни-уэй и зоопарком. Патрульные машины по периметру находятся на местах. Два автобуса расположились на заданной позиции, но никто никуда не двинется, пока мы не дадим команду. Когда захочешь заткнуть эту комариную задницу, просто дай мне знать.

— Что — кто? — эта женщина, которую я слышал пару минут назад? — поинтересовался Болдт.

— У нас там на западной стороне офицер, работающий под прикрытием на улицах в автомобиле «Службы охраны животных». Она ездит очень медленно, как будто выискивая кого-то, чем, строго говоря, она и занимается. — Казалось, офицер гордится своим красноречием. Он ухмыльнулся. — Это дает нам возможность иметь оперативника на нужной улице; она направляется к вашему дому. Там она выйдет из машины и пойдет от двери к двери, по направлению к Вудланду, разыскивая якобы пропавшего добермана.

— Она одна? — нерешительно поинтересовался Болдт. — Я думал, что у каждого будет партнер в этой…

— Кто одна? — вмешался Шосвиц, проявив неожиданный интерес.

Ли ответил лейтенанту, отвернувшись от Болдта.

— Собаколов. Одна из тайных агентов, Бранслонович. Она работает под прикрытием ловца собак, — повторил он, видя, что озадаченный Шосвиц не понимает, о чем идет речь.

— Никто не должен действовать без напарника в операции, подобной этой, — эхом отозвался Шосвиц, внезапно чрезвычайно взволновавшись. — Кто разрешил?

Защищаясь, Ли сказал:

— Мы организовали все за сорок пять минут, лейтенант. Это не…

— Я хочу, чтобы она убралась оттуда.

— Есть, сэр.

— Немедленно.

— Есть, сэр.

— Пристегните ее к кому-нибудь. Мне плевать, если ее напарник окажется в собачьей клетке в задней части кабины, я хочу, чтобы все работали в паре. Мне казалось, я довольно ясно дал это понять! — Шосвиц произнес свою тираду и наградил Болдта яростным взглядом; лейтенант ненавидел неожиданности. Он до смерти боялся таких вот операций — ему слишком мало осталось до пенсии, чтобы рисковать карьерой из-за неясных предчувствий, к тому же чужих. В этот момент Болдт ему не нравился; сержант чувствовал это.

Пробираясь среди деревьев и сквозь заросли кустарника, Коул Робби двигался плавно, избегая резких движений. Если бы кто-нибудь мельком заметил его темную фигуру, то наверняка принял бы за ствол дерева или бегущую тень от фар проезжающего мимо автомобиля. В это мгновение он не обладал телесной субстанцией, он лишился тела, способного ощущать и чувствовать, — тела, в котором билось сердце, ибо по мере продвижения происходила трансформация его духа — он лишил себя материальной оболочки и вверился Господу. Робби никогда не говорил об этом ни с кем, кроме Джо, которая очень хорошо понимала подобные трансформации, а если бы даже не понимала, то все равно поддержала бы что угодно, лишь бы только ее муж вернулся живым после очередного дежурства. Коул Робби считал, что, жертвуя своим духом, он превращается в инструмент Господа, все знающий и обобщающий. Если ему суждено столкнуться с психопатом-поджигателем, да будет так; он сделает все, что в его силах, и будет уповать на помощь свыше. Он доверился помощи этой высшей силы, которая должна была провести его через лес, вывести в точку, всю значимость которой он мог не понимать, но с радостью примет. Понимание, даже знание в этот момент было ему недоступно. Его подготовка и опыт сейчас значили очень мало, намного меньше его веры. Он без вопросов принял свою роль, свой маршрут, свое назначение, и, хотя другие часто считали это примером безоговорочной лояльности, преданности своему подразделению, правда заключалась совсем в ином. Его ошибочно понимаемая многими лояльность была не чем иным, как верой в Божественный Промысел.

«Приди и возьми», — вот какой была последняя сознательная мысль Коула Робби, прежде чем он полностью капитулировал, вручив себя своему Хранителю. Уголком правого глаза он зафиксировал быструю вспышку сигнального фонаря, после чего механически передал сигнал налево. Он замелькал между деревьями, связывая различных членов команды быстрого реагирования, соединяя цепь. Все было хорошо. Его уверенность не имела границ. Он знал и принимал как данность, хотя особенно и не задумывался над этим фактом, что в настоящий момент был здесь лучшим полицейским. Он был составной частью совершенно другой команды. Разумеется, время покажет, но что-то подсказывало ему, что сегодня наступила его ночь.

— Ну, и где же она? — пролаял Шосвиц в задней части микроавтобуса. Тусклый красный свет, падающий с потолка, очертил у него под глазами темные круги и увеличил и исказил его и без того выдающийся нос. Болдту почудилось в облике лейтенанта нечто сатанинское: зубы его блестели и отливали красным, указательный палец властно вперился в Тито Ли. Вопрос Шосвица прозвучал в ответ на сообщение Ли о том, что офицер Бранслонович, которая играла роль собаколова, очевидно, покинула свой автомобиль.

Полевой офицер в ответ задал вопрос, который должен был прозвучать из уст диспетчера:

— Можем ли мы вызвать ее по радио в поле?

Шосвиц, который редко снисходил до тщательного обдумывания своих решений, прокричал в душную тесноту фургона:

— Я хочу, чтобы она оказалась в своем фургоне с запертыми дверьми, и пусть немедленно едет сюда. Как мы поступим с ней, можно будет решить позже. Ясно?

Ли бросил на Шосвица негодующий взгляд.

Радиодиспетчер тоже выглядел встревоженным, и это совсем не понравилось Болдту, поскольку роль диспетчера в столь сложной и быстро развивающейся обстановке была очень важна.

— Все, что мы можем сделать, — сказал Болдт, принимая сторону Тито Ли, — это попытаться вызвать ее по радио. У нее есть переносная радиостанция? — обратился он к диспетчеру, отчасти из желания напомнить ему о его обязанностях.

— У нее универсальный приемник, — ответил диспетчер, объяснив, что она должна была слышать все директивы, поступающие из микроавтобуса. — Я передам приказ по всем частотам, — предложил он. — Но даже если она услышит его, ей потребуется время, чтобы вернуться в свою машину и ответить. У нее нет нужного доступа, — сказал он. Болдт понял, что она, подобно другим людям, принимающим участие в этой операции, не имела переносной рации, способной работать на защищенных от прослушивания частотах — всего несколько радиостанций могли работать в таком режиме. Она оказалась в изоляции из-за технических ограничений.

— Может быть, я ошибаюсь, но у фургона службы охраны животных вряд ли есть радио, способное… — начал Болдт.

— О черт, вы правы, — перебил его Ли. — Она может только тогда связаться с нами, когда непосредственно увидит подозреваемого. То есть контакт возможен только в крайнем случае. — Для того чтобы свести радиообмен к минимуму и уменьшить вероятность подслушивания переговоров прессой, на большинстве радиостанций те же самые ограничения.

— Ну так передайте по всем частотам, что мы хотим, чтобы Бранслонович позвонила по наземной линии в штаб-квартиру, — вступил в общий разговор Шосвиц. — Это заставит ее вернуться в фургон, к платному телефону, и тут мы ею займемся. Решено? — задал он риторический вопрос, поскольку уже принял решение. — Выполняйте, — приказал он диспетчеру. Затем оглянулся и заметил, что Болдт смотрит на него. — Что такое? — спросил он, не понижая голоса.

— Я ничего не сказал, — запротестовал Болдт, но про себя подумал, что Бранслонович была хорошо знакома с полевыми операциями, и такое распоряжение может для нее означать только одно — ее отзывают. Поэтому, решил он, когда она в первый раз получит этот приказ по приемнику, то проигнорирует его, а потом скажет, что не поняла его из-за плохого приема. Во второй раз ее могут вынудить ответить, но она вряд ли будет торопиться; ей потребуется масса времени, чтобы вернуться. С каждой новой попыткой диспетчера связаться с ней она все сильнее будет подозревать, что оказалась в горячей зоне, а оттого, что она — женщина, свиньи-мужчины, руководящие операцией, решили отозвать ее. Это, в свою очередь, заставит ее еще дольше оставаться в поле. Правда же заключалась в том, что, насколько мог судить Болдт, Бранслонович, скорее всего, действительно оказалась в горячей зоне операции, где-то в пределах одного квартала от дома Болдта.

— Ты меня достал, — заявил Шосвиц, злобно глядя на сержанта.

— Тогда дай мне свои ключи, — ответил Болдт, вставая с ящика из-под молока и пригибаясь — потолок в микроавтобусе был слишком низким. Он почувствовал, что сначала Шосвиц собрался отказать ему, но затем выражение лица лейтенанта изменилось — очевидно, он решил не ввязываться в бесполезную ссору. Он знал, что проиграет эту стычку, каким бы непоколебимым и категоричным ни пытался выглядеть. Шосвиц передал Болдту ключи. Оба понимали, что Болдт намерен лично отправиться за Бранслонович. Он редко испытывал предвидения относительно той или иной ситуации, но сейчас чувствовал, что Бранслонович в опасности. Лу Болдт был уверен в этом.

Шосвиц перенес свой праведный гнев на диспетчера. Выходя из микроавтобуса, Болдт расслышал рык лейтенанта:

— Попробуйте еще раз передать приказ по всем частотам.

Ночь была безлунной, и вокруг стояла кромешная тьма. В прохладном воздухе чувствовался запах океана, и это вызвало у Болдта воспоминание об Алки-пойнте, когда он стоял над трупом и смотрел в его выеденные крабами глаза.

«Труп», — подумал он, спеша к автомобилю Фила. Он боялся, что было уже слишком поздно.

Коул Робби решил, что темнота под деревьями действует на него успокаивающе. Несколько секунд назад он получил приказ надеть прибор ночного видения, это означало, что фонарями пользоваться не придется. Распоряжение командира бригады быстрого реагирования было вполне разумным, поскольку теперь они могли сигналить друг другу руками, отказавшись от фонарей, которые каждый раз при передаче сообщения словно кричали во весь голос.

Сейчас мир окрасился в черно-зеленые тона с оттенками серого. Стволы деревьев поднимались от земли подобно стеблям кукурузы, напоминая Робби неправильно установленную решетку в тюремной камере. Три измерения сократились до двух — он чувствовал себя так, словно двигался внутри черно-зеленого телевизора. В линзах прибора движение казалось смазанным; быстрое же перемещение иногда заметить было попросту невозможно. Ходили слухи, что у ФБР имеется намного более совершенное оборудование ночного видения, в настоящее время оно, так сказать, «проходило испытания» (эвфемизм исключительного права собственности). Того, чем располагало ФБР, остальные службы ждали иногда годами.

Сигнал рукой справа от него. Робби уловил его, вернул, а потом передал офицеру, находившемуся в двадцати пяти ярдах слева. При этом он чувствовал себя так, будто двигался на автопилоте. Он заметил, что цепочка полицейских растягивается, становясь тоньше. Очень скоро они окажутся друг от друга на таком расстоянии, что сигналы руками будут не видны. Робби подумал: обратил ли кто-нибудь еще на это внимание? Такие вот детские ошибки и приводили как раз к срыву операций. Иногда из-за этого погибали люди.

К северу парк переходил в склон холма, спускавшийся к озеру Грин-лейк. Отдельные вспышки света, долетавшие из домов в том районе, на мгновение слепили приборы ночного видения, выжигая яркие белые дыры в черно-зеленом фоне. Именно по этой причине Робби, не успев надеть очки ночного видения, сразу же сдвинул их на лоб и старался не пользоваться ими. Предыдущий опыт общения с «шарами для гольфа» — так называли в бригаде быстрого реагирования ослепляющие вспышки и выгорание в светочувствительных очках — научил его не пользоваться прибором при наличии любого искусственного света. Впрочем, он не мог быть уверен, что кто-то из команды последовал его примеру. Очки ночного видения все равно требовались примерно каждые четыре минуты, когда Робби подавал сигналы руками, но пока он предпочитал равномерную черноту ночи.

Внезапно его внимание привлек слабый проблеск желтого света высоко на отдаленном дереве, и он остановился. Может быть, это огни самолета просвечивают сквозь ветки? — подумал Коул. — Или что-то влажное на дереве, отражающее свет с земли? Человек? Он быстро опустил на лицо ночные очки, но потом решил отказаться от них, поскольку тогда поле его периферического зрения расширялось. Он не был уверен, где именно видел вспышку… звук самолета подсказал ему, что дело не в самолете… Есть! Еще одна вспышка света, на высоте примерно тридцати или сорока футов на дереве, до которого было ярдов пятьдесят по прямой.

Он нажал маленькую кнопочку на прикрепленном у пояса приборчике, который обеспечивал радиообмен между членами бригады быстрого реагирования.

— Здесь третий. — Он говорил шепотом. — Вижу возможный подозрительный объект. Пять-ноль ярдов. На одиннадцати часах. Возвышение: четыре-ноль футов. Жду распоряжений.

— Всем остановиться, — раздался в наушнике Коула голос командира. Потом на линии зашипели статические помехи, пока командир общался с пунктом управления, но Коул знал, что́ им предстояло. По меньшей мере, четыре оперативника займутся этим деревом.

С Божьей помощью, подумал Коул, это дело закончится, не успев толком начаться. У них был нужный человек. Он оставался на месте, не сводя глаз с этого таинственного пятнышка, отчаянно надеясь, что виденное им не имеет никакого отношения к самолетам, а, напротив, имеет полное отношение к подозреваемому, которого они преследовали.

Как оказалось впоследствии, благодаря скептическому отношению к очкам ночного видения, Коул Робби оказался единственным офицером бригады быстрого реагирования, который не был ослеплен внезапно разразившейся огненной бурей, единственным оперативником, сохранившим боеспособность, единственным оперативником, который так отчетливо видел корчащееся в огне человеческое тело, словно это была горящая новогодняя елка. Его до глубины души поразила мрачная ирония поджигателя, решившего сжечь самого себя.

Но потом, когда он побежал к живой оранжевой марионетке, которая кривлялась, словно неопытный танцор, он услышал, что кричит женщина — более того, голос ее показался знакомым. Это действительно была женщина, снедаемая болью и страхом. Огнем. Самое ужасное, что это был голос друга. Чем ближе он подбегал, тем больше убеждался в том, что оно — бесформенная масса уже не походила на человека — было голосом полевого офицера Конни Бранслонович.

Болдт обнаружил грузовичок службы охраны животных припаркованным на холме, достаточно далеко от его дома, в полуквартале от Гринвуда, в двух кварталах от Вудланд-парка, как раз на предполагаемом пути отступления поджигателя.

Он осмотрел подъездные дорожки, заглянул за углы домов, прошелся вверх и вниз по дороге, надеясь обнаружить следы Бранслонович. Во внутреннем кармане спортивной куртки у него лежал универсальный приемник, от которого к уху тянулся проводок с наушником. Он отчаянно надеялся услышать сообщение от самой Бранслонович или от диспетчера о том, что она нашлась. Вместо этого он услышал приказ тридцати четырем полицейским в форме покинуть автобусы и начать смыкать кольцо. Операция развивалась полным ходом.

Радиоканал заполнили голоса, когда небольшая армия из тридцати четырех патрульных начала разворачиваться на площади в четыре городских квартала.

Бригада быстрого реагирования где-то в парке растягивалась во вторую линию, чтобы сомкнуть кольцо вокруг убегающего поджигателя. Внезапно все усилия показались Болдту тщетными. Ведь все они основывались на предположении, что в доме Болдта был установлен катализатор, а это еще требовало подтверждения. Он еще раз перебрал в памяти свои логические построения, сознавая, что впоследствии ему может понадобиться обосновать собственное решение перед вышестоящим начальством. Но чем дольше он размышлял над своими умозаключениями, тем больше они ему нравились. Если патрульные полицейские в настоящий момент выдвигались к месту дислокации, то спецавтомобили и лаборатория через несколько минут с визгом покрышек и со вспышками мигалок затормозят перед домом Болдта — и это должно спугнуть поджигателя, если тот действительно наблюдал за развитием событий. Хотя самому Болдту размышления представлялись вполне здравыми, он не был уверен в том, как отнесется к ним наблюдательный совет. Ему достаточно легко удалось убедить Шосвица, но они с Шосвицом прошли долгий путь вместе. У них были рабочие отношения, и лейтенант постепенно привык доверять своему сержанту в том, что касалось принятия решений. Но это совсем не значило, что и другие согласятся с ним. Совсем не значило.

Рассуждая как полицейский, Болдт попытался проследить действия Бранслонович. Он остановился и огляделся по сторонам, сообразив вдруг, какая темная нынче выдалась ночь. Он оглянулся назад, на собственный дом, и впервые посмотрел на него другими глазами — как на мишень. Поджигатель захочет насладиться зрелищем, ему понадобится хороший обзор, а получить его можно, только наблюдая с вершины холма, и этим объяснялось, почему там находился грузовичок службы охраны животных. Бранслонович быстро оценила важность того факта, что холм возвышается над окрестностями. Если же поджигателю достаточно было увидеть только языки пламени, то его вполне устроила бы и позиция в парке. Болдт с пыхтением двинулся вверх по холму, сразу же сбившись с дыхания, удивляясь, как это он так опустился, и пообещав себе предпринять что-либо по этому поводу. Когда-нибудь.

Поджигателю понадобится наблюдательный пункт, какое-нибудь тайное убежище — заброшенный дом, например, — или же, наоборот, он будет находиться у всех на виду, но под убедительным прикрытием: как линейный электрик, телефонный монтер или еще кто-то в этом роде. Болдт поднял голову и быстро обвел местность глазами; ему не хотелось слишком долго стоять с поднятой головой, он боялся, что его увидят и разгадают намерения. Болдта вдруг охватила волна ужаса. Если Бранслонович была здесь, осматривая столбы, крыши и окна, то она вполне могла выдать себя. Может быть, подумал он, у нее хватило ума проделывать это, не забывая звать: «Эй, кошечка, кис-кис». Бранслонович отнюдь не была лишена сообразительности. Или ее тоже потянуло в парк?

Он ускорил шаг, взбираясь на холм. У него появилось и окрепло неприятное предчувствие. Ему хотелось крикнуть: «Эй, Бранслонович, эй, Бранслонович!» Чем выше он поднимался, чем больше домов миновал на своем пути, тем привлекательнее казался ему парк — прямо напротив Гринвуда, темный, полный мест, где можно спрятаться. Бранслонович, должно быть, испытывала те же чувства: зачем возиться и искать подходящий дом, когда парк предлагал такое великолепное убежище? Более того, рассуждал он, сотрудник службы охраны животных имел все основания бродить по лесистой местности. Болдт зашагал быстрее. Бранслонович была в парке. Он знал это как факт, как данность, хотя и необъяснимую, точно так же, как знал и то, что его дом был приговорен к сожжению.

Увертываясь от машин, он перебежал Гринвуд, внезапно заспешив еще сильнее. Он заставлял себя двигаться быстрее и быстрее.

В парк он ворвался бегом.

Болдт услышал ее до того, как увидел свет фонаря, прорвавшийся сквозь заросли деревьев. Она двигалась через парк и находилась примерно в тридцати или чуть больше ярдах впереди него. Ее фонарь был устремлен вверх, на ветки над головой. Собственно говоря, он не мог быть абсолютно уверен, что это именно Бранслонович, тем не менее он знал это. Она шла по следу поджигателя, как гончая; Болдту было знакомо это чувство.

— Эй! Вы — собаколов? — крикнул Болдт, пытаясь хоть как-то поддержать ее в этой роли. — Вы ищете добермана? — Похоже, она не слышала его, голос Болдта затерялся в лесу. Он уже набрал в легкие воздуха, чтобы закричать громче, но прежде чем хотя бы один звук сорвался с его губ, земля справа взорвалась столбом фиолетового пламени. Скорее всего, Бранслонович задела проводок или наступила прямо на детонатор.

Фигура впереди него мгновенно вспыхнула ярко-желтым пламенем, занялся огнем и ствол ближайшего дерева. Она закрутилась на месте, раскинув руки, призывая на помощь — это был рвущий душу, полный боли крик. А потом она как будто взорвалась. В разные стороны от крутящегося на месте существа полетели желто-голубые куски, в темноте ночи они казались брызгами фейерверка. То, что осталось от тела, качнулось вперед и рухнуло на землю, начала лопаться кора на стволе дерева — древесный сок занялся, подобно бензину, — разрывая тишину ночи пушечной пальбой. Ударная волна подхватила Болдта и опрокинула на спину, он приземлился в добрых десяти футах от того места, где стоял раньше. Он чувствовал себя оглушенным и ослепшим, спина болела так, словно позвоночник был сломан в нескольких местах. Бранслонович испустила последний душераздирающий вопль; Лу Болдту, лежавшему на груде сырых, гниющих листьев, это казалось физически невозможным. Он не мог пошевелиться после падения, и в ушах у него все еще звучал последний вопль детектива, расстающегося с жизнью.

Вдали послышались звуки сирен.

Лу Болдт смог все-таки нащупать оружие, подумав, что за все время службы воспользовался им не более трех раз. Он прицелился вверх, туда, где должны были быть звезды, и трижды выстрелил. Если ему повезет, кто-нибудь услышит его и найдет до того, как сгорит весь лес и он вместе с ним.

Коул Робби видел, как она закрутилась на месте, объятая всепожирающим, ослепительным пламенем, и от нее в разные стороны, как искры от костра, полетели горящие кусочки, оставляя после себя в воздухе светящийся след, подобно падающим звездам. Его отвлекла какофония в наушнике, потому что в момент взрыва командир определенно был в очках ночного видения, и по волнам эфира понесся поток ругательств и проклятий. Робби выслушал набор богохульств, выдернул наушник из уха и бросился вперед, думая: «Там есть кто-то еще».

В это самое мгновение он уловил какое-то шевеление, мелькание теней с левой стороны от огня, и ему показалось, что этот объект — человеческая фигура — удаляется от пожара, двигаясь примерно в направлении Робби, слегка уклоняясь влево. Тень мелькнула и пропала, свет пожара был столь ярким — как вспышка фотоаппарата, — что одного взгляда на него хватало, чтобы на время лишиться зрения, и образовавшийся коллаж двигающихся, пересекающихся теней превратил местность в неузнаваемую, жуткую мешанину черных форм, как если бы вдруг ты оказался в самой гуще непроходимых кустов и пытался выглянуть наружу.

В средней школе и колледже он увлекался игровыми видами спорта, и выработанные в те годы инстинкты заставили его сместиться влево, на линию, которая должна пересечься с маршрутом замеченной им человеческой фигуры. Сделав несколько шагов, Робби отогнал от себя все мысли, вновь доверившись высшей силе, которая направляла его жизнь. Он несся, подобно ветру, свободный от страха, мыслей и расчетов. И, словно для того, чтобы подтвердить правильность его поведения, снова появилась эта фигура — теперь она двигалась прямо на него. Он почувствовал, как его рука, будто сама по себе, без его участия, опускается на пояс и касается оружия. Но потом она оставила рукоятку пистолета, и он обнаружил, что держит в руках парализатор типа «тазер» — оружие, внешне похожее на пистолет крупного калибра, но вместо пуль оно посылало в противника электрический разряд в двадцать тысяч вольт. Стрелять из такого оружия можно с расстояния не больше пятидесяти футов — а для большей точности попадания лучше вообще с двадцати или тридцати футов, — поскольку разряд подавался по двум коротеньким проводам на иголки индуктора выдвинутого вперед электрода. После удара током объект на время терял сознание — длилось это от четырех до пятнадцати минут. Он возьмет его живым; он доставит домой пленного, а не мертвый трофей.

Ощущения времени не было, если не считать изменения звука пожара и цвета отбрасываемых огнем теней. Та же самая рука, которая сжимала «тазер», нашла маленькую кнопочку на радиопередатчике. Робби прошептал срывающимся голосом:

— Здесь третий. Обнаружил подозреваемого. Преследую пешком. Постараюсь опознать, прежде чем стрелять.

Какова бы ни была реальность, все произошло быстро. В суматошной пляске движущейся тени, мерцающего света и бегущей сквозь них человеческой фигуры, стремящейся к воображаемой точке прямо впереди, Коул ощущал себя частью леса, уютного и безопасного.

Неизвестный быстро приближался к нему с правой стороны.

Коул затормозил, широко расставив ноги, чтобы не упасть на сырой земле, опустился на одно колено, поднял «тазер», прицелился в черноту прямо перед собой и нажал на спусковой крючок. Он увидел, как заискрились крошечные провода-близнецы в ярком свете пожара и электрический разряд устремился в пространство. Неизвестный на бегу, еще не видя Робби, налетел на нижнюю ветку дерева и схватился за нее обеими руками, отводя в сторону. И надо же такому случиться, что весь разряд пришелся как раз в эту самую ветку, вместо того чтобы поразить человека. Создавалось впечатление, что преступник вообще не подозревал о присутствии Робби, поскольку даже не остановился. Сотрудник бригады быстрого реагирования выпустил из рук «тазер» и потянулся за своим оружием, поднялся на ноги и продолжил погоню, теперь уже в роли догоняющего. Внезапно появившиеся в сплошной темноте круглые белые дыры — лучи фонарей — подсказали ему, что теперь он находится под другим углом и не может стрелять из пистолета, разве что в воздух, предупредительными выстрелами, в противном случае он рискует попасть в своих товарищей по бригаде. Робби, прекрасный бегун, сначала почти догнал беглеца, но потом замедлил бег, на ходу вставляя в ухо болтающийся наушник. Внезапно подозреваемый исчез. Где-то впереди он нырнул за дерево и спрятался. Робби инстинктивно бросился на землю, ожидая, что в него станут стрелять. Он поднес к губам передатчик и тихо произнес:

— Здесь третий. Выключите фонари. Переходите на инфракрасный, но не стреляйте. Повторяю, не стреляйте. Как поняли?

— Вас понял, третий, — отозвался командир. Робби услышал, как он повторяет его команду остальным.

Оружие членов бригады быстрого реагирования было снабжено теплоулавливающими прицелами, которые позволяли стрелку определить положение тела, излучающего тепло. Благодаря инфракрасным приборам можно было вести стрельбу вслепую в ночное время суток, их единственный недостаток заключался в том, что они не могли отличить человека от животного, так что время от времени случалось так, что вместо подозреваемого стреляли в оленя или в бродячую собаку. Сейчас Робби намеревался описать широкую дугу по лесу прицельными устройствами, чтобы установить местоположение теплокровного объекта и идентифицировать таким образом подозреваемого. Если бы Коул Робби увидел, как красные точечки света попадают в беглеца, он предупредил бы остальных членов бригады, что они «попали в цель». Огни в лесу погасли; фонари выключались один за другим. Где-то между Робби и приближающейся растянутой цепью оперативников, на территории шириной не более пятидесяти ярдов, в темноте притаился подозреваемый.

У Робби обострились все чувства, когда он сначала приподнялся на колени, потом встал на ноги и медленно двинулся вперед, выверяя каждый шаг. В это мгновение он вдруг осознал, что чувства взяли над ним верх, что он утратил магическую связь с высшей сущностью, на чем зиждилась вся его уверенность, — эта связь была источником добра в его жизни. Он не хотел думать, вслушиваться, всматриваться; в собственном теле он ощущал себя, как в ловушке.

Совершенно неожиданно подозреваемый спрыгнул откуда-то сверху, обрушившись на Робби всем телом и причинив ему сильную боль. Чужие руки схватили Робби за голову. Одна крепко ухватила его за подбородок; другая легла на затылок. Коул Робби лежал на земле лицом вниз, он все еще не пришел в себя после столкновения. Он знал этот захват и знал, что за ним последует. Противник намеревался одним движением свернуть ему шею и оставить его валяться здесь. Робби мог противостоять ему только одним способом — угадать, в какую сторону тот будет поворачивать ему голову. Но для подобных мыслей не оставалось времени. «Помоги мне Господь», — подумал он и повернул подбородок влево, как раз в то мгновение, когда подозреваемый обеими руками рванул его голову в ту же сторону.

Потом будут говорить, что Робби инстинктивно ощутил пальцы этого малого на своем лице, и мозг его отметил, что они располагаются с правой стороны, то есть подозреваемый был левшой, следовательно, он рванет голову Робби влево; его попытка оказалась неудачной потому, что Коул повернул подбородок в ту же сторону. Будут говорить, что полицейскому спасли жизнь его подготовка и предшествующий опыт. Ибо отвратительный хруст, который услышал подозреваемый, прежде чем бросить полицейского в уверенности, что тот парализован или мертв, означал, что сломалась не шея Робби, а его челюсть. В течение следующих восьми недель он будет пить через соломинку, но зато останется жив; он сможет ходить; он будет бегать наперегонки со своей дочерью и заниматься любовью с женой. И до конца своих дней он будет знать, что принятое им мгновенное решение не имеет ничего общего ни с его подготовкой, ни с его опытом, а родилось в результате тех последних слов, которые он произнес про себя, прежде чем сделать то движение.

Подозреваемый устремился через лес, направляясь обратно к устроенному им самим пожару. Возможно, он знал, что реагирующие на тепло приборы окажутся бесполезными рядом с этим адским огнем, а, возможно, ему просто повезло, что он сделал такой выбор. Коул Робби смотрел, как незнакомец убегает. В ту ночь подозреваемого больше никто не видел.

Болдт был не робкого десятка. Произведя выстрелы, он сразу же пожалел об этом, потому что не хотел оказаться в положении, когда ему могла понадобиться чья-нибудь помощь. Но в сердце его закрался страх, когда он увидел, как распространяется огонь; немногое могло испугать его, но огонь был одной из таких вещей. Он перекатился на живот и встал на колени. Теперь ему для бодрости нужно было услышать звуки сирен приближающихся пожарных и полицейских машин. Он с трудом выпрямился, ощупал руки и ноги и решил, что с ним все в порядке. Тело его было в синяках, ему не помешала бы горячая ванна, но зато не требовалась срочная медицинская помощь. Он возьмет на себя ответственность за эти предупредительные выстрелы, объяснив, что в тот момент лежал на земле и не мог шевельнуться. Правда почти всегда срабатывала лучше всего.

Экипажи пожарных машин принялись тушить то, что осталось от пожара. Странно, но огонь, вспыхнувший поначалу пронзительно-белым, жарким пламенем, ограничился одним горящим деревом и тлеющим кустарником под ним. Когда на пожарище не удалось обнаружить ни детонатора, ни емкости с катализатором, собравшиеся принялись строить самые невероятные предположения. Было выдвинуто множество версий, но при отсутствии всяких физических доказательств, кроме нескольких осколков стекла, которые обнаружили много времени спустя, пожар, погубивший детектива Констанцию Бранслонович, был зарегистрирован как «поджог, вызванный неустановленными причинами».

В течение многих лет пресса Сиэтла работала в тесном контакте со стражами законами. Это были отношения, за которые городские власти были благодарны средствам массовой информации. Пресса способна погубить вас, если таково будет ее желание. «Ночь горящего дерева», как ее стали называть между собой служители закона, оказалась исключением из правил. Конус фиолетового пламени был виден на расстоянии пяти миль и, как говорили, вздымался верх почти на триста футов. Один из свидетелей утверждал, что столб пламени был выше Космической Иглы, но это было явным преувеличением, и журналисты предпочли не обращать на эти слова внимания. И хотя о пожаре в парке и гибели сотрудника службы охраны животных (по взаимному соглашению, чем в действительности занималась Бранслонович, пока не разглашалось) сообщалось в выпуске одиннадцатичасовых новостей и на первых страницах всех утренних газет, о последующем тщательном обыске резиденции Болдта не было сказано ни слова, главным образом потому, что из соображений безопасности пресса согласилась держать в тайне домашние адреса офицеров полиции. Саперное подразделение, лаборатория технической экспертизы и команда пожарных инспекторов, включая Стивена Гармана, собрались у дома Болдта в 11:45 вечера, через полчаса после того, как последний из пожарных автомобилей покинул Вудланд-парк. Первыми были саперы с собаками, которые обследовали двери, окна, выключатели и пол в поисках триггеров, спусковых крючков. Следующими были пожарные инспекторы. Ничто не указывало на организацию поджога.

В час ночи к работе приступили технические эксперты Берни Лофгрина, начавшие с лужайки и участков земли по периметру здания. С отпечатков лестницы были сделаны пластиковые слепки, хотя Лофгрин согласился с Болдтом в том, что отпечатки совпали с теми, которые были обнаружены на двух предыдущих пожарищах и это впоследствии подтвердили сравнительные лабораторные анализы.

К тому времени, когда Болдт вошел в собственный дом, внутри уже находилось девять человек, включая инженера-электрика, работавшего с хитроумным тестером напряжения, чтобы проверить, как он выразился, «сопротивление на линии», и плотника, который высверливал в стенах отверстия, куда можно было бы ввести волоконно-оптическую камеру и исследовать стены изнутри. Эти изыскания позволили установить, что дом обладает надежной изоляцией, а также обнаружить обрывок газеты за 1922 год и отвертку фирмы «Стэнли», вероятно, столь же почтенного возраста. Через три часа тщательного обследования старший подразделения саперов и Лофгрин отвели Болдта в сторонку и объявили, что его дом «чист». После подобного вторжения его состояние можно было описать как угодно, но только не тем словом, который употребили они. Более тщательное обследование наружной стены, к которой прислоняли лестницу, решили отложить на дневное время суток, а Болдту посоветовали переночевать где-нибудь в другом месте, хотя ничего подозрительного обнаружить не удалось.

Гарман, присоединившийся к их группе, заявил:

— Вероятно, приход вашей жены домой спугнул этого малого. — Болдт с самого начала чувствовал себя неуютно в присутствии Гармана. Сержант пробурчал что-то невнятное в ответ.

Лофгрин изрек буквально следующее, вполне характерное для него:

— Это объясняет наличие отпечатков, а также помогает понять отсутствие катализатора.

— Но это не объясняет того, что произошло в лесу, — заметил Болдт.

Детектив по расследованию поджогов Нейл Баган возразил:

— Ну почему же! Мы не знаем, что там собирался делать этот человек, давайте назовем его поджигателем, — ждать или наблюдать. Может быть, например, он ждал возможности нанести повторный визит. Чтобы закончить свою работу.

Болдту хотелось, чтобы все ушли отсюда. Бранслонович была мертва; Робби находился в операционной, где ему скрепляли челюсть проволочными стяжками. Не было никаких доказательств того, что дом Болдта подготовлен к взрыву. Ему предлагали поверить в то, что поджигатель болтался по лесу, поджидая, когда можно будет вернуться. Болдту все это очень не нравилось.

Шосвиц пригласил его зайти к нему в кабинет сразу с утра. Болдт опасался, что у него могут забрать дело — дело, заниматься которым он не хотел с самого начала, но теперь оказался настолько лично причастным, что просто не мог передать его кому-нибудь другому. Через тридцать минут последний визитер вышел через переднюю дверь. Болдт запер ее на замок и позвонил Лиз, которая остановилась у Сюзанны и Вилли, разбудив их всех. Он проговорил с женой почти полчаса, постаравшись объяснить все как можно более подробно. Болдт испытывал одновременно неловкость и стыд, оттого что навлек такие неприятности на семью. Она сказала ему, что дети спят и что останется здесь на ночь.

— Мне кажется, что твоя поездка в летний домик — неплохая идея, — заметил Болдт.

— Для нас троих, ты хочешь сказать.

— Да.

— Ты меня пугаешь.

— Извини. — У него наготове была дюжина отговорок. Такие вещи случаются с полицейскими. Им повезло, что за все эти годы подобное не коснулось их. Его подмывало рассказать ей о том, как подорвалась Бранслонович — поскольку только так можно было объяснить Лиз то, что произошло, — не для того, чтобы еще сильнее напугать ее, ему просто хотелось поделиться с кем-нибудь, выпустить гнев и страх, которые охватили его после страшной смерти своего коллеги. Он все еще видел, как она кружится, словно танцор — желтый, голубой, потом белый. Болдт по-прежнему слышал ее крик.

— Ты еще здесь? — спросила Лиз.

— Да. Здесь.

— Хочешь приехать сюда? Лечь со мной? Они выделили мне комнату для гостей.

Его жена просит его лечь рядом с ней, обнять, утешить и успокоить ее. Больше ему ничего не было нужно. Он так и сказал.

— Но ты остаешься, — возразила она.

— Я не смогу заснуть, даже если попытаюсь. Я поеду в нижнюю часть города, попытаюсь разобраться. — Он хотел взглянуть на последнее стихотворение, присланное Гарману.

— Знаешь, я скорее лишилась бы дома. Я хотела бы — и я говорю правду — чтобы он заполучил дом, сжег его и оставил нас в покое.

Болдт надолго замолчал.

— Я знаю, что означает твое молчание. Ты хочешь сказать, что ему нужен не дом, ему нужен ты. — Она всхлипнула. — О Господи.

— Я ничего не сказал.

— Ему нужен ты. Это правда?

— Мы не знаем, что ему нужно. Мы не знаем, кто он. Мы многого не знаем.

— Это кто-то, кого ты посадил раньше?

— Сомневаюсь.

— Ненавижу все это. Господи Иисусе. И что нам делать? — Она заплакала в трубку.

— Ты можешь взять отпуск?

— У меня есть несколько недель.

— Ты ничего не имеешь против?

— Против того, что меня выгоняют из собственного дома? Конечно, имею, — резко бросила она. Он ждал, пока она успокоится. — Нет, любимый, я ничего не имею против. Нет, разумеется, нет. Но я бы хотела, чтобы ты к нам присоединился.

— Служба шерифа будет приглядывать за дорогой. И за летним домиком, наверное, тоже.

— О Боже. Не могу поверить, что это происходит на самом деле.

— Не могла бы Сюзанна поехать с тобой?

— Я спрошу ее. Может, и поедет. Я люблю тебя, — вырвалось у нее. — Господи, как я тебя люблю.

— Нет музыки слаще, — прошептал он в трубку.

— Всегда и навсегда, — добавила она.

— Мы во всем разберемся, — сказал Болдт, — мы проведем переоценку и поймем, что с нами происходило в последние месяцы.

— Нам нужно поговорить. — Слова Лиз и прозвучали для него признанием, и сердце у него готово было разорваться в груди.

— Да, — согласился он. Если слезы производили шум, она услышала его.

— Ты меня изумляешь. — Голос у Лиз сорвался. — Разве я тебе не говорила, как ты меня изумляешь? Что ты совершенно невероятный человек?

— Слишком толстый, — ответил он, и она рассмеялась в трубку.

— Не для меня, — откликнулась она.

— Я люблю тебя, Элизабет.

— Постарайся заснуть, если сможешь.

Они повесили трубки.

Болдт проигнорировал приказ и долго нежился в старой ванне, которая досталась им вместе с домом, дважды включая колонку, чтобы подогреть воду. Вылезая, он вытащил сливную пробку. Через десять минут ванна опустела лишь наполовину. Он принялся искать вантуз, но не смог его найти. Ни одного проклятого вантуза в целом доме!

Вода из раковины на кухне, забитой посудой, тоже не желала стекать, но Болдт не обратил на это внимания. Он уже вышел из дверей и направился в нижнюю часть города, чтобы подготовиться к неприятной встрече с Шосвицем.

Глава тридцать первая

Смерть коллеги-полицейского сродни смерти в собственной семье. В полицейском департаменте Сиэтла смерть на дежурстве случалась настолько редко, что за двадцать четыре года службы Болдт всего лишь трижды бывал на похоронах. Больше напоминающие спектакль, чем собственно похороны, они пробуждали коллективное сознание города. Флаги приспускали, улицы перекрывали, на усеянном мраморными обелисками склоне холма в серое небо устремлялись стволы винтовок, и в леденящий душу унисон звучали выстрелы.

К рассвету следующего дня, после неудачной попытки схватить поджигателя, все бригады покинули и дом Болдта, и парк, оставив только черно-желтую полицейскую ленту. Между двумя местами совершения преступлений курсировала всего одна патрульная машина с двумя полицейскими. Технические эксперты должны были вернуться туда при первых проблесках дня.

Болдт решил не ждать их. Может быть, во всем виноват взгляд, которым Шосвиц наградил его в штабном автобусе перед самым началом операции. Может быть, дело было в спектральном танце Бранслонович среди высоких деревьев или в том, что он всего на несколько секунд опоздал с прибытием на место, где сожгли Бранслонович. В чем бы ни заключалась причина, Болдт чувствовал себя ответственным за ее смерть. Образ ее корчащегося тела, с руками, простертыми в стороны, будто она была распята, стоял у него перед глазами. Не имело значения, закрыты были его глаза или нет, видение преследовало его. Ему оставалось только попытаться жить с ним.

Но самым досадным был тот факт, что у единственного свидетеля, офицера бригады быстрого реагирования по фамилии Робби, была настолько неудачно сломана челюсть, что он не мог разговаривать. Он только нацарапал на листке бумаги, что не смог внимательно разглядеть подозреваемого.

Место преступления в парке притягивало Болдта, как магнитом. Он пролез под полицейской лентой; его никто не видел. Над головой голые ветки деревьев уходили в ярко-оранжевое от красивого рассвета небо, бросая розоватые блики на усыпанную палыми листьями землю. Ели и кедры величественно возносились к небесам. Болдт шагал среди упавших веток, пожухлой травы и кустов, избегая ступать на тропинку, которую несколькими часами ранее протоптали усердные пожарники и патрульные, спешившие на место преступления. Он прокладывал свою собственную тропу, и символическое значение такого поступка не осталось им незамеченным. И хотя члены полицейского управления Сиэтла должны были неизбежно сплотиться после гибели Бранслонович, Болдт был уверен, что его это не коснется. Он чувствовал себя изгоем, эту роль ему уготовил Шосвиц, и теперь ему предстояло пройти через несколько брифингов и допросов. Если его признают «единственным виновным» в «безответственном поведении» при проведении поспешно организованной полевой операции, вполне можно было ожидать, что его переведут в резерв без оплаты или вообще попросят уволиться из полиции. За прошедшие часы Болдт остро осознал, что дни его службы сочтены. Он был старшим по званию полицейским в отделе по расследованию убийств, считался представителем старой гвардии, и, поскольку департамент сейчас предпринимал усилия по обновлению своего имиджа, то Болдт превращался в экземпляр, обреченный на вымирание.

Опаленные деревья торчали, как гнилые зубы. Болдт зашагал по направлению к ним, а глаза его тем временем выискивали в утреннем свете любые следы или улики, которые могли бы свидетельствовать о присутствии человека. Поджигатель побывал здесь, и хотя члены спасательно-аварийных команд затоптали все вокруг, Болдт не исключал возможности того, что какие-то улики случайно остались на месте преступления, как бывало почти всегда.

Обойдя участок несколько раз по периметру, он не нашел ничего заслуживающего внимания, но его воображение начало рисовать картины преступления, он представил себе, как убийца прячется здесь. Болдт начал кругами приближаться к центру участка. Он выбрал два дерева в качестве предполагаемого центра выжженного участка, — засыпанного белым пеплом круга диаметром примерно двенадцать футов, где уцелели только два дерева с обожженной корой, отстоящие друг от друга приблизительно на десять футов. Осматривая участок, Болдт понял, как тщательно все было спланировано и проделано: вместе с Бранслонович поджигатель уничтожил все и всяческие следы своего пребывания здесь, не оставив ничего. Детектив подумал, что это еще один пример острого ума, который предусмотрел все. Он совсем был не в восторге оттого, что ему противостоял достойный противник; он предпочел бы иметь дело с невежественным, обуреваемым эмоциями, делающим ошибки социопатом, который оставлял бы улики на каждом месте преступления.

Помня о намерениях и мотивах поджигателя — что очень важно для любого расследования — Болдт рыскал влево-вправо, смещался из стороны в сторону, пытаясь найти место, откуда был бы виден его собственный дом. Но ему удалось разглядеть лишь Пинни-уэй, и до его слуха доносился только шум движения на Гринвуд. Он поднял голову.

Одно это простое движение вызвало лавину чувств и мыслей. К своему удовлетворению, Болдт обнаружил, что поджигатель сидел на дереве. Бранслонович появилась на земле под ним, и он бросил в нее бомбу. Нижние ветви двух деревьев были черными от сажи. Болдт внимательно осмотрел оба дерева. Ветви ближайшего к нему дерева начинали расти почти от самой земли, так что взобраться по ним не составляло особого труда. Болдт выбрал это дерево и начал карабкаться вверх. Ветви образовывали настоящую природную лестницу. Он с трудом удерживал равновесие, его крупное тело неохотно подчинялось ему — влезть на дерево превратилось для него в непосильную задачу. Но с каждой преодоленной веткой, по мере того как он поднимался все выше, открывающийся вид становился все лучше. Его руки и одежда были перепачканы сажей от пожара. Десять футов… двенадцать футов… пятнадцать футов. Он все еще не мог видеть второй этаж собственного дома. Болдт поднялся еще на одну ветку, потом еще на одну — борясь с агорафобией, головокружением, легкой тошнотой. Он карабкался все выше и выше, сосредоточившись на виде сверху и не глядя вниз, на землю. Вот оно. Почти в четверти мили от себя он заметил крышу своего дома. Вид вдохнул в него новую энергию. Он перевел взгляд, выискивая очередную ветку, на которую можно было бы взобраться, и неожиданно увидел буквы и цифры, недавно вырезанные на коре дерева:

d Аn 3:27

Он крепко вцепился в ствол дерева и с бешено бьющимся сердцем несколько минут смотрел на то, что было написано. С этой точки открывался прекрасный вид на дом. В кровь ему хлынул адреналин. Поджигатель сидел здесь, на этом самом месте.

Спустившись с дерева, Болдт первым делом достал сотовый телефон. Он позвонил Ламойе и без предисловий сказал ему:

— Встретимся у Энрайт. Захвати кроссовки.

— Кроссовки? — возмутился детектив.

— Да, — сухо ответил Болдт. — Ты не влезешь на дерево в ковбойских сапогах из страусиной кожи.

Глава тридцать вторая

— Три разные цитаты из Библии, — произнесла Дафна, сидя в другом конце длинного стола конференц-зала на пятом этаже. Держа в руках экземпляр Библии, она сказала: — Даниил, третья глава, двадцать седьмой стих — это вырезано на дереве, откуда открывался хороший вид на дом Болдта:

«И все государи, князья, правители и военачальники, и советники Короля,

Собравшиеся вместе, увидели этих людей, над которыми огонь не имел силы,

И волосы на голове не опалены, и одежды их не изменились,

И даже запаха огня не пристало к ним».

— Это явно относится к нам: полицейским, пожарникам, правителям и военачальникам, — продолжала она, — и очень отличается от других цитат, где говорится о каре и воздаянии. У Дороти Энрайт это был Иезекиль, глава двадцать четвертая, стих двенадцатый:

«Она изнурила себя ложью, и не вышли из нее ее великие нечистоты и отбросы; да сгорят ее нечистоты в огне».

— У этого малого полетели все предохранители, — изрек Ламойя, вызвав раздражение Дафны.

— Гнев направлен на женщину. Это может нам помочь.

— Вам, может быть, — отозвался Ламойя. — А мне не помогает ничуть.

Болдт и Ламойя с головы до ног перепачкались сосновой смолой, измазав все: и одежду, и руки, и лица. Найти вырезанные буквы оказалось делом долгим, но гораздо более легким, чем ожидал Болдт; поблизости от домов двух жертв они вычислили наиболее возвышенные участки местности, нашли там самые высокие деревья, а уж из них выбрали те, на которые было легче всего влезть. Вдвоем им пришлось покорить целых восемь деревьев, с двух из них открывался вид на дом Энрайт, а с шести других — на жилище Хейфиц. Ламойя обнаружил обе цитаты.

— Что для меня — для всех нас — интереснее всего даже не сами цитаты, а подтверждение того факта, что этот человек наблюдал за устроенными им пожарами или, по крайней мере, видел их. Он — любитель огня. Это согласуется с тем, чего мы ожидаем.

— Либо он вообще инициировал их оттуда, сверху, — предположил Ламойя. — Четверть мили с каким-то возвышением, — напомнил он. — На таком расстоянии сработает любое дерьмовое радиоуправляемое устройство.

— И он нес на себе какой-то взрывчатый катализатор, — добавил Болдт. — Полагаю, чтобы воспользоваться им так, как он сделал это с Бранслонович.

— Или же в качестве отвлекающей меры, — высказал свою версию Ламойя. — Ложный маневр, если в нем возникнет необходимость.

— Итак, он — педант, — сказала Дафна, — но это нам уже известно. Он — вуайерист, что опять-таки согласуется с тем, что нам известно о поджигателях. Но удивление вызывают эти цитаты из Библии. Раньше он ограничивался стихами, и это свидетельствовало о том, что мы имеем дело с интеллектуалом, учившимся в колледже, начитанным человеком; использование же ссылок на Библию типично совсем для другой личности — страдающей психологическими патологиями.

— Божий отряд, — сказал Ламойя, отлично зная об отвращении, которое Дафна питает к таким терминам. — Псих. Ненормальный. Я подозревал это с самого начала. И говорил об этом, правда, сержант? — Он сухо улыбнулся психологу, поддразнивая ее. Несмотря на дружеские отношения, Ламойя и Дафна постоянно конфликтовали, если дело касалось криминальной психологии.

— И что это нам дает? — поинтересовался Болдт, не обращая внимания на выпад Ламойи и надеясь, что эта парочка больше не будет возвращаться к данному вопросу. После обнаружения цитат, букв и цифр, вырезанных на коре, убийца из абстрактной фигуры превратился для Болдта в живого человека. Вместе с отпечатками «башмаков» лестницы теперь у него было описание Лиз худощавого мужчины, одетого в джинсы и темный хлопчатобумажный свитер с капюшоном. Чем больше они узнавали об убийце, тем сильнее росло внутреннее напряжение Болдта.

— Третье стихотворение, которое было получено вчера, — сказала Дафна, — принадлежит Ницше. К нему прилагалась не расплавленная пластмасса, а расплавленный металл. — Повернувшись к Болдту, она произнесла, осторожно и тактично: — Если бы не твое открытие, сделанное прошлым вечером, вероятно, мы не поняли бы всей важности замены пластика металлом. Если бы эксперты Берни Лофгрина не были так заняты обработкой улик, они могли бы проанализировать для нас этот кусочек металла, но я и так знаю, что они обнаружат, так что их анализ не имеет особого значения. Помните, когда вы оба были еще детьми, — обратилась она к мужчинам, — вы передвигали фишки по доске «Монополии»? Шляпа…

— Автомобиль! — воскликнул Ламойя.

— Металл, — уточнила Дафна. — Алюминий? Свинец? Не играет роли. Смысл послания прост: металлические фишки были игроками. — Болдту она пояснила: — Ты игрок в этом расследовании. Поджигатель нашел способ указать на разницу между одной из его жертв в доме и игроком — то есть тобой, — сказала она, глядя ему в глаза. — Шосвиц упоминал твое имя на каждой пресс-конференции.

— Будь я проклят! — выдохнул Ламойя.

Она предупреждала Болдта о том, что он может стать следующей мишенью, но оба не стали говорить об этом.

Дафна продолжала:

— Для нас особое значение имеет не только то, что он нашел возможность выбрать мишенью человека, ведущего расследование, но и то, что он достаточно упрям и решителен, чтобы довести начатое до конца. Твоя семья была в доме, — напомнила она ему. — Устроил бы он пожар, если бы ему представилась такая возможность? — Дафне нравилась ее версия. — Он поджег двух женщин только после того, как они остались одни, без детей, и именно поэтому мы полагаем, что он наблюдает за домами, прежде чем взорвать их. Он не хочет убивать детей. Это важно. С этим я уже могу работать. У него есть совесть, Лу, и, откровенно говоря, это делает его еще опаснее. Он не чокнутый, — презрительно заметила она Ламойе. — Более того, решение устранить старшего следователя указывает мне на человека с далеко идущими планами, которому нужно время, и он идет на все, чтобы это время получить. Для чего? — задала она риторический вопрос. — Чтобы достичь более значимой цели? Убить больше женщин? Кто знает? Но ему нужно что-то большее. Намного большее.

Болдта охватило нетерпение. Он встал и принялся расхаживать по комнате. «Монстр», — подумал он, как бы она ни называла предполагаемого убийцу.

— От ваших слов, — сказал Ламойя, обращаясь к Дафне, — у меня мурашки бегут по коже. Вы меня пугаете до смерти, понятно вам? Ведь вы гадаете на кофейной гуще, так? Потому что все не так просто. Все очень странно и противоестественно, я бы сказал.

— Это догадка, основанная на знании, — ответил вместо Дафны Болдт. Ему не хотелось говорить ей, что у него тоже возникло такое чувство и что им надо спешить. Неужели все дело в том, что загнанная в угол крыса нападает первой? Он не был в этом уверен. Но такое ощущение жило в нем и крепло.

— Я бы посоветовала внимательно изучить каждый аспект этого проклятого дела. И нам нужны еще люди, много людей.

— Последнее время я работаю по шестнадцать часов в день, — пожаловался Ламойя. — У меня накопилась куча дерьма, в которой я должен разобраться. У меня смола в волосах и сосновые иглы в трусах. Не говорите мне о тщательном изучении. Я-то думал, что вы предъявите нам свидетеля, этого вашего мальчугана. Где он?

— Полегче, — вмешался Болдт. — Для двух людей, испытывающих взаимное уважение друг к другу, у вас несколько странная манера выражать его.

Дафна разозлилась на детектива.

— Я добуду вам свидетеля, — резко бросила она. — Следовало рассмотреть и другие варианты.

— Я в этом не сомневался, — саркастически заметил Ламойя.

— Дети, дети, — вмешался Болдт.

Дафна отодвинула стул и взялась за кипу бумаг.

— Я доставлю вам свидетеля, — повторила она Ламойе. Она быстрыми шагами вышла из конференц-зала и с грохотом захлопнула дверь.

— Гордишься собой? — поинтересовался Болдт у своего детектива, который выглядел весьма довольным собой.

— Еще как, — ответил Ламойя. — Когда она злится, у нее соски набухают. Когда-нибудь замечал это?

— Остынь, Джон. Достаточно. — Болдт ненавидел изображать школьного учителя. Он решил перевести разговор на заботы Ламойи. — Ты сказал, что у тебя есть для меня кое-что? Что-то полезное?

— Сержант, это ведь я! Полезное? А ты как думаешь?

— Я думаю, что временами дерьмо из тебя просто фонтанирует, — сердито заявил Болдт.

— Точно. Но не всегда. — Он взял в руки свой блокнот.

Болдт не выдержал и улыбнулся. Ламойя знал, как вести себя с ним.

— Продолжай, — подбодрил его сержант, — я жду.

— Ну, во-первых, чеки на лестницы. Я бы сказал, что со сканером у нас начинает что-то получаться. Нам потребовалось некоторое время, чтобы устранить все неполадки, но вчера — как раз перед тем, как началась эта заваруха — мы закончили сканирование и загрузили данные в индексную машину, а потом отобрали более восьмидесяти совпадений: восемьдесят реальных сделок с покупкой лестниц Вернера, где указан номер кредитной карточки или номер специального счета, с которого снимаются деньги по чекам.

Болдту все это показалось устаревшим и утратившим актуальность, но он постарался не подать виду. Он сидел на дереве на том же самом месте, где сидел убийца; его жена недолго разговаривала с этим мужчиной; ему не хотелось слушать об отслеживании чеков на покупку лестниц, но, тем не менее, он понимал всю важность этих улик. Им нужны были имена и адреса. Если Ламойя действительно сможет представить их, как утверждал, то это будет интересно. А пока что Болдта так и подмывало сказать своему детективу, чтобы он оставил эти сведения себе. Но сержант понимал и то, что необходимо похвалить человека за его достижения, какими бы незначительными они ни были. Любой детектив чаще испытывал горечь поражения, чем радость победы. Любой успех заслуживал аплодисментов.

— Отлично, — произнес Болдт, пытаясь вложить в свои слова хоть сколько-нибудь энтузиазма.

— Завтра или послезавтра у меня будут имена тех, кому принадлежат эти счета. Мы прогоним список через наших армейских друзей, используем компьютер для сравнения его со штатным расписанием департамента пожарной охраны, нынешним и прошлым, и, может быть, найдем то, что нам нужно. Случались и более странные вещи. — Он подождал реакции Болдта и, когда тот ничего не сказал, спросил: — С тобой все нормально, сержант?

— Просто отлично.

— Это происшествие тебя здорово тряхнуло, я вижу. No problemo. Любой на твоем месте чувствовал бы себя так же. Хочешь отложить эту проверку на время?

Болдт сказал ему, чтобы он продолжал.

— Да, хорошо. Отлично. На очереди автомобили, — произнес он, перекладывая бумаги. — У меня нет вообще ничего. Ничего, на что стоило бы тратить твое время. До автомобилей, оказывается, не так-то просто добраться. «Мазда», принадлежавшая Хейфиц, была конфискована — на каком основании, не имею ни малейшего представления. А «форд» Энрайт, наоборот, отправился к бывшему мужу. Если хочешь знать мое мнение, то отсюда недалеко до обвинения в краже автомобилей, но он собирается позволить мне осмотреть шины, так что какая нам разница?

— Это все?

— Самое главное — напоследок, — объяснил Ламойя. — Эта возможная связь с ВВС — Мэтьюз и ее осведомитель говорят, что этот малый служил в военно-воздушных силах. Я подмазал одного парня из АТФ парочкой билетов на матч «Соникса». Сейчас предсезонье, так что небольшая потеря. А парень он приличный. Говорит, что уже не первый раз им приходится исследовать ракетное топливо.

— Техас, — напомнил Болдт.

— Да, правильно, то видео. Естественно. Но еще и поджог в Сент-Луисе. И еще один в округе Ралей-Дурхам. И еще один в Майами. Похоже, что ракетное топливо можно изготовить чуть ли не на кухне, достаточно иметь каплю знаний и немного храбрости. Но все дело в том, что это кустарное дерьмо оставляет после себя следы — металлы и прочую ерунду. Так что сразу можно сказать, что это не заводское производство. А по словам моего приятеля, Карстенштейна беспокоит тот факт, что если это — ракетное топливо, то оно чистое, а если оно чистое, значит, это — промышленное производство для военных нужд. В общем, можно быть уверенным, что это военное топливо принадлежит ВВС, поэтому я вроде как начал отщипывать кусочки по краям, ну, ты понимаешь: чтобы понять, как кто-то может раздобыть себе военное ракетное топливо. Этот парень из АТФ в таком же затруднении, как и я. И я верю ему, сержант. Я упомянул о Маккорде, — продолжал он, имея в виду базу к югу от Такомы, — но он не отреагировал. Зато сказал мне, что если это ракетное топливо, то им заправляют межконтинентальные баллистические ракеты МБР, потому что топливо для космических челноков производится на секретном заводике в Юте, и в их лаборатории есть описание этого топлива. Они могут распознать его post facto. — Он понизил голос. — Но Маккорд — это крупный воздушный мост, сержант. Самолеты постоянно прилетают и улетают. И вот что я подумал: а что если некоторые из них перевозят ракетное топливо? Ведь это возможно, а? У япошек есть космическая программа; может быть, они покупают наше дерьмо, чтобы запускать свои ракеты. Может, оно направляется в Корею в целях обороны. Все покрыто мраком. Но, черт меня побери, в этом стоит покопаться, как ты думаешь? Ты знаешь этих парней из департамента военно-технического снабжения. Они поднимут шум до небес, если узнают, что кто-то прикарманил чуточку их адской смеси. Все, что нам нужно сделать, это пощекотать их.

— Займись этим, — распорядился Болдт, вспомнив замечание Дафны о том, что они должны проследить любую ниточку, расследовать буквально каждый след.

На лице Ламойи появилось хитрое выражение.

— А еще я могу втемную привлечь к расследованию наших военных ребятишек. Мне пришлось поцеловать кое-кого в задницу, чтобы понять, что́ я могу выгадать для нас. Ты не поверишь, что может сделать бутылка «Столичной» и вечер в баре. Большинство военных полицейских, которые охраняют эти базы, — просто мальчишки в форме. Стоит помахать у них перед носом моей бляхой, и они думают, что я — посланник Господа Бога. Эти мальчишки начинают пускать слюни, стоит им увидеть девятнадцатилетнюю студентку без лифчика, которая танцует перед ними в одном поясе, и они забывают, что такое конфиденциальность. — Он добавил: — Я ненавижу эту работу, сержант, ты знаешь об этом. Но пока я могу быть полезен, я буду стараться довести расследование до конца.

— Не увлекайся, — предостерег его Болдт. — Рассматривай это просто как поиск фактов.

— Если факты окажутся такими, как мы ожидаем, — сказал Ламойя, — тогда мы получим готовую канцелярскую работу и войдем через парадный вход. С барабанным боем и все такое. — Аналогичные методы использовались в каждом расследовании. Это избавляло следователя от бумажной волокиты и необходимости вести дело по заведомо тупиковым направлениям.

Несколько минут Ламойя сидел тихо, что было для него совсем нехарактерно.

— Что? — спросил Болдт.

— Сержант, если хочешь, можешь пожить в моем бунгало. А я перееду к приятельнице, — предложил Ламойя.

— Разве я говорил что-нибудь об этом?

— Просто если хочешь, — сказал Ламойя.

Болдт понял, что Ламойя действительно имеет в виду то, что сказал. Редкое мгновение симпатии и сочувствия, столь неожиданное для такого острослова. Болдт поблагодарил его и поинтересовался, что у них есть нового о передвижении Энрайт и Хейфиц в день гибели.

Ламойя сообщил, что есть записи оплат по кредитным карточкам и выписки из банковских счетов. Он как раз собирался проверить их.

Болдт внимательно рассматривал своего детектива. Тот выглядел усталым и измученным. Пришла очередь Болдта проявить заботу:

— Что с тобой, Джон? Ты часом не переутомился?

Ламойя ушел от прямого ответа на вопрос. Голосом, дрожащим от сдерживаемых эмоций, он сказал:

— Хочу, чтобы ты знал, сержант. Если с тобой что-нибудь случится, я лично разделаюсь с этим малым. Клянусь. Помоги мне Господь, я изобью его до смерти.

Болдт не мог найти подходящие слова. Он подошел к детективу и пожал ему руку. В глазах Ламойи стояли слезы. Впервые в жизни Болдт видел его таким.

Глава тридцать третья

Болдт не переставал думать о сбежавшем мальчишке, который позвонил в отдел по расследованию убийств. Его отвлекли — сначала Медведь, показав ему игрушечный домик из «Монополии», потом поджигатель, вознамерившийся подпалить его дом, но каждый раз, садясь в свою машину и выезжая на улицы, он думал о мальчике.

Ему снова напомнил о нем полученный от Дикси предварительный отчет об осмотре места преступления. Тело, обнаруженное в погребе, оказалось необычной находкой, которые случались не каждый день. В газетах появилось подробное описание этого дела; одной из радиостанций каким-то образом удалось раздобыть запись звонка мальчика по номеру 9-1-1, и они прокрутили его в эфире. Группа борцов против домашнего произвола выступила с истеричным заявлением о том, что пропадает слишком много женщин, и только некоторые из таких дел расследуются до конца. Члены этой группы, не дожидаясь результатов судебно-медицинской экспертизы, напирали на тот факт, что тело женщины было обнаружено в погребе ее собственного дома.

Ведущий дело детектив обычно присутствует при вскрытии, но Дикси специально попросил Болдта прибыть к нему в лабораторию, поскольку именно его подразделение проводило расследование. Ожидалась пресс-конференция; Дикси хотел, чтобы в ней участвовал старший полицейский.

Когда в дверях убойного отдела появилась Тина Зислански и попросила о встрече с Болдтом, он согласился на незапланированное совещание вопреки своему расписанию, но не потому, что Зислански была социальным работником: дело в том, что пришедшая с ней женщина, Сюзанна Прескотт, работала в службе гуманитарной помощи и хотела обсудить «убийство в погребе», как выразилась Зислански. «Мальчик!» — подумал Болдт.

Он проводил их в комнату для совещаний, и по дороге Зислански болтала, не умолкая ни на мгновение. Она выглядела так, словно страдала перманентным отсутствием аппетита, у нее были тонкие, безжизненные волосы и нервная манера вести себя. Эта женщина слишком долго не была на солнце: кожа ее была болезненного желтоватого оттенка и тонкая, как вощеная бумага. Сюзанна Прескотт была негритянкой с кожей кремового цвета. У нее были широкие плечи, маленькая грудь и осиная талия. В ушах колыхались большие золотые серьги в виде обручей, которые едва не касались плеч, а ходила Сюзанна, как женщина, привыкшая к выступлениям на подиуме. Она держала подбородок высоко поднятым, а шею — прямой. Болдт наблюдал за ней уголком глаза.

Он предложил ей стул. Она поблагодарила его и сказала:

— Моя работа заключается в том, чтобы как можно скорее обнаружить мальчика, того, который позвонил по номеру 9-1-1. А ваша работа — разобраться в уликах. Я надеюсь, что эти улики подскажут нам, где искать мальчика. Я понимаю, что он — вероятный свидетель убийства. Я хочу найти его, потому что он почти наверняка перенес психологическую травму, он одинок и испуган. Каждый день, который он проводит без опеки взрослых, увеличивает риск того, что город просто проглотит его. Бездомные. Охотники за детской порнографией. Наркотики. — Она сделала ударение на последнем слове. — Мы хотели бы избежать этого любой ценой.

— У меня есть сын, мисс Прескотт. Это дело меня волнует так же, как и вас.

— Тогда, быть может, вы разрешите мне войти в дом, — сказала она тоном, напоминавшим жалобу.

Зислански пустилась в объяснения.

— Дом обнесен полицейскими лентами и опечатан. Служба гуманитарной помощи просит разрешить ей доступ на место преступления.

— Вам ведь известно, не так ли, — поинтересовалась Прескотт, — что вашему основному подозреваемому понадобилась медицинская помощь до задержания?

Болдт не слишком внимательно следил за этим делом. Он оставил его ведущему детективу, сосредоточившись на том, чтобы найти ребенка. Он не решился объяснять это. Это выглядело бы… неправильно.

Когда он не нашелся, что ответить, Прескотт сказала:

— Из того, что мне рассказали о его ранах, а также судя по тому, что мне удалось разглядеть через окна дома, вашего подозреваемого избил явно не ребенок. Это означает присутствие третьей стороны, и нас, в службе гуманитарной помощи, волнует безопасность ребенка.

— Возможность его похищения, — снова вмешалась Зислански.

— Не вижу проблем в том, чтобы вы вошли в этот дом. Думаю, что детектив, ведущий расследование, захочет присоединиться к вам, просто для того…

— Чтобы присматривать за мной, — перебила его Прескотт. — Не возражаю. — Она выглядела недовольной.

— Чтобы сохранить в неприкосновенности место преступления, — пояснил Болдт. — Это всего лишь формальность.

— Больше всего нас беспокоит связь с наркотиками. Дилеры используют даже пяти- и шестилетних детей для перевозки наркотиков. Мне не нужно говорить вам об этом.

— Торговля наркотиками процветает, да. Но я надеюсь…

Прескотт резко прервала его:

— Это не то слово, с которым я согласна мириться. При моей работе с надеждами расстаешься быстро. Они подменяют тяжелую работу, и ты начинаешь рассчитывать, что когда-нибудь тебе просто повезет. К вашему сведению, это случается не так уж часто. Но, может быть, на этот раз?

— Может быть, на этот раз, — согласился Болдт. Ему не хотелось, чтобы эта женщина развивала перед ним свою любимую тему.

Она поинтересовалась:

— Вы ведь знаете, сержант, что раньше был сделан еще один звонок по номеру 9-1-1, не так ли?

— Не знаю, — признался Болдт.

— Я так и думала, что здесь что-то не так, — обратилась Прескотт к своей сопровождающей, Зислански. Недоумевающему Болдту она заявила: — Пятого октября нынешнего года состоялся еще один звонок по номеру 9-1-1. В Центре связи идентифицировали номер телефона, откуда был сделан звонок, а также адрес, по которому он зарегистрирован. Говорил маленький мальчик, который предпочел остаться неизвестным. Сообщение сочли мистификацией, но, как положено, передали его нам. Адрес первого звонка совпадает с тем, по которому обнаружили мальчика. Это тот же самый ребенок, — объяснила она. — Звонок очень нас беспокоит, если учесть ужасное состояние, в котором был найден ваш подозреваемый. В этом доме творятся страшные вещи. Мы полагаем, что речь идет о сорвавшейся сделке с наркотиками.

— Сделке с наркотиками?

— Что это за первый звонок? — задала она риторический вопрос. — Это не было розыгрышем или шуткой, как решил диспетчер. Мальчик попытался сообщить о сделке с наркотиками, свидетелем которой он стал в аэропорту.

— В аэропорту? — В голове у Болдта зазвенели тревожные колокольчики. Наступил один их тех редких моментов, когда он не мог контролировать свои эмоции. Он встал со стула и заорал на Прескотт, которая испуганно шарахнулась от него: — В аэропорту? Сделка с наркотиками в аэропорту? — В отчете Дафны о ее повторном разговоре с экстрасенсом упоминалось о сделке с наркотиками в аэропорту Си-Тэк, в которой участвовал мужчина с обожженной рукой. В мире Болдта для совпадений не было места; все имело свое объяснение.

— Мисс Прескотт, — успокоившись и вновь овладев собой, сказал Болдт, — я думаю, вы только что нашли своего беглеца.

Глава тридцать четвертая

Много раз в течение дня Дафна задумывалась о том, что же она делает со своей жизнью. Обрученная с мужчиной, которого, как оказалось, она не могла полюбить; любящая другого мужчину — чужого мужа; проводящая большую часть дня среди мужчин в униформах, одна из немногих женщин, стоявшая по рангу выше патрульных, работающая несколько дней в неделю волонтером в приюте для бездомных детей, которые видели слишком много и жили слишком мало; ученая, жаждущая приобщения к духовному; одиночка, мечтающая обрести партнера.

Ее автомобиль был припаркован напротив пурпурного дома с неоновой вывеской и гигантским земным шаром на передней лужайке. Ровно в 3:07 пополудни на тротуаре показался маленький мальчик, который свернул на подъездную дорожку. Он обошел дом кругом и скрылся из виду, вероятно войдя внутрь через заднюю дверь.

Дафна взглянула на сидевшую рядом Сюзанну Прескотт и спросила:

— Вы готовы?

— Всегда готова, — отозвалась женщина.

Дафна вылезла из машины. На улице похолодало. Она сунула руки в карманы, все еще пытаясь найти альтернативу. Ей была неприятна мысль о том, что придется разлучить мальчика с Эмили только для того, чтобы отдать его на попечение общественной организации. Дафна неоднократно бывала в молодежном изоляторе временного содержания. А что если мальчик каким-то образом попадет туда? И кого тогда в этом винить? Во всем было виновато нарастающее напряжение. Она должна была предъявить Болдту свидетеля. И она должна была заставить Эмили Ричланд расколоться.

Насколько было возможно, она старалась держаться подальше от усадьбы, чтобы остаться незамеченной. Сюзанне придется подождать, прежде чем постучать в переднюю дверь.

Дафна чувствовала себя усталой. Ей было тяжело и грустно. Серый день и моросящий дождь физически давили на нее. Ей хотелось оказаться далеко отсюда. Ей хотелось стать кем-нибудь другой — женщиной с другим прошлым, с другой работой, с другой жизнью. Миссис Оуэн Адлер? Она больше не была в этом уверена, а, чтобы решиться на такой шаг, следовало быть уверенной. Она устала от самой себя, от предсказуемости вещей.

Забрать мальчика у кого-то, кто любит его и готов защищать, и передать под опеку государства? Проклятая жизнь. Сюзанна громко постучала. Звук эхом отразился от деревьев, напоминая перестрелку. Дафна напряглась, вынула руки из карманов и взошла на заднее крыльцо, остановившись прямо перед дверью. Давление. С его помощью можно было бурить туннели в скальной породе; оно способно было выталкивать людей через задние двери.

Она расслышала приглушенные звуки горячего спора Сюзанны с Эмили. Разговор начался на пониженных тонах, но быстро перешел в крик. Ей показалось странным, что, не разбирая слов, она, тем не менее, могла пересказать разговор буквально слово в слово, вплоть до последней запятой. Сюзанна представилась своим полным титулом: сотрудница службы гуманитарной помощи Сиэтла по делам несовершеннолетних. Эмили принялась было защищаться, она возражала, перебивала, повышала голос до тех пор, пока Дафна наконец ясно не расслышала произнесенные ею слова:

— Вы не можете забрать его!

Дафна расставила ноги пошире, принимая боксерскую стойку и готовясь к столкновению, которое казалось неминуемым. Ее мучили колики. Весь день она ничего не ела. Две чашки утреннего чая осели в желудке подобно омутам с кислотой. У нее начались месячные. Ее слегка подташнивало. В такой день следовало лежать в постели, укрывшись одеялом до подбородка, или же принимать горячую ванну под легкую музыку. Она решила, что проводит слишком много времени в доме Оуэна и недостаточно в своем плавучем обиталище; она запуталась в своих приоритетах. Она ненавидела себя. Неудачное время, чтобы заниматься бизнесом.

— Вот так я и стояла, — рассказывала Дафна. — Он выскочил через заднюю дверь, как поезд, идущий под откос, опустив голову и пригнувшись.

Вытянувшись на кровати в номере Болдта в отеле, Дафна потягивала свое второе пиво. Комната была невелика и скудно обставлена, за нее платили из городского бюджета, пока Болдту не разрешат вернуться в собственный дом. Ему страшно хотелось вернуться. Он испытывал неловкость, глядя на распростертую на кровати Дафну. На ней были черные джинсы в обтяжку и белая блузка, застегнутая на все пуговицы. Она играла ремешком наручных часов, крутя его в пальцах.

— Я схватила его в охапку, а он бился у меня в руках… не знаю, как рыба. Дрался, как сумасшедший. Бедный малыш. Ну и, разумеется, Эмили не могла доказать, что он — ее сын, потому что он не был им, а это все, что требовалось Сюзанне, чтобы забрать его. А теперь мы получили обратное тому, что ожидали. Мы точно знаем, кто он такой, но он категорически отказывается говорить с нами. В общем… ты понимаешь… — Голос у нее сорвался.

— Не мучайся из-за этого, — посоветовал Болдт. Он старался держаться во встроенной кухоньке, соблюдая дистанцию.

— Послушай, если бы ты только был там, — сказала она. — Он плакал о ней. Она тоже рыдала — умоляла нас. Это было ужасно.

— Ты убьешь себя такими переживаниями, — повторил он.

— Все получилось наоборот, — продолжала Дафна. Кажется, она слегка опьянела, язык у нее начал заплетаться. — Если не хочешь неприятностей, надо держаться подальше от детей.

Болдт подался вперед.

— Не читай мне нотаций, — сказала она, угадав, что́ он собирается делать. — Я уже большая девочка, и я хочу еще пива.

— Пей, а потом я отвезу тебя домой.

— Обещания, обещания, — пробурчала она. — Может быть, мне хочется заснуть здесь. — Она спросила слишком громко: — Что это?

Болдт ощущал себя загнанным в угол. Он намеревался отговорить ее от третьего пива. Дафна похлопала по краю кровати, приглашая его присесть, но он отказался.

— Дороти Энрайт купила это в скобяной лавке в день пожара. Джон сложил их вместе. — Это был контейнер со сжатым воздухом, моток серебристой ленты и пара резиновых перчаток.

— Сюзанна собирается разрешить ему остаться со мной — то есть мальчику, — заявила Дафна.

— Скобяная лавка, — сказал Болдт, избегая смотреть на нее. — Здесь может быть связь.

— Или у меня, или где-нибудь в гостинице на полдороге, а я не могу поступить с ним так. Они называют это спонсорской помощью Большой Сестры. Сюзанне пришлось слегка отступить от правил, но до завтрашнего полудня он — мой. И он не убежит. Потому что мы сказали ему, что если он так сделает, то Эмили Ричланд лишится своего бизнеса, может быть, даже попадет в тюрьму. Он не поступит так с ней. Видишь, как хорошо я делаю свою работу? Я думала, что ты будешь мною гордиться. Как приятно угрожать двенадцатилетним.

— Это всегда нелегко, — отозвался он. — Особенно, когда в деле замешаны дети. Помнишь Джастина Льюитта?

— Они выглядят такими невинными. Вот в чем все дело. Их трудно обманывать, когда они глядят на тебя вот так. — Она добавила: — Ты ведь скучаешь по ним, правда? По своим детям?

— Конечно.

— Она заполучила тебя навсегда. Вот в чем все дело. В день, когда родился Майлз, я поняла, что потеряла тебя навсегда.

Разговор сворачивал совсем не туда, куда ему хотелось.

— А что подумает о мальчике Оуэн?

— Я останусь в плавучем доме, — ответила она. — Оуэн и я… — Дафна не договорила, предпочтя допить пиво. — Вот теперь мне по-настоящему хорошо, — сказала она.

— Ты не потеряла меня, — произнес он.

— Конечно, потеряла. — Она не смотрела на Болдта. — У нас был шанс, — напомнила она ему. — Я — не зеленый виноград. — Она задумчиво протянула: — Может, у нас ничего и не получилось бы. Кто знает?

Оба прекрасно понимали, что все бы у них получилось. У них всегда все получалось. Он думал об этом, но вслух сказал:

— В тот момент это я отдалился. Я женился.

— Не напоминай мне. Поверь, я очень хорошо помню ту ночь. Смешно, какие вещи западают в память, а какие — нет. Предполагается, что я это должна все объяснять, правильно? Со всей своей подготовкой. Но как быть, если это моя жизнь? Забудь об этом. Вот в чем вся проблема: объективное, субъективное. «Заблудившиеся в пустыне». Кто это пел, Дилан или Джонни Митчелл? Наверное, оба. Эй, — игриво протянула она, — ты с самого детства любил джаз, или у тебя был какой-то переходный период? Фолк-рок? Рок? Или ты с ума сходил по джазу прямо с колыбели?

— Может настать такой день, когда мы постареем, а наши спутники умрут. Для нас, я имею в виду. — Он толком не знал, зачем говорит это.

— Вроде «Любви во времена холеры», ты хочешь сказать?

— Не читал.

— Ты много потерял. — Она мечтательно заметила: — Это про нас, мне кажется. Может быть, ты прав. Но все это немного ненормально, — добавила она.

— Еще одна проблема в том, — сказал Болдт, меняя тему, — что мальчик может заговорить не вовремя.

То, как она расположилась на его постели: подогнув под себя одну ногу, отведя в сторону другую, опершись головой о руку — это было слишком. Роскошные волосы, немножко пьяные и мечтательные глаза. Она сказала:

— Не могу понять, отчего я к тебе так присохла.

— Ничего ты не присохла.

— О, еще как. Мы оба знаем это.

— Мы организуем наблюдение за Ричланд, — сказал Болдт. — И за Гарманом тоже, полагаю.

Она продолжала свою тему:

— Я вижу, как ты смотришь на меня иногда. Тебе не приходило в голову, что я могу испытывать то же самое? До самой… глубины души, — закончила она.

— Если он появится, она позвонит нам? — спросил Болдт.

Не промедлив ни секунды, Дафна ответила:

— Пока мальчик у нас, позвонит обязательно. Будь я на ее месте, я больше всего беспокоилась бы о том, что государство заполучит мальчика в свои лапы и больше никогда не выпустит.

— Интересно, позволит ли ему служба гуманитарной помощи когда-нибудь вернуться к ней? — нерешительно проговорил Болдт. — Ведь там нет кровного родства, так?

— Он любит ее, — с болью ответила Дафна. — А она — его. Так что какое это имеет значение?

Зазвонил сотовый телефон. Болдт встал и потянулся к своему, но это был ее аппарат, и звонок шел из ее сумочки. Она ответила и стала слушать. Потом пробормотала:

— Да, я слышала тебя. — Она захлопнула телефон и, обращаясь к Болдту, сказала: — Мы воспользовались фамилией подозреваемого в убийстве в погребе. Сюзанна провела перекрестную проверку записавшихся в школу. Теперь мы знаем, как зовут мальчика: Бенджамин Сантори. — Глаза ее затуманились. — Красивое имя, правда?

— Это всего лишь начало, — произнес он, пытаясь продемонстрировать оптимизм.

— Именно так, — парировала она. — Начало для нас, конец для него. Ему всего двенадцать лет, Лу. Убийство. Какая-то непонятная сделка в аэропорту. Эмили защищала и оберегала его от нас: от суда, от правды. Разве можно ее за это винить? — Дафна отпила большой глоток пива.

— Я отвезу тебя, а обратно вернусь на такси. Я настаиваю.

— Тогда я выпью еще, — заявила она, протягивая ему пустую жестянку.

Пиво охлаждалось в ведерке со льдом.

— Обслуживание по первому классу, — нервно сказал Болдт, подавая ей пиво.

— Я не кусаюсь, — заметила она, выдергивая колечко с крышкой.

Но Болдт не был в этом уверен. Он больше ни в чем не был уверен. Сотовый телефон зазвонил во второй раз. Сейчас Болдт даже не поднялся, чтобы подойти к своему телефону, но когда Дафна открыла свой, а потом покачала головой, сержант опомнился и кинулся через маленькую комнату.

— Болдт! — коротко бросил он. Прикрыв микрофон рукой, он сказал ей: — Ламойя. — Болдт что-то проворчал в трубку несколько раз, с нетерпением ожидая, когда же его детектив перейдет к делу. Тот восторженно говорил о сканерах, совпадениях и своих личных контактах в банковской индустрии.

Болдт внимательно слушал, когда Ламойя наконец добрался до сути дела. Затем нажал кнопку, заканчивая разговор, и с замиранием сердца повернулся к Дафне.

— Господи Боже! — воскликнула она, увидев его реакцию. — Что там еще такое?

Болдт глубоко вздохнул, выдохнул и закрыл глаза. Открыв их, он произнес:

— Он таки получил информацию о лестницах, кредитных карточках и банковских счетах: имена, почтовые адреса… — Она молча слушала, зная, что сейчас его лучше не прерывать. Болдт встретился с ней глазами и сказал: — Стивен Гарман приобрел одну из лестниц Вернера два года назад в скобяной лавке на 85-й улице. — Он снова вздохнул. — Теперь надо удостовериться, что лестница по-прежнему у него.

Болдт не повез Дафну домой. Поскольку она один раз уже допрашивала Гармана, то увязалась за ним следом. Во время сумасшедшей езды в район, находящийся в двадцати кварталах от дома Болдта, она не преминула напомнить ему о своей первоначальной оценке Гармана.

— Нельзя провести арест, основываясь только на собственном мнении, — ответил он после ее третьего напоминания.

— Это пиво разговаривает, а не я, — извинилась она.

— Знаешь, пожалуйста, попроси пиво вести себя тихо, когда мы туда приедем, — раздраженно заметил он. — Это всего лишь обычный допрос, ничего больше.

Но пиво заговорило снова.

— Дерьмо собачье, и тебе это известно. Если лестница там, то отпечатки башмаков должны совпасть. Но они не совпадут. Он знает все об уликах.

— Тогда напрашивается закономерный вопрос, — парировал Болдт, — почему, если Гарман знал об отпечатках, найденных у дома Энрайт, он воспользовался той же самой лестницей у меня дома?

Слова метались внутри салона машины, как пойманные птицы. Болдт уворачивался от них, озадаченный логикой собственного заявления. Действительно, почему?

— Ты не собираешься просто сидеть у него и мило болтать, и мы оба знаем это. Иначе зачем ты попросил на подмогу патрульные машины? Я скажу тебе, почему: потому что ты намерен надеть на него наручники и привезти в нижнюю часть города, в Ящик. Вот почему ты взял меня с собой. — Она вцепилась руками в приборную доску, когда Болдт резко свернул с дороги. — Что ты делаешь?

— Никогда не думал, что буду радоваться тому, что у нас на каждом углу можно купить кофе. — Она смотрела на него непонимающими глазами. Он сказал ей: — Ты права. Так что лучше давай возьмем тебе стаканчик крепкого кофе.

Когда они приехали к Гарману, несмотря на все протесты Дафна осталась в машине. Болдт и Ламойя, который прибыл всего двадцать минут назад, подошли к передней двери. Патрульная машина и ее единственный пассажир, офицер в униформе, притаилась у тротуара.

Гарман вышел к ним в очках для чтения, на нем были хлопчатобумажный свитер и синие джинсы. К поясу у него был пристегнут пейджер.

— Джентльмены, — приветствовал он их, и в голосе его не прозвучало и намека на беспокойство или озабоченность.

Бывали времена, когда Болдт начинал разговор с посторонних вещей, заводил речь о предметах, далеких от интересующей его темы, устанавливал контакт, но с Гарманом у него сложились рабочие взаимоотношения, поэтому сейчас он сразу же перешел к делу.

— Вы купили двадцатичетырехфутовую лестницу-стремянку, выпущенную компанией «Лестницы Вернера», у братьев Деллизер на 85-й улице.

— Позапрошлым летом, — подтвердил Гарман, кивнув головой. — А вы дотошные ребята, скажу я вам. Вы могли бы просто спросить. Я сэкономил бы вам массу времени и избавил бы от лишних хлопот.

Болдт и Ламойя обменялись быстрыми взглядами. Обоих удивила открытость Гармана.

— Мы хотели бы взглянуть на эту лестницу, — сказал Ламойя пожарному инспектору. Детектив обратился по телефону с просьбой выдать ему ордер на обыск, и судья Фиц согласился с его доводами. Он проинформировал об этом Гармана, надеясь поколебать его невозмутимость.

— Вы можете войти, — предложил Гарман, открывая дверь шире. — И без этого проклятого ордера. — Два детектива вошли внутрь. Болдт услышал, как захлопнулась дверь автомобиля. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что это Дафна. — Но вы не найдете лестницы Вернера, — добавил Гарман без малейших угрызений совести. — Я поменял ее на лестницу другой марки, алюминиевую, которая крепится на петлях. Понимаете, о чем я говорю?

— Заменили? — переспросил Болдт.

— У меня ее украли, — заявил им Гарман. — Шесть, может быть, семь месяцев назад. — Он кивнул головой, поджав губы. — Клянусь Богом. — В дверь постучала Дафна. Гарман впустил ее. Они обменялись рукопожатием. — Послушайте, — сказал Гарман, — вы хотите сделать это в нижней части города, или мы можем остаться здесь?

Болдт чувствовал себя не в своей тарелке, пожарник предугадывал каждое его движение, каждый вопрос. Он хотел отвезти его в нижнюю часть города, воспользоваться Ящиком, напугать этого мужчину. Организовать групповой допрос, во время которого Ламойя будет играть роль плохого следователя, он сам — хорошего, а Дафна — стороннего наблюдателя. Пообтесать его слегка по краям. Заставить нервничать и спотыкаться. Но затем он вдруг подумал, а пройдет ли этот номер с человеком, привыкшим проводить собственное расследование, свои собственные допросы? У Болдта даже появилось такое чувство, будто он смотрит на себя в зеркало.

— Сойдет и здесь, — ответил Болдт, ему не хотелось быть чем-либо обязанным этому человеку, он желал получить от него объяснение по поводу двух мертвых женщин и опасности, угрожавшей его собственной семье, но сержанта сдерживала презумпция невиновности. Полицейские не работают, исходя из этих соображений, они оставляют их судьям и коллегии присяжных. Болдт видел в этом человеке убийцу — умного, возможно профессионального, но, тем не менее, всего лишь убийцу. Он ничего ему не был должен.

— Я тут осмотрюсь, — заявил Ламойя, одаривая подозреваемого одним из своих фирменных взглядов, полных отвращения и ненависти. Ламойя был из тех полицейских, которые шли к цели прямо, оставляя в стороне тонкость и хитроумные приемчики. В его методы входили удары головой, когда из подозреваемого выбивали признание. Ламойя вытащил откуда-то сплющенный пакет с неразборчивой надписью на нем и произнес: — Чтобы придать этому делу официальный характер. Вот ордер, который только что подписал судья.

Пакет был заляпан жирными пятнами, почерк — неразборчивым. Гарман взял его в руки, рассмотрел, кивнул и вернул обратно.

— Очень официально, — сказал он, пытаясь шутить.

Ламойя по памяти воспроизвел текст закона Миранды. Гарман всего лишь улыбнулся, беззвучно проговаривая слова про себя. Болдту хотелось ударить этого малого. Гарман выглядел слишком самодовольным, слишком подготовленным — или невинным как агнец. Прежде чем они начали, Болдт уже знал, что здесь они ничего не добьются. Дафна попросила чашечку кофе. Гарман приготовил ей растворимый; и себе он тоже сделал кофе. Болдт и Дафна опустились на диван, который знавал лучшие времена. Гарман уселся на стул, обитый красно-коричневой материей.

Через пятнадцать минут после начала допроса, в течение которых Болдт судорожно делал записи, перепроверяя каждое слово Гармана, к ним присоединился Ламойя. Он покачал головой Болдту, стоя за спиной Гармана, и изобразил руками большие нули. Болдт даже не удивился.

Бо́льшую часть следующего часа он возвращался к некоторым заявлениям Гармана, пытаясь подловить его на противоречиях, но не продвинулся ни на шаг. Игра пожарного инспектора — если это была игра — была безупречной и убедительной. Болдт понял, что перед ним сидел человек, который достиг уважаемого положения в среде пожарников. Он хорошо служил этому городу, заработав несколько знаков отличия за успехи в профессиональной деятельности и за работу с подростками. Даже если поставить его перед судом присяжных со всеми нужными доказательствами, никакой гарантии добиться осуждения не будет.

Через час и двадцать две минуты после начала допроса Дафна набрала первые несколько очков.

— Расскажите нам снова о вашей службе в ВВС.

Гарман кивнул.

— Я прослужил два года на авиабазе Гранд-Форкс и шесть — на базе в Миноте. Тогда был женат. Молод. Хорошие были времена.

— Не такие, как сейчас, — сказала Дафна.

— Совсем не такие, — согласился Гарман, получив от нее в награду улыбку.

— Должно быть, вы достаточно хорошо знали остальных ребят, — заметила она.

— Там по-настоящему хорошо знаешь всех: ребят, их жен, семьи. Гранд-Форкс — большая база. В сущности, это целый маленький город.

— Это ведь ракетные базы, не так ли? — поинтересовался Ламойя.

Вопрос заставил Гармана улыбнуться.

— Вам придется самому выяснить это, детектив. Я дам вам возможность приложить свои способности.

Ламойя ощетинился и неловко переступил с ноги на ногу. Он принес из кухни табуретку, поставил напротив Гармана и оседлал ее.

Итак, рамки были установлены самим Гарманом, отметил Болдт. Он будет работать с Дафной, держаться на уважительном расстоянии с Болдтом и пикироваться с Ламойей. Больше всего Болдта беспокоило то, что Гарман выбрал именно такую линию поведения, которую предпочел и сам Болдт в данных обстоятельствах.

— Ваша женитьба? — поинтересовалась Дафна.

— Не имеет отношения к делу, советник.

— Я — не адвокат. — Гарман пристально взглянул на нее. — Мы ведь так и не установили точно вашу роль в этом деле, не так ли? Насколько мне помнится, вы вроде как увильнули от этого вопроса.

— Поищи сама. Я дам тебе возможность поработать над этим вопросом, — сказал Дафне Ламойя.

На мгновение броня Гармана дала трещину.

Болдт ощутил некоторый прилив энтузиазма.

— Итак, вы не потеряли лестницу и не подарили ее другу — ее у вас украли, — уточнил он.

— Я отвечу в четвертый раз, если вы этого хотите, — откликнулся Гарман. Он поджал губы, внимательно посмотрел каждому в глаза. — Вы все равно об этом узнаете, рано или поздно. Лестница была самой маленькой из моих забот. У меня украли грузовик. Белый пикап. И чертовски хороший, к тому же. «Форд». Ковшеобразные сиденья. Электрические открыватели окон. Лестница, кое-какое оборудование, мой пюпитр в виде дощечки с зажимом. В этом городе легковые автомобили… грузовики… крадут каждый день, правильно? Я подумал, что его, скорее всего, разобрали на запчасти и отправили в Сингапур, или куда их еще отправляют. Пока не стали приходить эти стихи, записки. Тогда я начал задумываться над тем, что, возможно, я с самого начала был мишенью. — Он взглянул Ламойе прямо в глаза. — Разумеется, может быть и так, что я украл ее сам у себя, спрятал где-нибудь в укромном местечке и использовал при поджогах. Отличное оправдание — украденный грузовик.

Ламойя не нашелся что сказать. Болдт быстро реагировал на перебранку и столь же быстро находил нужные ответы. Ламойя был намного медлительнее. Все, что он смог выдавить, были слова: «Да, отличная причина».

Они продолжали свои танцы в течение следующих сорока минут, но на поверхность не всплыло ничего стоящего. Только вопросы Ламойи получали саркастические ответы. Если Дафна задавала один и тот же вопрос дважды, Гарман отвечал на него. Болдт видел его насквозь, со всеми хитростями. Это означало, что Гарман боялся Ламойю больше всех — и правильно делал. Ламойя не танцевал, он наступал на ноги и просто шел напролом. Когда он нападал на след, то горячился и мог припереть подозреваемого к стене парочкой вопросов. Гарман быстро это почувствовал и изо всех сил старался сбить Ламойю с ритма. В этом разговоре победа осталась за Гарманом, но будут еще и другие.

Гарман был их единственным настоящим подозреваемым, и Болдт не собирался отпускать его так легко. Он сократит расстояние, потом бросит ему веревку — достаточно длинную, как он надеялся, чтобы тот смог на ней повеситься.

В сущности, расследование было не чем иным, как бегом наперегонки со временем.

Круглосуточное наблюдение началось за полчаса до их ухода.

Стивен Гарман был их подозреваемым номер один.

Глава тридцать пятая

Мир Бена провалился в тартарары. Сначала его пытался убить тот мужчина, потом Бен обнаружил тело… он даже не мог думать об этом. Он набрал номер 9-1-1 и вернулся назад, чтобы посмотреть, как будут арестовывать его приемного отца. Во всем происходящем была некая нереальность, остающаяся где-то вдалеке и одновременно присутствующая рядом все время.

И хотя он почти забыл свою мать — память о ней заслонили бесконечные требования и наказания приемного отца, — внезапно она стала его частью. Бен обнаружил, что она занимает его мысли, что ее образ стоит у него перед глазами, как успокаивающая и утешающая сила, одновременно призрачная и в то же время вполне реальная, как океанское течение.

Дни, прошедшие сразу же после инцидента, стали, вероятно, одними из самых лучших в его жизни. Эмили выделила ему отдельную комнату, дала полотенца; она готовила ему разные вкусности и даже делала бутерброды для школы. Он не сказал ей, что перестал ходить в школу, боясь, что синий грузовик вернется и его кошмар повторится. Поэтому он прогуливал школу, залезал на деревья и наблюдал за лодками и виндсерфингистами на озере Лейк-Вашингтон. У него даже не было с собой пяти сотен долларов. Они были спрятаны в его комнате, в старом доме, и он уж никак не собирался возвращаться туда.

Это было хорошее время, хотя Эмили не разрешала ему помогать ей с клиентами, чего Бен не понимал, но не слишком протестовал. Он не собирался ни на чем настаивать. По ночам она выключала свою неоновую вывеску и запирала дверь, и они вместе играли в карты или складывали мозаику. У Эмили не было телевизора, и это поразило Бена, но он совсем не скучал из-за его отсутствия. Перед сном Эмили читала ему, и это было классно. За все его двенадцать лет Бену еще никто и никогда не читал, если не считать учителей в школе.

Когда его схватила полиция, он перепугался до смерти. Убежденный, что им известно все о пятистах долларах, он поначалу вообще отказывался говорить. Но когда Дафна Мэтьюз поставила его перед выбором — отправиться в Центр содержания малолетних преступников или пойти с нею в ее плавучий дом, Бен заговорил, заговорил и уже не мог остановиться. Он еще никогда не видел плавучего дома; а Центр содержания вполне мог себе представить. То, что он заговорил, сломало лед. Ему было трудно хранить молчание, учитывая все, что с ним произошло. Дафна оказалась приятной женщиной, с ней было очень легко разговаривать — казалось, она знала заранее, что он скажет в следующее мгновение, еще до того, как Бен успевал открыть рот. Она изумляла его.

Но при всем этом он скучал по Эмили до боли в сердце, особенно после того, как нашел кольцо своей матери в погребе.

В эту минуту он сидел на диване в плавучем доме Дафны и смотрел по телевизору черно-белую версию «Никелодеона».

В течение последних двух дней он ни на минуту не оставался один, разве что в ванной. Если уходила Дафна, ее сменяла Сюзанна. Бен подумывал о том, чтобы сбежать, но единственным местом, куда он мог пойти, был дом Эмили, а там они стали бы искать его в первую очередь. Кроме того, Дафна предупредила мальчика, что если он «будет неправильно вести себя», это принесет вред Эмили. Она не сказала об этом прямо, но он прекрасно понял, что Эмили лишится своего бизнеса, а он потеряет свой последний шанс когда-нибудь жить с ней снова. Это было невозможно. Эмили была для него всем, что у него оставалось. Никакого бегства. Но скучал он по ней страшно.

Каждый день после обеда Дафна забирала его из «школы» для задержанных малолетних правонарушителей — места, обнесенного колючей проволокой. Они отправлялись куда-нибудь перекусить. Потом они катались по городу. Как-то она отвезла его в Научный центр, где он никогда раньше не был. После обеда она отвозила его в свой плавучий дом, где он смотрел телевизор или читал книгу. Плавучий дом был невелик, но очень нравился Бену. Стены были тонкими. Когда Дафна думала, что он читает, Бен на самом деле слушал, как она разговаривает по телефону. Она говорила с кем-то по имени Оуэн, и он услышал достаточно, чтобы понять, что между ними не все гладко. Дважды она бросала трубку и начинала плакать. Ему никогда не приходило в голову, что полицейский может плакать.

Дважды он рылся в бумагах Дафны, потому что писала она за маленьким столом внизу, где спал Бен, и он должен был знать, о нем она пишет или нет. Так что он прочел все, что смог найти, включая толстую папку, которую она часто приносила с работы домой. Для Бена это было сродни заглядыванию в окна чужих автомобилей.

Он не знал, почему, но она заставляла его ежедневно исписывать одну страницу в дневнике. Если он писал в дневнике, ему не нужно было сидеть и говорить с ней по вечерам, — только с другой женщиной, Сюзанной, днем. Чтобы избежать лишних разговоров, он писал. Она сказала ему, что он может писать обо всем — о школе, доме Эмили, своих мечтах — или даже сочинить рассказ.

Прошлой ночью Бен мечтал о том, чтобы войти в состав египетской археологической экспедиции, которую показывали в очередном выпуске альманаха «Нэшнл джиогрэфик». Ему пришлось ползти на животе, чтобы проникнуть внутрь пирамиды, ползти по камням, пыли и грязи. Это напомнило ему об Индиане Джонсе. И когда он добрался до гробницы, там повсюду было золото — золотые кольца всевозможных размеров — и лежала мумия царицы, обернутая марлей. А когда он развернул марлю, у мумии оказалось лицо его матери. Испуганный, он убежал оттуда, оставив все найденное золото. Бен заблудился. И проснулся уже здесь, на разложенном диване.

Он взял карандаш, раскрыл свой дневник на третьей странице и начал медленно описывать свою мечту.

«Прошлой ночью мне приснилось, что я — в Египте…»

Глава тридцать шестая

Болдт сравнивал расследование с гигантским камнем, лежащим на вершине горы. Сначала работа следователя заключалась в том, чтобы взобраться на гору, подбирая при этом все инструменты на пути — то есть все улики, которые он сможет найти. Добравшись до камня, следователь начинал расшатывать его, призвав на помощь ту команду, которая для этого требовалась. Команда приступала к совместной работе: раскачивала камень, осматривая и толкая его. Чем лучше организована команда, чем более четкие указания она получает, тем быстрее поддавался камень. Стронутое с места, расследование катилось к краю, и после завершающего толчка в силу вступал закон земного притяжения, и в это мгновение задача состояла в том, чтобы удержаться вместе — сумасшедшая гонка вниз по склону среди лавины, сорванной с места камнем. Теперь проблема заключалась в том, чтобы внизу камень не разлетелся на мелкие осколки.

Болдт чувствовал себя сейчас в самом центре лавины.

Сначала он не понял того, что обычно оказывается самым трудным — понять, на какой стадии находилось расследование, — потому что некоторые члены команды неизбежно задерживались наверху с рычагами в руках, когда камень уже несся вниз по склону. Возможная причастность военного с обожженной рукой, который приходил к экстрасенсу, предположение лаборатории АТФ о том, что в качестве катализатора было использовано ракетное топливо, и, наконец, покупка Гарманом лестницы Вернера стронули камень с места, и он покатился вниз. В этот момент задачей Болдта стало удержаться рядом с ним, чтобы придать расследованию некую форму, чтобы им можно было управлять и руководить. Эта задача осложнялась двумя обстоятельствами.

Первое заключалось в том, что Гарман получил четвертое стихотворение и кусочек зеленого пластика — уже после того, как его допросили. Неужели он нагло дразнил полицию, раздумывал Болдт, или же был прав, утверждая, что невиновен и всего лишь очутился между двух огней?

Вторым обстоятельством можно было считать телефонный звонок от Эмили Ричланд Дафне, сделанный в тот же самый день. Она влетела в его крошечный кабинетик, запыхавшись, оттого что ей пришлось бежать с девятого этажа. Голос у нее срывался, когда она пулеметной очередью выпалила:

— Это была она! Эмили! Ник, парень с обожженной рукой договорился с ней о встрече на пять часов сегодня. Осталось всего два часа. Мы успеем?

Болдт почувствовал, как волна напряжения мгновенно поднялась у него от живота к голове. «Два часа», — раздумывал он. Наблюдение, команда быстрого реагирования, саперы — повторение команды, собранной им всего неделю ранее. Бранслонович еще не успела остыть в своей могиле. Воспоминание об этом жутком ее танце по-прежнему преследовало его.

— Мы попробуем, — сказал он.

Глава тридцать седьмая

Ровно в 4:49 пополудни лысый мужчина в хаки и туфлях до щиколоток вышел из дверей пурпурного дома на 21-й Восточной авеню. Детективы присвоили ему псевдоним Генерал. На Генерале были очки в металлической оправе и синий берет. Держа в руке маленький коричневый портфель, он быстро подошел к неприметному фургону, сел в него и уехал. В портфеле лежали микрофон и радиоприемник, радиопередатчик на батарейках в настоящее время был прикреплен скотчем к нижней части «рабочего» стола Эмили. Широкоугольная оптоволоконная камера была вмонтирована в кухонный глазок, давая возможность детективам в служебном фургоне любоваться спиной и плечами Эмили, а также слегка искаженным лицом ее клиента. Видеопередатчик был присоединен к тарелке кабельного телевидения, установленной снаружи пурпурного домика.

Оперативный фургон, тот же самый, который использовался меньше недели назад, был припаркован через квартал ниже по улице.

На лужайке соседнего дома стоял знак «ПРОДАЕТСЯ». Над знаком красовалась маленькая табличка, объявляющая: «Дом открыт», к ней были привязаны шесть разноцветных воздушных шаров, и всю эту сцену освещал небольшой прожектор. В доме горели все огни. Усатый мужчина в зеленой спортивной куртке с названием известной фирмы по торговле недвижимостью, наряженный в отутюженные джинсы и ковбойские сапоги из страусиной кожи, вошел в дом, приветствуя остальных работающих под прикрытием полицейских, прибывших по графику, чтобы вести наблюдение за домом. Каждый из них не сводил глаз с соседнего пурпурного домика, и в правое ухо каждого был воткнут телесного цвета микрофон. В задней комнате дома два сапера и два члена команды быстрого реагирования ожидали распоряжений.

Двое остальных членов саперной команды управляли тягачом, который с трудом — то есть медленно — втаскивал неправильно припаркованный автомобиль на платформу. Их позиция — совсем рядом с подъездной дорожкой к пурпурному домику, обеспечивала им доступ к синему грузовичку с белым фургоном, появление которого ожидалось с минуты на минуту.

Болдт, Бобби Гейнс и Дафна занимали мягкие поролоновые сиденья, которые стояли перед оклеенным искусственной пленкой венецианским окном в светло-коричневом фургоне для отдыха, припаркованном на противоположной стороне улицы. У Гейнс было тело гимнастки и ярко-синие глаза ребенка рождественским утром. На Дафне были стеганая рубашка и синие джинсы, а на ногах — высокие кожаные башмаки «редуинг» с двухслойной подошвой. Болдт держал в руке свой сотовый телефон, линия которого была открыта для телефонной станции, напрямую соединенной с головными телефонами диспетчера штабного фургона. У его ног лежали две переносные радиосистемы: одна позволяла подключаться к защищенному каналу связи и слушать радиообмен, вторая была напрямую подсоединена к передатчику внутри пурпурного дома. Сотовый телефон на сиденье рядом с Гейнс соединялся с переносным факсимильным аппаратом на батареях. На полу лежали два дробовика, дубинка полицейского, которую тот носит ночью, «тазер» и две коробки зарядов к дробовику. Рядом находились два бронежилета, на которых яркими желтыми буквами было написано слово «полиция». Болдт огляделся; до него вдруг дошло, что они вооружились, как для маленькой войны.

На втором этаже открытого дома, в темной кладовке, работал полицейский фотограф с двумя тридцатипятимиллиметровыми камерами «Никон», у каждой из которых была своя скорость движения пленки, так что записывались каждое движение, каждое слово.

Велосипедист, мотоциклист и две машины без опознавательных знаков были рассредоточены по соседним улицам, готовые последовать за грузовичком, как только тот покинет район. Кроме того, водители этих транспортных средств должны были наблюдать и за прибытием грузовичка.

В 4:57 пополудни по радио отчетливо раздался голос водителя мотоцикла.

Мотоциклист: Авто подозреваемого, номерной знак штата Вашингтон 124В76, только что пересекло контрольную точку «Браво», движется в западном направлении. Как поняли?

Диспетчер: Движется на запад, вас понял.

— Как раз вовремя, — сказал Болдт, глядя на часы.

Дафна, с непроницаемым выражением лица игрока в покер, была готова дать психологический портрет подозреваемого.

Диспетчер: 124В76 зарегистрирован на имя Николаса Трентона Холла, мужчины кавказской белой расы, двадцати шести лет. Указанный адрес места жительства: дом номер 124 по 232-й Южной улице, Поркленд.

— Вот он, — сказала Гейнс и приникла к щели, оставленной в коричневых занавесках, отделявших два передних сиденья фургона от пассажирского салона. Увидев приближение грузовичка, Болдт почувствовал, что в нем закипает мстительная ярость. Он вспомнил, как танцевала в языках пламени Бранслонович в окружении деревьев. Один мужчина, несущий ответственность за смерть многих.

Дафна спросила:

— Он служит в ВВС? Мы можем подтвердить это?

Болдт повторил этот вопрос в свой телефон. Диспетчер ответил, что в настоящее время идет поиск «по всем каналам». Болдт передал его ответ Дафне. Она кивнула головой, и на лице у нее не отразилось никаких эмоций.

Не прошло и тридцати секунд, как Болдт, державший трубку телефона неплотно прижатой к уху, поднес ее поближе и сообщил Дафне:

— Он служил в ВВС последние восемь из одиннадцати лет, а теперь он штатский вольнонаемный у шефа Джозефа.

— Увольнение — то есть изменение его статуса — совпадает по времени с полученным увечьем руки. Готов держать пари.

— Это едет наш парень? — поинтересовалась сидевшая впереди Гейнс, которая смотрела, как грузовик медленно приближается к дому.

Болдт пожал плечами. Он выглянул из окна. На переднем крыльце открытого дома стоял Ламойя, прощаясь, он пожимал руки Бримсли и Мейерс, детективам из отдела по борьбе с незаконным распространением наркотиков. Бримсли и Мейерс были одними из лучших в стрельбе из револьвера. Болдт хотел, чтобы во время прибытия подозреваемого оба были снаружи, на игровом поле. Если служба наблюдения оплошает, рассуждал он, то это случится в первые две минуты, как показывает история других дел. Он хотел, чтобы там были его лучшие люди. Сержант достаточно хорошо знал Бримсли и Мейерс, чтобы понять, что у обоих под одеждой были полицейские бронежилеты, у него — под спортивной курткой, у нее — под голубым дождевиком. Два полисмена остановились на дорожке, обернулись, помахали руками в знак прощания, Бримсли прокричал слова благодарности агенту по недвижимости. Оба стояли так, что оказались боком к пурпурному домику, держа оружие наизготовку.

Николас Холл вышел из своего грузовичка и зашагал по дорожке мимо гигантского глобуса, и на лице его отражались цвета неоновой вывески. Он надавил кнопку. По радио был слышен звук звонка.

Болдт, напряженный, как сжатая пружина, пробормотал:

— Впусти его внутрь.

Подозреваемый обратил внимание на Бримсли и Мейерс у соседнего дома. И тогда он осторожно и подозрительно огляделся по сторонам. Он посмотрел прямо на полицейский фургон.

— Замерли, — сказал Болдт. — Никому не дышать.

Холл обводил окружающую местность взглядом даже после того, как Эмили открыла дверь. Его внимание привлекли двое мужчин, пытающихся погрузить автомобиль на платформу тягача. Саперы вообще-то не очень ловко управлялись с транспортировкой автомобилей.

Запищал факсимильный аппарат. Болдт бросил на него ненавидящий взгляд, когда из аппарата поползла плохая черно-белая копия увеличенной фотографии подозреваемого с водительского удостоверения. Николас Холл выглядел ничем не примечательным со всех сторон.

Болдт прошептал в свой телефон:

— Установите, что случилось с его правой рукой.

Рука. Даже на расстоянии это было заметно. Болдт схватил бинокль, про себя радуясь тому, что на крыльце горит свет. Рука. Единый кусок красной плоти, на конце которого росли три ногтя. Она выглядела так, словно подозреваемый сунул руку в розовую балетную туфлю или перчатку от костюма. Но эту перчатку нельзя было снять. При взгляде на эту руку Болдта охватила мгновенная паника: а может ли человек с такой рукой лазать по деревьям? Способен ли он вырезать ссылки на Библию на коре дерева? Болдт вновь схватил свой телефон и приказал диспетчеру связаться с ним по радио, если понадобится. Он закончил разговор по сотовому телефону и набрал номер Лофгрина, надеясь, что тот вновь задержался на работе допоздна, как это часто бывало.

Гейнс передала Болдту факсимильную копию лица Холла. Болдт принял листок, но тут же отложил его в сторону.

Стоя у передней двери, Холл продолжал наблюдать за возней у тягача.

— Добро пожаловать. — Троица в фургоне плохо расслышала приветствие и приглашение Эмили. Микрофон находился примерно в пятнадцати футах позади нее в комнате, тем не менее, он улавливал кое-какие звуки. — Входите, — ободряюще обратилась она к нему.

— Вы видели, чтобы они грузили машины в вашем районе раньше? — спросил он у нее. — Или, может быть, в городе они занимались тем же, что и здесь?

— Постоянно, — солгала она.

— Ну, выписать квитанцию, это естественно. Но увозить?

— Они зарабатывают деньги на перевозке. Как вы думаете, неужели все дело только в месте для парковки? — цинично поинтересовалась она. — Кстати, а почему это вас взволновало? — спросила она. — На моей подъездной дорожке вы припарковались правильно.

— Какая хладнокровная женщина, — пробормотала Дафна себе под нос.

— Согласна, — откликнулась Гейнс.

На звонок Болдта ответил один из ассистентов Лофгрина. Босс отправился домой. Болдт попросил дать ему номер его домашнего телефона. Помощник дал номер телефона в машине, объяснив:

— Он уехал всего несколько минут назад.

Болдт дозвонился до Лофгрина, когда тот медленно двигался в плотном потоке машин по понтонному мосту. Сержант спросил у него:

— Эти вырезки на дереве?

— Да?

— Парень был правшой или левшой?

— По-моему, этого мы не проверяли.

Наблюдательные операции проводились по принципу «каждый знает только то, что ему необходимо». Лофгрин понятия не имел, что Болдт сейчас находился в принадлежащем департаменту роскошном фургоне, не сводя глаз с возможного подозреваемого.

— Мы сняли несколько общих снимков цифровой камерой. Мои люди могут увеличить их. Если ты хочешь, чтобы я сам взглянул на них, они перешлют их мне по факсу прямо сюда, в машину. В противном случае, они сделают это для тебя сами. — Болдт видел интерьер принадлежащей департаменту машины Лофгрина. Оснащенная центром связи «Моторола», принтером, сотовым телефоном и факсимильным аппаратом, она служила полевым офисом отдела технической экспертизы на месте преступления.

— Это нужно мне как можно быстрее, Берни. Я веду внешнее наблюдение.

— Дай мне номер.

Зная, что он может оказаться занят, Болдт поинтересовался у Дафны, с собой ли у нее сотовый телефон. Она ответила, что с собой. Болдт дал Лофгрину ее номер.

Лофгрин заметил:

— Похоже, я попал в пробку. Это нам на руку. Я могу заняться кое-какой работой. Свяжусь с тобой позднее.

Болдт поблагодарил его и освободил линию. Он набрал другой номер, и его снова соединили со штабным фургоном.

Николас Холл перешагнул дверной порог, и входная дверь закрылась за ним. Голос Эмили стал громче, когда она повела его в комнату и к микрофону.

Дафна сидела с закрытыми глазами, сосредотачиваясь. Она почувствовала, что Болдт смотрит на нее, и негромко произнесла:

— Ему не понравился тягач-транспортировщик. Предлагаю закончить возню с ним, — добавила она.

Не колеблясь, Болдт передал ее слова диспетчеру. Меньше чем через минуту транспортируемый автомобиль был закреплен на платформе, тягач отъехал от тротуара, направляясь вниз по улице.

В течение следующей минуты единственный радиообмен происходил между диспетчером и двумя офицерами группы быстрого реагирования, скрывавшимися за живой изгородью к северу от пурпурного домика Эмили.

Один из офицеров группы быстрого реагирования, идентифицируемый только по номеру «семь», несколько раз проверял, действительно ли подозреваемый находится внутри сооружения. Потом, когда Болдту показалось, что он заметил какую-то тень, промелькнувшую по траве, тот же самый офицер выкатился из-под кустов и оказался под днищем грузовичка Холла. Менее чем через пять секунд он выкатился оттуда и скрылся в темноте под большим развесистым кедром.

— Глобальная система навигации и определения местоположения (ГНОМ) на месте, — доложил этот мужчина по радио. Откликнулся диспетчер, подтверждая прием сообщения. К грузовику Холла приладили сложное устройство системы определения местонахождения, позволяющее полиции проследить его передвижение и идентифицировать его точное место. Теперь, когда эта задача была выполнена, передвижное наблюдение могло следовать за автомобилем подозреваемого на расстоянии нескольких кварталов, оставаясь невидимым. Это был крупный успех, и Болдт почувствовал, как напряжение понемногу отпускает его.

— Хороший ход, — сказала Дафна, по-прежнему сидя с закрытыми глазами. Она добавила: — Я бы посоветовала Ламойе не увлекаться этой дружеской атмосферой вечеринки. Собственно говоря, наверное было бы лучше, если бы он сложил свое барахло, выключил везде свет и оставил в доме только тех, кому там следует находиться. Мистер Холл — ненормальный в вопросах контроля и управления, — возвестила она холодным, не терпящим возражения тоном.

Болдт почувствовал, как по спине его пробежал холодок.

Дафна продолжала:

— Он привык к военному порядку: все должно находиться на своих местах. Всему должно быть объяснение. Ему не нравятся отклонения от заданной темы. Он слушает музыку «кантри». Он — мачо. Если на него надавить, он возьмет женщину в заложницы. — Это прозвучало как предупреждение. Позволить Эмили заниматься ее гаданием было огромным риском, на который вынужденно пошел Болдт. Он доверился оценке Дафны — в том, что они могут работать с этой женщиной. В департаменте существовал абсолютный запрет на то, чтобы подвергать риску гражданское лицо; тем не менее, в редких случаях он нарушался — подкрепленный множеством соответствующих документов, — и сегодняшний вечер был одним из таких исключений.

Дафна объяснила ход своих рассуждений, не дожидаясь, пока Болдт попросит ее об этом.

— Ремень, который описывала Эмили, — западная штучка. Родео. Отсюда и музыка «кантри», и отношение мачо: маленькая женщина должна знать свое место, и все такое. Он злится из-за своей правой руки, злится каждый день своей жизни. Он считает, что за его изуродованную руку кто-то что-то ему должен. И это чувство может лежать в основе всего дела — воздаяние или даже кара. Я не доверяю ему, когда он там один с ней. Мы же хотим, чтобы он чувствовал себя комфортно.

В ее сумочке зазвонил телефон. Болдт заметил у нее на коленях переносную рацию и удивился, откуда она взялась. Она вынула телефон из сумочки и передала его Болдту.

Сержант ответил. Голос Лофгрина произнес:

— Девяносто процентов вероятности, что тот, кто выцарапал слова на коре дерева, был правшой. — Треск помех.

Разочарованный, Болдт протянул:

— Я твой должник.

Лофгрин ответил:

— Ловлю на слове.

Болдт вернул телефон Мэтьюз.

— Это ведь не он был на дереве, правильно? — спросила Дафна.

— Почему ты так думаешь? — поинтересовался Болдт.

— Ну, черт меня побери, — отозвалась она, не отвечая. — На передний план снова выходит Гарман.

Пораженная, Гейнс спросила:

— Вы хотите сказать, что Холл — не поджигатель?

— Мы можем только гадать, какую роль во всем этом играет Николас Холл. — Дафна подняла вверх указательный палец, прерывая дальнейшую дискуссию. Она указала на радиоприемники. — Начали, — произнесла она.

Эмили: С возвращением вас.

Холл: Я бы хотел проверить у вас одну дату.

Дафна подвесила переносную рацию на крючок и прошептала:

— Совсем как раньше.

Эмили: Как раньше.

Болдт бросил взгляд на Дафну. Она ответила на его взгляд спокойным тоном:

— Николас Холл — не единственный, помешанный на контроле и управлении. — Бобби Гейнс широко улыбнулась.

Холл: Да, правильно. Совсем как раньше.

Дафна сказала:

— Спросите его, получилось ли все с датами так, как он задумал.

Болдт поинтересовался у нее:

— Когда ты все это устроила? — Она одарила его взглядом, который ясно сказал ему, чтобы он подождал со своими вопросами.

Эмили: Итак, наши предыдущие сеансы дали вам то, что вы хотели? Ведь все получилось, не так ли? Звезды — сильное оружие, разве я вам не говорила?

Холл: Это на следующей неделе. Следующий четверг. Вы можете проверить, так?

Дафна заговорила в микрофон переносной рации:

— Проверьте диаграммы и скажите ему, что это — плохой день. Нужно назначить день пораньше.

В наушниках Болдт слышал, как Эмили встала и выдвинула ящик комода. Послышался шорох бумаги; она вернулась к столу с микрофоном и снова села.

Эмили: На следующей неделе у вас нисходящая луна.

Голос экстрасенса звучал угрожающе, в нем слышалось предчувствие беды.

Вмешалась Гейнс:

— Моя луна нисходит с тех пор, как мне исполнилось тридцать. И мои планеты тоже! — И это с ее-то идеальным телом.

Дафна метнула на нее раздраженный взгляд, но Болдт ухмыльнулся.

Холл: Что это значит?

Эмили: Это не самое благоприятное для вас время для заключения деловых соглашений. Вы ведь сказали, что это деловое соглашение, а не развлечение, не так ли?

Холл: А что, есть какая-то разница?

Эмили: И очень большая.

Дафна заявила своим коллегам:

— Это очень интересно. Как может кто-то, цитирующий Платона, верить такой ерунде? А мне почему-то кажется, что он воспринимает все очень серьезно.

Болдт промолчал. Для него беседа с экстрасенсом была только началом. Им нужны были прямые улики против Холла. Нужна была причина, чтобы организовать обыск его грузовика и дома. «Заканчивай с этим», — настойчиво нашептывал ему внутренний голос. Известие о том, что Холл вряд ли вырезал буквы на коре деревьев, оставило у Болдта сосущее чувство пустоты в желудке. Не тот парень? Сержанта снедало нетерпение. Ему не нужны были новые заложники, новая стрельба; он хотел, чтобы все прошло гладко; им придется следить за Холлом и подстроить что-нибудь, чтобы оправдать обыск.

Холл: Бизнес, да.

— В яблочко, — сказала Дафна. В рацию она прошептала: — Попытайтесь выудить это из него.

Эмили: Вид делового соглашения может повлиять на предсказание диаграмм. Например, продажа. Продажа идет особенно плохо при нисходящей луне. Переговоры, напротив, не очень страдают. На следующей неделе вы вполне можете вести переговоры, только будьте осторожны. Но если это продажа, я бы посоветовала вам перенести дату на ближайшее время. (Шорох бумаги.) Ближайшие два-три дня будут намного более благоприятными. (Пауза.) В этом диапазоне есть дата, которую вы хотели бы, чтобы я проверила?

Холл (после паузы): А почему вы не говорили об этом раньше? В прошлый раз? Об этой штуке с луной?

Эмили: В прошлый раз не было нисходящей луны. В прошлый раз ваша диаграмма была хорошей. А в этот раз она далеко не так хороша. (Пауза.) Значит, это все-таки продажа? Это влияет на то, как я интерпретирую диаграммы.

Холл: Продажа, да. Можно сказать и так.

Дафна произнесла в микрофон рации:

— Отличная работа. Количество вовлеченных людей. Местоположение.

Эмили (откашливаясь): У вас хорошие Венера и Марс. Но Плутон в противостоянии… Это говорит о количестве. В продажу вовлечено не так уж много людей, не так ли?( Пауза.) Еще один, и все. Я права?

Холл: Это дерьмо меня изумляет.

Эмили: Машины. Темнота. Много машин. Они на стоянке. Правильно ли я вижу? Громкий шум. Что это за шум? Похоже на рев животных.

Холл: Реактивные самолеты.

Эмили: Ну, конечно, аэропорт. (Пауза.) Вы работаете в аэропорту.

Холл: Что-то в этом роде. Будьте вы прокляты, вы меня поражаете.

Эмили: Это мужчина, правильно? Это еще один мужчина, участвующий в сделке. Еще один мужчина.

Холл: Есть такой.

Эмили: Но не группа людей. Это важно.

Холл: Не группа.

Болдт подался вперед:

— Сделка с наркотиками в аэропорту, как назвал ее мальчик.

— По крайней мере, это не народное ополчение или что-нибудь в этом роде. Во всяком случае не еще один Оклахома-сити, — с облегчением сказала Бобби Гейнс.

— Он доверяет ей, — заключила Дафна. — Он демонстрирует к ней большое доверие.

Эмили: Следующие день или два. Три, в крайнем случае. Мне жаль, что у меня для вас такие новости.

Холл: В прошлый раз вы кое-что упустили. (Пауза.) Из-за этого я едва не передумал к вам возвращаться.

Эмили (после долгой паузы): Я вижу что-то помимо вашего делового соглашения. Что-то неожиданное. Что-то пропавшее, возможно. Вы потеряли что-то?

Холл: Это было украдено.

Дафна встревоженно заявила:

— Я не понимаю, о чем идет речь.

— Держу пари, наш друг Бен понимает, — ответил Болдт.

Дафна бросила на него удивленный взгляд.

Эмили: Деньги.

Холл: Чертовски верно.

Эмили: Много денег.

Холл: Будь я проклят, много денег. Это был мальчишка. Мальчишка украл их. Прямо из моего грузовика. (Пауза.) Мне нужны эти деньги.

Дафна встретилась взглядом с Болдтом.

— Бен, — сказала она, соглашаясь с ним.

Болдт кивнул:

— Неудивительно, что он так нас боится. Он боится, что мы преследуем его.

— Ей известна вся история. Бен рассказал ей, — обиженным тоном проговорила Дафна.

Болдта беспокоили ее взаимоотношения с мальчиком.

— Или она заставила Бена украсть деньги для нее. Может быть, даже не в первый раз, — предположил Болдт.

— Нет, — резко парировала Дафна, — я не верю в это.

Болдт принялся размышлять вслух:

— Он служит в ВВС. Это были не наркотики. Это было ракетное топливо. — Тишину в фургоне нарушил треск микрофона.

Холл: Я думал, вы увидите это дерьмо! Почему вы меня не предупредили?

Эмили: Вы спрашивали меня об определенной дате. И все.

Холл: Так вот, теперь я спрашиваю об осложнениях. Непредвиденное дерьмо. Оно мне не нужно.

Эмили: А я предупреждаю вас о том, что чем дольше вы позволите нисходящей луне…

Холл: К черту нисходящую луну! Что там насчет осложнений?

Дафна забеспокоилась.

— Мне не нравится его враждебность. У него все время меняется настроение. Что-то послужило причиной. — В рацию она произнесла: — Успокойте его. Не напирайте. Подпустите тумана. Мне не нравится то, что я слышу. — Положив рацию обратно на колени, она обратилась к Болдту: — Мы можем вмешаться и прекратить это, если потребуется?

Болдт почувствовал, как на лбу у него выступил пот. Ему не хотелось, чтобы шоу развивалось в этом направлении.

Холл: Что если я сумею уладить дело в следующие несколько дней? (Пауза.) А что если мне это не удастся?

Эмили: У вас все должно получиться. Звезды обещают успех. (Пауза.) Просто луна в плохом положении, и будет оставаться такой еще какое-то время.

Холл: Сколько?

Эмили: Сколько?

Дафна нажала кнопку передачи на рации.

— Скажите, что это будет долгое время. Навяжите ему это.

Эмили: Луна не начнет восходить еще месяц.

Холл: Что?

Эмили: В деловой сфере это неудачный для вас месяц. Любовь же, напротив, будет на подъеме.

Гейнс с восхищением сказала:

— Эта женщина — нечто!

Эмили: Никаких осложнений, если вы будете действовать быстро. Этот мальчик, кто бы он ни был, больше не побеспокоит вас. Вы напугали его.

Холл: Он взял мои деньги. (Пауза.) Послушайте… Вы можете мне помочь найти его? (Пауза.) Я отблагодарю вас. (Пауза.) Он вроде как исчез.

Болдт взволнованно произнес:

— Мы можем этим воспользоваться.

— Нет! — резко бросила Дафна.

Болдт не сводил с нее глаз, стремясь внушить ей свои намерения.

— Это снимет Бена с крючка и может дать нам нужный повод.

Дафна, по-прежнему глядя на Болдта, проговорила в рацию:

— Если вы знаете, где деньги, милочка, самое время, чтобы вам явилось видение. Скажите ему. Мы все хотим, чтобы Бен выпутался из этой передряги.

Они дружно затаили дыхание, ожидая решения Эмили.

Эмили: Я вижу коричневый дом. Небольшой.

Испытывая невероятное облегчение, Болдт воскликнул:

— Ну, поехали!

Холл: Это дом мальчишки!

Эмили: Деньги там. (Пауза.) Второй этаж?

Холл (взволнованно): Да!

Эмили: Комната мальчика. Коробка. Пластиковая коробка. Подождите секунду… (Пауза.) Прямоугольная.

Холл: Коробка из-под сигар.

Эмили: Нет.

Холл: Игрушечный сейф? Почтовый ящик? Что-то в этом роде?

Эмили: Коробка для бутербродов? (Пауза.) Ага! Вот, вижу ясно. Это видео. Коробка из-под видеокассеты.

Холл (с восторгом; слышен звук отодвигаемого стула): Сколько?

Эмили: Что?

Холл: Сколько я вам должен?

Дафна сказала в рацию:

— Отпускайте его побыстрее.

Эмили: Десять за толкование.

Холл: Я даю вам двадцать. (Пауза.) Я попробую справиться в ближайшие три дня.

Эмили: Да. Лучше, чем на следующей неделе.

Холл: Я еще вернусь, чтобы поговорить с вами.

— Мы последуем за ним? — поинтересовалась Бобби Гейнс.

— Нет, мы поедем впереди. Мы точно знаем, куда он направляется. Рано или поздно он поедет за деньгами.

Дафна заметила:

— Этот парень? Он двинет за деньгами прямо сейчас. Держу пари.

Глава тридцать восьмая

Болдт планировал взять Холла под стражу в доме Бена.

Он подтвердил, что резиденция Холла — как оказалось, это был передвижной дом в Поркленде — уже был под наблюдением. В резерве находилась команда поддержки.

Холл вышел из домика Эмили, с которого не сводили взгляда не менее дюжины пар глаз, сел в свой грузовичок и уехал, провожаемый взглядами детективов убойного отдела, офицеров команды быстрого реагирования и саперов. Многие из этих людей испытывали разочарование, не сумев дать выход адреналину, накопившемуся в крови за последний час.

Сине-белый грузовик проехал вниз по 21-й улице и повернул налево на Йеслер-стрит.

Коричневый спецфургон с Гейнс за рулем развернулся и покатил на север по 21-й, повернул направо на Спрюс-стрит, и еще раз направо на 23-й. Полицейское радио передало, что грузовик остановился у светофора на перекрестке Йеслер и 23-й улиц.

Полицейский фургон на перекрестке проследовал на юг. Болдт засек грузовичок, ожидающий зеленый сигнал светофора, справа от них, на четыре машины сзади.

— Вот он, — сказал Болдт остальным. Они проехали мимо. Болдт не упускал его из виду, пока была такая возможность. Он достал карту.

Как и ожидалось, через минуту сине-белый грузовик повернул на юг по 23-й улице.

Болдт предостерег Гейнс:

— Он может направляться на юг в Поркленд…

— Нет, — перебила его Дафна.

— Мы будем двигаться на юг, пока он не появится снова, — подытожил Болдт, раздосадованный уверенностью Дафны.

Болдт мысленно подталкивал Холла повернуть налево на Джексон-стрит в направлении дома Сантори. От напряжения у сержанта заболели мышцы. Он поймал себя на том, что скрипит зубами.

Диспетчер объявил:

— Автомобиль подозреваемого повернул на восток по Восточной Джексон-стрит.

— Говорила я вам, — гордо заявила Дафна.

Гейнс взглянула в боковое зеркальце.

— Он слишком отстал. Я потеряла его.

Глядя на уличные знаки, Болдт скомандовал:

— Поворачивай налево на Норманн-стрит.

Включилась рация на машине наблюдения, следовавшей на некотором расстоянии за Холлом. Болдт приказал им оставаться на 23-й и проехать Джексон-стрит.

— Это улица слишком маленькая, — заметил он, обращаясь к Дафне и Гейнс. — Он может заметить их.

Джексон-стрит заканчивалась тупиком на вершине крутого склона; дом Сантори выходил на Фринк-парк.

Болдт распорядился, чтобы машина наружного наблюдения повернула налево на Дедборн-стрит, через два квартала после улицы, на которую свернул грузовик. И теперь машина наблюдения и грузовичок двигались параллельно друг другу по соседним улицам, причем последний должен был повернуть направо через квартал от Джексон-стрит, а машина наружки — через один квартал на север. Третья машина без опознавательных знаков должна была припарковаться у перекрестка Джексон-стрит и 23-й улицы.

Команда быстрого реагирования (КБР) была развернута во Фринк-парке, на тот случай, если Холлу вздумается удирать на своих двоих.

Диспетчер подтвердил, что автомобиль остановился за полквартала от дома Сантори.

Теперь, когда подозреваемый был надежно взят «в коробочку», Болдт проверил свой револьвер и приготовился вылезти из фургона.

— Я иду с тобой, — заявила Дафна, доставая из сумочки свое оружие. Не дав Болдту возразить, она добавила: — Я старше Бобби по званию. Ничего личного, — сказала она, обращаясь к женщине-детективу, ветерану убойного отдела. — Лу, — продолжала она уже мягче, — мне нужно видеть этого парня с самого первого момента, как только ты скомандуешь: «Взяли». Потом нам будет легче с ним работать, вот увидишь.

Дафна всегда позволяла амбициям взять над ней верх. Из-за них на шее у нее красовался длинный шрам. Болдт был свидетелем того, как она заработала эту отметину. Он не мог подвергать ни одну из них такому риску снова. Дафна могла стать чем-то вроде вольного стрелка в своем стремлении первой проникнуть в психику подозреваемого. Но даже при этом Болдт не стал спорить. Чем больше они узнают о Холле, тем лучше.

— В этом деле мы партнеры, Даффи. И я иду первым. — Он сказал это таким тоном, что ей не оставалось ничего другого, кроме как подчиниться.

— О’кей, ты идешь первым, — согласилась она.

Болдт кивнул. Обращаясь к Гейнс, он сказал:

— Ты — наша поддержка. Я буду на связи. — Он жестом показал ей, чтобы она передала ему переносную рацию с переднего сиденья. Бобби протянула ему и большой фонарь, который при необходимости запросто можно было использовать ночью в качестве дубинки. Болдт вставил микрофон в ухо и закрепил радио в нагрудном кармане. Голос диспетчера сообщил, что члены КБР разместились на местах, что грузовичок был обнаружен и что он пуст.

Болдт бросил Гейнс:

— Если мы обратимся за помощью, вызывай кавалерию.

— Принято, — ответила водитель, причем на лице у нее было написано явное разочарование.

Дафна рванулась вперед. Болдт схватил ее за локоть и притормозил. Они вдвоем быстрыми шагами поднялись на холм и подошли к дому с дальнего угла, направляясь к полуразвалившемуся сараю для садовых инструментов.

Двери его были заколочены единственной доской, державшейся на ржавых гвоздях. Болдт тихонько отодрал доску и потянул Дафну внутрь, за собой, оставив двери незапертыми.

Дафна негромко прошептала:

— Я тебе не говорила, что ненавижу места вроде этого?

Внутри было пыльно, сыро, по углам висела паутина, стены покрыты плесенью. На колодках стоял «шевроле» выпуска 1957 года, настолько покрытый пылью, что разобрать его цвет было невозможно. Его окружали груды спортивного инвентаря, картонных коробок и ящиков из-под молока. Им с Дафной просто негде было повернуться. Слева от нее стоял велосипед для мальчика, сверкающий и ухоженный.

Дафна обняла его одной рукой, словно ребенок, ищущий комфорта и ласки. Ее тело было теплым и дрожало от тяжелого дыхания.

Дверь сарая оставалась приоткрытой на дюйм, так что они хорошо видели дом. В одном из окон на мгновение мелькнул луч фонаря и тут же исчез. Болдт слышал радиообмен между диспетчером и КБР. Сердце его учащенно забилось.

— Он там, — с волнением прошептала Дафна.

В том же самом окне шевельнулась тень.

Николас Холл стоял от них менее чем в двадцати ярдах, глядя на задний двор. Болдт прошептал:

— Он нас чувствует. У этого малого отличные инстинкты.

Он почувствовал, как она кивнула.

Тень Холла пересекла окно. Болдту это его движение показалось дуновением холодного ветра.

Дафна по-прежнему тесно прижималась к нему. Болдту хотелось оттолкнуть ее, но он не сделал этого — он впитывал ее тепло, упивался ощущением ее дыхания на своей щеке, нежным прикосновением ее пальцев к своей талии.

— Ну, выходи же, — прошептала она, обращаясь к подозреваемому.

Болдту страшно хотелось, чтобы мужчина нашел деньги, но он знал, что тому не потребовалось бы столько времени, если бы он обнаружил их сразу же.

— А что если он выйдет без денег? — тихонько спросила Дафна.

— Мы окажемся в заднице, — прокомментировал Болдт. Ей не требовалось дальнейших уточнений.

Дафна прошептала:

— Пять сотен долларов для него — большая сумма. Он их найдет.

Болдт попытался слегка отодвинуть ее локтем. Он не мог больше выносить, как она шепчет ему в ухо. Он не мог больше выносить, как она обнимает его. Ему стало жарко, сердце билось, как птица в клетке. Она почувствовала его движение и обняла его еще крепче.

Было слышно, как Холл бегом спускается по лестнице. Болдта беспокоило, что мужчина мог бросить поиски. Разочарование волной нахлынуло на сержанта. Арестовать его без денег было бы величайшей глупостью. Прокурор рассмеется Болдту в лицо. Он должен был отдать приказ и либо арестовать подозреваемого, либо снять наблюдение.

Задняя дверь скрипнула. Холл стоял в дверном проеме, не решаясь выйти наружу.

Читая мысли Болдта, что бывало очень часто, Дафна спросила:

— Как насчет скелета? Как насчет подозрения в убийстве? Разве этого недостаточно, чтобы задержать его?

«Вот оно!» — подумал Болдт.

— Ты просто золото, — прошептал он. Он передал ей фонарь и вытащил револьвер. — Готова? — спросил он.

Подозреваемый вышел из дома и закрыл за собой дверь.

— По твоему счету, — прошипела Дафна.

Болдт три раза щелкнул кнопкой переносной рации.

Он повернулся к ней лицом, и губы их встретились. Болдт откинул голову и поднял пальцы. Один… два… три…

Ударом ноги он распахнул дверь сарая. Дафна включила фонарь.

— Полиция! — закричал Болдт. — Лицом на землю!

Холл бросился на землю, раскинув руки в стороны, чем немало удивил их.

— Что хорошего в этих вояках, — заключила Дафна, — так это то, что они знают, как выполнять приказы!

Дафна понимала, что любит его, но что он никогда не будет принадлежать ей. Она думала не о подозреваемом, не о доме, не о попытке кражи, а о Болдте — мужчине, сержанте, любовнике, друге. Желанном и недосягаемом. Она вспомнила о подозреваемом, но ее мысли тут же вернулись к Болдту, и в это краткое мгновение, прошедшее между тем, как она прижималась к нему, и тем, как он спросил ее, готова ли она, Дафна представила себе жизнь с ним и поняла, что упустила свой шанс. Это была именно та самая мысль, которую она обдумывала и которую отвергала несчетное количество раз, хотя была невероятно близка к тому, чтобы принять ее. Сближение с Оуэном походило на любовь, но на самом деле это была запоздалая месть Болдту, попытка возложить вину на него. Попытка провалилась, она осознала это окончательно и бесповоротно всего несколько недель назад, но Оуэн мгновенно почувствовал это. Она вновь столкнулась с реальностью того, что ее личная жизнь в очередной раз пошла под откос. Неужели она думала слишком много, а чувствовала слишком мало, или все было наоборот? По словам ее друзей, она была предвзятой и упрямой, негибкой и властной. И это говорили те самые друзья, которые утверждали, что любят ее. Послушать Оуэна, так она была красавицей и умницей, бесстрашной и надежной. А сердце подсказывало ей, что дружеские чувства к Лу Болдту переросли со временем в безнадежную любовь. Она восхищалась его музыкальными способностями и вкусом, его лидерскими качествами, его интеллигентностью и его гуманностью. У него была масса недостатков: он вечно сомневался в себе, стеснялся выражать свои чувства и имел склонность замыкаться. Он был замечательным отцом, верным мужем, и жена хотела владеть им полностью. Будь проклята Лиз.

Он сделал шаг по направлению к подозреваемому. Света хватало только для того, чтобы разглядеть контуры, но не детали.

Дафна не желала никаких сюрпризов.

— Подождем Гейнс, хорошо?

Болдт не отвлекался ни на секунду. Он кивнул. Потом обратился к мужчине, лежащему на земле:

— Николас Холл, вы арестованы. У вас есть право хранить молчание…

Он оглянулся на Дафну — всего на мгновение, — и глаза их встретились. В его взгляде светилась радость.

Она наслаждалась этим мгновением. Она бережно спрятала его в самый сокровенный уголок своей души, намереваясь сохранить навеки. Только для себя.

Глава тридцать девятая

Они работали с ним по очереди, словно с боксерской грушей. С Николасом Холлом обращались, словно с куском говядины: кончики его пальцев смазали красящим раствором, личные вещи убрали в сейф, сложив в коричневый пакет, на котором были написаны его имя и номер дела, одежду Холла сменил унизительный ярко-оранжевый полукомбинезон с надписью белыми буквами на спине: «Городская тюрьма». Болдт затребовал полный «джентльменский набор» — наручники и кандалы на ногах. Он хотел, чтобы Холл задумался об этом.

Заключенный пока еще не обращался с просьбой предоставить ему свидание с назначенным судом адвокатом — привилегия, о которой ему объявили, когда три раза зачитывали закон Миранды. Они не хотели рисковать ничем, имея дело с Николасом Холлом. Отсутствие адвоката означало, что Холл провел три последовательные двухчасовые смены в комнате для допросов — Ящике, — размером восемь на восемь футов. Между допросами ему давали двадцатиминутный перерыв, сопровождали в туалет и предлагали еду и воду. Первый час отводился Болдту, который взял на себя роль плохого следователя. Второй час принадлежал Дафне — она изображала друга Холла. Третий час снова достался Болдту. К четвертому часу Дафна добилась того, что Холл расслабился и стал более разговорчивым, рассказал ей, что старая гвардия, сторонники жесткой линии, подобные Болдту, не любят, когда женщина выполняет за них работу и когда подозреваемые устанавливают с ней какие-либо взаимоотношения.

— Мне приходится мириться здесь с кучей дерьма, — пожаловалась она ему. У Холла были жесткие волосы и мягкие карие глаза. Внизу на шее у него виднелась отметина свекольного цвета — родинка, не ожог. Обожженную руку, прикованную к другой наручниками, он прятал между колен. — Они думают обо мне только в смысле моей половой принадлежности, — сказала Дафна. — Для большинства из них я — это только сиськи и задница, и больше ничего. А я совсем другая, — заявила она, пытаясь апеллировать к его чувству изгоя, — поэтому они не доверяют мне.

— Мне все это известно слишком хорошо, — заметил он, очевидно имея в виду свою покалеченную руку.

За три часа двадцать минут, которые они с ним проработали, это было первое законченное предложение, которое произнес Холл. Дафна почувствовала, как в груди у нее зазвенел колокольчик восторга.

— Рука, — сказала она.

Он кивнул.

— Люди считают вас уродом.

— Вы правильно поняли.

— Я тоже урод здесь, потому что не мочусь стоя. — Она хотела вложить ему в голову как можно больше собственных образов, надеясь настолько запутать Холла, что он станет видеть в ней только женщину, не полицейского, а человека, который противостоит полицейским, то есть испытывает то же самое, что и сам Николас Холл в данный момент.

Он улыбнулся.

По этой улыбке она могла много сказать о нем: добрый, заботливый, внимательный. Впрочем, она не очень доверяла этим впечатлениям.

— У вас есть братья или сестры? — спросила она, зная ответ.

— Да. Младшая сестра.

— Родители?

— Умерли. Отец на шоссе. Мама… она вроде как допилась до смерти, понимаете? После моего отца и всего прочего.

— Мои родители тоже, — солгала она. — В то время это меня чуть не убило. Это тяжело.

— Мой отец перевозил свиней из Де-Мойна в Линкольн. Представляете? Мне сказали, что он выехал колесом на обочину. Свиньи все одновременно качнулись на борт и перевернули трейлер. Трейлер потянул за собой тягач. Они упали вниз. Мне было четырнадцать.

Она сочувственно кивнула. Потом потянулась и почесала затылок, подавая Болдту сигнал.

Сержант вломился в комнату для допросов, раскрасневшийся и злой.

— Теперь моя очередь, — заявил он. — Выметайся отсюда.

— Ни за что, — запротестовала Дафна. — Он не хочет разговаривать с вами.

— Да какое кому дело, чего он хочет? — взревел Болдт. — Он убил женщину и оставил ее в погребе…

Подавшись вперед и звеня наручниками по столу, Холл сказал:

— Чушь собачья.

— Вы прерываете меня, сержант. — Дафна демонстративно посмотрела на часы. — Мы с Ником еще не закончили, — заявила она, назвав его уменьшительным именем. До этого момента она называла его исключительно «Николасом». Идея состояла в том, чтобы установить взаимопонимание, полностью исключив из него Болдта. — Вы не возражаете, если я буду называть вас Ник? — добавила она, обращаясь к подозреваемому, который выглядел смущенным и испуганным. Болдту она сказала: — Если Ник желает говорить с вами вместо… — Она оборвала себя на полуслове.

— Нет! — запротестовал подозреваемый.

— Ну, вот, вы сами слышали, — сообщила она Болдту. — Вам придется подождать своей очереди.

— Ты ничего от него не добьешься, — настаивал Болдт. — Дай мне поработать с ним. Мне кажется, что мы с Ником вот-вот добьемся кое-какого прогресса.

— Я так не думаю, — возразила она. — Дверь вон там. — Она бросила взгляд на Холла. Подозреваемый ухмыльнулся. «Вот и отлично, — подумала она. — Он мой». — Ступайте! — бросила она Болдту.

Сержант наградил обоих яростным взглядом и покинул крошечную комнатку.

— Эти обвинения — просто дерьмо собачье, — заявил Холл. — Я не убивал никакой женщины.

— Знаете, лучше, если вы не будете играть в молчанку, — сообщила она ему. Потом, понизив голос, продолжила: — Если они подумают, что вы со мной сотрудничаете, мы можем держать вас здесь, наверху. Иначе вас сопроводят вниз, в камеру. И как только вам предъявят обвинение, вы можете провести здесь, в окружной тюрьме недели — или даже месяцы. Сейчас дела в судах рассматриваются ужасно медленно.

— Я не играю в молчанку, — запротестовал он. — Я просто ничего не знаю ни о какой мертвой женщине.

— Послушайте, дело в том, что они взяли вас в том доме. Что вы там делали, если не пытались скрыть доказательства своего знакомства с ней?

— Я не знаю ее.

— Не знали, — поправила она. — Говорю вам, соображалка у этих парней не очень-то развита. — Повысив голос, она сказала: — Они такие же тупые, какими выглядят.

— Она наблюдают за нами? — спросил он.

Она кивнула.

— Подслушивают?

Она снова кивнула.

— Можем мы поговорить — я имею в виду, только вы и я? Без всего этого.

— Я могу узнать.

— Узнайте, — попросил он. — Я буду говорить с вами, но наедине. Понимаете? Не для протокола.

— Хорошо, — согласилась она. Ничто из того, что говорилось в этой комнате, не шло мимо протокола. Все записывалось в записные книжки, или на аудио, или на видеокассету. Но главным правилом Ящика оставалось угодить клиенту. — Я сейчас узнаю, — сказала она.

— Я не убивал никакой женщины! — закричал он. — Я никогда не был в этом доме раньше! Вы должны поверить мне.

Она вышла из комнаты и сразу же попала в объятия Болдта и лейтенанта Шосвица.

— Ты — гений, — объявил Болдт.

— По-моему, он приходит в себя.

— Ты думаешь? Он готов есть у тебя из рук, — подбодрил ее Болдт.

— Я думаю, он расскажет нам об этой сделке в аэропорту, если мы предъявим ему обвинение в убийстве.

— По этому обвинению у нас задержан Сантори, — напомнил Дафне Шосвиц.

— Но Холл этого не знает, — парировала Дафна, а потом обратилась к Болдту: — Что там с грузовиком, с его передвижным домом?

— Эксперты обыскали грузовик. Собаки ничего не вынюхали.

— Это возможно?

— Никаких углеводородов, — мрачно констатировал Болдт. — Собаки натренированы только на них. Вот и все, что это значит. — Болдт оставил их на минуту, подошел к своему столу, вернулся с фотокопиями нескольких лабораторных отчетов и вручил их Дафне со словами: — Вот твое оружие. С его помощью ты запросто можешь повесить Холла.

Она мельком проглядела все бумаги, от отчета, лежавшего сверху, до памятной записки, которая, как явствовало из пометки, была написана всего двадцать минут назад.

— Мы нигде не ошибаемся? — озадаченно спросила она Болдта.

— Некоторые ответы придутся весьма кстати.

— Не возражаешь, если я поработаю с ними? — спросила она. — Или хочешь сам?

Шосвиц посоветовал:

— Будьте осторожнее, разыгрывая эту партию. Нам нужно…

— Все разложить по полочкам. Сообщение принято, — договорила она.

— Они твои, если хочешь, — предложил Дафне Болдт.

Она просияла. Лейтенант в негодовании покачал головой и удалился.

— Он не в восторге от того, что мальчик живет у тебя дома. Он боится, что это выйдет нам боком.

Дафна почувствовала, что лицо ее заливается краской гнева.

— Мы и раньше изолировали свидетелей. Он — Шосвиц; он не в восторге буквально от всего. — Она показала на дверь комнаты для допросов. — О’кей?

Болдт ободряюще ответил:

— Ступай и возьми его.

— Они разрешили нам поговорить, — сообщила она подозреваемому. В маленькой комнате было душно, и Дафна испытывала дискомфорт. — Они не будут подслушивать нас, не дав мне знать, — сказала она. Это было не ложью, а обычной казуистикой. Она знала об этом, и они сейчас слушали их. Главное, что заботило ее больше всего, это снять Бена с крючка и вытащить как можно быстрее из этой истории. А для этого требовалось всего-навсего полное и собственноручно подписанное признание подозреваемого. Как ни перебирала она в голове разные возможности и варианты, Дафна не видела выхода. Она чувствовала себя обескураженной, но отнюдь не побежденной. При правильном обращении и в умелых руках допрос превращался в нечто гибкое и переменчивое.

В основе большинства проблем, с которыми ей, как профессионалу, приходилось иметь дело, лежала неспособность победить систему юриспруденции, тупо насаждавшую букву закона. Неспособность очистить улицы от преступной накипи. Неспособность продвинуться вверх по карьерной лестнице или неумение убедить вышестоящее начальство в важности дела. Неудачи дома: в общении, в постели, в исполнении партнерских или родительских обязательств. Сначала их разрушительное действие оказывалось почти незаметным, поскольку протекало медленно. К тому времени, когда боль становилась явной, обычно было уже слишком поздно что-либо исправить. Оставалось только заткнуть дыру, чем-то заполнить образовавшуюся пустоту. Это принимало разные формы: увлечение табаком, алкоголем, кокаином и амфетаминами, неразборчивым сексом, тяга к физическому насилию. Первыми симптомами можно было считать безответственное поведение, яростное выражение несогласия по поводу пустяков, намеренное игнорирование любых мероприятий.

С годами она поняла, что подозреваемые следуют той же логике: заглушают боль преступлениями. Точно так же поступала и она сама. Мысль о поражении причиняла боль.

— Я никого не убивал, — пробормотал Холл. — Никогда. Вы должны это знать. Поверить мне. Никого. Никого.

— Рука, — сказала она, зная, что именно это было источником его боли. — Расскажите мне о ней.

— Нет!

— Они смотрят на нее, а потом отводят глаза. Они говорят о ней за вашей спиной. Они заставляют вас вспоминать о ней, когда вам кажется, что вы уже все забыли. Но вы не можете избавиться от своей руки. Она всюду с вами, она вцепилась в ваше предплечье, как чужой человек — как кто-то такой, кого вы не понимаете.

— Мы говорим не о моей руке.

— Я говорю.

— Мы говорим об этих обвинениях в убийстве. Никогда не слышал…

— Я говорю о вашей руке, — перебила она его. — Неужели вы думаете, что я здесь и сейчас работаю против вас? Может быть, мы установим, что женщину задушили голыми руками. И тогда это будет все, что вам нужно, понимаете ли.

— Это правда? — спросил он.

— Я сказала «может быть». А теперь расскажите мне о своей руке. Как давно это случилось?

— Три года и семь месяцев, — ответил он. В его глазах появилось отсутствующее выражение.

— Как?

— Несчастный случай. Я был на службе.

Она подсказала ему:

— В ВВС.

— Да, ну и что?

— Как?

— Взрывное устройство. Фосфор. Осечка. Проблемы с детонатором. Сработал раньше времени.

Она смотрела на его покалеченную руку целое мгновение, достаточно долго, чтобы заметить, что и он поглощен ее созерцанием. Потом она спросила:

— Почему вы оказались в том доме?

Он отвел глаза в сторону.

— Почему бы не сказать мне? — подбодрила она его. — Если это не имеет никакого отношения к жертве…

Ноздри у него гневно раздулись, глаза стали большими, как блюдца. Он негромко произнес:

— Мальчишка украл у меня деньги. — Дафна почувствовала, как ее охватывает возбуждение. «Дальше», — про себя взмолилась она. — Мне дали наводку, что они находятся в том доме. Клянусь. Вы нашли их у меня; это мои деньги.

Она спросила:

— Знаете, что они обнаружили, когда нашли тело — ребята из лаборатории? То есть там, в погребе, я сейчас говорю об этом. — Она принялась бесцельно перебирать на столе бумаги, которые вручил ей Болдт, перекладывая их с места на место.

— Говорю вам, я понятия не имею ни о каком теле.

Дафна решила, что пришла пора вести себя жестче, такое отношение будет ближе и понятнее Холлу. Она глубоко вдохнула спертый воздух комнаты и произнесла:

— Послушайте, мистер, когда я задаю вам вопрос, то ожидаю получить не просто ответ — я ожидаю услышать правду. Если правда для вас непосильна, тогда у нас с вами не может быть никаких дел. Вы слышите меня, мистер Холл?

— Да, мэм.

— Хорошо. А теперь я скажу вам, что они нашли в погребе, помимо кучи костей. В ответ на это одолжение вы для разнообразия расскажете мне правду, — и может быть, — просто может быть, — я сумею спасти вашу задницу от сержанта Болдта, который с удовольствием отправил бы вас в камеру и забыл бы навсегда. Вы думаете, что сержанта Болдта интересует ваша история?

— Нет, мэм.

— Это правильно. Ему на нее наплевать. Его стол завален незаконченными делами о расследовании убийств, и, по его мнению, это дело уж точно раскрыто. Вы для него всего лишь цифра. И, опять же по его мнению, вас ожидают суд, присяжные и смертный приговор. — Она выразительно постучала по бумагам пальцем, призывая на помощь весь свой гнев и выразив его в долгом и пронзительном взгляде, который она устремила на подозреваемого. — Мы понимаем друг друга?

— Да, мэм.

— Я начинаю лучше чувствовать себя, Ник. Думаю, мы начинаем понимать друг друга. Вы также склоняетесь к такому выводу?

— Да, мэм.

— Смотрите мне в глаза, Ник. Вот так-то лучше. О’кей?

— О’кей.

— Они нашли ваши отпечатки в этом погребе, Ник. Там, где они обнаружили останки мертвой женщины.

Он оцепенел, потом шоковое выражение лица сменилось вполне осознанным.

— В этом нет абсолютно никакого сомнения. Вы понимаете? Это как раз то, что мы называем доказательствами. Уликами. То самое, за что вы получите пожизненное заключение. — Он не мог вымолвить ни слова. Дафна смотрела, как он внутренне переживает какое-то происшествие, поскольку в глазах его вновь появилось отсутствующее выражение.

— Нет, послушайте. Вы не понимаете, — поспешно сказал он.

— Да, я не понимаю, согласилась она. — Но Болдт считает, что все понимает.

— Вы все неправильно поняли.

— Пока что я поняла то, и это зафиксировано на пленке, что вы утверждаете, будто до сегодняшнего вечера никогда не были в этом доме. «Никогда не был в этом доме. Вы должны мне поверить», — произнесла она, читая свои записи, сделанные во время допроса. — И я вам поверила. А теперь я вам не верю, как и сержант Болдт.

— Нет, я был там. — Он сделал попытку поправить себя.

— Я думала, мы все уже выяснили об этом, Ник.

— На прошлой неделе, — сказал он.

— Вы хотите сказать, что случайно оказались в погребе на прошлой неделе? О, ну, конечно, — саркастически проговорила Дафна. — Тогда это все объясняет! И уж конечно расставляет все точки над «и». — Она выпрямилась на стуле и провела рукой по волосам. Дафна чувствовала себя смертельно усталой и одновременно была в полном восторге. Ради таких вот моментов она и жила. — Определить «возраст» латентных отпечатков пальцев можно только весьма приблизительно. Вы этого не знали? На прошлой неделе, в прошлом году… Для парней из лаборатории это одно и то же. И для присяжных тоже. — Она вперила в него внимательный взгляд. — Помогите мне. Какого черта вы там делали, Ник? Как мы объясним это Болдту? Вы убили эту женщину?

— Нет, нет, нет, — забормотал Холл, отчаянно тряся головой и постукивая по столу своей изуродованной конечностью, из которой торчали три ногтя.

— Расскажите мне все.

— Я был в аэропорту, — заявил он, в первый раз выходя из темноты лжи на свет правды.

Признание давалось ему нелегко, приходилось отделять выдумку от лжи, пока не оставалась голая правда. Для нее это было строительством замка на прибрежном песке — возвести стену, убрать песок, чтобы вода заполнила ямку.

— Вы там были не один, — заметила она.

Он покачала головой, и наручники загремели на столе.

— Помогите же мне, Ник.

Дафна встала из-за стола, оперлась на вытянутые руки.

— Человек не может танцевать в одиночку. Как поступит в данном случае Болдт? — спросила она. — Он на пару дней посадит вас не туда. «Случайно» посадит вас не в ту камеру, с ребятами, которых тюремщики называют «намыленными» — гомосексуалистами. Вы проведете несколько дней, сидя на очке и вопя, а потом несколько месяцев будете терзаться мыслями — больны вы или нет. Зачем нужна смертная казнь, — продолжала она, — когда есть болезнь? Она совершенно бесплатна. Никто не нажимает рубильник. Таков метод отправления правосудия по Болдту, — солгала она. — Он — представитель старой школы. Он скажет вам, что его беспокоит ваша судьба, но это не так. Ему нужен высокий процент раскрываемости. Именно так измеряется его успех. Вы для него — всего лишь цифра. Вас арестовали, теперь нужно закрыть дело. Оглянись, Ник. Вон твоя жизнь, она выходит в дверь.

Дафна встала и медленно пошла к двери, каждым шагом отмеряя чью-то жизнь: Дороти Энрайт, Мелиссы Хейфиц, Конни Бранслонович. Она протянула руку в дверной ручке и взялась за нее, потом не спеша повернула. Распахнула дверь. Воздух снаружи был намного прохладнее и свежее.

— Это были не наркотики, — признался Холл приглушенным голосом.

Дафна обернулась, вновь вошла в комнату и закрыла за собой дверь. Внезапно эта жутковатая тесная комнатенка показалась ей едва ли не царскими хоромами.

— Я занимался кое-каким бизнесом, понимаете? И какой-то панкующий парнишка поднял меня на пять сотен. Но эта тупая задница обронила свой бумажник в моем грузовичке. Когда я первый раз пришел туда, он спрятался от меня в погребе.

— Ты избил его приемного отца.

— Мы поссорились. Мне нужны были мои проклятые деньги! Во второй раз — сегодня ночью — я взял деньги. Богом клянусь, это правда.

У Дафны участился пульс, в животе образовался горячий клубок. Она сконцентрировала внимание на выражении его лица, выискивая нужные признаки. Она смотрела, как он моргает, ждала, когда он начнет облизывать губы, наблюдала, готов ли он посмотреть ей в глаза, — пересохший рот и уклонение от прямого взгляда зачастую выдавали лжеца в человеке.

После долгого молчания она спросила:

— Каким именно бизнесом?

— Время от времени мне звонили. Тот парень знал о моей авиабазе больше меня самого. Я клянусь, это правда. — Он снова взглянул на нее. Его нервировало ее молчание, а она именно этого и добивалась, посему не изменила своего поведения. — Я никогда не встречал его.

По коже у нее побежали мурашки. Второй человек. Этого никто не захочет слышать, поняла вдруг она. Холл посмотрел на Дафну пустыми глазами приговоренного к смертной казни.

— Я ничего о нем не знаю.

Она поймала себя на том, что кусает внутреннюю сторону своей правой щеки. У нее была масса вопросов, но она еще не готова была озвучить их, надеясь подавить его своим молчанием — самым эффективным из всех методов допроса.

— Я не знаю его имени, — клятвенно заверил Холл. — Я не знаю, как он выглядит. — Он поморщился и положил свой розовый плавник на стол, а не спрятал его под столом, как раньше. — Сотня и двадцатка в месяц. Вот что наша славная страна сочла возможным платить мне за потерю трудоспособности: сто двадцать долларов в месяц. Интересно, какую работу я могу получить? Скажите мне. Машинистки? — Его влажные губы искривились в улыбке, от которой она вздрогнула. Внезапно этот человек показался ей очень опасным. «Он что, ищет, на ком сорвать свою злость?» — подумала она. Дафна выпрямилась и твердо встретила его взгляд, мысленно приказав ему не пытаться выкинуть какой-нибудь номер.

— Это были не наркотики, — повторил Холл.

— Что-то такое, что есть на базе, — подсказала она.

Он кивнул, мрачно выпятив нижнюю челюсть. Глаза у него расширились. Он испугался. «Военных или человека, с которым он имел дело?» — задумалась она.

— Что вы продавали, секреты?

— Проклятье, нет, я — не предатель!

— Что тогда?

Он ответил:

— У меня доступ туда, куда этот парень не мог попасть. Давайте остановимся на этом.

Ее голос поднялся до крика.

— Остановиться? И не подумаю. Ты слушал меня, Ник? Мы пытаемся придумать заслуживающую доверия историю. Я не знаю, что ты продавал, но не это приведет тебя в камеру смертников, а обвинение в убийстве!

В глазах у него появилось жесткое выражение. На скулах вновь застыли желваки.

— Мне нужен адвокат.

— Мы предоставим тебе его, конечно, если ты настаиваешь, но должна предупредить тебя: ты пожалеешь об этом. Я тебе нравлюсь, — сказала она. — Мы понимаем друг друга, ты и я. Но Болдт и прокурор? Неужели ты думаешь, что представляешь для них интерес?

— Я больше не буду отвечать на вопросы.

— Тогда я больше не буду их задавать, — отрезала она. — Просто расскажи мне о том, что происходило в этом парковочном гараже в Си-Тэке. Попробуй рассказать правду, так чтобы я в нее поверила, и можешь выйти в эту дверь — с тебя будут сняты все обвинения.

— Дерьмо собачье.

Она встала.

— Ты не желаешь, чтобы с тебя сняли обвинения в убийстве? Что я тогда здесь делаю, пытаясь помочь тебе? Ты думаешь, у меня много свободного времени? — воскликнула она. — Ты считаешь, мне больше нечего делать, кроме как сидеть здесь, в этой тесной вонючей комнате, слушая, как ты скулишь и жалуешься? Ты хотел Болдта, ну так ты его получил. Ты хотел педиков, ты их получил. Ты хотел смертного приговора — пожалуйста, он — твой.

Ее повторная попытка уйти была менее успешной. Она разозлилась на себя за то, что поторопилась с ним. Его кандалы загремели, но он не подал голоса. Не имеет значения, сколько раз она слышала этот звук, каждый раз у нее по коже пробегал холодок.

Нельзя, чтобы видели, как она сдалась. Ее так и подмывало вернуться и дать Холлу еще один шанс, а не передавать его Болдту, но в такой игре вторая попытка не предоставлялась. Окончательность ее положения была крайне важной. Кроме того, она не желала оказаться в неловком положении, вызывая адвоката во время допроса подозреваемого. На лице у Холла было написано выражение ужаса. Лучше дать ему несколько минут, и пусть Болдт поработает с ним какое-то время. Но Дафна неохотно уступала свою добычу, как питчер (подающий), вынужденный прерваться в самом начале своей подачи.

— Ну, вот мы и в заднице, — сказал Джон Ламойя, подходя к Болдту, который стоял у стекла с односторонней проницаемостью, глядя, как выходит Дафна.

Болдт не любил, когда его прерывали, даже если это был Ламойя, которому он и так часто спускал с рук непозволительные вольности.

— Я занят, детектив, — сухо сказал он.

— Ракетное… топливо, — медленно произнес Ламойя, напомнив Болдту о том, как он сам разговаривал с Майлзом, когда хотел, чтобы тот его понял. — Подозреваемый. Этот… подозреваемый, — продолжал детектив, указывая сквозь стекло.

От усталости Болдту уже было трудно сосредоточиться. Каждую ночь и почти каждое утро они разговаривали с Лиз. Сначала она была благодарна ему за стремление сохранить семью, но постепенно все сильнее начинала злиться на него за то, что в одиночестве прозябала в летнем домике. Она провела там уже девять дней, и он запретил ей говорить кому бы то ни было из друзей или коллег по работе в банке о том, где она находится, хотя любой ее близкий друг или подруга могли и так догадаться об этом. Департамент шерифа выделил ей для круглосуточной охраны двоих человек, один наблюдал за дорогой, другой — за самим домиком. Лиз чувствовала себя пленницей. Болдт почти ничего не рассказывал ей о расследовании, точно так же, как она редко говорила с ним о своей работе в банке, с которым, как он знал, она поддерживала связь.

Они закончили разговор обсуждением общественных мероприятий, словно это была очередная, ничем не примечательная неделя в их жизни. Лиз искала утешения в привычном образе жизни. Он доставил ей такую роскошь. Один из вице-президентов банка устраивал вечеринку, и она считала, что они должны на ней присутствовать. Болдт ненавидел эти банковские сборища — у него было слишком мало общего с членами местного клуба и его традициями. Тогда Лиз пристала к нему с вопросами о приближающемся ежегодном бале пожарников, который Болдт посещал так же неохотно.

Он смягчился и согласился на оба предложения, и вот тогда она бросила настоящую бомбу.

— Я должна быть в городе во вторник. Не задавай никаких вопросов, я просто должна. — В нем сразу же вспыхнула ревность, и он едва не вступил с женой в открытое противостояние, но если с подозреваемыми это всегда получалось у него легко, то с Лиз все обстояло не так просто. Гораздо легче было бы отделаться ничего не значащим: «Посмотрим», но он знал, что сегодня это не пройдет. Болдт хотел загнать ее в угол, чтобы она объяснила причину такой срочности, но в то же время ему не хотелось этого знать. Он закончил тем, что отложил решение на потом — до следующего звонка.

Голос Ламойи заставил его вернуться к действительности.

— Я обнаружил следующее: ВВС постепенно снимали ракетную программу «Титан» с вооружения. В то время ракетное топливо состояло из двух жидких частей или из жидкой и твердой частей, и при их соединении происходило возгорание. Никакой нужды в воспламенителе. Часть А встречается с частью Б — бабах! — огонь, поджигание ракетного двигателя. При химической реакции выделялся кислород, что было просто замечательно для двигателей, которые продолжали работу в открытом космосе. Это называется гиперголовой: бинарное самовоспламеняющееся ракетное топливо. Их существует целое семейство. Но вся соль в том, что требуются две части, чтобы сплясать кадриль. Компоненты перевезли в разные места, стараясь сделать так, чтобы они оказались один от другого как можно дальше. В действие вступила программа «Минитмен». Очевидно, шли разговоры о том, чтобы уничтожить составляющие, но какой-то чертов умник решил, что мы можем продать их за границу и частично вернуть деньги налогоплательщиков. Вероятно, перевозка и хранение обошлись дороже производства топлива, — саркастически заметил он. — В общем, топливо не уничтожили. Решили его сохранить. Часть А отправилась в Айдахо, а часть Б — в Калифорнию. Часть А поехала в Техас; часть Б — в Неваду. Было решено держать братьев и сестер по отдельности. А потом базы начали закрываться. Материально-технические ресурсы баз передвигались с места на место, как шахматные фигуры. Это идет туда, то едет сюда. Здесь возникает определенная неясность, но, похоже, что либо из-за старой доброй халатности правительства, либо из-за того — ходят такие слухи, — что на сцену вышел потенциальный покупатель, но части А и Б перевезли на соседние базы в Вашингтоне. Если последнее правда, то покупатель пролетел, поскольку части А и Б так и остались здесь, после чего, как водится, начался второй раунд закрытия баз, второй раунд передвижения материально-технических ценностей, как шахматных фигурок, и — слушай! — части А и Б оказываются в разных хранилищах, но на одной и той же авиабазе: базе ВВС «Шеф Джозеф».

Болдт добавил:

— Которая закрылась во время третьего раунда.

— Но третий раунд не означал полного закрытия многих баз. Они были уменьшены до какого-то дежурного статуса. Были сохранены материально-технические ценности, но закрыты казармы — это был «казенный пирог», чтобы не трогать авиабазы в год выборов; говорили, что базы не закрываются, а просто сокращаются масштабы их деятельности. Олухи. В результате на каждой базе осталось по парочке управляющих и по несколько военных полицейских, чтобы охранять ворота и присматривать за местностью. Но общего руководства не осуществлял никто. И требования к безопасности снизились до двадцати пяти процентов по сравнению с прежними.

— Базы стали уязвимы.

— Именно так. Особенно изнутри.

Болдт рискнул высказать догадку:

— Николас Холл был военным полицейским на «Шефе Джозефе».

— Так оно и есть. Кто знает, сам ли он додумался до того, чтобы взяться за дело или ему заплатили? Но наш мистер Ластоногая Рука снял себе немного пенок, чтобы пополнить свое пенсионное содержание. — Глядя через стекло с односторонней проницаемостью на подозреваемого, Ламойя сказал: — Интересно, он не подумывал о карьере игрока в настольный теннис?

Болдт громко выдохнул.

— Отличная работа, Джон.

— Чертовски правильно. Я бы сказал, что заслужил десять минут в его обществе, а, сержант?

В этот момент из Ящика вышла Дафна и, услышав просьбу, запротестовала:

— Дайте ему отдохнуть. Пожалуйста. Потом за него возьмется сержант.

За прошедшие годы Ламойя доказал свою невероятную эффективность и полезность при допросах. Болдт считал его козырным тузом, которого он держал в рукаве. Для Ламойи не существовало границ. Он мог стать лучшим другом подозреваемого или превратиться в его злейшего врага. Болдт сказал своему детективу:

— Только не трогай его.

Дафна, понимая, что Болдт уже принял решение, посоветовала Ламойе:

— Ни о чем его не спрашивай, Джон. Просто рассказывай, как было дело.

— Мэтьюз, — проговорил Ламойя, — я не говорил тебе в последнее время, как я тебя люблю?

Она повторила:

— Никаких вопросов. Обстреливай его одними утверждениями.

Ламойя подошел к Ящику, подтянул штаны и открыл дверь. Повернувшись лицом к Болдту, он прошептал:

— Тебе, наверное, захочется выключить запись.

Раскачивающейся походкой он вошел внутрь — в своих фирменных отутюженных джинсах.

Болдт и Дафна смотрели и слушали. Из микрофона, вмонтированного под стеклом с односторонней проницаемостью, до них донесся голос Ламойи:

— Держу пари, что ты классно играешь в гандбол, Ники. — Он выдернул из-под стола свободный стул и уселся на него, подавшись вперед. — Ты всегда можешь получить работу инспектора на перчаточной фабрике. Ты понимаешь, о чем я говорю: «Осмотрел номер тринадцатый». Такое вот дерьмо.

Какое-то мгновение Ламойя молча смотрел на подозреваемого.

— Как тебе жилось на «Шефе Джозефе», после того как все ушли?

Никки Холл побледнел.

Он все-таки задал вопрос, сразу же нарушив просьбу Дафны. Подозреваемый молчал.

— Что еще? — задал риторический вопрос Ламойя. — Ты мог бы играть на барабане в духовом оркестре. Управлять движением! Эй, в самом деле! Ты мог бы стать дорожным полицейским, Ники. Зарплата невелика, да и компанию тебе составить некому, но зато ты знаешь, что работаешь на благо общества, правда? — Потом он сказал: — Держу пари, ты можешь управлять грузовиком-пикапом. Одной рукой, но кому какое дело? Ты знаешь, кто я, Ники? Я — тот, кого ты боялся. Я — тот, кого ты ждал, что он войдет в эту дверь. Ты встречал меня в учебном лагере новобранцев. Ты видишь меня в своих кошмарах. Я — тот, кого вот эти ребята, — он показал на стекло, — не могут контролировать. Я — тот, кому на это наплевать. Болдт и Мэтьюз, они подчиняются правилам. Но только не я. Я — тот, кто делает здесь всю грязную работу. Ты хоть немного разбираешься в футболе? Я обеспечиваю безопасность, я — чистильщик, последний парень на поле между тобой и зачетной зоной. Чистильщики всегда были сумасшедшими сукиными сынами, ты не находишь? Становятся на пути бегущего трехсотфунтового быка. Для этого надо быть чокнутым. Ну и что? — Ламойя с такой силой ударил по столу, что динамик захрипел. — Ты работал в службе безопасности «Шефа Джозефа». Ты решил сбить несколько баксов. Не тряси своей проклятой башкой, парень, потому что я знаю то, что знаю. И о тебе я все знаю. Ты знаешь, что я знаю. Хочешь кивнуть, я не возражаю. Только не лги мне. Не пудри мне мозги. Мэтьюз, она здесь исключение из правил. И поэтому я сам становлюсь правилом. Будешь ты жить с этим или подохнешь с этим — мне плевать. Но ты не будешь мне лгать. Ни при каких обстоятельствах не смей мне лгать. Может быть, мне стоит представиться, — продолжал Ламойя. — Я — тот парень, который знает всех. Спроси любого. Я — тот парень, который велит тюремщикам поместить тебя к педикам, и они выполнят мое распоряжение; я — тот парень, который говорит повару накидать тараканов в суп, и повар подчиняется. У меня есть друзья. Я легко завожу друзей. Как и ты, правда, Ники? Приятели, правильно? Давай кивни мне головкой, Ники.

Если бы Болдт десятки раз не наблюдал подобной картины раньше, он был бы шокирован, увидев, как подозреваемый кивает головой.

Дафна, изумленная до глубины души, произнесла:

— Я знаю Ламойю вот уже добрый десяток лет и все равно не могу понять, как он делает то, что делает. Это не просто запугивание, это нечто большее.

— Это — Ламойя, — ответил Болдт.

— Именно это я и имею в виду, — согласилась она. — Его невозможно не презирать и одновременно нельзя не любить.

— Я просто рад, что он на нашей стороне.

— Иногда я в этом не уверена, — заметила она.

— Он звонил мне, — промямлил Холл, впервые нарушив свой обет молчания.

Внезапно превратившись в спокойного, обаятельного и дружелюбного, Ламойя заговорщически сказал:

— Дай нам то, что требуется, Ники, и можешь спокойно уйти отсюда. Никаких обещаний. Но, с другой стороны, мы можем превратить твою жизнь в ад. Это как в лотерее, Ники. Выбираешь дверь. Идешь, открываешь ее и берешь то, что за ней лежит. Но не смей больше тратить мое время и не заставляй их гонять меня с разными поручениями, чтобы убрать за тобой твое дерьмо. Ты вляпался в него по собственной воле. И чтобы выбраться из него, тебе нужен я. Двери прямо перед тобой: Правда или Последствия. Выбор за тобой. Выбирай, Ники, и выбирай побыстрее, потому что у меня заканчивается время. В конце дня я иду домой, помни об этом. А ты не идешь. Пока. Я отправляюсь домой, к своей постели, своему телевизору и к маленькой тепленькой подружке из Пуэрто-Рико со щечками, которые так славно помещаются в ладонях, понимаешь? Сладенькая штучка. Правда или Последствия, Ники? Время вышло! — Ламойя встал со стула и подался через стол к подозреваемому. — Звонок звенит. Ники Холл: решай!

Даже не видя лица своего детектива, Болдт знал, что тот выглядел ненормальным, пациентом психиатрической клиники, готовым сломаться. Ламойя всегда жил на грани, и в такие моменты невозможно было сказать, сколько здесь было игры, а сколько — реальности.

— Глазам своим не верю. У него должно получиться, — потрясенно сказала Дафна.

— Да, — эхом откликнулся Болдт. — Я знаю.

Ламойя снова стукнул по столу.

— Правда или Последствия, мистер Плавниковая Рука! Или ты начинаешь говорить, или я ухожу. Мэтьюз тебя не спасет. Болдт тебя не спасет. Только я могу спасти тебя. Так что это будет?

— Он знал, что обе части смеси хранятся на базе, — объяснил Холл. — Он служил там или работал какое-то время. Я понял это сразу.

— Великолепно. Умоляю тебя, продолжай, мой друг. — Ламойя водрузил ноги на стол, закинул руки за голову, потянулся и сказал: — Я слушаю, Ники. Я слушаю. — Он бросил взгляд на стекло и подмигнул.

Болдт протянул руку и включил магнитофон.

Словно угадав шестым чувством, что от него требуется, Ламойя произнес:

— Меня зовут детектив Ламойя, мистер Холл. Расскажите мне все, что вам известно. — Он сделал это ради записи, которая, как он знал, уже была включена.

Холл продолжил с того места, где остановился:

— Я служил в должности военного полицейского. Я годами ездил мимо этих зданий и не знал, что хранится внутри.

Ламойя снова самодовольно посмотрел на окно и широко улыбнулся.

— Иногда я ненавижу Ламойю, — заметила Дафна.

— Да, — откликнулся Болдт, — я понимаю, что ты имеешь в виду.

Глава сороковая

В субботу Дафна повела Бена в аквариум Сиэтла. Он там еще никогда не был, она же, напротив, бывала довольно часто. Ей так нравилось это место, что она частенько приходила туда, просто чтобы отдохнуть, походить и поразмышлять там, — это был совершенно новый для нее мир. Она никогда не обращала внимания на сами аквариумы, редко читала сопроводительные таблички — ее внимание полностью поглощали рыбы, их немигающие глаза, их сокращающиеся жабры, их неспешное путешествие сквозь бурые водоросли и имитации кораллов. Несмотря на частые посещения аквариума, Дафна совершенно не разбиралась в рыбах, не могла отличить дельфина от морской свиньи, рыбу-пилота от щуки.

Бен, напротив, был продуктом телевизионных документальных фильмов, так что он знал названия различных видов, а также особенности их кормления и спаривания.

— Я часто записывал фильмы о них на видео, но поздно вечером, когда Джек вырубался, потому что он смотрел только спорт и комедии. — Он сказал это как нечто само собой разумеющееся, и Дафну слова мальчика кольнули в самое сердце. Он подбрасывал ей подобные откровения, медленно открывая двери в свое существование, и чем шире открывалась эта дверь, тем большее представление она получала о том, что́ Бен полагал нормальной жизнью, и тем сильнее она жаждала изменить ее. Именно это обоюдное желание улучшить его жизнь и соединяло, хотя и опосредованно, Дафну с Эмили Ричланд.

— Вы когда-нибудь чувствовали себя вот так? — спросил Бен, показывая на красного люциана, целующего прозрачные стенки аквариума. Они были, по ее мнению, в самой поразительной секции аквариума — большой открытой комнате, выходящей на гигантские резервуары, где содержались целые сообщества океанологических образцов.

— Что значит «так»? — поинтересовалась она. Ей хотелось взглянуть на мир глазами мальчика, ощутить его развивающимися чувствами Бена.

— Пойманной в ловушку, — печально ответил он, останавливаясь у аквариума и изучая рыбку, которая, казалось, целовала мальчика. — О чем он думает, колотясь об стенку? Вероятно, он ничего не понимает. А что он думает о нас? Обо всем этом месте, которое он может видеть, но в которое не может попасть. А? — Он пристальнее вгляделся в аквариум на неуклюже двигающуюся рыбку. — Ночью меняют здесь морскую воду. В ней содержатся питательные вещества и всякое такое. Рыбы кормятся ими. А потом воду фильтруют, чтобы она стала чище и мы могли видеть рыбок.

— И ты чувствуешь себя пойманным, Бен? В ловушке?

— Не вами, — уточнил он. — Не вами. Но да. — Он показал на люциана, который продолжал тыкаться в прозрачный барьер. — Это я у своего окна по ночам, понимаете? Смотрю на дома других людей. Думаю, как они там. И другая ли у них жизнь. — Он отвел Дафну немного вперед, оставаясь, однако, у того же самого аквариума. — Эмили говорит, что так необязательно должно быть, но я не уверен. Люди не такие, какими кажутся. Так что вот так оно и есть. Не Эмили. И не вы. Но большинство людей.

— Не думаю, что можно соединять всех людей в одну кучу. — Она на мгновение задумалась о том, почему с Оуэном они обсуждают очередную вечеринку, которую должны посетить, а с этим двенадцатилетним мальчуганом решают философские вопросы мироздания. — Мне кажется, лучше принимать людей как отдельные личности, судить их по их достоинствам, но при этом не быть слишком строгим.

— Да, но как вы это делаете? — поинтересовался Бен. — Первое, что делаю я при встрече с человеком, это оцениваю его. Понимаете? Как вот тот малыш, — сказал он, указывая на аквариум. — Видите, как он осматривает всех? С одной стороны, с другой. Оценивает. Это я. Он думает, что кто-то пытается подкрасться к нему незаметно и съесть его — вот о чем он думает. И это правильно, поскольку одна из этих рыб наверняка думает так. Я вам говорю. И здесь то же самое, приятель. Стоит тебе отвернуться, как кто-то уже намеревается надрать тебе задницу.

— Следи за своим языком, — упрекнула она его, но Бен отмолчался. Он двинулся дальше, и Дафна последовала за ним. Будь здесь Оуэн, это она попыталась бы вести его, вдруг поняла она. Почему же она с такой охотой следовала за мальчиком, когда обычно не позволяла вести себя никому?

Он оглянулся на нее.

— Вы плачете?

— Аллергия, — соврала она.

— Интересно, а у рыб есть аллергия? — невинно заметил он, вновь поворачиваясь к аквариуму. — Посмотрите на плавник этого приятеля. Видите? Кто-то пытался его сожрать, изжевал. Вот о чем я вам говорю, Ди. Стоит вам отвернуться, как кто-то пытается вас сожрать.

Время от времени он называл ее уменьшительным именем, и она остерегалась, чтобы такой фокус не позволил им чрезмерно сблизиться — она должна была оставаться профессионалом — но у нее ничего не получалось. Болдт называл ее Даффи. Все остальные, включая Оуэна, звали по имени или по фамилии. Только этот маленький сгусток энергии называл ее коротко: Ди. И от этого он становился ей еще дороже.

— Ты умеешь плавать? — спросила она.

— Не-а. Как топор. Если бы меня сунули сюда, я сразу пошел бы на дно. В воде я ощущаю себя «тормозом». Она меня пугает, я начинаю беспорядочно колотить руками, и конец. На дно. А вы?

— Да, я умею плавать.

— Научите меня как-нибудь?

— Хорошо, — ответила она негромко, думая про себя, не солгала ли она только что в очередной раз. Она считала его особенным, и хотя ей приходило в голову, что, вероятно, таких, как он, десятки, если не сотни, все-таки она полагала неправильным сваливать всех людей в кучу. Она отказывалась видеть это.

— Если бы вы могли выбирать, — спросил он, — кем бы вы хотели быть?

Такой простой вопрос, но ей он казался исполненным глубокого смысла. Она принялась изучать обитателей аквариума. Одна рыбка была длинной, тонкой и исключительно красивой, и она показала на нее.

— Но он же такой маленький, — запротестовал Бен.

— Она, — поправила Дафна, совсем не уверенная, какого пола выбранная ею рыба.

— Только не я. Я бы выбирал по величине. По скорости. Вот этот приятель, может быть. Я бы выбрал акулу, но этот вид не ест других рыб, только эту ерунду — как ее называют? Которая растворена в воде.

— Планктон.

— Да, точно. Так какой же смысл быть акулой, если ты ешь только эту ерунду? Может быть, вот этот приятель вон там, — сказал он, показывая на большую уродливую рыбу. В ее облике было что-то зловещее.

— Ты ее любишь? — спросила она, не понимая, как мог такой вопрос сорваться у нее с языка, и жалея о том, что задала его.

— Эмили? Да. Она — самая лучшая. Я знаю, она вам не нравится, но на самом деле она просто классная.

— Я никогда не говорила, что она мне не нравится.

— Да, вы не говорили, но я догадался, — ответил Бен голосом, в котором сквозило сожаление. Он проговорил, подражая ей: «Мне кажется, лучше судить людей по их достоинствам».

С этими словами он подошел к противоположному аквариуму, тщательно рассчитав время, чтобы не смотреть на нее. Она послушно двинулась за ним. Почувствовала, как ей хочется протянуть руки и обнять его за плечи. Но при этом она испытывала некоторую робость, ведь она еще никогда не прикасалась к нему. И Дафна опустила руки, подобно разведенному мосту, который опускается, уже не соединяясь, и позволила ему ускользнуть от нее — это напоминало произнесенную про себя молитву, когда не знаешь, достигли ли ее слова цели.

Глава сорок первая

Камень, который Болдт и его следователи столкнули с горы, начал набирать скорость, удаляясь от них.

Об аресте Николаса Холла сообщила телекомпания КОМО, и эта тема сразу же стала предметом всеобщего интереса. Все газеты поместили новость об аресте Холла аршинными заголовками на первых страницах. Но для Болдта эта общественная эйфория не имела особого значения после памятной записки, полученной им в понедельник утром вслед за арестом Холла.

Кому: Сержанту Лу Болдту, отдел по расследованию убийств

От кого: д-ра Бернарда Лофгрина, отдел технической экспертизы

Тема: Николас Холл, № 432-876-5

Лу, для твоего сведения, вес и рост Холла не согласуются с результатами наших исследований отпечатков лестницы, полученными четвертого октября сего года. Подозреваемый на двадцать или тридцать фунтов тяжелее и, по нашим оценкам, на три-пять дюймов выше (исходя из среднего веса) человека, который на самом деле поднимался по этой лестнице.

Более того, в развитие нашего телефонного разговора: человек, который взбирался на дерево во время убийства Бранслонович, совершенно определенно был правшой. Изуродованная правая рука Холла позволяет предположить, что его вряд ли можно считать подходящим подозреваемым, который присутствовал на том месте преступления. Я все это представлю в официальном отчете, который будет подшит в дело, и сейчас просто хотел дать тебе заранее знать об этом. Готов ответить на твои вопросы.

Берни

У них был не тот человек. Вероятно, сообщник, возможно, соконспиратор — но только не человек, которого окрестили Грамотеем. Болдт и Дафна чувствовали это с самого начала операции и еще более уверились в этом, слушая допрос, устроенный Ламойей, во время которого Холл подробно описал способ кражи, перевозку и продажу бинарного ракетного топлива. Более того, рассказ Холла подтверждался другими обстоятельствами. При обыске его передвижного дома в Поркленде, на северной границе базы, не было обнаружено ни фальцованной бумаги, ни хранилища гиперголового топлива, ни лестницы. Холл рассказал большую часть того, если не все, что ему было известно о гиперголовом топливе. Похоже, этот мужчина завел их в тупик. Единственным положительным моментом последующего расследования было решение одного из сотрудников Берни Лофгрина провести анализ пасты шариковой ручки, которой были написаны угрозы, в надежде обнаружить аналогичную ручку среди вещей Холла.

Но Болдт знал правду: убийца гулял на свободе. Единственной хорошей новостью стало то, что общественный резонанс, вызванный арестом Холла, явно напугал поджигателя — за последним стихотворением пожара не последовало. Или же это была просто задержка?

Он испытывал тяжелый приступ депрессии и отчаяния: быть так близко к раскрытию преступления и промахнуться. Ему хотелось хотя бы час поиграть на пианино. Ему хотелось, чтобы Лиз вернулась домой. С детьми.

Расследование шло своим чередом, независимо от его желаний. Он отправился на сорокапятиминутную прогулку по нижней части города, мимо ресторана «Четыре сезона», вдоль модных бутиков, расположенных на Пятой авеню. Он строил предположения о том, что мог знать мальчик. Дети видят намного больше взрослых. Может быть, мальчик дал бы ему ниточку к сообщнику. Нужно заставить его открыться, расшевелить память, выудить из нее мелкие подробности. Заставить поработать мозгами. Болдт купил чай на кофейном лотке на углу Нордстрем и вернулся на Четвертую улицу, остановившись у витрины магазина «Брукс бразерс», где его давно привлекал серый кашемировый свитер, стоивший больше его недельного жалования. Он двинулся дальше, усталый и обеспокоенный. Пешеходы огибали его.

На таких прогулках он пытался набрести на свежие мысли. А ему очень нужна была свежая мысль, если он намеревался спасти еще чью-то жизнь. Он мысленно повторил про себя слова из последней записки:

Ты не можешь искать ответ,

Ты сам должен стать ответом.

Дафна установила, что эти строки принадлежат поэтессе Рите Мэй Браун. Карстенштейн из АТФ посоветовал им не тушить следующий пожар — никакой воды, никакого растаскивания горящих балок — пусть пожар выгорит до конца и погаснет сам. Болдт понимал, что пожар способен вспыхнуть в любой вечер и тогда еще одна жизнь будет потеряна. Ответственность, которую он нес за эту жизнь, была всего лишь одной из многих, которые выпали на его долю.

Его нынешнее беспокойство объяснялось двумя причинами: во-первых, общественный резонанс, который получил арест Холла, может подвигнуть кого-либо скопировать эти поджоги; во-вторых, вполне вероятно, он заставит Грамотея затаиться или, что гораздо хуже, вызовет вспышку его активности — как предрекала Дафна — из страха перед неотвратимостью ареста.

Наиболее удачные и умные мысли приходили Болдту в голову в самых неожиданных местах, поэтому он ничуть не удивился тому, что, когда он созерцал серый кашемировый свитер в витрине магазина, его вдруг осенило: с арестом Холла снабжение поджигателя катализатором прекратилось.

Прижав к уху сотовый телефон, Болдт помчался в полицейское управление, криками распугивая прохожих. Задыхаясь, он прокричал в телефон Шосвицу, что им немедленно нужно произвести инвентаризацию всех топливных хранилищ на базе ВВС «Шеф Джозеф». До настоящего момента, выполняя распоряжение капитана дивизиона криминальных расследований, они намеренно оставили авиабазу в покое, опасаясь ввязываться в бюрократические междоусобные разборки.

— Мы провалили это дело, лейтенант. Мы поставили ловушку, заложили в нее приманку, но не было никого, кто наблюдал бы за ней и кто сообщил бы нам о происходящем.

— Какую ловушку? — не понял Шосвиц.

— Если я прав, за прошедшие сорок восемь часов на «Шефе Джозефе» была совершена кража со взломом. После того, как в новостях было сообщено об аресте Холла.

Когда двадцать минут спустя Болдт вошел в контору, у лифтов его уже поджидал Шосвиц.

— Откуда, черт возьми, ты узнал о взломе?

Болдт ответил:

— Я собираюсь вызвать Ламойю. Скажи Берни, пусть срочно соберет своих техников. Мы обставим все, как место преступления. И мы расскажем об этом прессе, даже если меня поджарят за это.

— Да, но все равно, как ты, черт возьми, узнал об этом? — зарычал Шосвиц на своего сержанта.

Болдт даже не потрудился остановиться, чтобы ответить, но все-таки повернул голову и бросил:

— Спрос и предложение.

База ВВС «Шеф Джозеф» словно сошла с экрана какого-нибудь боевика: напоминающая парк территория, исчерканная уродливыми, как коробки из-под обуви, казармами, и кирпичными, в стиле ранчо, домиками на три спальни для офицерского состава. На авиабазе было более девятисот таких домиков и тысяча спальных мест в казармах, когда-то здесь насчитывалось 4800 военнослужащих, 6200 человек обслуживающего персонала и 2400 гражданских лиц, то есть население базы превышало тринадцать тысяч человек. На базе имелись свой кинотеатр, поле для гольфа, боулинг-клуб, салон красоты, дневной детский сад и ясли, книжный магазин и даже кафе. В настоящее время на базе «Шеф Джозеф» остались две сотни военных, сто шестьдесят прикомандированных и семьдесят шесть гражданских лиц. Город-призрак, занимающий площадь свыше двух тысяч акров, включая и третий по величине аэропорт в штате. Улицы были прямыми, обрамленными каменными бордюрами и совершенно пустыми. Из щелей на тротуаре пробивалась трава. Болдт и Ламойя сидели впереди, Шосвиц в одиночестве развалился на заднем сиденье. Они ехали за автомобилем шерифа, который, в свою очередь, следовал за машиной ФБР, та — за автомобилем АТФ, а всю эту процессию возглавлял джип военной полиции, раскрашенный в камуфляжные зеленый, черный и коричневый цвета.

Командующим базой оказался на удивление добродушный на вид мужчина лет пятидесяти. Разговором, в основном, завладела команда ФБР, которую возглавлял агент Сандерс, хорошо известный Болдту. Беседа уже начала затихать, как вдруг Ламойя, которому никто не давал слова, заговорил:

— Несколько человек погибли, сэр. Мы думаем, нам известно, что именно украдено — гиперголовое топливо, но нам нужно знать, в каком количестве. Я, например, с удовольствием послушал бы дружескую болтовню ваших парней, но этот урод намеревается поджарить очередную рыбку. Так что почему бы нам не заняться делом, после того как вы дадите нам ключи от соответствующих зданий, пока вы, джентльмены, будете обмениваться комплиментами?

Все присутствующие в недоумении уставились на Ламойю. На что Ламойя, который так и не научился держать язык на привязи, заявил:

— А, да бросьте, ребята! Все это дерьмо собачье. У нас нет времени.

Болдт затаил дыхание. Командующий базой кивнул своему помощнику в форме, который стоял рядом с ним, и молоденький парнишка поспешил скрыться в одном из помещений, после чего вернулся со связкой ключей и передал ее начальнику. Взяв связку в пухлую лапу, командующий заявил:

— Мы, разумеется, сделаем все от нас зависящее, чтобы облегчить работу отдела по расследованию убийств, но в то же время я считаю крайне важным обмениваться всей имеющейся информацией по этому делу, джентльмены. Наш отдел возврата вещевого довольствия несет ответственность за возвращение на базу любого похищенного имущества. Наш отдел криминальных расследований (ОКР) возглавит инвентаризацию и будет докладывать обо всем непосредственно агенту Сандерсу.

Шосвиц скрепя сердце согласился с тем, что расследование попытаются возглавить военные. Болдт схватил лейтенанта под руку и крепко стиснул ему локоть, призывая проявить благоразумие и желание сотрудничать — за что потом вспыльчивый Шосвиц будет ему искренне благодарен.

Первое из зданий называлось «Арсенал Д» и располагалось на дальней западной стороне огромной взлетной полосы. Собственно говоря, «Арсенал Д» представлял собой бывший ангар для реактивных самолетов, огромный дом из сборного гофрированного гальванизированного железа, в крыше которого были проделаны несколько световых люков. Группа расследования состояла из девяти человек, включая трех экспертов из отдела Берни Лофгрина и парочки военных полицейских. Ламойя прошептал на ухо Болдту, что, как только за дело берется ОКР, жди неприятностей. Возглавлял процессию специальный агент Сандерс. Новенький сверкающий висячий замок легко разомкнулся, и ржавая, покрытая вмятинами дверь распахнулась с жалобным скрипом петель.

Один из военных полицейских объяснил, что в субботу, во время утреннего обхода, между 8:00 и 9:00 утра, эта самая дверь была обнаружена приоткрытой. Команда Лофгрина немедленно занялась самой дверью, фотографируя ее и посыпая порошком для снятия отпечатков. ОКР позднее заявит протест против подобного вмешательства. Болдт с остальными проследовали за Сандерсом внутрь помещения.

Сержанта сразу же поразил эффект перспективы. Снаружи ангар казался просто большим; внутри его размеры утроились. От пола до потолка, поддерживаемого арочными перекрытиями, было добрых шестьдесят футов; дальняя стена стояла словно на другом конце футбольного поля. Между двумя стенами тянулись двадцать два ряда темно-синих пятидесятипятигаллонных бочек по десять штук в каждом ряду. Высота ряда достигала сорока футов, и бочки напоминали гигантские шпульки для исполинской швейной машинки. «Да их здесь никак не меньше нескольких тысяч», — с удивлением подумал Болдт, и общий объем хранящегося горючего наверняка превышает двести тысяч галлонов. Пять галлонов этого топлива, смешанного со своим вторым элементом, легко сравняют с землей обычный жилой дом. Огневая мощь, сосредоточенная в этом ангаре, производила потрясающее впечатление, и, пока остальные члены комиссии шли за военным полицейским по нескончаемому проходу, образованному колоссальными рядами шпулек, Болдт стоял с открытым ртом, пораженный абсурдностью происходящего. Холл мог залезть в любую из этих бочек, отлив по несколько галлонов здесь и там; хищение осталось бы совершенно незамеченным, уж слишком много здесь было горючего, чтобы правительство могло контролировать расход каждой его капли. Тщательная инвентаризация при таком ничтожно малом числе персонала на базе представлялась невозможной — в лучшем случае пришлось бы ждать результатов месяцами, если не годами.

Болдт не обратил внимания на то, что Ламойя задержался рядом с ним, стоя всего в нескольких футах позади своего сержанта, почтительно ожидая распоряжений. Иногда, подумал Болдт, Ламойя и вправду походил на полицейского.

Обводя глазами тысячи бочек, Болдт заметил:

— Он мог заполучить достаточно топлива, чтобы сжечь дюжину Дороти Энрайт, сотню! Впрочем, этого мы никогда не узнаем.

Качая головой, Джон Ламойя сказал:

— Да хранит Господь Бог Америку.

Глава сорок вторая

Бен скучал по Эмили. Дафна не отвечала на любые его вопросы о ней, делая вид, что ее просто не существует. Он метался между разговорами с Сюзанной, занятиями в школе для малолетних преступников и вечерами с Дафной. Он привык считать, что ему плохо жилось у Джека Сантори, с бесконечной чередой полупьяных женщин и ужасными стонами по ночам. Но изоляция оказалась еще хуже. Единственным, что удерживало его от побега, была угроза Дафны отлучить Эмили от бизнеса. Бен никогда не сделал бы этого, даже если бы на кону стояло его собственное счастье.

Когда Дафна появилась в самый разгар занятий, Бен понял, что назревают новые неприятности. Все, что выбивалось из привычного порядка вещей, означало неприятности. Она коротко побеседовала с учителем, и Бена отпустили под недовольные возгласы остальных. Он встретился с Дафной в коридоре, и сердце его трепетало от беспокойства.

На ней были черные джинсы, свитер и кожаная куртка. На плече висела большая сумка на широком ремне.

— Мы должны попросить тебя об одолжении, Бен.

— Кто, вы и Сюзанна?

— Болдт и я. Сержант.

— Он мне не нравится.

— Ты должен, — сказала она, несколько сбитая с толку его замечанием. — Хорошо, что он на твоей стороне.

Будь он проклят, если признается в этом, но ему нравилась Дафна. Бен в какой-то мере даже жалел ее, потому что все, чем она занималась, были работа и разговоры по телефону. Она говорила, что ей нравится бегать по вечерам, но за все время, что он жил у нее, она смогла вырваться на пробежку всего один раз.

— Какая именно услуга?

— Сержант Болдт хочет задать тебе несколько вопросов. Показать тебе несколько фотографий. Ты знаешь, что такое опознание?

— Угу.

— Может быть, тебе придется участвовать в опознании.

Бену не хотелось показывать ей, как он ко всему этому относится.

— А что если я не хочу? — саркастическим тоном поинтересовался он.

— Тогда я постараюсь переубедить тебя, — честно ответила она.

— И как вы собираетесь сделать это?

— Подкупить тебя, скорее всего.

— Чем?

Она ответила вопросом.

— Хочешь увидеться с Эмили?

Он чуть было не закричал «Да!», но попытался скрыть свои чувства, чтобы не давать ей слишком большой власти над ним.

— В ее доме этого делать нельзя, — сказала Дафна. — Может быть, в библиотеке, или еще где-нибудь. Я могу подумать над этим.

— Подумайте над этим, — сказал Бен, но она наградила его таким яростным взглядом, что он быстро добавил: — Пожалуйста.

По пути к ее автомобилю Бен спросил:

— Вы разведены?

— Нет, — явно удивленная, ответила она.

— Моя мама развелась, прежде чем встретила его. — Бен немного рассказывал Дафне о себе, хотя она, кажется, и без того знала о нем чуть ли не все. Поначалу он боялся, что полиция охотится за ним из-за тех пяти сотен долларов, что его арестуют и посадят в тюрьму. Но эти страхи давно канули в прошлое; теперь он знал, что это связано с Ником. Если Ник попадет в тюрьму, это доставит Бену настоящее удовольствие.

— В наши дни разводится очень много людей, — объяснила она. — От этого твоя мама ничуть не стала хуже.

— Я думал, что она ушла, — пробормотал он, и голос у него сорвался. Дафна завела двигатель, но оглянулась на него, прежде чем включить передачу. — В общем-то, так она и поступила. Ушла. Вы знали об этом? — Он почувствовал, что глаза его наполняются слезами, и отвернулся, чтобы взглянуть на здание, из которого они вышли. — Он сказал мне, что она бросила меня. Что она бросила нас обоих. И я поверил ему. — Он почувствовал, как по щеке все-таки скатилась слеза, поэтому, не отрываясь, смотрел в окно, чтобы Дафна ничего не заметила. Машина сдала назад.

— Бен, ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать, что люди, подобные Джеку Сантори, делают плохие вещи. Они причиняют боль другим. Тем из нас, кто в конце концов оказывается жертвой, предстоит нелегкий выбор. — Она тронула машину с места, но потом притормозила, остановилась у тротуара и повернулась к нему. Судя по выражению ее лица, она усиленно размышляла над чем-то или пыталась что-то вспомнить. — Если мы все время будем думать о том, что оказались жертвами, нам никогда не выбраться из этого круга. Лучше всего продолжать жить дальше. Может помочь и то, если поговорить об этом. — У нее самой было слишком много воспоминаний. Она почувствовала, что вот-вот сломается.

По щекам у Дафны потекли слезы; заплакал и Бен. На мгновение она напомнила ему о его матери, потому что мама, кажется, плакала все время, особенно в последние месяцы, перед тем, как уйти. Он подумал о лжи — она никогда и никуда не ушла — и заплакал еще сильнее. Мама лежала там, внизу, в холоде и сырости, с мышами, пауками, муравьями и Бог знает с чем еще. От нее ничего не осталось, кроме кольца и костей.

Он вновь переживал те ощущения, которые испытал, когда нашел кольцо, — переживал их заново, впервые с того момента, как пообещал себе не думать об этом. Когда Дафна потянулась к мальчику и обняла его, когда он ощутил исходящее от нее тепло, вдохнул ее запах, то зарылся лицом у нее на груди, и на волю вырвались образы и чувства, о которых Бен даже не подозревал, что они скрываются в нем. Он увидел себя ребенком. Он увидел свою мать обнаженной в ванне, то, как она моет теплой водой его пальчики на ногах и смеется. Он увидел ее покрытое синяками лицо, заплывший глаз, кровоточащую губу и услышал, как она говорит ему испуганным голосом: «Не вздумай сказать ему хоть слово об этом. Когда ты смотришь на меня, то не видишь этого. Когда он смотрит на тебя, веди себя, как ни в чем не бывало, Бенджамин. Ты же мой самый умный мальчик, правда? Ты должен сделать это для меня». Она защищала и оберегала его; он понял это слишком поздно.

В голове его словно крутилась магнитофонная лента, и он слышал, как мама с Джеком ссорятся, услышал, как он ударил ее, услышал, как она сказала: «Я сделаю это! Я сделаю что угодно. Только не трогай моего мальчика». Внизу кровать ударяла в стену еще долго, и позже он учуял запах дыма и, боясь, что отчим уснул с сигаретой в руке, спустился вниз и увидел, как его мать сидит в кресле и курит. Бен тихонько спустился по лестнице и подошел прямо к ней — она не курила сигареты, насколько ему было известно, и он очень расстроился, увидев ее курящей, и прямо сказал ей. Мама молча смотрела на задернутые занавески; казалось, она не слышит сына. В комнате было темно, и, когда его глаза привыкли к темноте, он заметил, что каждая затяжка освещала красноватым светом ее тело, и Бен вдруг понял, что она сидит в кресле совершенно голой. Потом, когда сигарета погасала, он увидел, что все ее тело испещрено красными царапинами — некоторые были настолько глубокими, что до сих пор кровоточили, — и покрыто черными уродливыми синяками, большими, как картофелины. Она выдохнула дым и, не глядя на сына, произнесла: «Иди спать». По щекам ее потекли слезы. Он поспешил подняться к себе наверх, но не лег в постель; вместо этого он присел в тени и стал наблюдать за ней. Она выкурила четыре сигареты подряд, нашла пальто в шкафу и закуталась в него. Потом долго молча сидела на кушетке — когда Бен очнулся от неожиданного забытья, она все еще сидела, глядя в окно, словно ей хотелось оказаться снаружи. Она выкурила еще две сигареты. Бен подтянул колени к груди и стал плакать в пижаму. Из спальни раздался голос Джека: «Иди сюда. Мы должны поиграть еще немного». Мать Бена подняла глаза к тому месту, где прятался Бен, будто взвешивая что-то. Она потушила сигарету — он никогда не забудет этого, потому что, бросив ее на ковер, она наступила на нее босой ногой; он часто смотрел на эту подпалину и думал о маме. Она расстегнула пальто, сбросила его, оставив лежать на кушетке, и медленно направилась в спальню, совсем как зомби. Он услышал, как отчим сказал что-то, услышал голос матери, хотя не разобрал слов, потом до него донесся отчетливый звук пощечины и стон матери, и он, заткнув уши руками, побежал к себе в спальню, зарывшись головой под подушку, как делал много раз.

— Он убил ее, — поведал Бен Дафне в промежутках между всхлипами. Она прижала его к себе еще крепче. — Он убил мою маму и сбросил ее туда. — Дафна не сказала ему, чтобы он успокоился; она не сказала ему, что все наладится. Этих слов он боялся больше всего, потому что ничего уже не могло наладиться, и Бен знал это.

Дафна проговорила:

— Ты можешь говорить со мной обо всем, что приходит тебе в голову. Необязательно что-нибудь умное. Я хочу услышать это, если тебе захочется со мной поделиться. — Эти слова показались ему произнесенными голосом ангела. Он заплакал еще сильнее. Она продолжала: — Здесь ты в безопасности, Бен. Эмили, я, Сюзанна — мы никуда не уйдем. Мы здесь для тебя. Мы — твои друзья. Ты можешь поговорить с нами. Ты можешь поделиться с нами всем. Это безопасно. — Она снова обняла его.

— Мне страшно, — сказал он, впервые признаваясь в чем-то, с чем он жил так долго, что оно казалось вечностью.

— Мне тоже, — откликнулась Дафна. — И знаешь что? Это нормально, когда тебе страшно.

Тогда он поднял на нее глаза и на мгновение забыл обо всем. Остались только эта женщина и ощущение, что все, что было плохо, станет хорошо. Что он был в безопасности.

Он закрыл глаза и попытался удержать это ощущение.

Здоровенного мужика звали Болдтом, уж это-то он знал. Он был не столько высок, сколько широк в плечах, но руки его с длинными пальцами, казалось, принадлежали другому человеку. Они выглядели так, словно он целыми днями держит их в карманах. Прячет их. Бережет их. Бену еще никогда не доводилось видеть таких рук.

Другой мужчина, который пришел с визитом в плавучий дом, был, наверное, художником. У него были нежное лицо и вьющиеся волосы, и он откликался на имя Эндрю или Эндрюс; Бен не понял, было это именем или фамилией. Он положил альбом с белой бумагой для рисования под лампой на стойку небольшого бара, отделявшего кухню Дафны от крохотной гостиной, где размещался раскладной диванчик Бена. У стойки бара стояли три высоких стула, на которых обычно сидел Бен, пока Дафна готовила.

Тот, кого звали Болдтом, принес с собой видеокассету, Дафна вставила ее в магнитофон и включила, чтобы Бен мог посмотреть. Болдт объяснил:

— Ты увидишь стоящих рядом пятерых мужчин…

— Я знаю, что такое опознание, — перебил его Бен. Он хотел, чтобы эти люди ушли. Он хотел, чтобы Дафна осталась только с ним. Он хотел, чтобы побыстрее состоялась та встреча с Эмили, которую она ему пообещала. Впервые за очень долгое время ему показалось, что все обстоит не так уж плохо и страшно, и он не желал расставаться с этим чувством.

Болдт бросил взгляд на Дафну, которая вежливо попросила Бена не перебивать, добавив, что Болдт и этот второй малый должны сделать свою работу, и сделать определенным образом. Поэтому, даже если всем прекрасно известно, что должно произойти, сержант все равно обязан объяснить все Бену — что он затем и сделал безо всякой помехи. Болдт поблагодарил его в конце объяснения, и от этого Бен почувствовал себя намного лучше. Он не привык к тому, что мужчина может благодарить его за что-то, а не только помыкать им.

Потом они включили для него видео, и все выглядело так, как в обычном телевизоре: пятеро мужчин стояли плечом к плечу перед белой доской, на которой были нарисованы линии для определения роста. Они держали руки за спиной. Первым стоял невысокий парень с бородкой, рядом с ним — блондин повыше, на груди у него виднелась татуировка, потом шел Ник, затем еще один высокий малый с изуродованным ухом, сморщенным и маленьким, а потом еще один парень, похожий на Ника, но не совсем. Мужчины повернулись направо, потом налево. Они говорили одни и те же слова, друг за другом, так что Бен мог слышать их голоса. Впрочем, ему необязательно было слышать голос Ника.

— Тот парень, в середине, — сказал Бен. — В рюкзаке у него были наркотики.

— Ты совершенно уверен в этом? — спросил Болдт. — Если это тот человек, который был в аэропорту, если это человек из грузовика, то для нас это очень важно. Нам нужно подтверждение. Мы не хотим запутать все еще больше. Но если нет…

— Его зовут Ник. Он был клиентом Эмили. Его имя написано на задней части его ремня. Он водит светло-синий пикап с белым фургоном. На заднем бампере у него наклейка клуба «Добрые самаритяне», а внутри автофургона лежал пистолет: такой, каким пользуются копы в телевизоре.

— Ты видел пистолет в автофургоне?

— Я был внутри, — ответил Бен.

— Наркотики?

— Вещества, из которых их делают, я думаю. Молочного цвета. Как-то я видел по телевизору фильм о лаборатории, в которой делали наркотики. Что-то в этом роде.

— И в рюкзаке лежало именно такое вещество?

— В таких пластиковых штуках. Как для остатков еды. Там их, должно быть, было не меньше дюжины.

— Контейнеры.

— Они были заклеены серебристой лентой. И на них написаны химические значки. Понимаете? Буквы и цифры.

— Что еще ты нашел в фургоне? — спросил Болдт. Его глаза находились на одном уровне с глазами Бена, сидевшего на стуле. — Ты знаешь, что такое «неприкосновенность», Бен? У тебя есть такая неприкосновенность. Ничего из того, что ты нам скажешь, не принесет тебе вреда. Мы ведь не зачитывали тебе твоих прав, правильно? Потому что ты — не подозреваемый, а свидетель. Что бы ты ни сделал, это все в прошлом. У тебя из-за этого не будет никаких неприятностей. И у Эмили тоже. О’кей? Об этом ты можешь не беспокоиться.

— Я не брал никаких денег, — заявил Бен.

— Бен, сержант Болдт не упоминал о деньгах, — вмешалась Дафна. — Если ты солжешь нам, хотя бы один раз, тогда мы не сможем поверить ничему из того, что ты нам скажешь. Ты понимаешь, о чем я говорю? Ты понимаешь всю важность того, чтобы не обманывать нас?

— Давайте забудем о деньгах, — произнес Болдт, обращаясь одновременно и к Дафне, и к Бену. — Давайте поговорим о том, кто был в аэропорту. Когда ты набрал девять-один-один, ты сказал, что это была сделка с наркотиками, не так ли, сынок?

— Я — не ваш сын.

— Сколько там было людей, Бен? — подбодрила его Дафна.

Наверное, ему следовало промолчать. Эмили предупреждала его, чтобы он и пальцем не прикасался ни к одному автомобилю. Это было незаконно. Но Дафна задала вопрос так, чтобы все стало по-другому.

— Двое, — ответил Бен. — Ник и другой мужчина.

— Другой мужчина, — повторила Дафна.

Бен поймал себя на том, что кивает: Дафна могла заставить его делать вещи, которые он вовсе не собирался делать. Она как будто дергала за ниточки, и он повиновался. Его пугали мужчины, но только не Дафна. Он хотел, чтобы она снова заговорила с ним; он хотел, чтобы остальные ушли, чтобы он смог остаться с ней наедине.

— Что? — спросил он, подметив странное выражение ее лица.

— Сержанту Болдту нужно описание второго мужчины.

— Я не видел его лица. Он прятался за машинами. Было темно. Я не смог хорошо рассмотреть его.

Художник, сидевший на стуле рядом с Беном, начал набрасывать что-то в альбоме. Бен изумленно смотрел, как на бумаге начала оживать парковочная площадка.

— Ты смотрел изнутри или снаружи? — поинтересовался у него мужчина.

— Изнутри, — ответил Бен.

Болдт поразмыслил над его словами.

— Самое удивительное, что когда ты видишь что-либо, то одновременно замечаешь еще что-то, даже не осознавая этого. Ты говоришь, что не видел его лица, потому что было темно. Это нормально. Он стоял между машинами?

Перед мысленным взором Бена отчетливо встала картина: темная тень, глядящая на грузовик. Он вновь испытал страх, который чувствовал тогда, и не знал, что ему делать. Мальчик кивнул Болдту.

— Да, между машинами.

— Он был выше или ниже машин?

— Выше. — До Бена дошло. — Да, выше, — с гордостью произнес он.

— Моего роста? Или Дафны? — спросил Болдт, давая знак художнику, который заштриховывал автомобили, отчего страница стала выглядеть еще более реалистично.

— Не такой высокий, как вы, — сказал он сержанту. — Худее.

Дафна улыбнулась, и Болдт бросил на нее неодобрительный взгляд.

— Он был меньше, правильно? У́же в плечах, в талии — не крепкого телосложения?

— Да, думаю, что так.

Художник работал в бешеном темпе. На странице между двумя машинами появилась тень. Бен поправил мужчину:

— Он стоял дальше… и был немножко выше. — Бен не мог поверить тому, как четко отпечаталась картина в его памяти. Он смотрел на рисунок художника и видел, как все было на самом деле — и точно знал, что́ было нарисовано неверно. — Вот здесь была колонна, понимаете? Да… вот так. Он вроде как прислонился к ней… Да! Вот так! Это здорово. Просто здорово. — Бен подождал, пока художник прорисует мужчину на бумаге, потом сказал: — Его голова была… не знаю… тоньше, понимаете?

— Более узкой? — спросил Болдт.

— Да. Узкой. Он носил очки. Большие очки, мне кажется. — Художник подправил голову, придав ей правильную форму. Он трижды пририсовывал очки, пока Бен не сказал, что получилось так, как нужно. — Шляпа. Такая тянущаяся.

— Вязаная шапочка, — подсказал Болдт.

— Угу. И подбородок он прятал в высоком воротнике, по-моему. Или, может быть, это был шарф или такая штука, как у ребят на Западе.

— Бандана, цветной платок, — сказала Дафна.

Бена изумляло, с какой быстротой художник реагировал на каждую подсказку и как быстро менялся рисунок на листе. Руки его мелькали, рисуя и стирая, и, когда он отнял их, это было как проявляющаяся поляроидная фотография, когда изображение возникает из ничего.

— Джинсы? — уточнил Болдт.

— Я не видел его ног, — отозвался Бен, его больше интересовал художник, чем Болдт. — Нет, не так. Наверное, все-таки это был не воротник. — Мужчина стер его и стал рисовать шейный платок. — Нет. Тоже не то. — Мгновением позже голова мужчины изменилась совершенно. — О, ура! Точно. Это он. — Художник нарисовал на мужчине в больших очках свитер с капюшоном, завязки которого были плотно стянуты под подбородком, так что теперь его лицо оказалось почти полностью скрытым. — Точно так! — повторил Бен.

— Капюшон был поднят именно так? — спросил Болдт.

— Абсолютно, — ответил Бен.

— Какие-нибудь отметки на одежде? — поинтересовался Болдт. — Спортивная команда? Название компании? Название города?

— Можешь закрыть глаза, вдруг это поможет, — посоветовала Дафна.

Бен попытался закрыть глаза, и изображение, замершее на рисунке художника, внезапно ожило. Мальчик чувствовал выхлопные газы автомобилей, слышал рев моторов самолетов и шум машин; мужчина повернул голову влево-вправо, взглянув сначала на грузовичок, в котором прятался Бен, потом в сторону лифтов и Ника с рюкзаком. Во рту у него сверкнул свет. Бен решил упомянуть об этом.

— У него блестящие зубы.

— Скобки? — уточнил Болдт.

— Не знаю, — откликнулся Бен, по-прежнему не открывая глаз. — Не вижу. Не совсем.

— Золотой зуб? Серебряный? — вмешалась Дафна.

— Не знаю, — честно ответил Бен. — Не могу разглядеть.

— Что делает этот мужчина? — спросил Болдт.

Бен описал им сцену, когда мужчина в тени наблюдал за Ником и грузовиком.

— Он осторожен, понимаете? Он ждет, пока Ник войдет в лифт. А потом, когда Ник входит в него, этот парень идет ко мне, прямо на меня! — Он рассказал им о панике, которая охватила его, когда мужчина направился к грузовику, о том, как нырнул обратно под сиденье, о том, как замок со щелчком встал на место и какой ужас он испытал, оказавшись запертым во второй раз.

— Когда он шел к грузовику, — спокойно заметила Дафна, — он ведь стал ближе к тебе, не так ли, Бен? Может быть, он вышел из тени. Немного вышел на свет. Закрой глаза и попробуй описать эту сцену для меня, хорошо? Можешь вспомнить? Видишь его? — Ее голос звучал успокаивающе, это был тот же самый голос, который утешал его в машине, поэтому он закрыл глаза, как она просила, и действительно, темная зловещая фигура вышла из тени, и на мгновение Бену показалось, что он увидел лицо мужчины. Ощущение было очень странным, поскольку ничего из этого он не помнил. У него возникло ощущение, что это Дафна заставила его увидеть то, чего он никогда не видел.

— Я не… знаю, — пробормотал он.

— Ну же, постарайся, — подбодрила его Дафна.

— Я не уверен.

— Все в порядке, Бен. Здесь ты в безопасности. А тогда тебе было страшно, так?

— Еще бы.

— Ты был напуган. Он шел к тебе.

— Я не могу выбраться, — сообщил он ей. — Дверь не заперта, но я не смею выйти туда.

— Он идет к тебе.

— Но ведь света стало больше.

— Света от фар. Фары автомобиля, — сказал он, и перед глазами его встала картинка: она была черно-белой, не цветной, промелькнула очень быстро, и, как Бен ни старался, он не смог замедлить ее движение. — Этот мужчина носит маску, мне кажется. Пластиковую. Белая пластиковая маска. Блестящая, понимаете? Как у хоккейного вратаря, наверное.

— Он маскируется. — В голосе Болдта прозвучало разочарование. — Проклятье.

— Маска под опущенным капюшоном. Поверх маски — очки. Маскарад еще тот, — высказался художник.

Он протянул Бену набросок. На нем были видны только голова и плечи мужчины, а позади смазанными чертами проступала парковочная площадка. Капюшон свитера скрывал лицо, на нем были большие очки, а кожа походила на пластмассу. Довершала изображение шапочка. У Бена по коже побежали мурашки, так сильно рисунок напоминал картину из реальной жизни.

— Это он, — прошептал Бен. Ему не хотелось говорить громче. Рисунок казался таким настоящим, что он боялся, что мужчина услышит его.

Глава сорок третья

Болдт считал себя не хранителем общественного порядка, а, скорее, человеком, которому государство платит за то, чтобы он решал головоломки. Заключения судебно-медицинской экспертизы, опрос свидетелей, непредвиденные события — все это укладывалось в гигантскую головоломку, решать которую, как предполагалось, должен детектив, ведущий расследование. При расследовании серийных убийств ошибка в решении влекла за собой увеличение числа смертей, потерю жизни невинных людей. А это лишало детективов личной жизни, сна, служило постоянным источником укоров совести. Болдт ненавидел себя, ощущал себя неудачником — он даже не мог винить Лиз за ее роман на стороне, если таковой и в самом деле существовал; вот уже многие месяцы он жил только работой.

Когда после допроса Бена он добрался до своего отеля и клерк вручил ему пакет из коричневой бумаги — это не его белье вернулось из стирки, — Болдт ощутил приступ страха. Его первой мыслью было, что он получил бомбу. Он осторожно отнес пакет в свою комнату и провел долгих пять минут, внимательно изучая его. На лбу у сержанта выступил пот, но он все-таки собрался с духом и медленно приподнял клапан конверта, а потом столь же медленно открыл его. Внутри оказались записка от Ламойи и полудюжина вещичек, приобретенных в скобяной лавке, — вещи, купленные Мелиссой Хейфиц в день пожара и смерти.

Болдт переключил телевизор на Си-Эн-Эн и принялся изучать содержимое пакета: баллончик со сжатым воздухом, именуемый «Е-3 смывка», резиновые перчатки, губка для швабры.

Вещи, купленные Энрайт, лежали в нижнем выдвижном ящике комода. Он вытащил их и сравнил. Общими там и здесь были губка и перчатки. Бутылка растворителя «Драно» у Энрайт, «Э-3 смывка» у Хейфиц; баллончик со сжатым газом, используемым в качестве вантуза при промывке засорившегося стока. Болдт покрутил баллон в руках. На задней его части были нарисованы раковина и ванна. Перед глазами у него вдруг встала картина собственной ванной, из которой никак не желала стекать вода, и мгновением позже он вспомнил, что это случилось как раз в ночь эвакуации его семьи.

«Засорившиеся стоки!» — понял он. Это было как раз то общее, что объединяло Энрайт, Хейфиц и его самого.

Он позвонил домой Берни Лофгрину. В трубке раздался жизнерадостный голос главного эксперта. Болдт не стал представляться, зная, что Берни узнал его по голосу.

— Каковы шансы на то, что гиперголовое топливо, система воспламенения, имеет какое-то отношение к водопроводному делу, к домашнему водопроводному делу? К засорившимся стокам? — спросил он.

Воцарилась долгая тишина, потом Лофгрин сказал:

— Я думаю. — Он пробормотал: — Водопроводное дело? — Болдт не перебивал его. — Засорившиеся стоки?

Болдт подождал еще несколько секунд и сообщил:

— Одна из жертв приобрела в день своей гибели вантуз для туалета «Э-3 смывка». Другая купила «Драно».

— Вантуз! — взволнованно воскликнул Лофгрин. — Вантуз? — повторил он. — Не вешай трубку. Не вешай трубку! — Потом он пробормотал: — Подожди секундочку, — как будто Болдт намеревался перебить его. Болдт услышал, как Лофгрин зовет свою жену. В трубке раздался голос Кэрол, которая поинтересовалась, как поживают Лиз и дети, занимая его разговором, пока ее супруг решал срочную задачу. Голос ее был приветливым и спокойным. Кэрол была подвержена приступам депрессии, но ее состояние стабилизировалось благодаря какому-то недавно изобретенному препарату, и Берни утверждал, что она «снова стала нормальной», хотя Болдт и другие его друзья уже привыкли не полагаться на слова Берни: за последние два года Кэрол дважды попала в тяжелые автокатастрофы, впоследствии выяснилось, что это были попытки самоубийства, и все это случилось как раз тогда, когда Берни убеждал друзей, что она в порядке. Берни Лофгрин нес свой собственный крест, так же как и остальные — но его ноша была тяжелее, чем у других, решил Болдт. Вероятно, лучшей отдушиной для него служила работа. Может быть, именно поэтому он и стал таким классным экспертом, беззаветно преданным своему делу.

Лофгрин напряженным голосом поблагодарил жену, и, прерывая ее, сказал:

— Страница два-пятьдесят семь. Сделай сам: Наглядный словарь. У тебя есть экземпляр?

Вопрос был риторическим. Лофгрин собственноручно вручил Болдту два экземпляра: один для дома, другой — для работы. Он дал их еще нескольким детективам в отделах по расследованию убийств и ограблений. Болдт ответил:

— Нет. Я уже вторую неделю живу в этом чертовом отеле. — Его экземпляр стоял на небольшой книжной полке в спальне, но потом она переместилась в гостиную, когда в их с Лиз жизни появилась колыбель, которую в настоящий момент занимала Сара.

— На странице два-пятьдесят семь показан дом в разрезе, и на рисунке выделена водопроводная система. Полностью, от счетчика до резервуара использованной воды. Слева на странице изображена вентиляционная труба. Справа — труба для отработанной воды. Стоки из туалета, раковины, ванны, еще одной ванны — все они объединены общей трубой, обозначенной как «разводка». По обеим сторонам разводки располагаются вертикальные стояки, которые выходят через крышу наружу. На диаграмме показаны два таких стояка. Стекающая вода или нечистоты создают в трубе вакуум, — продолжал Лофгрин. — Канализационную сливную трубу необходимо вентилировать, чтобы по ней стекала жидкость. Представь себе соломинку для питья, верхний конец которой ты зажал пальцем. Пока ты закрываешь ее пальцем — вентиляция отсутствует, соломинка удерживает в себе ту жидкость, которая в нее попала. Но если ты провентилируешь соломинку, убрав палец, жидкость вытечет. Точно так же и в доме. Только в канализационных сбросах содержатся дурно пахнущие вещества, поэтому вентиляция выходит на крышу, чтобы ты их не унюхал. Две трубы, Лу. Понимаешь, в чем дело?

— Я в растерянности, — признался Болдт.

— Это гениально, потому что при этом человек, живущий в доме, обязательно оказывается внутри в момент возгорания. Две вентиляционные трубы: две части гиперголового топлива. Правильно?

— Какого черта, Берни? Составляющие топлива в вентиляционных трубах?

— Так мне представляется, да. Закупорь вентиляционные трубы тонкой мембраной: то ли вощеной бумагой, то ли липкой пленкой. Не знаю. Помести две части гиперголового топлива поверх этих мембран. Много не нужно — если просто слить воду из полной ванны или включить стиральную машину, эти «пробки» лопнут и вместе с топливом устремятся вниз по вентиляционным трубам. В трубной разводке произойдет соединение двух элементов гиперголового топлива. Ты ищешь способ сжечь весь дом, уничтожить как можно больше улик, и водопроводная система дает тебе такой шанс; она проходит в стенах с одного этажа на другой, от одной стены к другой. Ты открываешь слив в ванной или смываешь воду в туалете, и внезапно каждый отросток водопроводной системы, каждое ответвление сантехники превращаются в ракетное сопло. Фаянс плавится, Лу: как раз этой ниточки мне и не хватало. Проклятье! Мне следовало сообразить раньше. Фаянс не так-то легко расплавить; он должен находиться в непосредственной близости от очага возгорания. Это сбило меня с толку. Каждое фаянсовое изделие в доме оказалось в очаге пожара. Ты нашел ответ, Лу. Ты его вычислил!

— Вантуз?

Лофгрин воскликнул:

— Поджигатель мог заложить взрывчатку, не входя в дом. Сделать все с крыши.

— Его даже не было в доме, — пробормотал Болдт. Метод установки взрывчатых веществ с самого начала привел его в замешательство. У него закружилась голова.

— А его прикрытие? Ну, конечно. Вымыть несколько окон, подняться на крышу, заложить гиперголовое топливо в вентиляционные трубы. Дело нескольких минут. И можно уходить. — Лофгрину понадобилось не более секунды, чтобы увидеть связь, о которой подумал и Болдт. — Господи, Лу. Твой дом.

— Я знаю.

— Твои вентиляционные трубы могут быть заряжены. Мы можем получить доказательства. — Голос его звучал торжествующе. Болдта же охватил ужас.

— Нам нужно эвакуировать соседей, — заявил Лофгрин.

— Считай, что это уже сделано.

— Дай мне сорок минут, — попросил Лофгрин. — Мне понадобится большое сопровождение.

Как в тумане, Болдт слонялся по тротуару перед своим домом. Ему хотелось войти внутрь и забрать с собой все на тот случай, если попытка Берни Лофгрина обезвредить его дом провалится. Его дом превратился в нечто вроде коробки из-под детской обуви, где накопилась коллекция всякой всячины. Болдт собрал свыше десяти тысяч виниловых пластинок и более двух тысяч компакт-дисков. Они размещались на каждом свободном дюйме площади. Десятки, если не сотни, виниловых пластинок были просто бесценными.

Мысленно представляя себе каждую комнату, он чувствовал, как комок в горле становится все плотнее. В этом доме его сын превратился из младенца в маленького мальчика. В этих стенах была зачата Сара. Здесь же возродился его брак, в него удалось вдохнуть новую жизнь после удушающих спазмов прошлого.

Если бы он мог войти внутрь, то непременно забрал бы детские туфельки бронзового цвета, принадлежавшие его сыну. Фотоальбом со свадебными фотографиями, еще один со снимками рождения Майлза, а также видеокассету, запечатлевшую появление на свет Сары. Первую пластинку Чарли Паркера, корешки билетов на концерт Диззи Гиллеспи и Сары Воэн. Орлиное перо, найденное перед самой Олимпиадой, и локон Лиз, отрезанный перед рождением их сына. Голубую рубашку для боулинга, на нагрудном кармане которой красовалась надпись «Монах», а на спине были вышиты слова «Медведи боулинга»; он сыграл за команду Беренсона по боулингу один-единственный раз, но рубашка хранилась как память.

Это был больше чем дом, это был исторический музей его семьи. Мысль о том, что он может лишиться его, приводила Болдта в ужас. От этой мысли ему хотелось немедленно поехать в летний домик и повидаться с Лиз и детьми.

Он молил Господа, чтобы поджигателя схватили.

Мужчина, первым взобравшийся на конек крыши, был в полном защитном костюме пожарного, включая шляпу и маску, с закрепленной на шлеме рацией, посредством которой он мог общаться с Лофгрином, оставшимся внизу. Лофгрин, Болдт и другие — включая Багана и Фидлера — стояли за линией пожарной опасности, проведенной по тротуару. Жители шести соседних домов были эвакуированы, и патрульные машины перегораживали улицу с двух сторон, чтобы не пропустить случайный автомобиль. В двух опустевших домах разместились сотрудники КБР, на тот случай, если поджигатель вздумает заинтересоваться происходящим.

Человек на крыше сообщил Лофгрину:

— Четыре трубы.

Лофгрин оглянулся на Болдта и сказал:

— Должен тебя предупредить: мы обязательно найдем ракетное топливо. Иначе зачем лезть на дерево и наблюдать за домом, правильно? Он ожидал начала представления.

— У меня не выдерживают нервы, — признался Болдт.

— Подумай о том, как чувствует себя Рик, — Берни кивнул на крышу и человека на ней. — Если топливо ухнет вниз, у него остается двадцать секунд на то, чтобы убраться оттуда и не взлететь вверх на три тысячи футов. Если он не спрыгнет, его задница превратится в пепел. Приставлять лестницу времени не будет. Говорить по рации — тоже. И он знает об этом, — добавил Лофгрин, отвечая на невысказанный вопрос Болдта. — Ты когда-нибудь видел, как кто-то прыгает с разбегу с крыши двухэтажного дома? — Он сам и ответил на свой вопрос: — Я тоже не видел. И не хотел бы увидеть сегодня вечером, чтобы восполнить этот пробел. — В рацию Лофгрин сказал: — Ты там полегче, черт побери. Пользуйся видоискателем.

У человека на крыше была волоконно-оптическая камера размером с карандаш на гибком алюминиевом кабеле диаметром не больше шнурка от ботинка. Его работа заключалась в том, чтобы опустить кабель в каждую трубу и сообщить о том, что он там увидел. Болдт не сводил с него глаз, пока мужчина осторожно пробирался по крыше между вентиляционными трубами. Он неловко опустился на колени и принялся возиться с оборудованием.

— Он нервничает, — заметил Лофгрин. — Это хорошо. Все лучше, чем если бы он вел себя самоуверенно.

Сквозь треск помех по радио донесся голос мужчины с крыши:

— Опускаю вниз.

— Медленно и аккуратно, — распорядился Лофгрин.

Болдт поднял голову как раз в тот момент, когда мужчина правой рукой принялся опускать кабель, держа в левой видеомонитор «Сони».

— Два фута… три фута… — докладывал он.

— Кабель размечен в дюймах, футах и ярдах, — объяснил Болдту Лофгрин.

— Четыре фута… пять футов…

— Знаешь, что я думаю? — задал Лофгрин риторический вопрос. — Это ведь передняя труба. Фасад дома. Маловероятно, чтобы он заложил топливо в нее. Слишком заметно, правильно? Будь я на его месте, я зарядил бы задние трубы и запечатал передние. То есть мне пришлось бы провести меньше времени на виду.

Его рация прокаркала:

— Семь футов… восемь футов…

Лофгрин произнес в микрофон:

— Давай попробуем одну из задних труб, Рик. Как понял?

— Вас понял, — ответил человек на крыше.

— Сейчас действие разворачивается на задней части крыши, — сообщил Лофгрин Болдту. — Имей это в виду.

Над головами у них вертолет службы новостей нацелил слепящий столб света на крышу дома Болдта, конус его прошелся взад и вперед, пока наконец не остановился на мужчине в полном защитном снаряжении.

— Ну, в одном можно быть уверенным — тебя больше никогда не пригласят на вечеринку к соседям, — сказал Лофгрин.

Прожектор ушел с крыши, обшарил двор и остановился на Болдте с Лофгрином. Лопасти подняли сильный ветер, да и рев двигателя оглушал. Лофгрин махнул ему рукой, чтобы вертолет убирался, но тот продолжал висеть у них над головой. Поднявшимся сквозняком едва не сдуло человека на крыше; он поскользнулся на вибрирующей крыше, но успел вытянуть руку и за что-то ухватиться. Болдт перевел взгляд на припаркованные патрульные автомобили. Шосвиц что-то кричал в свою рацию, глядя на вертолет. Болдту не надо было читать по губам, чтобы понять, что лейтенант в бешенстве. Тридцать секунд спустя вертолет набрал высоту и шум двигателя ослабел, но прожектор продолжал прыгать между человеком на крыше и Болдтом и Лофгрином на тротуаре.

— Я у северной трубы в задней части крыши, — сообщил человек на крыше по рации Лофгрина.

— Кухня, — объяснил Болдт.

— Полегче, Рик. Эта труба может оказаться живой, — предупредил Лофгрин.

— Вас понял, — откликнулся человек на крыше.

Болдт не видел, как работает Рик, и это беспокоило его. Он услышал, как тот сообщил, что опускает камеру в трубу, и Болдт живо представил себе, как крошечная камера скользит вниз по черной пластиковой вентиляционной трубе, как мужчина не сводит глаз с монитора, в то время как крохотный лучик света исчезает в трубе.

— Один фут… — сообщил голос.

— Не спеши, — предостерег его Лофгрин. Болдт почувствовал, как от него исходит напряжение и беспокойство.

— Оп-ля, — сказал человек на крыше в микрофон рации. — Я вижу полупрозрачную мембрану на отметке восемнадцать дюймов.

— Замри! — выплюнул в радио Лофгрин. Он повернулся и взмахом руки подозвал к себе одну из своих ассистенток. У нее было симпатичное личико, ей едва перевалило за тридцать, и полный защитный костюм пожарного был ей слишком велик. В правой руке она держала серый пластмассовый ящик, тяжелый, судя по виду. Лофгрин сказал ей: — Кухня. Воспользуйся задней дверью. Вынимай ее очень медленно, как мы и говорили. Она должна быть где-то в стояке. Свяжись со мной и дай мне картинку, когда окажешься у низа стояка. Поняла?

— Да, сэр.

— О’кей, — кивнул Лофгрин. — Ступай.

— Молоденькая, — заметил Болдт, когда она поспешила прочь от них, волоча за собой тяжелый ящик.

— Теперь все они выглядят молоденькими. У нее ребенок четырех лет. Муж работает на «Боинге». Вероятно, самая способная моя ассистентка. Она умоляла меня поручить ей эту работу. Несмотря на риск, несмотря на явную опасность, несмотря на то, что саперы пытались увильнуть от этой работы, она пожелала управлять одной из камер. Она уже занималась подобной работой в вентиляционной системе здания Нью-Федерал Билдинг — помнишь оператора с камерой? Потащила ее через три этажа и закончила в мужском туалете. Помнишь? Дело было связано с наркотиками. Сорвала сделку на семьдесят тысяч долларов у дилера из Ванкувера. Это была наша Златовласка. Если тебе нужно засунуть кому-нибудь оптоволоконную камеру в задницу так, чтобы он этого не заметил, зови ее.

— Зачем ты послал ее внутрь?

— Нам нужно проверить трубу снизу. Рик не может пройти сквозь мембрану сверху, поэтому мы подойдем к ней снизу. Это должно дать некоторое представление о том, как нейтрализовать ее.

— Что ты имеешь в виду? — не понял Болдт.

— Я вижу только две возможности. Первая: поджигатель поместил части А и Б в разные трубы. Тонкая мембрана снизу, остальные трубы запечатаны. Когда кто-то пользуется в кухне или в ванной вантузом, мембраны лопаются одновременно, и дом взлетает на воздух. Вторая возможность, которую я вижу: он мог поместить обе части в одну и ту же трубу. Одну над другой, а между ними установить мембрану. Тогда требуется порвать только нижнюю мембрану. Все дело в том, что мы не знаем, что сделал поджигатель, поэтому уж никак не можем проколоть ни одной мембраны. — Он объяснил: — Мы готовы откачать жидкость, или закачать порошок под давлением, но все-таки остается какая-то вероятность того, что он придумал нечто третье. Карстенштейн обнаружил доказательства наличия возможного детонатора. Мы знаем, что парень сидел на дереве и наблюдал за домом. А что если детонатор реагирует на изменение давления?

— Ну и что? — спросил Болдт.

— В случае с этими матерями-одиночками — Энрайт и Хейфиц — поджигатель наблюдал за ними, пока не удостоверился, что дети ушли из дома. Со своего дерева он активирует датчик давления — для этих целей можно доработать любой пульт дистанционного управления. Это несложно. Он может вновь деактивировать его при необходимости, например если дети вдруг вернутся. И вот в этом вся штука: при деактивированном датчике сливные трубы работают плохо, но дом не взрывается. Датчик активирован, хозяйка дома смывает воду в туалете, и — бабах! То же самое и с вантузом. Если обе части гиперголового топлива находятся в одной и той же трубе, а мы повредим мембрану, то у нас здесь получится роскошный фейерверк. Понимаешь, что я имею в виду?

Следующие несколько минут тянулись невероятно медленно. Женщина-техник описывала по рации каждый поворот своего разводного ключа, разъем каждого стыка. Наконец она объявила:

— О’кей, я вижу вверху проем, ведущий к стояку. Я в двадцати дюймах справа.

— Хорошо. Пойдем по нему. Только, ради Бога, будь осторожна. Эта мембрана может быть полупрозрачной.

— Вас поняла.

Морщась, Лофгрин принялся нервно поглаживать щетину у себя на подбородке, словно намереваясь выщипать ее дочиста. Такая перемена в его поведении вызвала у Болдта панику — он буквально сходил с ума от беспокойства. Главный эксперт снял свои здоровенные очки с толстыми стеклами и стал протирать их краем рубашки. Едва очки вернулись на место, он начал чесать в затылке.

— Она в вентиляционной трубе… поднимается по ней вверх… если она нарушит хоть один барьер, который поставил тот парень… — Он не закончил фразы, в этом не было нужды. Глаза их встретились — за стеклами очков глаза у Лофгрина были большими, как мячи для гольфа, — и Болдт понял, что вся их уверенность в своих методах не спасет жизнь этой женщине, не гарантирует ей жизнь, и что ответственность целиком лежит на Берни Лофгрине. Переводя взгляд на рацию, Лофгрин хрипло произнес: — Она хорошая девочка. Чертовски хорошая девочка. Умница. Таких, как она, нечасто встретишь. — В рацию же он сказал неожиданно твердо, поскольку не мог допустить, чтобы она уловила в его голосе хоть малейший оттенок неуверенности: — Доложите обстановку.

Голос женщины звучал напряженно, когда она ответила:

— Тридцать один дюйм. Конденсация на стенках трубы резко возросла.

— Приближаемся, — сказал Лофгрин Болдту. В рацию он скомандовал: — Докладывай через каждые полдюйма.

— Вас поняла.

Болдту стало жарко. Он представил себе, как маленькая камера ползет вверх по трубе.

— Это похоже на то, как если бы ты иголкой нацелился на воздушный шарик, не желая при этом его проколоть, — объяснил Лофгрин.

— Я понял, — отозвался Болдт.

— Высокая конденсация, — доложила женщина. — Затуманивает линзы. Изображение плывет.

— Дерьмо, — прошипел Лофгрин и снова посмотрел дикими глазами на Болдта. Сержант увидел крупные капли пота, выступившие у него на лбу.

— Изображение расплывается, — сказала ассистентка. — Мне это не нравится.

— Вытащи камеру, протри линзы, и попробуем снова, — распорядился Лофгрин, потом добавил: — Отметь пройденное расстояние.

— Тридцать один с половиной дюймов, — сообщила она.

— Вас понял, — откликнулся Лофгрин.

— Вынимаю камеру.

Лофгрин кивнул, словно ассистентка могла видеть его. Он вытер пот со лба и, обращаясь к Болдту, заметил:

— Вот почему мы используем своих людей вместо штатных саперов: она могла находиться прямо под мембраной. Это мембрана могла искажать изображение, а не вода или конденсат. Она знает об этом. А другой парень, который не так близко знаком с оборудованием… — Он не закончил фразы, оставив Болдта с видением его собственного дома, стены которого проваливаются внутрь и из окон вырывается ослепительно белый фонтан света.

— Линза забилась, — доложила женщина. — Я очищаю ее и попробую нанести мазь, чтобы удалить запотевание.

— Конденсат, — объяснил Лофгрин Болдту. — Итак, она была права. Один-ноль в нашу пользу.

Прошла минута. Болдт взглянул на Багана и Фидлера, которые присоединились к ним.

— Ну? — спросил Болдт.

Ответил Баган:

— Мне кажется, это датчик давления. Таким образом, жертва сама инициирует пожар.

— При этом остается элемент случайности — пощекотать себе нервы, — добавил Фидлер.

— Ваше мнение? — поинтересовался Болдт.

— Мы передали рисунок художника на все пожарные станции в городе. Может, нам повезет, — сказал Баган.

В пределах пятидесяти ярдов от дома не было ни души; полицейский в форме сдерживал толпу зевак, среди которых мелькали репортеры. Страх подобен пожару, подумал Болдт: он поражает случайных людей и быстро распространяется.

— Все готово, — раздался голос женщины по радио, — вторая попытка.

Она сообщила о том, что прошла поворот в вертикальный стояк, потом на двадцати дюймах, потом на тридцати. Начиная с тридцати с половиной дюймов, она докладывала о прохождении каждой четверти дюйма. Болдт чувствовал, как с каждым сообщением внутри него нарастает напряжение. Лофгрин спросил ассистентку о конденсации, и она ответила:

— Сейчас выглядит получше. У меня хорошее изображение… Останавливаюсь на тридцати трех с половиной.

— Изображение?

— Перехожу на тридцать три и три четверти… тридцать четыре. О’кей… о’кей… — По радио ее голос звучал напряженно и сухо. — Вижу отсвечивающее черное изображение. О’кей… о’кей… Это — чужеродный объект. Повторяю, — она почти кричала в рацию, — чужеродный объект, загораживающий проход. Черный пластик. — Болдт почувствовал, что у него зачесалась кожа на голове. Женщина сказала: — Подхожу ближе: тридцать четыре с половиной. Как поняли?

— Тридцать четыре с половиной, — подтвердил Лофгрин.

— Может быть, стоит послать сапера, чтобы посмотрел. На месте объект удерживается резиновым кольцом. Похоже на детонатор.

— Я знал, будь я проклят! — воскликнул Лофгрин, обращаясь к Болдту. — Они не даром платят мне большие деньги.

Болдт уловил черный юмор; зарплата у Берни была мизерной.

— Что дальше? — спросил он.

— Мы пригласим сапера, чтобы он посмотрел на эту штуку, а потом попытаемся нейтрализовать. У нас здесь около восемнадцати футов четырехдюймовой вентиляционной трубы заполнено гиперголовым топливом, Лу. Это же настоящий «Аполлон-11». Если мы провалим дело… — Он не договорил. — Нужно эвакуировать жителей еще нескольких домов. Такого количества я не ожидал.

У Болдта ослабели колени. Он прошептал:

— Там была моя семья. Лиз, дети!

Полчаса тянулись невероятно медленно. Сапер из подразделения по разминированию подтвердил наличие детонатора. На крышу отправили вакуумный баллон с насосом. В верхней мембране проделали отверстие и осторожно откачали содержимое вентиляционной трубы. В воздухе повисло напряжение.

Один из ассистентов Лофгрина подошел к нему вплотную и негромко заговорил, так что Болдт не мог разобрать ни слова. Лофгрин вернулся к Болдту и гордо заявил:

— Серебристые и синие хлопчатобумажные нити.

— Что?

— Мы взяли несколько волокон с тех окон, которые, как нам известно, предполагаемый поджигатель мыл. Помнишь волокна, которые мы нашли рядом с отпечатками лестницы у дома Энрайт? Грязные. Цвет визуально установить не удалось, они не отстирывались, но ПСМ-анализ — поляризационная световая микроскопия — показал, что это сочетание синтетики и хлопка. В тот момент я исключил мытье окон, потому что хлопок прилипает к стеклам, оставляя следы. Странно, но для этой цели вполне годится газетная бумага, только не хлопок. Но этот парень действительно мыл окна — это видела Лиз. И, по крайней мере, синтетика с хлопком лучше чистого хлопка. Но мочалка или полотенце серебристо-синего цвета? Это тебе ни о чем не говорит?

— Серебристый и синий. «Морские ястребы», — ответил Болдт. Футбольная команда Сиэтла, команда-неудачник.

— Есть, — сказал Лофгрин. — И, насколько мне известно, мы не продаем сувенирных полотенец своим болельщикам, как это делается, например, в Питтсбурге, правильно? Или продаем?

— Я не болею за «Морских ястребов», — признался Болдт, думая о своем: Чарльз Мингус, Скотт Гамильтон, Лайонел Хэмптон, Оскар Петерсон, но только не «Морские ястребы».

— Я хочу сказать, что это очень важная улика, Лу.

— Серебристо-синие полотенца, — протянул Болдт. Сердце его учащенно билось, он не сводил глаз с операции, разворачивающейся на крыше его дома.

— Правильно, — согласился Лофгрин. — Универмаги? Униформа? Откуда, черт возьми, мне знать? Это твоя работа.

Болдт ничего не ответил, мысли его занимало видение собственного дома, пожираемого пламенем. Только полотенец ему сейчас не хватало.

— Теперь у нас есть образцы волокон, сержант. Мы можем сравнить их с любыми вещественными доказательствами, которые ты нам представишь. Ты понял?

— Мы еще раз обыщем трейлер и грузовик Николаса Холла. Теперь мы будем искать серебристо-синие полотенца, или униформу, или даже тенниски, — проговорил Болдт, по-прежнему не сводя глаз с дома.

— Эти волокна могут помочь упрятать того малого, Лу. Ты меня слышишь?

Комментарий Лофгрина, произнесенный зловещим тоном, заставил Болдта оторваться от созерцания своего дома. Он посмотрел в его выпученные глаза, увеличенные стеклами очков.

— Синие и серебристые волокна, — повторил Болдт. — Я с тобой, Берни.

— Обнаружены, по крайней мере, в двух местах совершения преступления. Это для того, чтобы мы поняли друг друга. — Ничто не могло привести Лофгрина в большую ярость, чем невнимательность детектива, которому он давал в руки решающее доказательство. Болдт знал это, и поэтому после перепалки заставил себя прислушаться: Лофгрин действительно верил в эти волокна.

— Я на восьми футах, шести дюймах, — доложил мужчина, работающий с вакуумным насосом.

Лофгрин скомандовал ему спускаться. Было принято решение просверлить отверстие в стене кухни и слить часть Б вниз. Когда это решение передавали всем присутствующим, ночное небо вдруг осветилось узким столбом фиолетового пламени, которое взметнулось до облаков и исчезло. До него было меньше четырех миль — округ Баллард. Через несколько минут зазвучали колокола пожарной тревоги. Лофгрин, не отвлекаясь, сосредоточил все внимание на предстоящей деликатной работе. Долетевший до них отдаленный звук напоминал шум взлетающего реактивного самолета. Этот фиолетовый столб продержался секунд десять. Вдалеке завыли сирены.

— Мы здесь сами управимся, Лу. А ты ступай посмотри, не сидит ли на дереве твой парнишка с ножом для резьбы по дереву, — сказал Лофгрин.

Болдту не хотелось покидать собственный дом, но пришлось. Работа на месте преступления продолжалась до трех часов утра, после чего он вернулся к своему дому и обнаружил, что тот еще цел.

По всей вероятности, погибла еще одна женщина, была потеряна еще одна жизнь. Прошел слух, что все три сети кабельного телевидения отправили к ним операторов из Нью-Йорка, чтобы те сняли пожарища.

Утомленный Шосвиц поведал ему, что, несмотря на полное сотрудничество полевых агентов, такие ведомства, как ФБР, военный ОКР, АТФ и департамент полиции Сиэтла по-прежнему боролись за право руководить расследованием. Его последнее замечание было исполнено пессимизма:

— Все разваливается на куски, Лу. Полнейшая неразбериха. Слишком много пожаров, и дело почти наверняка будет похоронено в дебрях бюрократических интриг. Всеобщая свалка. А наклоняют тебя и меня, приятель.

Болдт не помнил, как уснул, но в семь утра его разбудил свеженький, как огурчик, и возбужденный Джон Ламойя. У Болдта затекла шея и болела голова. Ламойя выждал минуту, чтобы убедиться, что он безраздельно завладел вниманием своего сержанта.

— Ты помнишь, Гарман говорил нам о том, что его грузовик украли вместе с лестницей Вернера? — Он продолжал: — Грузовик и в самом деле существовал. Он действительно принадлежал ему. Но Гарману придется нам кое-что объяснить. Он ведь так и не заявил в полицию о краже, сержант. Еще более невероятно то, что он не потребовал за грузовик страховку.

Болдт немного поразмышлял над этим, давая своей голове проясниться.

— Поехали заберем его, — скомандовал он.

Ламойя кивнул и просиял.

— Чудесное утро, не правда ли, сержант?

На улице лил проливной дождь.

Глава сорок четвертая

По дороге к дому Гармана Ламойя и Болдт, которых сопровождала следовавшая за ними почти вплотную патрульная машина, слушали не любимую джазовую станцию Болдта, а беспорядочный набор шоу в прямом эфире на длинных волнах и очередные выпуски новостей. Последнюю жертву идентифицировали как Веронику Делатарио. Она стала четвертой известной жертвой Грамотея, и Болдт мог описать ее, хотя до этого никогда не видел: темные волосы, хорошая фигура, мать восьми-десятилетнего мальчика. По радио звучали оскорбления в адрес полиции, арестовавшей не того человека, то есть Николаса Холла, и жестоко критиковали все городские службы за то, что у дома сержанта полиции — «одного из них» — была сосредоточена уйма людей и техники, а в это время Веронику Делатарио выследил и сжег серийный поджигатель.

Выяснилось, что несколькими часами раньше в этот же день полиция получила очередное стихотворение, к которому прилагался кусочек расплавленной зеленой пластмассы, и «ничего не предприняла по этому поводу».

В прямом эфире велись оживленные дискуссии о необходимости «нового руководства». Федеральные агентства мастерски организовали утечку информации о том, что они хотели бы возглавить расследование, отстранив от дела департамент полиции Сиэтла. Это привело Болдта в тихое бешенство, поскольку ему было известно, что взаимодействие рядовых сотрудников федеральных агентств и полиции Сиэтла было организовано безупречно. И только на административном уровне продолжались силовые игры.

Ламойя, не в состоянии выдерживать поток этой грязи и дальше, переключился на любимую джазовую станцию Болдта, и они стали слушать соло на трубе в исполнении Уинтона Марсалиса.

Движение по дороге I-5 было невероятно медленным в обоих направлениях. Даже включив полицейскую мигалку и сирену, они едва ползли вперед.

Когда телефон и пейджер Болдта зазвонили почти одновременно, он понял, что его ждут крупные неприятности. Вероятно, Шосвиц намеревался отстранить его от расследования, и это сейчас, когда Болдт находился совсем близко к его завершению. Роль, которую играл Гарман, с самого начала не давала ему покоя: он являлся адресатом приходящих посланий, а тут еще и обнаружилась его служба в ВВС, непосредственно связанная с ракетными базами. Их единственная беседа прошла не на должном уровне, и даже сейчас, когда они ехали за ним, чтобы доставить для второго раунда допроса, против Гармана не было прямых улик.

Может быть, это звонила Лиз, которая прямо дала понять своему супругу, что в этот самый день, во вторник, намеревается вернуться в Сиэтл. Может быть, она не смогла связаться с Мариной, и Болдту предстояло выполнять отцовский долг в течение дня, пока его жена будет заниматься Бог знает чем с Бог знает кем. Он уже кипел от гнева, еще не успев откинуть крышку сотового телефона и ответить на вызов.

— Болдт, — резко бросил он.

— Ты слушаешь радио? — Это была Дафна.

— В машине.

— Пристегнись ремнем и переключайся на станцию КОМО на длинных волнах.

— Мы только что там были.

— Тогда ты слышал Гармана? — возбужденно спросила она.

— Что там насчет Гармана? — поинтересовался Болдт, и Ламойя буквально лег на него, пытаясь расслышать, о чем идет речь. Болдт оттолкнул его локтем.

— Ты готов? — задала она риторический вопрос. — Стивен Гарман, пожарный инспектор, в настоящее время совершает публичное признание в том, что он и есть Грамотей, наш убийца.

Болдт от неожиданности едва не выпустил руль из рук, отчего автомобиль совершил лихой вираж. Ламойя, вцепившись в рулевое колесо, спас обоих, продемонстрировав чудеса реакции.

Болдт сказал своему детективу:

— Гарман только что сделал признание. — Ламойя управлял автомобилем, а Болдт принялся крутить рычажок настройки, стараясь найти станцию. Это в самом деле был Гарман. И он тщательно и скрупулезно описывал все мельчайшие подробности своих преступлений.

Через пятнадцать минут они остановились у дома Гармана, который по-прежнему был в прямом эфире на радио, и сейчас отвечал на вопросы ведущего, которые больше напоминали попытку заставить его замолчать. Два передвижных пункта местных телевизионных станций засекли прибытие Болдта на место действия и сразу же начали прямую трансляцию.

— Он заперся в своей квартире, — закричал Болдту репортер, тыча микрофон ему в лицо. — Что думает по этому поводу полиция Сиэтла?

Болдту хотелось отделаться дежурной фразой: «Никаких комментариев», что было бы в данном случае самым безопасным выходом. Но он испугался негативной реакции на подобное ни к чему не обязывающее заявление.

— Мы прибыли сюда, чтобы арестовать мистера Гармана по нескольким обвинениям, проистекающим из пожаров со смертельным исходом в графстве Кинг-каунти.

Над головой заревел двигатель вертолета, который невероятно быстро приземлился на свободном пятачке. Болдт узнал специального агента Сандерса, спешившего к ним сквозь поднятый вертолетом вихрь пыли и мусора.

Ламойя оттолкнул микрофон репортера, наклонился к Болдту и сказал:

— Лучше бы нам первыми взять его.

Они взбежали по ступенькам, Сандерс что-то кричал им вслед. Болдт кивнул своему детективу, который подергал дверь, издал предостерегающий возглас, отступил на шаг и дважды ударил в дверь ногой. Она осталась запертой, но вывалилась из треснувшего косяка.

Стивен Гарман мирно сидел на диване, держа в руках телефон. Он заговорил в трубку:

— Похоже, за мной приехали.

Ламойя начал зачитывать формулировку закона Миранды, стараясь перекричать шум и крики, доносившиеся со ступенек позади них.

Лу Болдт, кипя от гнева и сдерживаемой ярости, тем не менее спокойно подошел к Гарману, забрал у него из рук трубку телефона и положил ее на рычаги. Ни при каких обстоятельствах он не станет демонстрировать свои эмоции подозреваемому, не выдаст себя. Гарман сохранял хладнокровие, даже казался равнодушным; Болдту понадобилась вся его сила воли, чтобы не сорваться.

Глядя Болдту в глаза, Гарман ядовито заметил:

— Если бы вы схватили меня раньше, пострадало бы меньше людей. Вам придется жить с этим, сержант, не мне.

— Может быть, мне и придется жить с этим, зато вы умрете с этим. При таких условиях я бы сказал, что мне повезло, — ответил Болдт.

— Вы так думаете? — усомнился Стивен Гарман. — Посмотрим.

Не прошло и часа, как шеф полиции провел пресс-конференцию, на которой яблоку негде было упасть. Он заявил, что Гарман находится под стражей и вообще с самого начала числился в очень коротком списке подозреваемых. Он сообщил аудитории, что незадолго до ареста Гармана допрашивали и что он, шеф, напрямую связывает его признание с проведенным допросом. При этом с Болдтом никто даже не счел нужным не то что посоветоваться, но хотя бы просто поставить его в известность, несмотря на то, что имя сержанта на брифинге упоминалось неоднократно.

На пятом этаже, где обычно решались наиболее трудные вопросы, разворачивалось торжество. На столе стояли морковный торт из супермаркета, свежее молоко, кофе-эспрессо нескольких сортов и даже кофе с молоком, принесенные из ближайшего ресторанчика, а не приготовленные в автомате, стоявшем в коридоре.

Болдт постарался, чтобы его утомление не бросалось в глаза, и для поддержания духа своих сотрудников пытался держаться бодрым. Но увидев в толпе Ламойю и Мэтьюз, он прочитал в их глазах те же опасение и тревогу, которые не покидали его самого. Гарман воспользовался привилегиями, данными ему законом Миранды, отказался отвечать на любые вопросы и обратился к самому известному адвокату в городе с просьбой представлять его интересы. Так что о формальном допросе не могло быть и речи. У них была магнитофонная запись его признания, сделанного по радио, но после внимательного прослушивания выяснилось, что оно очень расплывчатое, в нем не хватает жизненно важных деталей и подробностей, на которых можно было бы построить обвинение.

Берни Лофгрин и его небольшая команда экспертов и техников не участвовали в торжествах, поскольку были заняты тщательным осмотром дома Гармана, рассчитывая обнаружить там улики. Они с радостью поделили обязанности и ответственность с элитным подразделением судебных экспертов, возглавляемым доктором Говардом Карстенштейном, которых доставили по воздуху из лаборатории АТФ в Сакраменто.

К Болдту, который стоял, погрузившись в глубокую задумчивость, подошел офицер полиции. Похоже, ему очень не хотелось прерывать размышления сержанта, но в конце концов он решился нарушить уединение Болдта, сообщив ему о телефонном звонке.

Звонил Лофгрин. Болдт ответил на вызов из своего крошечного кабинетика.

— У меня для тебя две новости — плохая и очень плохая, — начал Лофгрин. — Какую ты хотел бы выслушать первой?

— Все равно, — ответил Болдт, догадываясь, о чем пойдет речь.

— Вот что мне приходится тебе сообщать. Если мы ищем лабораторию этого молодца, тогда нам лучше поискать ее в другом месте. Карстенштейн согласен со мной. Мы ищем не то и не там. Никакого гиперголового топлива, никакой лестницы Вернера, никаких сине-серебряных нитей.

— Это возможно? — поинтересовался Болдт. Подняв голову, он увидел, что рядом стоит Дафна. Пачка фотографий в ее руке вызвала у Болдта любопытство, но он не мог хорошенько рассмотреть их. Она поймала его взгляд и махнула рукой в сторону конференц-зала дальше по коридору; она хотела увидеться с ним с глазу на глаз. Он кивнул, и Дафна ушла. Болдт смотрел ей вслед слишком долго для женатого мужчины.

— Моя работа заключается в том, чтобы я прочесал дом и нашел улики, а не строил предположения. Я просто хочу тебе сказать, что с этой точки зрения твой парень выглядит не слишком-то хорошо. Мы не предъявим тебе револьвер, из дула которого еще струится дымок. О’кей? Откровенно говоря, Лу, мне это не нравится. Слишком уж тут чисто. Господи, да мы рассчитывали найти хоть что-нибудь: кору дерева, перочинный нож, средство для мытья окон.

— Он — следователь, — напомнил Болдт. — Если лаборатория находится где-то в другом месте, то у него должно было хватить ума сменить обувь и одежду, то есть принять меры предосторожности, чтобы не оставить никаких следов. Он сделал признание — если его можно так назвать. Может быть, он поступил так, зная, что мы не найдем ничего, что позволило бы обвинить его. А, может, для него это просто игра.

— Да? Ну что же, в таком случае, он выигрывает. Это все, что я могу сказать. Карстенштейн — дока в своем деле, Лу, и он расхаживает кругом и качает головой, как ребенок, который вытащил «пусто-пусто» на рождественской лотерее. Если бы ты был здесь, то понял бы, что́ я имею в виду, и тебе это не понравилось бы, поверь мне. Мы только зря тратим здесь время, Лу. Я думаю, что самой серьезной уликой, самой надежной связью остаются пока только эти чернила. О’кей? Связать обнаруженную в доме пишущую ручку с угрозами, которые он рассылал. Может быть, нам удастся это сделать. Пока что мы собираем все его ручки.

— Я согласен и на это, Берни, пойми меня правильно. Даже с радостью. Но это не то, что я ищу. Собственно говоря, это не обыск дома в прямом смысле.

— Тогда скажи мне, что это.

— Ниточки, ведущие к его лаборатории, вот что мне нужно. Найди мне что-нибудь, что указывало бы на место, где находится его мастерская. Когда ты сделаешь это, я смогу пойти домой и лечь спать.

— В таком случае я начал бы пить кофе, будь я на твоем месте. Тебе нужно взяться за эти волокна, синие и серебристые. Как ты сказал, Гарман — следователь. Черт бы его побрал, он знает, что делает. Я бы не очень рассчитывал на то, что мы здесь что-нибудь найдем. — Он быстро добавил: — Прибереги для меня кусочек торта, если останется, хорошо? И не крайний кусок, что-нибудь из середины. Вам, ребята, достается все веселье.

Болдт повесил трубку, думая о жене. Сегодня Лиз приезжала в город, где провела весь день, и, насколько Болдту было известно, уже вернулась в летний домик, и при этом даже не удосужилась позвонить мужу. Он попробовал дозвониться ей на сотовый телефон, попал на голосовую почту и сказал:

— Горизонт чист, милая. Можно возвращаться домой. Я по тебе страшно соскучился. Поспеши домой.

Основная масса расследования, тот самый пресловутый камень, катящийся с горы, достиг подножия и потерял скорость. Эксперты в лабораториях еще несколько недель будут изучать и анализировать то немногое, что удалось найти в домах Холла и Гармана. Читая в городской прессе постоянные уверения политиков в том, что отныне жить в городе безопасно, Болдт будет наблюдать за тем, как, вопреки его возражениям, расследование сворачивается у него на глазах. Он уже видел это раньше; он чувствовал, как его снова накрывает с головой черное облако депрессии. Он медленно двинулся по длинному коридору в конференц-зал, пытаясь собраться с мыслями.

Дафна сидела за столом под безжалостным светом флюоресцентных ламп. Волосы у нее были собраны в узел на затылке. Выглядела она усталой. Дафна подвела его к карте города, в которую воткнула несколько кнопок.

— Дороти Энрайт, Мелисса Хейфиц, Вероника Делатарио — красная, желтая и зеленая кнопки. Все в одном районе города. Почему?

Болдт внимательно рассматривал карту и расположение кнопок. Самое очевидное часто не бросалось в глаза, хотя и пропустить это они, конечно, не могли.

— Это район, который обслуживает его дивизион. Он должен очень хорошо его знать.

Она поджала губы, и когда заговорила, голос ее был таким же резким, как и освещение.

— Послушай, это правда, что психопаты часто ограничивают свои передвижения районом в одну-две мили от места своего проживания, но Стивен Гарман настолько далек от психопатического мышления, что даже малейшие сравнения неправомерны. Откровенно говоря, у меня не было времени поработать с ним, но я прослушала это так называемое признание столько раз, сколько не слушал ни один из вас, и должна сказать, что здесь чувствуется острый ум. Если ты внимательно послушаешь запись, то поймешь, что все это ерунда. Он не признается ни в чем. Неужели интеллигентный, имеющий хорошую репутацию и всеми любимый мужчина, такой, как Стивен Гарман, начнет убивать женщин на собственном заднем дворе? Я так не думаю, Лу. Может быть, на другом конце города, может быть, в Портленде, в Спокейне или где-нибудь в другом месте, далеко, очень далеко от своего дома, но не по соседству же?

— Если по соседству, то он может выбрать их, — предположил Болдт.

Дафна запротестовала:

— Получается, тебе известно, по какому принципу Грамотей выбирает свои жертвы, так?

— Тебе прекрасно известно, что я этого не знаю.

— Ну, я тоже этого не знаю и готова поспорить на что угодно, что не знает и Стивен Гарман. — Воцарилось долгое молчание. Она не сводила с него пристального взгляда. — Он слишком крупный мужчина, чтобы оказаться твоим мальчуганом на лестнице, так ведь? — задала она риторический вопрос. — То же самое, что и в случае с Холлом. Мы ведь должны прислушиваться к уликам, правильно? Правильно, Лу?

— Шосвиц сократит бригаду. Мне повезет, если останутся хотя бы четверо: Ламойя, Баган, Фидлер и…

— Когда мы поймем, что снова арестовали не того человека?

— Понять и говорить об этом вслух — две разные вещи, — ответил он. — Шосвиц не захочет и слышать об этом. Точка. Начальство вещает на всех волнах, что мы поймали нашего парня. Если мы выступим с опровержением, то полетят головы.

— Это я понимаю, — сказала она. — Но мы не можем с этим мириться. Даже если мы сделаем все втихую, то все равно продвинемся вперед. Будет еще один пожар, Лу, — заявила она, озвучивая свои тайные страхи.

— Ты давно была в отпуске? — поинтересовался он, меняя тему в надежде отогнать от себя видение еще одного пожара.

— Давно.

— Куда бы ты поехала, если бы сейчас тебе дали отдохнуть? Какие места нравятся Оуэну?

— Оуэн не любит отпуск.

— А я много думаю о Мексике. Тепло. Солнце. Дешево.

— А мне кажется, я могла бы одолжить у тебя летний домик, — мечтательно протянула она. — Взять с собой несколько книжек, пару ящиков свежих овощей, какого-нибудь по-настоящему хорошего вина, компакт-диски. У тебя там есть ванна?

— Естественно.

— Свечи. Масло для ванн. Хочется побаловать себя, понимаешь? Предаться вредным привычкам.

— Лосьон для загара, — предложил он. — Плейер со всеми концертами Оскара Петерсона. Босиком по пляжу. Спокойный и долгий сон.

— С детьми?

— Разумеется. Еще бы! Я бы проводил время, просто наблюдая за ними, вот так сидел бы и смотрел, понимаешь?

— Шосвиц предлагает уйти в отпуск? — спросила она.

Болдт кивнул.

— Складывается ощущение, что он готов выпихнуть меня силком. Он упомянул еще тебя и Джона.

— Он обо всем подумал. Шосвиц не производит такого впечатления, но в действительности он всегда держит нос по ветру.

— Похоже, что так.

— В общем, давай считать, что Грамотей все еще на свободе, — сказала она. — Арестовав Холла, ты отрезал его от поставщика. Забудь на минутку о Гармане. Сейчас Грамотей похож на наркомана, он испытывает зависимость от власти, которую дают ему эти поджоги. Раньше, более чем вероятно, у него было оправдание своим поступкам. Он давал им рационалистическое объяснение. Но где-то в череде событий произошел перелом, и отныне поступок оправдывает сам себя, потому что доставляет ему удовольствие. Он стал ощущать себя всемогущим. Цитаты из Библии означают, что он верит в Божественное правосудие, считает себя носителем этого знамени. Но ты сунул ему палку в колеса. Ты высушил его источник. Ты вселил в него страх. В ответ он вломился на базу «Шеф Джозеф» и украл гиперголовое топливо. Это говорит о том, что он планирует все свои действия. Он следил за Николасом Холлом: ему было известно, какой склад выбрать. Мы не знаем, давно ли, но ему было известно и место хранения этих катализаторов. Он довольствовался тем, что платил за них, потому что при этом риску подвергался Холл, а не он сам, и пока Холл делал свое дело, поставки могли продолжаться бесконечно. А ты все это изменил. Успех в такого рода мероприятиях, — продолжала она, — порождает самодовольство и самоуспокоенность. Он поверил, что так будет длиться без конца. Он уверился в том, что ты не сможешь ни идентифицировать, ни выследить его. Но теперь у нас есть и Гарман — а Гарман пытается прикрыть его. Почему? Вполне вероятно, что Грамотей украл достаточное количество катализатора, может быть, даже огромное количество. Зачем? Устроить грандиозный финал? Продолжит ли он убивать женщин, удовлетворившись тем, что сумел украсть топливо? Или затаится, чтобы вновь взяться за свое спустя год или два?

— Вот ты и скажи мне, — предложил Болдт.

— Он одурачил меня с самого начала, Лу. Я не верю своим собственным суждениям. Я снова и снова ошибалась в нем. Все дело в том, что никто из нас не верит, что поджигателем является Гарман. Но нам никогда и никого не удастся убедить в этом, пока мы не узнаем, что вынудило его сделать признание.

— Он защищает кого-то, — сказал Болдт, повторяя предположение, высказанное ею ранее.

— Если только он не защищает самого себя, — заметила она, чем привела его в замешательство. — Если только в нем не уживаются два человека: пожарный инспектор и поджигатель. И если только пожарный инспектор не превратился в конце концов в поджигателя. — Она вытащила фотографию. — Вот тебе камень преткновения: его бывшая жена. — Она убрала руку, и Болдт увидел счастливое лицо женщины, которая улыбалась ему с фотографии.

— Горошины в стручке, — сказала она, доставая одну из последних семейных фотографий Дороти Энрайт. Сходство Энрайт и бывшей жены Гармана было поразительным. Болдт переводил взгляд с одного фотоснимка на другой. — Невероятно.

— Проблема с пожарами состоит в том, что в огне сгорают жертвы, а также альбомы с их фотографиями, снимки в рамочках над кроватями. А нам остаются фотографии пятнадцатилетней давности. А мы, женщины, со временем меняемся. Мы идем в ногу с модой. Мы с тобой стали жертвами этих пожаров — ты и я, Лу, — потому что работали со снимками, из которых не поймешь, как эти женщины выглядят сейчас. Вот фотография Мелиссы Хейфиц, которая есть у нас, — сказала Дафна, доставая очередной снимок. — Выкрашенные хной рыжие волосы до плеч. Но если начать выяснять, как она выглядит сейчас, то окажется, что хна давно вышла из моды; в конце восьмидесятых она начала седеть, поэтому покрасилась в темный цвет, как эти двое. Постригла волосы короче и оставила их прямыми. — Она фломастером изменила форму волос Хейфиц, и на глазах возникло то же сходство.

— Проклятье! — воскликнул Болдт. Еще один кусочек его головоломки.

— Вот что заводит его, Лу: этот самый вид, эта самая внешность.

— Получается, что, в конце концов, это может быть Гарман? — задал неудобный вопрос Болдт. Ему не хотелось в это верить. — Он защищает себя от самого себя? И ты в самом деле в это веришь?

— Ни за что, — сказала психолог, которая и подсунула ему эту версию. — Хотя найти аргументы в ее поддержку достаточно легко.

— Ты смеешься надо мной, — проговорил он.

— Ничуть не бывало. — Дафна улыбнулась, хотя улыбка не могла скрыть ее усталости. Потом улыбка исчезла, словно она стерла ее со своего лица. — Есть третий элемент, третий участник. Кто-то, о чьем существовании мы даже не подозреваем — не подозревали до настоящего момента, — поправилась она. — Гарман может быть хорошим лжецом, но он — не убийца. Может быть, у нас пока нет улик, чтобы доказать это, но мы оба знаем, что это правда.

— Третий элемент, — пробормотал Болдт, нетвердой рукой придвигая к себе стул и усаживаясь на него.

Глава сорок пятая

Когда она смотрела на него, на то, как он сражался с домашним заданием, как двигался, когда не подозревал о ее присутствии, ей хотелось плакать. Он так долго жил в доме, где был нежеланным гостем, что перестал замечать других людей вокруг себя.

В этом, как и во многих других вещах, касающихся Бена, Дафна ошибалась. Правда заключалась в том, что ей нечасто приходилось иметь дело с мальчишками, чтобы суметь разобраться в его характере и поведении. Он поднял голову, взглянул на нее и поинтересовался:

— Почему я должен делать это дерьмо?

— Следи за своим языком! — упрекнула она его.

— Этой ерундой, — поправился он.

— Это домашнее задание, Бен. Нам всем приходилось делать его.

— Ну и что? Разве это правильно? Я так не думаю.

— Сколько будет, если умножить пять на двадцать пять? — спросила она. На лице у него появилось отсутствующее выражение, и она продолжила: — Допустим, кто-то предлагает тебе двадцать пять долларов в час за пять часов…

— Я их возьму! — быстро сказал он.

— Как насчет пяти баксов в час за двадцать пять часов? — парировала она.

Смущенный и растерянный, Бен нацарапал цифры на листе бумаги.

— Получается сто двадцать пять баксов.

— А сколько будет рабочих дней в двадцати пяти часах, если ты работаешь по восемь часов в день?

— Вам нужен математик, — уступил он, не сделав, впрочем, попытки произвести расчет.

— Кое-кто может сказать тебе, что вся разница между наличием и отсутствием образования заключается в том, собираешься ли ты работать головой или руками. Хочешь ли ты заработать много денег или только на пропитание. Но все не так просто. Это способ наслаждаться жизнью. Чем больше ты знаешь, тем больше тебе от этого проку.

— Эйнштейн завалил экзамен по математике, — напомнил он ей.

— А кандидаты наук или доктора философии могут быть самыми скучными людьми на земле, — согласилась она. — Я не говорю, что образование — это панацея. Но, имея его, ты получаешь хотя бы фору на старте, а это немало. Тебе нравятся компьютеры? Тебе нравятся спецэффекты в кино? Компьютер бесполезен, если ты не знаешь, как с ним обращаться.

— А как насчет вашего?

— Моего чего?

— Вашего портативного компьютера. Научите меня обращаться с ним?

Он поймал ее на слове. Она очень трепетно относилась к своему компьютеру, всегда тщательно оберегала его, держала при себе, закрывала доступ к нему паролем, уходя из своей конторы хотя бы на несколько часов; она относилась к нему, как к чему-то очень личному, не предназначенному для других. Но Дафна не могла отказать мальчику.

— Конечно, — неохотно согласилась она, про себя удивляясь тому, как она могла так глупо подставиться.

— Правда? — Его лицо просветлело так, как никогда раньше, будто у ребенка рождественским утром.

Она кивнула.

— Мне нужно будет поставить на компьютер несколько игр. Сейчас у меня там один солитер.

— А как насчет базы данных? — поинтересовался он, в очередной раз поразив ее. — База данных у вас есть?

База данных была у нее в комплекте прочих приложений, но Дафна использовала ее только в качестве адресной книги.

Она подумала, что если любовь — это готовность отдать свою жизнь за другого, тогда она любит Бена. Потому что она больше не позволит кому бы то ни было или чему бы то ни было причинить ему вред. Она возьмет его под свое крыло, прижмет его к себе и защитит от враждебного мира. На его долю и так выпало слишком много тягот и невзгод.

— А на нем можно строить графики? — спросил он.

— С помощью крупноформатной таблицы, да.

— Мы сейчас как раз строим графики, — сообщил он, постукивая пальцем по своему домашнему заданию.

Бен принялся стирать что-то ластиком. Как ей хотелось начисто стереть последние несколько лет его жизни, начать с чистого листа! В распоряжении Дафны имелись профессиональные способы и средства, чтобы начать этот процесс, но сначала Бен должен сам захотеть этого.

— Если я покажу тебе свой портативный компьютер, — пустила она пробный шар, — ты расскажешь мне о своей матери и Джеке?

— Типа сделки? — спросил он. — Вы пытаетесь подкупить меня?

— Точно, — призналась она. — Я знаю о тебе не очень много, Бен. Это меня беспокоит. Люди становятся близкими друзьями, когда делятся друг с другом. Понимаешь?

— А вы расскажете мне об этом парне, Оуэне? — спросил он, и в голосе его прозвучали нотки ревности.

— Откуда?.. — Она оборвала себя на полуслове. Он наверняка подслушал некоторые из ее телефонных разговоров. Бен слышал, как она плакала? Вероятно, он знал о ней больше, чем она о нем. «Так кто же из нас психолог?» — растерянно подумала Дафна. — Ты будешь играть со мной сегодня вечером? — Бен не желал отмечать Хэллоуин, Праздник всех святых.

Он положил карандаш и, глядя на нее с комической серьезностью, поинтересовался:

— Если я соглашусь, означает ли это, что у нас будут отношения?

Дафна попыталась скрыть довольную улыбку и, когда ей это не удалось, отвернулась, чтобы он ничего не заметил.

— Да, — сказала она и широко улыбнулась, направляясь к своему компьютеру.

Глава сорок шестая

Убийца по-прежнему оставался на свободе. Болдт был уверен в этом, хотя и не имел убедительных доказательств.

Бобби Гейнс устроила из своего крошечного кабинетика импровизированный штаб оперативной группы. Несмотря на то, что Шосвиц официально не откомандировал ее в распоряжение Болдта, она наотрез отказалась бросить это дело и работала буквально в две смены. Выглядела она при этом ужасно. На стене ее кабинета висели несколько фотографий ранних пожаров, фотоснимки отпечатков ножек лестницы и увеличенные снимки хлопчатобумажных волокон, втоптанных в грязь у дома Энрайт. Здесь были и фотографии всех четырех жертв, включая Бранслонович. Под ними висела плохая фотокопия снимка жены Гармана, причем сходство ее с тремя жертвами казалось сверхъестественным. Гейнс повесила трубку и сказала ему:

— Лофгрин подтвердил, что серебряные волокна выкрашены серебристой фабричной краской, скрывающийся под ней синий цвет является действительным цветом ткани. Во-вторых, имеющаяся в продаже фабричная вязаная одежда «Морские ястребы» содержит не шестьдесят процентов полиэстера и сорок хлопка, а двадцать и восемьдесят соответственно, так что мы можем ее исключить, и это очень хорошо, поскольку она продается на каждом шагу.

— И что нам остается? — спросил Болдт.

— Шелкотрафаретные фабрики, выпускающие полотенца или плюшевое трикотажное полотно, — ответила она. — Парни из лаборатории утверждают, что это — спирально закрученные волокна с содержанием хлопка, которые обычно применяются для производства полотенец или халатов из плюшевой ткани. Это нам на руку. Мы изучали вязаные свитера, хотя в них не используются скрученные волокна — но теперь мы заняты выяснением того, какие именно фабрики выпускают вещи этого конкретного цвета в таком конкретном сочетании и, соответственно, какие шелкотрафаретные компании приобретали эту ткань.

— Это мне нравится, — сказал Болдт.

— Крупные текстильные фабрики находятся на Юге и Северо-Востоке. Я ими занимаюсь. Плохие новости заключаются в том, что таких шелкотрафаретных принтеров существует великое множество — вы не поверите, сколько. И можно подумать, что, раз эти вещи продаются тут, в Сиэтле, то и шелкотрафаретная печать на них наносилась здесь же, но это не обязательно так. Дешевле сделать печать в Спокейне, Портленде или в Бойзе, и там обычно и развернуто это производство. В большинстве случаев такие шелкотрафаретные магазинчики, маленькие независимые лавчонки рассчитаны на мам и пап, там можно нанести рисунок на спортивную форму или приобрести корпоративные рубашки для гольфа или что-нибудь в этом роде.

— Сколько их? — спросил Болдт, в душе которого робкий оптимизм сменился страхом перед очередной неподъемной работой.

Бобби увильнула от прямого ответа.

— Адреса компаний «ЮС Уэст» и «Пак Белл» приведены на желтых страницах, и они есть у меня на CD-ROM. — Она положила ладонь на свой персональный компьютер. Всего несколько полицейских раскошелились на то, чтобы приобрести собственное компьютерное «железо».

— Сколько их? — повторил Болдт. Он почувствовал, что ей не хочется отвечать, и это пробудило в нем любопытство.

— В этом вся проблема. Шестьсот девяносто семь принтеров только в одном Сиэтле.

У Болдта возникло ощущение, словно его с размаху ударили по лицу. Даже когда каждый из семи членов его отдела должен был сделать тридцать или сорок звонков, это был уже предел.

Она заговорила быстро и возбужденно. Гейнс была прирожденным лидером группы поддержки.

— Многих мы можем исключить прямо сейчас. Мастерские, где выполняется быстрое копирование, имеющие лицензию на двадцать пять видов продукции, не используют шелкотрафаретную печать или ткань, а это сокращает список почти наполовину.

Таким образом, им остается сделать более трехсот звонков. «Это невозможно», — подумал Болдт. Он был ошеломлен. Он задыхался, словно воротник слишком туго сжимал ему шею. При таком количестве принтеров поиск волокон превращался в сизифов труд.

— Мы не управимся, у нас не хватит для этого людей, — сказал он.

— Имейте же немного веры, сержант. Пять лет назад нам понадобились бы две сотни волонтеров, чтобы они сделали для нас эти звонки. Пару раз вы привлекали к расследованию студентов университета, — она не позволила ему прервать себя, — но все это делалось с благословения Шосвица. Теперь придется обходиться без него. Для этого нам понадобится Генри Форд, — сказала Бобби, и ее бледное лицо осветилось слабой улыбкой. — Когда не знаешь, что делать, обращайся к автоматам. — Она продолжала, не останавливаясь, едва переводя дыхание. — Мы уже делали это раньше, помните? У Ламойи есть друг… — «Ну, конечно, кто же еще, если не Ламойя?» — подумал Болдт, сохраняя, однако, молчание. — Точнее, приятельница, которая руководит телемаркетинговой телефонной службой. Ну, вы знаете, эти ужасные заранее записанные сообщения, передающиеся прямо на домашний телефон, которые уговаривают вас купить алюминиевую обшивку. Ламойя сейчас наносит ей визит, должен вернуться с минуты на минуту. Он полагает, что может заручиться несколькими часами ее работы — ее компании, — поправилась она, покраснев. — Мы отправим ей сообщение, которое будет звучать, например, так: «Это полиция Сиэтла, отдел по расследованию убийств. Ваша типография может располагать информацией, имеющей отношение к расследованию серии убийств в районе Сиэтла. Ваша помощь может оказаться для нас жизненно важной». Что-нибудь в этом роде. Привлечь их внимание, попросить о помощи. Он говорит, что современные машины, если сообщение достаточно короткое, могут сделать до двух сотен звонков в час и звонить до тех пор, пока не получат подтвержденный голосовой ответ. Я верю в это, мне самой приходится принимать массу таких звонков.

— То же самое и я, — сказал Болдт.

— Ну, вы понимаете? Может быть, мы сумеем связаться со всеми. Возможно, кто-то из них, услышав это сообщение, действительно сделает что-нибудь. Самое замечательное, что эта дама разрешает нам воспользоваться ее номером 800, и тогда мы сможем проделать то же самое в Бойзе, Спокейне и Портленде. — Бобби понизила голос до негромкого шепота. — Мы отщипнем немножко от денег, предназначенных для информаторов, и потратим их на это дело — на самого большого информатора — и, может быть, нам повезет.

Совершенно очевидно, она продумала все до конца.

— Звучит разумно, — согласился Болдт, тоже не повышая голоса. — Может быть, нам действительно стоит двигаться в этом направлении. Но давай-ка поразмыслим над этим делом еще минутку и посмотрим, что у нас получится.

Он чувствовал, что она разочарована, но, тем не менее, взяла ручку и бумагу, готовая записывать каждую мысль, которая придет им в голову. Они высказывали свои соображения вслух по очереди, Гейнс начала первой.

— Хлопчатобумажные волокна, — сказала она.

— Серебряная краска, синяя ткань.

— Цвета «Морских ястребов».

— Шелкотрафаретная печать.

— Смесь шестьдесят на сорок.

— Текстильные фабрики поставляют продукцию оптовикам, оптовики — печатникам.

— Контрактная работа.

— Это что такое? — спросил Болдт.

— Контрактная работа, — повторила она.

Он медленно кивнул головой. Контрактная работа. Почему эта фраза так неожиданно прервала его мысли?

— Пойдем дальше, — сказал он, записывая фразу. — Контрактная работа, — повторил он.

— Аналогичные волокна были обнаружены на ваших окнах и в грязи у отпечатков лестницы, у дома Энрайт.

— Мытье окон, — продолжал он.

— Может быть, тряпка, или порванное полотенце.

— Окна, — вновь сказал Болдт. И эта мысль засела у него в голове. Почему?

Явился Ламойя, явно возбужденный.

— У нас тут мозговой штурм, — сообщил ему Болдт и поднял руку, не давая тому вмешаться.

Детектив кивнул. Он был необычно серьезен, и напряженно о чем-то размышлял.

— Присоединяюсь, — сказал он.

Сержант предложил:

— Я, потом Бейнс, потом ты. О’кей? — Ламойя согласно кивнул. Болдт вернулся назад, повторив: — Волокна были найдены на окне и у отпечатков лестницы.

Наступила очередь Бейнс.

— Мытье окон. Тряпка, может быть.

— Хлопчатобумажные волокна, — сказал Ламойя, повторяя уже пройденное.

Болдт надеялся, что он не помешает им.

— Куча тряпок? Тряпка, засунутая за пояс?

— Ведро с мыльной водой, — проговорила Гейнс.

— Мытье окон, — произнес Ламойя низким и зловещим голосом.

Болдт почувствовал, что детектив поднял голову в надежде поймать его взгляд, но Болдт хотел, чтобы их беседа напоминала пресловутый поток сознания. Слегка наклонив голову, он добавил:

— Стекло.

— Скребок с резиновой насадкой.

— Губка. Тряпка.

— Лестница, — сказал Болдт.

— Конек крыши.

— Стекло, — эхом отозвался Ламойя.

— Окна, — предложила Гейнс.

— Машины! — чуть громче выступил Ламойя. — Колеса!

Невольно Болдт поднял голову.

— Машины, — повторил Ламойя. — Моя задача, помните? Если верить отчету лаборатории, то эти волокна были внутри машин, — подчеркнул он. Глаза у него расширились, и он принялся покусывать усы.

Болдту хотелось продолжить мозговой штурм, но он решил обговорить возникшую проблему.

— Это естественное волокно, Джон. Его можно найти где угодно. На любом месте преступления.

Ламойя казался слишком увлеченным своей идеей, чтобы отреагировать. Не обращая на него внимания, Болдт спросил у Гейнс:

— А как насчет головной конторы «Морских ястребов»? Если мы правы в том, что серебро и синий цвет входят в логотип «Морских ястребов», то разве их головная контора не будет владеть авторскими и лицензионными правами?

Ее глаза вспыхнули.

— У них должен быть список всех, кому разрешено использовать эти цвета и логотип.

— Лицензированием наверняка занимается агент. Скорее всего, поверенный.

Ламойя никак не реагировал на них. Глаза его были плотно зажмурены.

— Я могу узнать имя, — сказала Бобби. По блеску ее глаз Болдт мог заключить, что она полна оптимизма. Он ценил Гейнс как раз за то, что для нее не было ничего невозможного. Ничто не могло заставить ее сложить оружие.

Не обращаясь ни к кому конкретно, Ламойя произнес:

— Это машины. В отчете лаборатории говорится о большом количестве хлопчатобумажных волокон.

Болдт почувствовал, что его охватывает гнев. Ламойя не слушал самого себя. Это была задачка для первокурсников юридической академии. Попытаться проследить естественные волокна — то же самое, что считать пыль веской уликой.

— Как насчет магазинов, торгующих теннисками? — поинтересовалась Гейнс. — Совсем необязательно, чтобы они были зарегистрированы как печатники, но, тем не менее, в задней комнате у них запросто может стоять экран. Они могут торговать налобными повязками от пота, или чем-нибудь еще из ткани со скрученными волокнами.

— Внести их в наш телефонный список, — распорядился Болдт.

— Я договорился с телефонной службой, — сказал Ламойя, выходя из транса.

— Если Берни говорит, что это полотенце или халат, значит, мы ищем именно это.

— Мытье окон, — вновь пробормотал Ламойя, чем вызвал нешуточное раздражение Болдта. — Машины.

— Что там насчет серебряной краски? — спросила Гейнс. — В лаборатории ФБР хранятся химические признаки каждой краски. Может быть, они смогут идентифицировать для нас производителя краски. — Она продолжала: — Это поможет нам значительно сузить поиск печатников.

— Отличная мысль, — похвалил ее Болдт. — Поговори об этом с Берни.

— Сержант, — выступил Ламойя, — мне надо проверить кое-что.

— Ступай, — разрешил Болдт, с радостью избавляясь от него.

Ламойя поспешно удалился. И это человек, привыкший шествовать неспешно и важно? Бобби Гейнс тоже обратила на это внимание.

— Н-да, с ним явно что-то происходит, — сказала она.

Болдт взглянул на часы. Он опаздывал на вскрытие, присутствовать при котором ему не хотелось. Дикси намеревался исследовать останки скелета женщины, обнаруженной в подвале. Он попытается найти подтверждение тому, что она действительно была матерью Бена. Если Болдт пропустит эту процедуру, об этом узнает Шосвиц; придется пойти, другого выхода у него не было.

Глава сорок седьмая

Поездка была не очень долгой, но Дафне она показалась бесконечной. Болдту о встрече ничего не сказали. Сюзанна Прескотт тоже ничего не знала. Это была тайна Бена и Дафны, она убедила Бена сотрудничать при проведении видеоопознания и с полицейским художником, пообещав устроить свидание с Эмили.

Встреча не могла состояться дома у Эмили, поскольку Дафну беспокоили возможное местонахождение Грамотея, а также реакция средств массовой информации (узнай они об этом) на участие в расследовании местного экстрасенса и двенадцатилетнего свидетеля. Даже при том, что имена не упоминались, Дафна не собиралась рисковать; она будет защищать Бена любыми средствами и от малейшей опасности.

И Болдт, и Сюзанна наверняка отнеслись бы в высшей степени критически к организации подобной встречи, но обещание есть обещание. Страхи Дафны простирались намного дальше упреков, которыми наверняка осыплет ее Болдт. Гораздо больше она опасалась того, что эта женщина разрушит ее с таким трудом установленные доверительные отношения с Беном. Дафна иногда задавалась вопросом, не этот ли страх стал причиной того, что она перестала думать о будущем с Оуэном, сосредоточившись на настоящем — судьбе Бена. Ей приходила в голову и мысль о том, не обманывает ли она себя, используя мальчика для собственной «мягкой посадки». В последние несколько дней она почти не вспоминала об Оуэне. Он был достаточно благороден, чтобы позволить ей сохранять дистанцию, о которой она его просила, и эта дистанция превратилась в эмоциональную пропасть, черную дыру, перебраться через которую она не могла и не хотела. Дафна избавилась от него. Это было хорошо во многих смыслах. Она скучала по Корки, особенно во время обеда, но большую часть того, что она получала от Корки, Дафна с легкостью восполняла временем, проведенным в обществе Бена. В это мгновение ее пронзило осознание того, что если она потеряет Бена, ее мир окончательно опустеет. За прошедшую неделю мальчик сделал ей много хорошего, о чем он, впрочем, даже не подозревал.

Дафна не доверяла Эмили. Женщина зарекомендовала себя законченной мошенницей. Она играла на предрассудках людей, на их страхах и чаяниях. Она обманывала людей. Использовала звезды и колоду Таро для того, чтобы говорить людям то, что они хотели услышать. Хуже всего было то, что Эмили безраздельно завладела сердцем Бена; по мнению мальчика, эта женщина не могла поступить низко или подло. Если она велит Бену перестать разговаривать с Дафной, он так и сделает; если она скажет ему бежать к ее машине, сесть в нее и запереть все двери, он подчинится. От одного упоминания ее имени у мальчика расширялись глаза. Дафна поняла, что ревнует Бена к Эмили, так же как она ревновала Болдта к Лиз — зависть была слишком мягким словом. Она не очень нравилась себе, и это открытие заставило ее задуматься о том, является ли ее неминуемый разрыв с Оуэном результатом его личных неудач или же ее внутренней неудовлетворенности собой.

Бульвар Мартина Лютера Кинга представлял собой четырехполосное шоссе. На протяжении нескольких миль оно тянулось через населенный чернокожими и отделенный от намного более благополучного белого анклава озера Лейк-Вашингтон горной грядой, идущей с юга на север. Дафну изумляло, что Сиэтл, подобно многим американским городам, делился на великое множество небольших этнических и микроэкономических общин и сообществ, деревень и районов. Люди переезжали из одного района в другой свободно и по большей части безопасно, но стоило машине с чернокожими припарковаться в изолированном белом районе, как через несколько минут непременно появлялся полицейский или агент службы безопасности. Общины Сиэтла состояли из афро-американцев, латиноамериканцев, вьетнамцев, кавказцев, евреев, скандинавов, яппи и компьютерных фанатов.

Бен показал парк до того, как они приехали. Вдали виднелся ряд бетонных обелисков, которые походили на опоры для путепровода. Дафна не очень хорошо знала этот район, а в парке вообще не была ни разу. Она следовала указаниям Бена и остановилась в том месте, которое он ей показал.

Бен не мог припомнить, чтобы когда-либо чувствовал себя таким счастливым и радостно возбужденным. Эмили. Он скучал по ней так, что иногда сердце его готово было разорваться от тоски. Он мечтал о ней, писал о ней в своем дневнике, лежа по ночам, думал о ней. Ему хотелось расспросить ее о многом. Но больше всего на свете ему хотелось, чтобы она обняла его — он жаждал ощутить прикосновение ее рук.

Он шагал очень быстро, обогнав Дафну, которая ворчливо упрекнула его за это.

— Держись рядом, — крикнула она ему вслед, и он почувствовал что-то незнакомое в ее голосе. Что-то было не так.

Парк напоминал ему сцену из фильма «Стар Трек»: возвышающиеся над головой бетонные блоки, огромные металлические клетки, пристроенные к бетонным стенам, и все это было врезано в склон горы, подобно гигантскому бункеру. Для Бена это был туннельный парк — под ним, невидимые и неслышимые, тянулись восемь полос федеральной автомагистрали И-90. Собственно говоря, это место совсем недавно обрело статус парка, и пешеходные дорожки, аллеи и клумбы были такими новыми, что парк казался необитаемым; каждый раз, когда Бен приходил сюда, ему представлялось, что он — первый человек на Земле, который открыл этот парк: гигантские бетонные плиты выстроились в ряд, подобно высотным домам, устремившимся в серое небо, разные по размеру и форме, но зато абсолютно одинаковой величины.

Пешеходная дорожка постепенно поднималась вверх, взбираясь на вершину холма к широкому велосипедному треку, который тянулся по центру парка. Мимо промчался велосипедист, наклонив голову и бешено работая ногами. Бен крикнул ему «Привет!», но мужчина не поднял голову и не оглянулся, даже не подал виду, что слышал слова Бена.

Ноги Бена побежали сами, еще до того, как он успел крикнуть Дафне: «Вот она!» Он понесся вперед, как сумасшедший, и глаза его наполнились слезами не от ветра, бившего в лицо, а от боли, разрывавшей сердце. До того момента, как он увидел ее снова, он не осознавал, как соскучился по ней. Силуэт Эмили был безошибочно различим вдали, такой прекрасный и удивительный. Может быть, это был звук его шагов, может быть, она почувствовала его приближение, как могла чувствовать массу вещей, но что-то заставило ее повернуться на месте и оказаться лицом к лицу с ним. Увидев его, она расцвела, губы раздвинулись в широкой улыбке, глаза вспыхнули, и она широко раскинула руки, готовясь обнять его.

Дафна позволила мальчику удалиться на некоторое расстояние. Учитывая, через что пришлось пройти этим двоим, она просто обязана была дать им возможность побыть наедине хотя бы немного. Что-то в ней противилось тому, чтобы поздороваться с Эмили, она не хотела давать этой женщине возможность снова подчинить мальчика своей власти, как это было раньше. Но она ни за что не превратит эту встречу в перетягивание каната. Дафна не могла подвергнуть мальчика такому испытанию; более того, она сама никоим образом не намеревалась ввязываться в него, потому что знала наверняка, что проиграет, а сейчас она никак не могла позволить себе потерять мальчика и лишиться своего влияния на него. Перед ней стояла нелегкая задача, и она шла вперед, поглядывая одним глазом на разыгрывавшуюся перед ней сцену, но при этом делая вид, что не обращает на них никакого внимания. «Человеческое сердце — намного более хрупкий инструмент, чем можно было бы ожидать», — подумала она.

Дафна двинулась по велосипедной дорожке. Местность вокруг была ей совершенно незнакома, и внимание ее привлекли каменные столбики, поднимавшиеся по обеим сторонам дорожки на высоту колена. Она подошла к одному из них, пораженная искусной кладкой плитки у основания.

На плитке виднелся непривычный рисунок человеческой фигуры из палочек и черточек, похожий на индейскую живопись. По периметру плитки шли слова. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы разобраться, откуда начинается фраза. Но это было не обычное предложение, вдруг поняла она; это была цитата: «Извилиста дорога вечности». Ницше. Дафна поспешила к следующему столбику: еще один примитивный рисунок и цитата из Лао-цзы: «Дорога, которую можно описать, не постоянна». С бьющимся сердцем она подбежала к очередному столбику, читая слова, которые услужливо подсунула ей память: «Внезапная вспышка понимания, искра, которая прыгает в душу». Платон. Та же самая цитата, которая была получена вместе с кусочком расплавленной зеленой пластмассы. От одного столбика к другому, подобно пчеле, собирающей пыльцу с цветов. Дафна остановилась в оцепенении, прочитав очередную цитату: «Хорошее начало — половина дела».

Первая угроза: Дороти Энрайт. Тогда она высказала предположение, что подозреваемый — образованный человек, филолог, грамотей! Оказалось, что он — всего лишь жалкий плагиатор, который проходил или проезжал на велосипеде по этому парку. Человек, лазающий по деревьям и вырезающий на коре цитаты из Библии, в ее представлении не очень вязался с этим поэтическим интеллектом, но сделанное ею открытие расставило все по своим местам: он был всего лишь необразованным плагиатором, который хотел казаться умнее, чем был на самом деле; ум, придающий большое значение Библии; социопат, полный решимости сжигать или уродовать женщин.

Здесь, на этой велосипедной дорожке, она обнаружила все и каждую цитату, которые были присланы Гарману. А потом до нее дошло самое главное: поджигатель пользовался этим участком велосипедной дорожки — значит, он жил где-то поблизости.

— Быстрее, Бен! — закричала она еще издалека. — Мы должны уходить. Прямо сейчас!

Глава сорок восьмая

Болдт ожидал встречи с судебно-медицинским экспертом округа Кинг-каунти, доктором Рональдом Диксоном, в подвале медицинского центра Харборвью, когда к нему подошел доктор Рой Макклюр, приятель Диксона и терапевт Лиз. В комнате ожидания стояли древние кушетки, а на столике валялись модные журналы трехмесячной давности.

Мужчины пожали друг другу руки. Макклюр пристроился на краешке кушетки.

— Как вы справляетесь? — с серьезным видом поинтересовался Макклюр, в его серых глазах светилось участие.

— Это выбивает из колеи, — признался Болдт.

— Да, согласен с вами. Основная битва — психологическая. Главное — как к этому относиться.

— Да, — согласился Болдт.

— А как дети?

— Дети?

— Майлз и Сара, — ответил Макклюр.

— С ними все в порядке, я думаю, — отозвался Болдт. — Честно говоря, я не виделся с ними какое-то время. Лиз забрала их с собой.

— Ну да, ну да, понимаю, — произнес Макклюр.

— Знаете, Рой, у меня такое ощущение, что мы здесь с вами говорим о разных вещах.

— Время от времени такое чувство может появляться. Мир вокруг кажется бессмысленным. Может возникнуть искушение с головой уйти в работу, но более разумным все-таки представляется поговорить об этом. Заставить ее присесть и рассказать о том, как вы привязаны к ней, оказать ей всю поддержку, на какую вы способны.

— Я говорил о работе, — заявил Болдт. Он чувствовал себя слишком усталым, чтобы вступать в дискуссию. Ему хотелось, чтобы Макклюр встал и ушел.

— А я говорю об Элизабет. — Болдта поразили не слова врача, а тот зловещий тон, которым они были произнесены. Болдт почувствовал, что его начинает подташнивать.

— Лиз?

— Вы что, совершенно не в курсе?

— Рой, черт бы вас побрал, о чем вы говорите? — взорвался сержант. — Я слишком устал для таких игр.

— Я говорю о лимфоме вашей жены, Лу. Я говорю о жизни вашей жены. О ваших детях. О вас. О том, как вы справляетесь с этим.

В ушах у Болдта зазвенело, как если бы кто-то подорвал в комнате мощный заряд. От лица его отхлынула кровь, ему стало холодно. Голова у него закружилась, перед глазами все поплыло. Потом в глазах защипало, он силился произнести хоть слово, но ничего не получалось. Болдт чувствовал себя парализованным. Он не мог ни пошевелиться, ни открыть рот. По щекам у него заструились слезы, словно кто-то проткнул его глаза ножом. Он оказался на грани обморока. Болдт видел, как двигаются губы Макклюра, но не слышал ни звука. Лицо доктора выразило участие, и Болдту стало ясно, что оцепенение и звон в ушах — это симптомы его борьбы с обмороком. Он готов был потерять сознание.

Макклюр крепко схватил Болдта за плечи, и тот немного пришел в себя, во всяком случае, достаточно, чтобы расслышать слова врача:

— Она вам не сказала. — Это был не вопрос, а утверждение.

Болдт почувствовал, что качает головой.

— Это?.. — Он не мог выговорить это слово. Произнести его вслух — значило вызвать негативные мысли. Он убедил себя, что просто неправильно расслышал. — Вы сказали?.. — Но выражение лица Макклюра говорило само за себя. Болдт вспомнил, какой грустной Лиз выглядела в ванной, вспомнил, как часто она стала принимать ванны и как это показалось ему подозрительным, вспомнил ее просьбу остаться наедине с одним из детей. Кусочки головоломки внезапно сложились вместе, как это часто бывает в расследовании.

— Метастазы распространялись слишком быстро, — сказал Макклюр. — К тому моменту, когда мы обнаружили болезнь, она достигла уже четвертой стадии. Она должна была знать, Лу, но, очевидно, не могла заставить себя взглянуть правде в лицо. Должно быть, из-за детей, я думаю.

Слезы продолжали ручьем течь по лицу Болдта.

— Операция назначена на следующую неделю, — мрачно и сухо сообщил ему Макклюр. — Я рассчитываю на вашу поддержку. Ей понадобятся вся сила и участие, которые мы можем предложить ей.

Болдт чувствовал себя так, словно оказался внутри маленькой черной коробки. Он мог кричать изо всех сил, но его никто не услышит. Он мог сколь угодно широко раскрывать глаза, но все равно ничего не видел. Это всего лишь сон, убеждал он себя, ничего больше. Кошмар. Он проснется и обнаружит, что сидит в Харборвью на кушетке, ожидая встречи с Дикси. Чувство вины сыграло дурную шутку с его подсознанием.

Но Макклюр не уходил.

— Ванны? — пробормотал Болдт, и каким-то образом Макклюр понял его вопрос.

— Они помогают облегчить боль, — сказал он. — Она сейчас испытывает дьявольскую боль.

У серого много оттенков. Между черно-белыми цветами знания был серый цвет прощения, серо-седой оттенок возраста на висках, серый цвет обветренного надгробного камня на кладбище. Болдт поймал собственное отражение в изогнутом зеркале заднего вида. Он ехал домой.

В глазах у него стояли слезы, плечи сотрясались, губы дрожали, в ушах отдавался вой сирены. Время остановилось, но в его голове и сердце тикал будильник, чего никогда не бывало раньше. Столько воспоминаний, и все они смешались в кучу из-за упрямого нежелания расставаться с ними. В груди у него занозой засело чувство вины за то, что он не доверял Лиз. Болдт вспомнил их малышку у нее на руках, тянущуюся к ее груди, вспомнил их обеих в ванне, и ему пришлось провести рукавом по глазам, чтобы смахнуть набежавшие слезы.

Каждая секунда, каждый миг казались ему утраченной возможностью. Так много их прошло мимо, пока он воспринимал как должное их любовь и совместную жизнь. Сейчас, проходя последний поворот на дороге, ему страстно хотелось вернуть все назад и переиграть заново, как если бы он был спортсменом, сожалевшим о проигранной игре. Все промелькнуло и промчалось так быстро. Они строили что-то вместе, создавали свою жизнь. Они теряли и находили себя вновь, расставались и сходились, как лодки, борющиеся с приливом. Ему казалось страшно несправедливым, что она слишком многое держала в себе. Он чувствовал гнев, любовь, страх и ужас — все эти чувства переплелись и обрушились на него лавиной, а он стоял у подножия и смотрел, как она приближается. От таких вещей невозможно убежать, нужно просто собраться с духом и достойно встретить неизбежное. Он не хотел верить в случившееся. Всегда остается надежда, напомнил он себе, всегда может произойти чудо. Может быть, еще не поздно вознести молитву? В нем закипел гнев. Он не хотел прожить эту жизнь один. Ему не нужен был мир без Лиз. Это было несправедливо. Это было не то, на что они рассчитывали и что планировали.

Он подрулил к тротуару и остановился, сирена смолкла, и только на крыше его автомобиля безостановочно крутилась мигалка. Его ужас нашел выход в коротком, истеричном взрыве смеха — это была шутка, какая-то ошибка, Макклюр просто перепутал одного своего пациента с другим.

«Они помогают при болях». Болдт закрыл уши руками. Он не хотел, чтобы слова Макклюра эхом отдавались у него в голове. Он не желал слышать его голос. Ему хотелось мира, тишины и покоя. Ему хотелось проснуться, смыть холодной водой кошмар со своего лица.

— Разбудите меня, — пробормотал он.

Марина открыла дверь, и улыбка на ее лице растаяла, как расплавленный воск, сменившись озабоченностью.

— Мистер Болдт?

— Она здесь?

Отрицательное покачивание головой.

— Работает.

Неужели она вернулась на работу? Он не мог припомнить, где спал прошлой ночью, какой сегодня день.

— Дети?

Словно по волшебству, из-за угла появился Майлз, завопил: «Папочка!» и протянул руки к отцу, который подхватил его, прижал к груди и расплакался. Марина, обхватив себя обеими руками, словно ей было холодно, замерла в дверях, не в силах оторвать взгляд от Болдта и его слез. Она выдохнула:

— Все в порядке?

Майлз крепко обнял отца за шею и прильнул к нему. Глаза Болдта встретились с глазами женщины, и она успокоилась.

— Я буду здесь, — произнесла она. Он передал ей Майлза и кивнул, а слезы капали у него с подбородка. Он чувствовал себя измученным и усталым, и еще ему было страшно. Ему не нужен был мир без Лиз; он не хотел думать о том, как ей сейчас больно. Он хотел забрать ее с собой и увезти куда-нибудь далеко, словно она сможет оставить свою болезнь позади.

Его машина летела вниз по дороге, как если бы за рулем сидел кто-то другой. Позади раздавались обиженные гудки автомобилей, когда он проскакивал перекрестки, и перед глазами у него стояли воспоминания, а не дорога, по которой он ехал. Как много у него было возможностей лучше относиться к ней, стать для нее лучшим мужем, лучшим любовником, лучшим другом. Интересно, мельком подумал он, в какой степени болезнь вызывается физическими причинами, а в какой — окружением человека? Если бы он находился рядом с ней, когда она нуждалась в нем, если бы он не был так поглощен своей работой, заболела бы она тогда? Мысли мистифицировали его — Болдта попеременно охватывали жалость, стыд и всепоглощающий страх. Он сильнее нажал на акселератор и принялся молиться о ниспослании ему облегчения. «Пусть это окажется неправдой», — бормотал он.

Административное здание возвышалось над нижней частью города. Оно было таким высоким, что с его крыши открывался прекрасный вид на залив Эллиотт-бей и Пуджет-саунд. Оно было построено в середине семидесятых, в начале экономического бума, который привел к революции в области высоких технологий и вызвал нашествие калифорнийцев. Болдт припарковался в неположенном месте, выложил на приборную панель табличку «Полицейский при исполнении обязанностей», чтобы отвадить сторожей автостоянки, и поспешил вверх по невысоким ступенькам, которые в конце концов переходили в стекло и сталь вестибюля.

Головы встречных людей поворачивались ему вслед, пока он широкими шагами уверенно направлялся к лифтам. В кабине он оказался один, что было первой хорошей вещью, которая случилась с ним в этот день.

— Элизабет Болдт, — сообщил он дежурному клерку. За все те годы, что его жена работала здесь, Болдт бывал в этом здании всего несколько раз. Он вдруг осознал, что почти каждый вечер приносил свою работу домой, тогда как Лиз почти никогда не делала этого. Она зарабатывала в четыре раза больше его и регулярно умоляла мужа отказаться от значка полицейского — или, по крайней мере, бросить полевую работу, — отчасти потому, что не могла выносить напряжения, зная, какой он подвергается опасности. Те два года, когда он находился вне штата в бессрочном отпуске после рождения Майлза, были самым счастливым временем в их жизни. Но его уговорили вернуться к общественной службе. В какой-то мере это было связано с расследованием странного и необычного дела о торговле человеческими органами, ну и, конечно, объяснялось стараниями Дафны Мэтьюз. Но теперь, оглядываясь назад, ожидая, пока дежурный сообщит Лиз о приходе ее мужа, Болдт подумал, что возвращение на службу было ошибкой. Они снова обрели друг друга в эти два года, Болдт пристрастился к игре на пианино в течение «счастливого часа» в баре, а у Лиз появился муж, чувства и мысли которого больше не занимала одна работа.

— Она на совещании. Оно закончится через несколько минут. — Женщина указала на три кушетки, стоявшие в комнате ожидания. — Могу я предложить вам кофе?

— Нет, я не могу ждать, — сказал ей Болдт. — Где проходит совещание?

Женщина была сама любезность:

— Простите, сэр…

— Дженни, — произнес Болдт, называя имя ассистентки Лиз. — Мне необходимо поговорить с Дженни. — Он не стал дожидаться разрешения этой женщины и тяжелыми, уверенными шагами направился в сторону кабинета Лиз. Так получилось, что по пути он миновал конференц-зал, из которого доносился гул голосов. Он распахнул дверь, не постучав, огляделся по сторонам и не увидел ее. — Элизабет Болдт, — обратился он к уставившимся на него лицам. Сидевшие почти одновременно покачали головами, но какая-то женщина махнула рукой в сторону коридора. — Благодарю вас. — Он аккуратно прикрыл за собой дверь.

Дженни уже направлялась к нему, почти бежала. Они часто разговаривали по телефону, но почти никогда не встречались лицом к лицу.

— Лу? — окликнула она его встревоженным голосом. Очевидно, она все-таки достаточно хорошо знала Болдта, чтобы понять по его лицу, что случилось нечто ужасное. — С детьми ведь ничего не случилось, а?

— Где она?

— На совещании.

— Мне нужно немедленно увидеться с ней!

— Это совещание с участием президента и председателя правления. Оно должно вот-вот закончиться.

— Мне наплевать, кто в нем участвует, — резко бросил он. — Немедленно! — закричал он. Глядя в ее карие глаза, он сказал: — Я устрою такую сцену, что вы не поверите, Дженни. Немедленно! Прямо сейчас. Не имеет значения, насколько важно совещание. Это понятно?

Запищал пейджер Болдта. Дженни перевела взгляд на его пояс. Болдт откинул полу куртки и тоже посмотрел на приборчик. Он казался прикрепленным к кому-то другому, к поясу какого-то постороннего человека. Болдт взглянул дальше по коридору, на поворот, который вел к «залу власти», как именовала его Лиз. Она была где-то там, в одной из комнат. Пейджер заставил его прийти в себя. Он выключил звук. Все повторялось снова, ему в очередной раз предстояло сделать выбор между своей работой и личной жизнью, и, несмотря на все доводы разума, все сожаления последнего часа, сделать это было не так просто, как швырнуть пейджер в мусорную корзину. Где-то там Грамотей готовился к новому убийству. Он был совершенно уверен в этом.

А Лиз сидела на совещании, и Дженни, похоже, была готова лечь костьми, чтобы не пустить его в «зал власти».

— Сколько еще оно продлится? — спросил Болдт, отстегивая пейджер от пояса и наклоняя его жидкокристаллический экран так, чтобы можно было прочесть сообщение. Это простое движение, казалось, противоречило всему, о чем он только что думал. Внутренний голос спросил: «Как ты можешь?» А у защиты не было мгновенного отклика. Он нес ответственность перед своей командой, перед городом, перед всеми невинными людьми, но ничего из этого не пришло ему в голову. Все, о чем он мог сейчас думать: ему придется ответить на вызов, и, что бы потом ни случилось, он вынужден будет уехать отсюда, от нее. Она останется в зале заседаний совета директоров, а он вернется к своему казенному четырехдверному «седану» и помчится на очередное происшествие.

Болдт взглянул на Дженни, и глаза его были полны грусти.

— Она созвала совещание сама, Лу, — сказала Дженни. — Чем бы это ни было вызвано, это что-то очень важное. Я не осмелюсь прервать его.

Болдт кивнул.

— Да, я понимаю, это должно быть важно, — согласился он. Она, наверное, заявила о своей отставке. Она хотела провести остаток времени с детьми. Он почувствовал, как от жалости и горя у него перехватило горло. Решив не беспокоить стоявшую перед ним женщину своим лепетом и сантиментами, он с трудом выдавил: — Скажите ей, что я заходил. Скажите ей, что это важно. Я буду на сотовом телефоне, — добавил он, собираясь с силами. Упоминание о телефоне вынудило его проверить аппарат. На экранчике высветилась надпись: «Батарея разряжена». Он был мертв — как и все вокруг него. Болдт чувствовал себя побежденным. Он повернулся и зашагал обратно к приемной.

Дженни проводила его до самого выхода, но больше не сказала ни слова. Она придержала для него дверь, потом вышла вслед за ним в коридор и вызвала лифт. Вероятно, ей показалось, что он не способен выполнить даже самое простое действие. Болдт шагнул в кабину. Когда двери закрывались, глаза их встретились. В ее глазах светились сочувствие и беспокойство. Его же глаза были мертвыми, как камни — и полными влаги, похожими на тающий лед.

Он связался со своей конторой по радио из машины. Диспетчер попросил его подождать; Болдту показалось, что он получил пожизненный приговор.

Потом диспетчер вновь вернулся на линию и сказал:

— Вам поступило сообщение от детектива Джона Ламойи. Хотите, чтобы я прочел его вслух?

— Валяйте, — ответил Болдт, трогая машину с места и вливаясь в поток движения.

— Сообщение гласит: «Надо немедленно поговорить. Свяжись со мной как можно быстрее».

Болдт нажал кнопку передачи и сказал:

— Передайте ему, что я уже еду.

Он чувствовал себя предателем и обманщиком. Направляясь в управление, Болдт остановился и зашел в церковь. К своему удивлению, он почувствовал себя намного лучше.

Глава сорок девятая

Когда двери лифта раздвинулись на пятом этаже здания департамента общественной безопасности, мертвящая тишина, воцарившаяся в истерзанной душе Болдта, разлетелась на куски от выкриков доброй дюжины репортеров, болтающихся в воздухе подвесных микрофонов и ослепительного сияния телевизионных прожекторов. Один из репортеров настойчиво спрашивал:

— Вы арестовали Грамотея или нет?

Шосвиц с беспокойством протолкался сквозь толпу газетчиков, подошел к Болдту и повел своего сержанта к двери убойного отдела, восклицая:

— Никаких комментариев! Никаких комментариев!

Дверь перед ними распахнулась и пресса остановилась в отдалении, на некоей невидимой черте, подобно собаке, замершей перед невидимым забором. Но шум, создаваемый репортерами, не стих, его сменил гул голосов собственных сотрудников Болдта. Они выстроились вокруг него и позади, подобно техасским рейнджерам. Бобби Гейнс что-то говорила, но Болдт не слышал ее. Здесь были Ламойя, Берни Лофгрин из лаборатории и несколько полицейских в форме, которые ранее добровольно вызвались войти в состав временной оперативной группы. Он заметил женщину по фамилии Рихерт из конторы окружного прокурора. Все говорили одновременно, кто-то кричал, чтобы быть услышанным. Шосвиц сразу же присоединился к ним. Они двинулись группой, направляясь к конференц-залу. Бросалось в глаза отсутствие только одного человека, а потом Болдт увидел ее: она стояла у дверей комнаты для проведения брифингов, скрестив руки на груди, с безукоризненно уложенными волосами, и не сводила с него глаз, выражение участия скрывало ее лицо, как вуаль. Она одна знала его достаточно хорошо, чтобы понять, в каком состоянии он находится; Шосвиц не видел ничего, его слишком заботили репортеры, остальные тоже ничего не заметили, стараясь прочесть ему свои записи, им некогда было внимательно всматриваться в своего сержанта. Но она все увидела и еще до того, как они оказались лицом к лицу, спросила:

— Что случилось?

Он уже был готов рассказать ей обо всем, когда раздраженный Шосвиц воскликнул:

— Ты знаешь, что случилось! Еще одно стихотворение!

Она сообщила Болдту на ухо, словно речь шла о чем-то ничего не значащем:

— Он бесится, потому что какой-то репортер обнаружил это сообщение в утренней почте Гармана. Не мы.

— Грамотей по-прежнему на свободе! — возвестил Шосвиц.

Болдт бросил на него всего один взгляд и покачал головой.

— Всем выйти! — обратился он к собравшимся. Он придержал Дафну за локоть, не давая ей уйти. — Джон, ты тоже останься. — Когда комната опустела, Болдт закрыл дверь, и они втроем наконец остались одни.

Ламойя пустился в объяснения:

— Репортер из «Таймс» решил каждый день проверять почту Гармана. Вероятно, ему кто-то помог на почте, но, как бы там ни было, он заранее узнал о последней угрозе еще до того, как она была доставлена по адресу.

— И, разумеется, на почтовом штемпеле стоит дата после ареста Гармана, — сказал Болдт.

Ламойя утвердительно кивнул.

— Ты угадал.

— Что случилось, Лу? — спросила Дафна участливо.

Он ответил, что все в порядке. Это причинило ей боль. Она резко отвернулась.

— Содержание поэмы, — спросил Болдт, — оно имеет какое-либо значение?

Дафна ответила, по-прежнему стоя к нему спиной.

— Значение? Я ошиблась. Он никакой не грамотей и не филолог, Лу. Вероятнее всего, его даже нельзя назвать начитанным. Портрет неправилен. — Она повернулась лицом к ним обоим. Ее признание поразило Ламойю. Болдт на время даже забыл о своих горестях, поняв, насколько она расстроена. — Над туннелем шоссе И-90, в том месте, где он сходит на берег с понтонного моста, разбит парк, и через него проложена велосипедная дорожка. — Она рассказала им, как обнаружила различные рисунки и цитаты, хотя и не упомянула о том, что возила туда Бена на встречу с Эмили. Дафна неохотно повторила: — Психологический портрет неправилен.

Гнетущую тишину прервал Ламойя, поинтересовавшись:

— Насколько он неправилен?

— Необразованная, социопатическая личность. Если бы я не знала обстоятельств дела, то поставила бы деньги на то, что здесь имеет место самая обычная месть Гарману.

— Это согласуется с тем, что мне удалось обнаружить, — заметил Ламойя, чем весьма удивил Болдта, который ожидал, что детектив будет злорадствовать по поводу неудачи Дафны. Ламойя продолжал: — В налоговых декларациях Гармана периода семидесятых указаны два материально зависящих от него человека.

— Два? — с любопытством переспросил Болдт, про себя изумляясь контактам своего детектива.

Ламойя объяснил, защищаясь:

— Я пытался связаться с тобой по сотовому, но ты не отвечал. В общем-то, это не совсем моя заслуга, потому что Нейл — он имел в виду Нейла Багана — копался в прошлом Гармана с самого момента его ареста, пытаясь составить полное представление о нем. У него есть связи среди пожарных, так что здесь все вполне разумно. Он пришел ко мне с предложением порыться в записях налоговой полиции. Очевидно, до него дошли какие-то слухи. Я знаю, что ты только что выставил его отсюда вместе с остальными, но, может быть, тебе захочется поговорить с ним.

— Приведи его, — распорядился Болдт. Ламойя поспешно выскочил из комнаты.

Они стояли лицом к лицу, стояли и смотрели друг на друга — Болдт и женщина. В этот момент она почему-то не показалась красивой, как бывало раньше. В мире не было красоты, способной сравниться с красотой Лиз. Вокруг царила только черная пустота.

— Итак, у Гармана есть ребенок, — сказал Болдт, озвучивая вслух то, о чем свидетельствовали налоговые декларации. — Это имеет смысл? — спросил он.

— Ты не захочешь этого знать, — ответила она зловещим тоном.

— Отец непременно будет прикрывать своего ребенка, — произнес Болдт, сам будучи отцом.

— И ребенок затаит зло на своего отца. При определенных обстоятельствах ребенок может символически убить свою мать, повторно убить ее — или тех, кто на нее похож. Посылать отцу угрозы. Причем совершать убийства на территории, подконтрольной отцу, используя способ, которому научился у отца: огонь.

Болдта обдало холодом, хотя он ожидал жара.

— Почему?

— Злоба.

— Ее должно быть много.

Дафна кивнула, а потом покачала головой.

— Вероятно, Гарман виноват только в том, что оказался слишком заботливым отцом, — прошептала она. — Скорее всего, он решил, что убийства прекратятся, если он возьмет вину на себя и сядет в тюрьму.

— Он будет с нами разговаривать? — поинтересовался Болдт.

— Мне бы хотелось услышать, что скажет Баган, — ответила она. — Чем больше сведений о Гармане мы раскопаем, тем выше будут наши шансы. Если мы будем строить предположения, он замкнется и ничего не скажет. А если предъявим ему факты, это будет совсем другое дело.

— Поджигатель наметил себе очередную жертву, — сказал Болдт, имея в виду последнюю посылку. Он посмотрел на свои часы; время бежало неумолимо. — Господи Иисусе. Мы должны сделать что-либо.

— Отправь в парк над туннелем кого-нибудь из полицейских, только без формы. Пусть они наблюдают за велосипедной дорожкой, — посоветовала Дафна. — У нас есть наброски художника. Он бывает в том парке, Лу. Он должен жить где-то поблизости.

Болдт потянулся к телефону. Дверь распахнулась: Нейл Баган и Ламойя. Баган заговорил еще до того, как Болдт успел набрать номер.

— Это как-то связано с пожаром в Северной Дакоте, — сказал он. — Дьявольский пожар.

Десять лет назад часть городской тюрьмы переместилась из здания департамента общественной безопасности в подвал управления юстиции. Теперь там содержались наиболее опасные преступники, тогда как общие камеры отныне занимали члены банд, бездомные, пьяницы и наркоманы, автомобильные воры и взломщики. Те же, кто был замешан в убийствах, грабежах и нападении при отягчающих обстоятельствах, как правило, содержались отдельно.

Хотя в камере было четыре койки, Стивен Гарман сидел в одиночестве. В его распоряжении были простая раковина и унитаз, с потолка свисала одна лампочка, защищенная проволочной сеткой, стены пестрели надписями.

Дафна содрогнулась. Ей никогда не нравились тюрьмы.

Гарман был одет в оранжевый спортивный костюм-полукомбинезон, который обычно придавал заключенным унизительный вид, но Дафна нашла его симпатичным. На щеках у него цвел румянец, и, хотя она была равнодушна к растительности на лице, Дафна решила, что темная бородка и усы идут ему.

— Я не вижу своего адвоката, — произнес он, когда Болдт и Дафна переступили порог камеры и дверь за ними закрылась. Ламойя остался стоять по другую сторону решетки, взявшись за металлические прутья руками и прижавшись к ним лицом.

— Мне нечего сказать в отсутствие адвоката, — заявил Гарман.

Дафна и Болдт опустились на койку напротив него. По взаимному соглашению оба молчали. Первой нарушить молчание должна была Дафна. После этого они будут говорить по очереди; такова была договоренность.

Они сидели молча в течение добрых пяти минут, и Гарман переводил взгляд с них на Ламойю и обратно. По мере того как текло время, арестованный все больше нервничал. Наконец он сказал:

— Можно было бы ожидать, что они хотя бы покрасят стены, чтобы избавиться от этих надписей и рисунков. Это оскорбительно.

— Мы не смогли установить тождества между написанными записками и вашим почерком, — произнесла Дафна.

— Человек, устроивший эти поджоги, весит на шестьдесят фунтов меньше вас, — сообщил Гарману Болдт.

К ним присоединился Ламойя:

— Все цитаты, использованные в угрозах, исходят из одного источника. Может быть, вы сможете просветить нас, что это за источник.

Гарман по-прежнему переводил взгляд с одного на другого.

Ламойя поинтересовался:

— Что это за общий источник угроз, которые вы рассылали сами?

— Словарь Барлетта, — выпалил Гарман даже с некоторым превосходством.

Ламойя издал звук зуммера в телевизионном шоу, обозначающий неправильный ответ.

Кажется, Гармана потрясла его ошибка.

— Эксперты из лаборатории идентифицировали химический состав чернил, которыми были написаны угрозы, — вступила в разговор Дафна. — У вас в доме нет ручки, которая хотя бы отдаленно подходила для тех чернил. У вас нет такой бумаги. У вас дома мы обнаружили всего три марки, и они совсем не такие, как те, которые использует Грамотей. — Она внимательно следила за глазами и поведением арестованного. Дафна ждала, что он начнет облизывать губы или каким-либо другим способом покажет, что у него пересохло во рту.

— Вы так и не сообщили о том, что ваш грузовик-пикап был украден, — сказал Болдт.

Ламойя добавил:

— И вы так и не обратились с иском о страховом возмещении. Как это может быть: вы лишаетесь грузовика-пикапа стоимостью семь тысяч долларов и не обращаетесь после этого за страховкой?

— Любопытно, — заметила Дафна.

На лбу у Гармана заблестели капли пота, резче обозначились мешки под глазами. Он с такой силой потер указательный палец о большой, что раздался звук, напоминающий стрекот сверчков.

— Мой адвокат, — пробормотал он.

— Мы вызвали его. Уведомили его. Он будет здесь, — сообщил Болдт арестованному. Это было правдой. Однако Гарман не знал, что в данный момент его адвокат присутствовал на судебном заседании. И должен пройти не один час, прежде чем он сможет добраться до камеры.

— Расскажите нам о пожаре, — попросил Болдт, выражая голосом преувеличенное сомнение.

— О каком пожаре? — спросил Гарман, у него даже достало сил на слабую улыбку. — Я видел несколько.

— А сколько вы устроили самостоятельно? — задал очередной вопрос Ламойя.

— Ник Холл продавал мне гиперголики, — начал Гарман, повторяя свое интервью на радио. — Я знал об их разрушительной силе по своей работе на военной базе «Гранд Форкс».

— База ВВС в Северной Дакоте, — сказала Дафна. — В вашем личном деле записано, что вы служили в подразделении, занимавшемся подавлением пожаров, и даже использовавшем взрывчатку.

— Правильно. Это была опасная работа.

Болдт начал получать удовольствие от допроса. Понемногу Гарман стал говорить больше того, что изначально собирался сказать им. Он начал разваливаться на части. Понемногу они приближались к тем вопросам, на которые непременно хотели получить ответы. Порядок ведения допроса разработала Дафна.

— Расскажите нам о пожаре, — потребовал сержант.

Взгляд Гармана метался между ними троими.

— Трейлер, — произнес Ламойя. — Ваш трейлер. Он сгорел до основания, сгорел полностью, если верить отчету. Это сочли несчастным случаем. Но Фидлер — вы ведь знаете Сидни Фидлера — поговорил с парочкой парней, которые хорошо помнят тот пожар. Он был совершенно необычным в том смысле, что шланги, заливающие пожар водой, казалось, только добавляли топлива в огонь. А тот становился все жарче и жарче. Это было гиперголовое ракетное топливо, Гарман, то же самое, которое мы видим здесь. Вы понимаете наше любопытство.

На этот раз это был звук шагов по коридору, а не нервное постукивание пальцев Гармана. Приблизился охранник, подозвал Болдта и передал ему клочок бумаги через решетку. Еще один трюк Дафны. Баган сообщил им имя сына Гармана всего за несколько минут до начала допроса. Он нашел его в записях о медицинской страховке, из которых вырисовывалась неприглядная картина. Дафна решила, что некоторый драматизм не повредит делу. На листке бумаги, переданном Болдту, не было написано ничего, но он сделал вид, что прочел его с большим интересом. Он поднял голову от листка, и в его широко раскрытых глазах отразилось настоящее потрясение.

В ожидании Гарман даже немного подался вперед.

Но заговорила Дафна, а не Болдт.

— Диана была вам неверна? В этом все дело?

У подозреваемого отвисла челюсть, и здоровый румянец сполз со щек. Какое-то мгновение он не двигался, даже не дышал. Потом яростно заявил:

— Вы ничего не понимаете.

Дафна бросила взгляд на Болдта и коротко кивнула, хотя замечание вызвало у нее болезненный спазм в желудке.

Болдт негромко сказал:

— Джонатан Карлайл Гарман. Он поступил в госпиталь военно-воздушной базы «Гранд Форкс» 14 июня 1983 года. Ожоги лица и верхней части тела третьей степени. За этим последовали семь месяцев восстановительной хирургии.

— Когда вы в последний раз видели его? — спросил Ламойя.

Дафна взмолилась:

— Скажите мне, что вы намеревались причинить боль Диане. Скажите мне, что вы не собирались причинить вред мальчику.

— Матерь Божья! — пробормотал подозреваемый, опустив голову на свои огромные руки, и спина его судорожно затряслась, когда он заплакал.

Дафна воспользовалась возможностью, чтобы взглянуть на Болдта. Она кивнула. Но, в отличие от Ламойи, она отнюдь не испытывала гордости за их достижения. Ее пронзила печаль, которая захватила и Болдта.

Сквозь рыдания, не поднимая головы, подозреваемый пробормотал:

— Она взяла его с собой. Похитила его. Не потому, что любила его, а потому, что он слишком много знал, и еще из-за того, что она с ним сделала… Как она после этого могла называться женщиной? — Он отнял руки от лица и посмотрел Дафне прямо в глаза.

— Мы здесь не за тем, чтобы судить вас, — прошептала она. — Только для того, чтобы установить истину. Помочь Джонатану. Вашему мальчику нужна наша помощь.

Гарман всхлипывал еще целых пять минут, которые показались Болдту самыми долгими в его жизни. Будет ли он сотрудничать или вновь потребует адвоката? Минуты убегали в вечность, приближался вечер, а с ним — вероятность нового поджога. Новой жертвы.

У телефонной компании не было абонента по имени Джонатан Гарман; в базе данных транспортных средств не было свидетельства о выдаче водительских прав или регистрации автомобиля на его имя. В настоящее время проверялись другие источники, но, очевидно, поджигатель или существовал вне бюрократической системы, или жил под вымышленным именем.

— Я никогда не думал, что все так получится, — наконец выдохнул Гарман. — Она торговала собой. И вовлекла в эту торговлю мальчика.

Болдт испустил тяжелый вздох и опустился обратно на койку. Иногда правда была ему ненавистна.

Внезапно раздавшиеся в коридоре шаги не входили в разработанный план, и трое полицейских озадаченно обратили свои взоры к двери, не понимая, что бы это могло значить, а шаги звучали все ближе. Охранник протянул Болдту вторую записку.

Прочитав сообщение, сержант поднял голову.

— Это с автомойки, — сказал он.

Инерция движения, которую обрело расследование Болдта, оказала свое влияние и на технических экспертов, находившихся в подчинении у Берни Лофгрина. В тот же самый день они установили, что серебристо-синие волокна, найденные на внутренней стороне лобовых стекол автомобилей, принадлежавших двум жертвам поджогов, совпадали не только друг с другом, но и с теми волокнами, которые были обнаружены на стеклах кухни Болдта и у отпечатков лестницы в доме Энрайт. Эти данные придали расследованию новый импульс, и, пока Лофгрин разыскивал Болдта, чтобы сообщить ему хорошие новости, его помощники пытались проследить, какая именно из пяти мастерских, имеющих в своем распоряжении принтеры для трафаретной печати, приобрела серебристую краску.

В пятой по счету мастерской — «Локал колор», расположенной в Кур д’Ален, узнали свой заказ по комбинации цветов: полотенца для рук, заказанные компанией «Люкс-мойка и Детэйлинг, Инк.», Вашингтон, Сиэтл. Полотенца были украшены серебристо-зеленой печатью на синем фоне — цвета «Морских ястребов», — с изображением логотипа компании и адреса трех ее представительств. На обратной стороне красовалась надпись «Вперед, Морские ястребы!» Мастерская «Локал колор» изготовляла уже третью партию в полторы тысячи полотенец.

Вернувшись в конференц-зал, где стоял такой шум, что от него закладывало уши, Болдт тяжело опустился в кресло. Он обратился к детективу Бобби Гейнс:

— Итак, это может быть любой из полутора тысяч клиентов «Люкс-мойки».

— Всего одной тысячи, — поправила его детектив. — Последние пять сотен полотенец еще не доставлены заказчикам. И я не думаю, что это — один из клиентов. Эти тряпки годятся только для яппи. Вы не поверите, они берут целых одиннадцать долларов за мойку. Клиент выходит из машины, отправляется в кафе и пьет «эспрессо», пока выполняют его заказ. Полная вакуумная обработка, натирание стекол воском по желанию заказчика, причем окна моют изнутри и снаружи. Работа заканчивается тем, что стекла высушиваются специальной бригадой, опять же с обеих сторон — и при этом используются именно эти полотенца с рекламными логотипами. Вот почему эксперты нашли волокна с внутренней стороны лобового стекла.

— Три мойки, — сказала Гейнс.

— Две в городе и одна — в Беллингхэме, — сообщил им Ламойя, читая сопроводительную записку.

В комнате стоял такой гул голосов, в воздухе ощущалось такое напряжение, что Болдта так и подмывало встать и объявить перерыв. Но он сдержался и правильно сделал, потому что подметил аналогичное желание на лице Шосвица и оно кое о чем сказало ему. Его команда провела долгие часы за этой тяжелой и неблагодарной работой, причем детективы работали как по одиночке, так и сообща. Погасить этот энтузиазм — значило лишить полицейских энергии; они и так держались изо всех сил. Болдт оценил ситуацию и сдержал свой порыв, пытаясь уловить как можно больше из разговоров, звучавших вокруг него.

— Мы проверяем записи о налоге на предпринимателей, — объявила Гейнс.

— Его может и не быть в платежной ведомости, — заметила Дафна. — Он, скорее всего, работает неполный день и наверняка за наличные.

Вмешался лейтенант Шосвиц, прислушивавшийся к разговору:

— Мы проверяем все, что только можно. Не спешите делать скоропалительные выводы. Находите и анализируйте. Собирайте и оценивайте. Не предполагайте ничего заранее.

Какой-то полицейский в форме согласился с Дафной:

— Если он вытирает и сушит ветровые стекла, то наверняка работает за наличные и чаевые. Это самое дно на мойке машин. Этих парней не включают в платежную ведомость, потому что они на этой работе не задерживаются.

Ламойя решил высказать свое мнение:

— Наш мальчик Джонатан какое-то время проработал там.

— Он мог работать повременно на нескольких мойках. Мойка машин для него — это место, где он выбирает свои жертвы, — заметила Дафна.

Посчитав последнее замечание очень важным, Болдт спросил:

— У нас есть список всех универсальных автомоек?

— Есть, — откликнулась патрульный офицер. Она помахала в воздухе листком бумаги. Кто-то выхватил его у нее из рук, и так, переходя из рук в руки, листок попал наконец к Болдту. Офицер добавила: — Семь станций, которые мы идентифицировали в пределах нашей юрисдикции, включая две, принадлежащие «Люкс-мойке».

— Он что, меняет их, как перчатки? — поинтересовался Шосвиц.

Заговорила Дафна.

— Не по собственному выбору. — Она встретилась взглядом с Болдтом. — Он носит с собой эту личину. Он чувствует себя неуверенно, встречаясь с новыми людьми, устраиваясь на новой работе. Ребенком ему часто приходилось переезжать с места на место. Теперь, когда стал взрослым, ему это перестало нравиться. — Она добавила: — Скорее всего, он уже уволился оттуда. Он одиночка, человек, который привык делать то, что ему нравится. Он и так достаточно долго поступал не по-своему. Это работает и на нас, и против. До того момента, пока мы не схватили Холла, он чувствовал себя вполне уверенно. Но этот арест выбил его из колеи. С другой стороны, признание отца наверняка привело его в бешенство. Ему будет трудно покарать своего отца, если мы принудим его к этому.

Болдту вдруг стало не по себе, оттого что Дафна проявила такое близкое знакомство с психологией подозреваемого. Складывалось впечатление, будто она допрашивала Джонатана Гармана. Болдт объявил собравшимся:

— Пластиковая маска, которую, как показалась нашему юному свидетелю, он видел на подозреваемом, — это на самом деле его настоящее лицо. У нас нет фотографий, но хирургическое вмешательство оказалось неудачным. Он должен быть сильно изуродован.

— Мы немедленно организуем наблюдение за тремя станциями, принадлежащими «Люкс-мойке», — заявил Шосвиц, словно это была его идея. Кое-кто из детективов с трудом скрыл ухмылку.

Болдт вновь обратился к собравшимся:

— Отдел специальных операций организует скрытое видеонаблюдение на двух станциях «Люкс-мойки» в нашем районе. — Он указал на молодого офицера полиции в форме. — У вас есть адреса, — продолжал он, передавая по рядам листок с данными. — Отнесите это в отдел специальных операций и проинформируйте их обо всем, что услышали здесь. Нам понадобятся, по крайней мере, две группы. Я хочу, чтобы была сделана аудио- и видеозапись, в реальном времени и в записи. Если этот парень захочет хотя бы прочистить горло, я должен знать об этом. Пусть они свяжутся со мной, как только будут готовы.

Юноша бегом бросился выполнять поручение. Болдт вспомнил времена, когда он сам с таким же энтузиазмом делал свою работу. Обращаясь к Ламойе, он сказал:

— Свяжись с Беллингхэмом и узнай, можем ли мы заняться их мойкой. Если нет, пусть они накроют ее для нас. Но мы хотим, чтобы она оказалась под микроскопом как можно быстрее. И сегодня, а не завтра или послезавтра.

— Понял, — откликнулся Ламойя. Он развернулся на своем стуле, оттолкнулся, проехался на нем к телефону и схватил трубку. Он не собирался выходить из комнаты, не собирался пропустить что-либо важное. Болдт знал, что из его детектива получится чертовски хороший сержант, руководитель отдела. Он вдруг испытал облегчение, и это чувство одновременно и удивило его, и открыло ему новые черты в себе самом.

Телефоны в комнате звонили почти беспрерывно. Каждый раз, когда раздавался очередной негромкий зуммер, Болдт надеялся, что это окажется Элизабет, но потом он сообразил, что не велел оператору переводить его звонки на комнату для совещаний. Он попросил одного из полицейских исправить это упущение. Парень, кажется, пришел в полный восторг, оттого что ему дали такое ответственное поручение.

— А пока что, — громко произнес Болдт, стремясь привлечь внимание всех находящихся в комнате, — чтобы ничего не упустить, нам нужны регистрационные записи работающих по найму в остальных пяти мойках класса «люкс».

— Он работает на одной из тех люксовых моек, — перебила его Дафна, намереваясь возразить против его распоряжения.

Болдт решил настоять на своем.

— По всем пяти. Имя каждого владельца, каждого работника за последние шесть месяцев. Никаких слез, — добавил он, имея в виду, что не примет никаких оправданий в случае неудачи.

Заместитель окружного прокурора в первый раз открыла рот. Саманте Рихерт недавно исполнилось пятьдесят, и ее седеющие светлые волосы уже начали редеть. У нее были привлекательное лицо и по-прежнему стройная фигура, но в целом внешность ее была незапоминающейся, и заместитель прокурора легко затерялась бы в толпе в своем сером пиджаке и черных леггинсах. Рихерт выглядела этакой серой мышкой; она смирилась с этим лет десять тому назад. Пятнадцать лет она проработала в должности общественного защитника, но семь лет назад перешла на сторону обвинения, после того как сосед избил ее во время неудачной попытки изнасиловать. У нее были серые глаза, а на пальце красовалось обручальное кольцо белого золота, которое она начала носить несколько месяцев назад, хотя, насколько было известно Болдту, была не замужем и даже не встречалась ни с кем.

Рихерт сказала:

— Какие улики у нас есть против этого человека? — Она посмотрела на Шосвица, Болдта, а потом перевела взгляд на Дафну, стоявшую у дальней стены комнаты. — Мне кажется, я чувствую запах предстоящего линчевания. Не из-за этих полотенец, я надеюсь. По вашему собственному признанию, — продолжала она, глядя на Гейнс, — больше тысячи таких полотенец были розданы бесплатно.

— Он — всего лишь подозреваемый, — объяснил Болдт. — А пока что нам нужно обосновать установку наблюдения.

— Согласна, здесь вы правы, но нам все равно понадобится позитивная взаимосвязь. Если мы намереваемся подвести этого малого под смертный приговор, потребуются веские прямые улики.

— Мы их добудем, — пообещал Болдт.

Шосвиц наблюдал за разворачивающимися событиями, как зритель на теннисном матче, водя глазами слева направо и справа налево. Болдт буквально кожей ощущал его нетерпение и горячее желание присоединиться к дебатам, причем в типичной для лейтенанта манере: он не собирался осторожно войти в воду, а намеревался прыгнуть туда с разбегу, вызвав большой всплеск и волну. Шосвиц, как и все остальные в комнате, не мог не ощущать на себе усиливавшегося давления.

— Нужно, чтобы он привел вас к украденному топливу, — предложила Рихерт. Она вовсе не противопоставляла себя полиции, но задаваемые ею вопросы были настолько въедливыми и дотошными, что Болдту стало неуютно.

Заговорив, Дафна привлекла к себе всеобщее внимание.

— Сегодня вечером умрет очередная женщина, если мы не сделаем что-нибудь — и я не говорю, что мы должны непременно арестовать его. Сначала мы должны найти его, и быстро. Он может привести нас к своему тайнику с топливом или даже попытаться устроить пожар. В любом случае нам представится возможность провести арест с поличным.

Болдт знал ее слишком хорошо. Такое поведение было нетипичным для Дафны. Он попытался понять, что заставило ее сделать подобное заявление, и заметил:

— Но мы можем потерять очередную жертву, если арестуем его…

Дафна подняла брови и закончила предложение вместо него.

— А это — совсем не то, что нам нужно.

Воцарившуюся в комнате тишину разорвали звонки нескольких телефонов. Постепенно хаос возобновился. Болдт обратился к ней:

— У тебя есть план, так ведь?

Она кивнула, лицо ее оставалось серьезным и непроницаемым.

— Да. Но мы должны действовать немедленно. — Она извлекла экземпляр справочника личного состава департамента. Он переиздавался ежегодно и был разделен на две части: штатные сотрудники и гражданские вольнонаемные, каждая часть, в свою очередь, подразделялась по званиям или классификациям. Его издание и составление финансировалось профсоюзом, с тем чтобы сотрудники департамента больше знали о своих коллегах. В справочнике не было номеров домашних телефонов, домашних адресов, вообще всякой частной информации, зато приводились добавочные номера внутренних телефонов, занимаемые должности, а также давались сведения о том, как предпочитает отдыхать данный человек, состоит ли он членом клубов софтбола, боулинга, автоспорта и охотничьих ассоциаций.

Дафна открыла справочник на седьмой странице, отмеченной закладкой. Она достала фотографию супруги Гармана, Дианы, и положила ее рядом с фотоснимком патрульной по имени Марианна Мартинелли. Сходство двух лиц нельзя было не заметить, единственная разница заключалась в том, что у Мартинелли на снимке волосы были чуточку длиннее. Не отрывая взгляда от фотографии, Дафна окликнула Ламойю, который все еще разговаривал по телефону:

— Джон? Ты все еще поддерживаешь дружеские отношения с этим косметологом в театре на Пятой авеню?

— С кем? — прокричал он, закрыв ладонью микрофон.

— С гримершей, — ответила она.

— С Джеффой? Конечно.

В голосе ее звучали сила и уверенность, когда она принялась объяснять Болдту:

— Тот факт, что он прислал записку, означает, что у него на уме уже есть жертва. Может быть, нам повезет и мы сумеем проследить его до этой несчастной. Но нам прекрасно известно, что очень часто наблюдение такого рода не дает никаких результатов. Какова вероятность того, что мы можем держать подозреваемого под наблюдением, оставаясь с ним рядом? Двадцать или тридцать процентов?

— Около того.

— А это означает, что с вероятностью семьдесят процентов жертва может отправиться на небеса в языках пламени. Шансы явно не в нашу пользу.

— Продолжай.

— Мы можем сбить его со следа, — сказала Дафна, постукивая пальцем по полицейскому справочнику. Пока она говорила, в комнате постепенно воцарилась странная, сверхъестественная тишина. — То есть патрульная Марианна Мартинелли может это сделать. Она — точная копия матерей, которые привлекают его внимание. Изменить стрижку, нанести немножко грима, осветлить полоску на пальце, где раньше якобы было обручальное кольцо, и он моментально и думать забудет о другой своей жертве, стоит ей появиться на мойке машин. А тогда мы сможем взять его за кольцо в носу и отвести в тот дом, который выберем сами. Он узнаёт их адреса из регистрационной карточки в автомобиле, так? Или, во всяком случае, мы так полагаем. Итак, мы дадим ему адрес, где и будем ждать голубчика. Он явится туда со своими причиндалами для мойки окон, сделает вид, что ошибся адресом, и мы заполучим его тепленьким, со всеми химикатами и прочим. Рихерт будет иметь свои улики; мы получим нашего субчика.

— А Мартинелли заработает язву, — сказала Гейнс.

Болдт повысил голос:

— Кто-нибудь знает Марианну Мартинелли? — Глаза всех присутствующих незамедлительно устремились на Джона Ламойю, чья репутация в обращении с женщинами — особенно с женщинами-новичками, служившими в полиции первый год — была общеизвестна.

Ламойя выглядел как кот, застигнутый врасплох у горшка со сметаной. Он пожал плечами и с невинным видом покачал головой, но потом произнес сконфуженным тоном:

— Она недавно развелась с мужем. Мы виделись с ней пару раз. Ну и что?

— Придется пустить в ход свое обаяние, Джон, — распорядился Болдт. — Нам нужен доброволец.

Глава пятидесятая

События следующих девяноста минут промчались, как кадры кинофильма в режиме ускоренного просмотра. В плане Дафны разрушить психологию подозреваемого приняли непосредственное участие больше двадцати офицеров полиции. Семь полицейских в гражданской одежде отправились на мойки мыть свои автомобили. В 13:17 пополудни 24-го октября Болдту сообщили из Центра радиосвязи, что возможный подозреваемый идентифицирован на «Люкс-мойке» по 85-й Северо-Западной улице в Гринвуде. Из описания явствовало, что субъект имеет хрупкое телосложение, весит от ста тридцати до ста пятидесяти фунтов, и лицо его скрыто солнечными очками под капюшоном свитера.

Направляясь в Центр связи, Болдт заехал домой, чтобы оставить записку Лиз.

Войдя в кухню, он расплакался. Куда бы он ни посмотрел, чего бы ни коснулся, везде он видел и ощущал присутствие Лиз. Он вспоминал их разговоры, проведенные вместе отпуска, дни рождения, их занятия любовью — почему-то в памяти всплывало только хорошее, он не мог припомнить ничего плохого. Болдт плакал не только по Лиз, но и по себе, что было эгоистично с его стороны, — плакал из жалости к себе и из страха. Он молил Бога дать ему какое-либо объяснение и просил прощения за все те годы, в течение которых пренебрегал молитвой, одновременно задаваясь вопросом, могут ли его молитвы быть услышаны после столь долгого перерыва. Или же связь прервалась, подобно неоплаченному вовремя телефону?

Как он скажет ей, что ему все известно? И какая часть его жизни будет разрушена при этом?

Болдт услышал, как на подъездной дорожке остановилась машина. Ему не хотелось встречаться с Лиз; он знал ее тайну, которой она по каким-то своим причинам предпочла не делиться с ним. Он подумал, имеет ли право знать об этих причинах, или же она решила сначала свыкнуться с мыслью о болезни сама, прежде чем поделиться ею с ним или с кем-либо еще. Внезапно он понял, почему она хотела провести время одна в летнем домике вместе с кем-то из детей. Вероятно, ей нужно было побыть наедине с каждым из малышей, ей требовалось время, чтобы обдумать и разрешить те внутренние конфликты, которые кипели в ней. Болдт понятия не имел, как действует на человека сознание собственной неминуемой приближающейся смерти.

Он вытер глаза рукавом и выглянул наружу. Это оказалась Марина с детьми, которых подвез муж Марины, а вовсе не Лиз. Его приговор был отложен на какое-то время. Он вышел на безжалостный солнечный свет и поздоровался с Майлзом и Мариной, поцеловал Сару. А когда слезы снова ручьем хлынули из глаз, он просто зашагал прямиком к своей машине и отъехал, не сказав ни слова, а его маленький сын махал ему ручонкой вслед, и в глазах его светилось беспокойство.

Глава пятьдесят первая

— Что ты об этом думаешь? — спросила у него Дафна. Они с Болдтом стояли в дальнем углу заброшенной автостоянки, позади неработающего супермаркета на 85-й улице, в четырех кварталах от «Люкс-мойки». Подозреваемый находился под наблюдением, и в наушнике Болдта звучал постоянный радиообмен. Первое, что поразило Болдта, это то, каким старым выглядел скотч, которым школьная фотография Бена была прикреплена к солнцезащитному козырьку над сиденьем водителя.

— Как они умудрились сделать это? — спросил он, дотрагиваясь до ленты. Она была хрупкой на ощупь, как будто все лето пролежала под палящими лучами солнца.

— И это все? — с негодованием спросила Дафна. — Ты приходишь, смотришь, и все, что тебя интересует, это то, как мы умудрились сделать так, что лента выглядит очень старой?

Она, конечно, имела в виду салон автомобиля. На полу перед передним пассажирским сиденьем валялись школьные листы Бена с упражнениями, исписанные его абсолютно нечитаемым почерком с многочисленными орфографическими ошибками. Для того чтобы раздобыть эти бумажки, ей пришлось совершить набег на свой собственный плавучий дом. На одном листе красовался пыльный отпечаток подошвы; рядом с ним на полу валялся смятый бумажный стаканчик из-под молочного коктейля из «Макдональдса». На приборной доске валялся перевернутый игрушечный самосвал, на сиденье сиротливо лежала фигурка солдата с оторванной рукой в компании с тщательно выполненной копией космического корабля Хана Соло из «Звездных войн» — все это принадлежало Бену. На пол за передним сиденьем были брошены трикотажный свитер и пара детских кроссовок, совершенно разбитых и подклеенных серебристой лентой. На заднем сиденье лежал один из трех имеющихся у Бена рюкзаков, который она взяла без спросу. С зеркала заднего вида свисал посеребренный крестик на цепочке, на тот случай, если в качестве «спускового крючка» должна будет выступить религия.

— Убедительно, — согласился Болдт. — Я бы не додумался приклеить фотографию, — признался он.

— Нам нужно установить прямую связь с ребенком, но, тем не менее, мы уверены, что он не станет вовлекать его.

— Очень убедительно.

— Мальчик должен сыграть роль «спускового крючка», Лу, — уверенно заявила она. — Аналогия с его матерью и само существование ребенка. Одна из моих ошибок — что я упустила из виду роль ребенка.

— Ты меня убедила, — сказал Болдт. — Теперь все, что нам остается, — добавил он, внимательно рассматривая автомобиль снаружи, — это хорошенько испачкать его в грязи.

В 15:05 пополудни патрульный офицер Мартинелли, одетая в джинсы и хлопчатобумажный свитер с капюшоном, въехала на автомобиле «форд-искплорер» в надувное сооружение, взятое в аренду компанией «Люкс-мойка, Инкорпорейтид». В фургоне департамента полиции ощущалась напряженность, но профессионализм участников возобладал, и на небольшом внутреннем пространстве разместились видеооператор, оператор связи, а также Болдт с Дафной, причем последняя сидела едва ли не на коленях у Болдта.

Время появления автомобиля Мартинелли было тщательно рассчитано, с тем чтобы подозреваемый — которого пока считали Джонатаном Гарманом — оказался именно тем работником, которому предстояло чистить салон ее машины. Он был одним из четырех, занятых в этом процессе сотрудников мойки, которые сменяли друг друга; потребовались два офицера полиции в гражданской одежде, чтобы установить этот порядок работы. Следующим шел Джонатан Гарман, ожидая своей очереди на конвейере.

Внутри фургона экран видеомонитора внезапно заискрился и зашипел, а изображение Мартинелли стало серым и покрылось рябью.

— В чем дело? — спросил Болдт.

— На мойке машин много металла, — объяснил техник. — Передатчик спрятан под задним сиденьем, а антенна находится под машиной. Ни одна система не безупречна. Вот поэтому мы установили в автомобиле еще и видеокамеру. Запись на той пленке будет чистой.

Экран продолжал мигать и искриться; радиоканал связи с Мартинелли заполонили статические помехи.

— Я внутри, — доложила детектив.

На экране замерло изображение движущихся фигур, которые перемещались рывками, с задержкой в одну-две секунды, словно роботы. Появились какие-то дополнительные помехи в виде черных горизонтальных полос.

— Мне это не нравится, — заявил Болдт.

— Мне тоже, сержант, — жалобно простонал техник. — Я попытаюсь хоть что-то исправить, о’кей?

Воспользовавшись головным наушником, Дафна спросила у Мартинелли, слышит ли та ее.

— Достаточно хорошо, — ответила женщина.

Ее портретное сходство с Дианой Гарман на фотографии было поразительным отчасти благодаря недюжинному таланту Джеффы Джеффрис, гримерши театра на Пятой авеню.

Наконец монитор заработал нормально, и на экране появилось выпуклое изображение салона автомобиля, от водительской двери до двери пассажира.

Микрофон Мартинелли отчетливо донес до них разговор, и мужской голос произнес:

— Нам не разрешается трогать ваши личные вещи, мэм. Вам придется забрать их с собой, если хотите, чтобы мы обработали внутри пылесосом. Можете особенно не спешить.

Дафна отдала распоряжение Мартинелли:

— Оставьте их. — Она хотела, чтобы триггеры оставались на месте.

— Сделайте все, что можно, — сказала Мартинелли.

Наблюдатели, расположившиеся на дальней стороне мойки, передали, что работник чистит пылесосом внутренность машины. До того, как в дело должен будет вступить Гарман, оставалось еще несколько промежуточных этапов.

Собравшиеся в фургоне наблюдали, как на экране двое чернокожих чистили пылесосами пол и коврики в автомобиле.

Судя по сообщениям, Мартинелли направлялась в административный корпус.

Автомобиль оказался в системе. Ни на секунду не отрывая взгляда от монитора, Болдт поинтересовался у Дафны:

— Ну, какие ощущения?

— У меня хорошее предчувствие. Я только не знаю, выдержит ли Мартинелли до конца.

Пока она говорила, на переднее сиденье взобрался мужчина, в одной руке у него была тряпка, в другой — флакон с очистителем. Видеосигнал снова ухудшился. Экран то и дело становился совершенно черным на несколько секунд, а потом на нем проступало смазанное и двигавшееся рывками изображение плеч мужчины или его затылка, пока он тщательно обрабатывал очистителем внутреннюю поверхность стекла, приборную доску и зеркало заднего вида.

— Ступайте! — сказала Дафна Мартинелли, вглядываясь в изображение женщины на экране монитора — она заспешила обратно к своей машине, как будто забыла там что-то.

— Покажи нам свое лицо, парень, — пробормотал Болдт, обращаясь к мойщику стекол.

— Помните о том, что вы — стерва, — напомнила Дафна, сидя на самом краешке стула. — Вы — стервозная и нервная мать. А сейчас вы просто не знаете, что делать.

Как ей и было сказано, Мартинелли вынула микрофон из уха и направилась к Джонни Гарману, усиленно покачивая бедрами и изображая высокомерную дамочку с побережья, которая не снисходит до общения с представителями низших классов. Про себя она думала о том, что следующие несколько минут могут продвинуть ее из патрульных офицеров первого класса до кандидата в детективы. У нее даже не было времени позвонить своему бывшему мужу и рассказать ему обо всем. На том месте, где она носила обручальное кольцо, осталась тонкая бледная полоска, которая привела Дафну в полный восторг. Она напомнила себе, что она — разведенная мать, работающая слишком много и оттого усталая и раздражительная. Горящая нетерпением. Может статься, ей сегодня пригодится опыт участия в драмкружке во время учебы в колледже, подумала она. Высшая оценка, которую она получила по классу актерского мастерства, была «удовлетворительно». Об этом она Дафне не сказала.

— Молодой человек, — громким голосом с иронической интонацией начала она, пристально уставившись в его очки. «Напугайте его. Провоцируйте», — сказала Мэтьюз. — Молодой человек, — повторила она, подходя вплотную к Джонни Гарману. Сердце Мартинелли судорожно трепыхалось в груди.

Кожа на его лице выглядела неестественно. Еще бы, он ведь не родился с ней, ее уже потом приживили на лицо, изуродованное огнем. Пластическая операция была выполнена небрежно и неудачно: нос казался вылепленным из глины студентом-первокурсником. Впрочем, он выставлял на обозрение только свой нос и верхнюю часть щек; Мартинелли вдруг захотелось увидеть остальное. Она живо представила себе овальный шрам вокруг провала рта — рот доставлял больше всего хлопот пластическим хирургам; переход, если таковой и в самом деле существовал, от пластмассы его лица к коже шеи. «А волосы у него вообще-то есть, — подумала она, — или это несколько выбившихся локонов от парика?»

Он съежился, демонстрируя болезненную робость и застенчивость. А потом, взглянув на приближающуюся женщину, вдруг застыл на месте, словно пораженный электрическим током. Он оцепенел и одновременно подался вперед.

Она заметила, что он носит перчатки. Тонкие перчатки из воловьей кожи, облегавшие его руки подобно второй коже.

Самым снисходительным тоном, какой она только могла изобразить, Мартинелли заявила:

— Мой маленький ангелочек разлил немножечко «кока-колы» на приборной доске. Это справа, перед пассажирским сиденьем. Будьте хорошим мальчиком и вытрите ее.

Она сделала еще один шаг по направлению к Гарману.

— Вы ведь не станете создавать для меня проблемы, а? Во всяком случае, я очень на это надеюсь. Вытереть немножечко «кока-колы» с приборной доски совсем не трудно. — Она порылась в своей сумочке, демонстративно отвернувшись от него, чтобы он почувствовал себя лишним.

— Вам ведь нужно немного денег на обед, так? М-м? — Она протянула ему однодолларовую банкноту в левой руке, так что он не мог не заметить тонкой белой полоски у нее на пальце там, где раньше было кольцо. Она насильно всунула доллар ему в руку. Если верить Мэтьюз, то именно это прикосновение к нему — то, что она стоит и держит его руку несколько дольше, чем нужно, и должно установить между ними нужные отношения. Он будет питать отвращение к любому физическому контакту с ней. Он будет презирать ее за то, что она предложила ему деньги, за ее снисходительный тон, за непрошеное физическое прикосновение. — Знаете, а ведь здесь совсем не так холодно. — Она отпустила его руку и поднесла к лицу свою собственную. — Я имею в виду всю эту обертку. Вы закутались, словно дом, который готовится к зиме. — Она повторила: — «Кока-кола» на приборной доске. Давайте попробуем еще раз: вы меня слышите?

— Разлитая по приборной доске «кока-кола», — выдавил он голосом, напоминавшим царапанье грубой наждачной бумаги по голому металлу. Она почувствовала, как по спине у нее пробежал холодок. Она не хотела, чтобы этот мужчина охотился за ней.

Вслух Мартинелли сказала:

— Вот так-то лучше. Благодарю вас. Полагаю, я могла бы попросить моего ангелочка убрать за собой. Но, в конце концов, это ведь ваша работа, не так ли? — Она высокомерно зашагала прочь, вызывающе виляя бедрами. Женщина не оглянулась: он был слишком странным. Этот голос вселил в нее ужас. Ей хотелось оказаться на свежем воздухе, вдохнуть его полной грудью; теплая, влажная, пахнущая детергентами удушающая атмосфера автомобильной мойки вызвала у нее ощущение клаустрофобии.

Болдт и Дафна наблюдали, как Джонни Гарман поспешно забрался в «иксплорер». Несколько мгновений, не отрываясь, он смотрел на фотографию Бена, прикрепленную скотчем к солнцезащитному козырьку, а потом на крестик, свисавший с зеркала заднего вида. Он принялся протирать стекло, успев при этом рассмотреть и игрушки, и мусор, оставшийся после фаст-фуда, и одежду. Они наблюдали, как он водил тряпкой по приборной доске, подбираясь к отделению для перчаток, внутри которого лежала регистрационная карточка на автомобиль. «Открой его, — взмолилась Дафна, когда машина въехала в сплошную пелену струй от моечных автоматов и по стеклу потоком заструилась вода. — Открой его», — повторила она, и в голосе ее прозвучала тревога. Внутри лежала регистрационная карточка, из которой он мог узнать адрес подготовленного ими дома — номер 114 по Лейквуд-авеню, это был дом, который отобрала у наркоторговцев налоговая комиссия штата.

Дафна вдруг ощутила, как ее охватывает дрожь, какое-то предчувствие, нечто среднее между осознанием того, как хорошо они подготовились, и абсолютным ужасом. «Лезь в отделение для перчаток!» — мысленно подтолкнула она его. Ей была невыносима сама мысль о том, что он может и не заглянуть туда.

— У нас проблемы, — заметил Болдт, когда подозреваемый слез с переднего сиденья, пока машину обдували сушильные вентиляторы, и перебрался назад.

— Марианна? — сказала в микрофон Дафна, надеясь, что женщина окажется в дамской комнате с микрофоном в ухе, как ей было велено.

— Слушаю, — прозвучал в ответ нервный голос.

— Фаза два, — сказала Дафна. — И, ради Бога, постарайтесь!

Мартинелли вернулась в комнату ожидания и принялась наблюдать в окно, как движется по конвейеру ее «иксплорер». Дважды она замечала внутри машины силуэт Гармана, и оба раза его тряпка яростно протирала стекла. Время истекло. Ноги отказывались ей повиноваться. В комнату ожидания ввалился мужчина: Эрни Уэйттс, полицейский из отдела по борьбе с незаконным распространением наркотиков. «Со мной все в порядке, — сказала она себе. — Этот парень под нашим присмотром». Она вышла в дверь и расплатилась с мужчиной в окошечке кассы двадцатидолларовой купюрой.

Подходя к «иксплореру», Марианна обратила внимание на то, что автомобиль сверкает чистотой от крыши до колес.

Она широкими шагами приблизилась к машине в ту самую минуту, когда Гарман, пятясь, выбрался с заднего сиденья, не прекращая при этом орудовать тряпкой. Марианна окликнула его:

— Молодой человек! Молодой человек! — Совсем так, как наставляла ее Дафна. — Вы все уже почистили?

Его вид заставил ее замереть на месте: он смотрел на нее, расправив плечи и даже как будто став выше ростом. Перед ней стоял совсем другой человек. «Он выбрал меня в качестве жертвы», — подумала она, угадав это шестым чувством. Его поза была намного более агрессивной, уверенной и вызывающей. Мартинелли указала ему на мокрое пятно. Глиняные ноздри Джона Гармана злобно раздулись. В животе у нее образовался ледяной комок. Как ей было велено, она произнесла:

— На Лейквуд-авеню не любят мокрых пятен.

Она больше не смотрела на Джонни Гармана; женщине, роль которой она играла в этом представлении, по большому счету, было наплевать на него. Она просто распахнула дверцу со стороны пассажира и провела пальцем по приборной панели, чтобы убедиться, что липкое пятно исчезло без следа.

Мгновением позже она оказалась в безопасности за рулем. «В безопасности, но надолго ли?» — задумалась она, ощущая себя подопытным кроликом. И это было очень неприятное ощущение.

Дафна сидела, устремив перед собой невидящий взгляд. Им придется подождать, пока можно будет просмотреть запись, сделанную камерой внутри автомобиля. Но, насколько она могла судить, Гарман не позаботился заглянуть в отделение для перчаток и лежащую там регистрационную карточку, чтобы узнать адрес. Ей казалось невозможным, что она снова ошиблась в нем. Она оплошала. Другая женщина — кто-то из клиентов, побывавших на мойке раньше, — должна умереть сегодня вечером. Дафна пробормотала:

— Просто не могу в это поверить.

Болдт тоже выглядел несколько растерянным и обескураженным.

— Может быть, он имеет доступ к информации департамента автомобильного транспорта, — предположил он. — Прогнал указатель-ярлык через компьютер и таким образом получил адрес. Нам же фактически ничего не известно об этом малом.

— Да, абсолютно ничего, — согласилась Дафна. Но кое-что она все-таки знала, как и он.

— Может быть, он компьютерный хакер. Кто знает, как он достает адреса женщин?

Он избегал встречаться с ней взглядом; Дафне это говорило о многом.

— Господи, Лу, — пробормотала она.

— Будем действовать дальше, как договорились, — решил Болдт. — Наблюдать за домом и ждать его. Мартинелли отлично поработала. — В ушах зазвучала какофония радиообмена. Болдт не потрудился ответить или вмешаться. — Наблюдая, мы увидим, что́ он затеял. Мы проследим за ним. Там у нас большая команда наблюдения. Мы все время будем с ним, Даффи. Мы заставим удачу повернуться к нам лицом. Наш парень не пойдет сегодня домой, чтобы почитать книжку перед сном. Уж столько-то о нем мы знаем. В этом мы уже убедились.

— Прости меня, — приглушенным шепотом промолвила Дафна. Но ее слова предназначались не ему, решил он. Они были адресованы очередной жертве Джонни Гармана — той, которой он прислал стихотворение. Той, которая, как Дафна боялась, должна была умереть.

Глава пятьдесят вторая

Бен вдвоем с Сюзанной прождали целый час в плавучем доме, и постепенно их охватывало беспокойство. Дафна задерживалась и, несмотря на его мольбы, Сюзанна не соглашалась оставить его одного. Со времени своего визита в парк он не прекращал думать об Эмили. Ему порядком надоела вся эта программа, разработанная Дафной и Сюзанной. Он хотел сбежать отсюда.

Сюзанна, стараясь выглядеть собранной и спокойной, предложила наведаться в полицейское управление, где, как Бен мог догадаться, ему предстояло провести несколько бесконечно скучных и тоскливых часов.

— Она позвонит, — сказал он.

— Она присутствует на этом совещании уже полтора часа. Я больше не могу оставаться с тобой, Бен. Тебе придется подождать ее в управлении.

— Я подожду ее здесь, — уже наверное в сотый раз повторил он.

— Не испытывай мое терпение, молодой человек. У тебя есть выбор — либо отправиться в нижнюю часть города, либо в Центр.

— В Центр? — возразил он. — Вы хотите сказать, что мне придется ночевать там? — Ему еще не приходилось спать там, и он не собирался создавать прецедент.

— Выбор за тобой. — Сюзанна поднялась на ноги. — Нижняя часть города или Центр?

Сама мысль о том, чтобы провести ночь в Центре для содержания под стражей несовершеннолетних правонарушителей, приводила Бена в ужас.

— Нижняя часть города, — ответил он.

Бен и Сюзанна перешагнули порог отдела по расследованию убийств.

В отделе царила кипучая деятельность, полицейские носились взад и вперед, словно на тренировке по тушению пожара, у большинства в руках были стопки документов, и все без исключения выглядели усталыми. У некоторых из кобуры виднелись револьверы, и это произвело на Бена большое впечатление.

Сюзанна останавливала то одного, то другого, расспрашивая, где можно найти Болдта или Дафну, пока наконец кто-то из полицейских не выслушал ее, после чего махнул рукой куда-то вниз по коридору, пробормотав что-то насчет лейтенанта.

Сюзанна показала на стул на колесиках, приткнувшийся у стены, и предложила Бену присесть.

— Я хочу пойти с вами, — запротестовал он.

— Немедленно! — скомандовала она, развернув его за плечи и легонько подтолкнув в спину.

Бен поплелся к стулу.

Сюзанна направилась вниз по коридору.

Впервые за долгое время Бен остался один.

Он не мог прогнать от себя мысли об Эмили. Если он сейчас встанет и просто выйдет в эту дверь…

Если он останется на этом стуле, Сюзанна отправит его на ночь в Центр для несовершеннолетних правонарушителей. Он был уверен в этом. И наоборот, их угрозы уничтожить бизнес Эмили представлялись ему несерьезными; он был нужен им в качестве свидетеля.

Бен осторожно сунул руку в карман, чтобы убедиться, что пять долларов, которые дала ему Дафна на случай непредвиденных обстоятельств, все еще там.

Он осторожно соскользнул со стула и тайком огляделся. Кажется, никто не обращал на мальчика никакого внимания. Сюзанна оставалась где-то в противоположном конце коридора, и ее нигде не было видно. Пусть она там и останется, подумал он. Небрежной походкой Бен направился к выходу, через царящую вокруг суету — обычный ребенок, ищущий уборную.

В комнате находилось человек десять или пятнадцать, но только две женщины подняли головы, чтобы посмотреть на него, и обе выдавили улыбки, так, как это делают библиотекари. Он, не останавливаясь, шагал к двери, расправив плечи и выпрямив спину — как учила его Дафна, — уверенный, что вот сейчас кто-нибудь остановит его и не даст уйти.

Но никто не сказал ему ни слова.

Бен вышел в дверь и, едва завернув за угол, со всех ног бросился бежать к лифтам.

«Эмили!» — думал он, и сердце его готово было разорваться от гордости и счастья.

Глава пятьдесят третья

Дафна знала, что с того момента, как Джонни Гармана обнаружили на «Люкс-мойке», он больше ни на секунду не останется один. Теперь кто-нибудь всегда будет держать его под наблюдением или сидеть в соседней камере. Будут адвокаты, советники, врачи, судьи и присяжные, но он больше никогда не останется в одиночестве.

На тот невероятный случай, если Гарман работал не один, если у него был сообщник помимо Холла и отца, полиция приняла все меры, чтобы не допустить его встречи лицом к лицу с их приманкой, Марианной Мартинелли.

Дополнительным источником раздражения для Дафны и Болдта стал тот факт, что телефон в доме номер 114 по Лейквуд-авеню не работал с тех самых пор, как участок перешел в собственность государства. Это стало особенно важным, потому что батареи в рации Мартинелли начали сдавать. В 4:43 пополудни вновь подключенный к линии телефон зазвонил в первый раз. Мартинелли ответила, и голос ее звучал нервно и неуверенно.

— Алло? — робко произнесла патрульная.

— Это Болдт и Мэтьюз, циркулярный вызов, — объявил Болдт.

— Вы слышите меня, Марианна?

— Да. Говорите.

Но ответил Болдт, а не Мэтьюз.

— Подозреваемый по-прежнему находится на автомойке. Мы думаем, он пробудет там до пяти часов вечера. После этого он будет находиться под постоянным наблюдением и вам будут сообщать о его передвижениях, при условии, что они имеют отношение к вашему местонахождению.

— Поняла, — ответила Марианна.

— Мы отправляем вам посылку по ЕПС,[5] — сообщил ей Болдт. — ЕПС, Мартинелли. Как поняли?

— ЕПС. О’кей.

— Там будет пожарный шлем, емкость с кислородом, кое-какие инструменты.

— И не забудьте батареи.

— Правильно, — подтвердила Мэтьюз.

— На тот случай, если он станет наблюдать за вашим домом, — предостерег ее Болдт, — мы хотим, чтобы вы ушли оттуда, выключив свет, пусть там будет темно.

— Чтобы он знал, что мальчика нет в доме. Да. Я поняла.

Молчание.

— Если все-таки он решит последовать за вами, нужно ехать куда-нибудь в определенное место, а не просто кататься по округе. Мы предлагаем вам на выбор кинотеатр или супермаркет, — сказал Болдт.

— Он может подготовить дом ко взрыву, пока меня не будет.

— Мы знаем, что он может сделать, — успокоил ее Болдт. — Ваш дом будет надежно прикрыт.

— Вы прекрасно выступили, — присоединилась к разговору Дафна, удивляясь про себя, почему Гарман не стал заглядывать в отделение для перчаток в поисках адреса. Она думала о его очередной жертве.

В 4:55 пополудни перед домом номер 114 по Лейквуд-авеню остановился грузовичок ЕПС, и Джон Ламойя, одетый в коричневую униформу, поднялся по ступенькам и постучал в дверь. Он попросил Марианну расписаться в получении посылки и тихонько прошептал ей:

— Мы все болеем за тебя, Марианна.

Затем они разыграли сценку на тот случай, если кто-нибудь наблюдал за ними. Мартинелли на мгновение скрылась за дверью, а потом вернулась с рюкзаком и протянула его Ламойе, как будто бы она хотела отправить его почтой. Ламойя вернулся к грузовичку, достал и принес ей складной картонный ящик, используемый для экспресс-доставки, и несколькими быстрыми движениями сложил его. Пока он возился с коробкой, она заполнила адресную квитанцию и накладную на посылку, которая будет доставлена воздушным транспортом. Они положили рюкзак в коробку и запечатали ее.

В рюкзаке Бена лежала видеокассета, записанная скрытой камерой, установленной непосредственно в салоне «иксплорера». На кассете полицейские рассчитывали увидеть четкое изображение работы Гармана внутри автомобиля. Техническая служба с нетерпением ожидала прибытия кассеты, чтобы начать просмотр.

— Ты будешь поблизости, Джон? — спросила Мартинелли. Ей вдруг стало очень страшно.

— Я буду рядом. Сегодня вечером ты — самая популярная девчонка в городе. Не волнуйся.

— Он ведь чокнутый, правда? — Оба знали, кого она имеет в виду. Она сказала: — Я коснулась его руки. Не могу передать тебе, что я почувствовала.

— Мне нужно идти, — проговорил Ламойя. — Оставайся здесь. Он не такой умник, каким мы его считали. Стоит ему высунуться, как мы его сцапаем. Ничего сложного. — Он сунул под мышку посылку и был таков.

— Хорошо, — ответила Марианна, и пробормотала слова благодарности в удаляющуюся спину, обтянутую коричневой униформой. Но она сама была полицейским, поэтому не попалась на удочку. Ламойя нервничал, он так тепло не разговаривал с ней с момента их третьего свидания. Может быть, кто-то посоветовал ему вести себя именно таким образом?

Она хотела, чтобы все побыстрее закончилось.

Оказавшись в доме, она вскрыла посылку. Внутри лежала запасная батарея для ее рации, которую она сразу же заменила, и вовремя: пришло сообщение от команды наблюдателей.

Джонни Гарман только что покинул автомобильную мойку.

Наблюдатель 1: У нас проблема. Подозреваемый уезжает на велосипеде, а не на автомобиле! Он направляется на восток по Восемьдесят пятой. На нем синий трикотажный свитер, капюшон поднят, джинсы, едет на сером горном велосипеде. Солнцезащитные очки. Без шлема.

Болдт: Велосипед. На восток по Восемьдесят пятой. Вас понял. Оставайтесь с ним, первый.

Дафна и Болдт все еще находились в спецфургоне, припаркованном в двух кварталах от мойки. Диспетчер коротко отдал несколько распоряжений, передвигая команды наблюдателей. Настроение было мрачным; проследить за велосипедистом почти невозможно. Гарман мчался, обгоняя машины справа, проскакивая перекрестки на красный свет по пешеходным переходам, словом, пустил в ход все трюки. Наблюдатели едва поспевали за ним. Он ехал быстро, направляясь явно далеко, на юг, и уже пересек мост через озеро Монт-лейк. Дорога круто поднималась вверх, ехать становилось все труднее, и, подозревай он, что за ним следят, то уже давно мог бы отделаться от хвоста. Собственно говоря, наблюдатели дважды теряли его из виду, но, к счастью, он находился сам, оба раза проезжая мимо поста наблюдения, бешено работая ногами. На Мэдисон Гарман повернул на запад, двигаясь к городу, чем привел в полное замешательство команду, которая с величайшим трудом старалась не терять его из виду. Все рассчитывали, что он продолжит ехать на юг, и перемена направления и, соответственно, вынужденная переброска сил породили в эфире полнейшую неразбериху. Очевидно, что ни о чем не подозревающий Джонни Гарман устроил им адскую кухню.

Когда Болдт вызвал вертолет, Дафна поняла, что у них начинаются большие неприятности. Эксплуатация вертушки стоила несколько сот долларов в час, и, вместо того чтобы вселить уверенность, результат оказался прямо противоположным: ее охватила паника. Они оказались в отчаянном положении.

Вертолет вызвали слишком поздно. И снова неожиданно подозреваемый, направляющийся на юг по Бродвею, свернул налево, въехал в короткий переулок, заканчивающийся тупиком, затем на тротуар, который позволил ему обогнуть несколько столбов, предназначенных блокировать движение транспорта. Он спустился с холма, пересек Двенадцатую авеню и буквально растворился в воздухе.

Машина без опознавательных знаков полиции влетела на поросший травой холм, разбрызгивая грязь и, виляя из стороны в сторону, спустилась с него по шоссе Джеймс-уэй, но установить визуальный контакт не смогла.

Джонни Гарман исчез.

По спине у Дафны струился холодный пот, и она невольно поежилась. Запах, исходивший от тела Болдта, выдавал напряжение, в котором тот пребывал.

— Дерьмо, — пробормотал он, когда по радио пришло подтверждение о том, что они потеряли подозреваемого.

— Он двигался на юг, Лу. Лейквуд тоже находится к югу, — напомнила она ему об улице, на которой Мартинелли продолжала изображать возможную цель.

— Тогда чего ради его понесло на Мэдисон? Зачем этот поворот на Бродвее? — И Болдт ответил сам: — Я скажу тебе, почему: он засек нас. Он нас сделал.

— Я так не думаю, — возразила Дафна. — Ни в одном из рапортов команды наблюдения не говорится о параноидальном поведении с его стороны. Он ехал своим маршрутом, вот и все. К грузовику? К своей лаборатории? Кто знает? Маршрут, и только. К какому-нибудь компьютеру, чтобы скачать данные на Мартинелли? Маршрут, всего лишь.

Болдт отдал распоряжение поставить под наблюдение и парк над туннелем. Он был в совершеннейшем отчаянии. Кожа у него побелела, а глаза стали стеклянными. Еще две группы присоединились к наблюдателям на Лейквуд-авеню.

— Он нас спалил! — высказался Болдт. А потом, когда до него дошел черный юмор его собственных слов, он зашелся смехом. Нервным, истерическим смехом.

Дафну так и подмывало протянуть руку и дотронуться до него — это прикосновение было так же нужно ей, как и ему. У него в глазах стояли слезы — снова! — и она подумала, что он может сломаться, но он пришел в себя, как уже неоднократно бывало раньше.

Как выяснилось, она приходила в себя значительно медленнее, ее мучило чувство вины за то, что она не смогла предугадать поведение Гармана, и страх перед пожаром, который, как Дафна была уверена, непременно случится сегодня вечером. Но последней каплей стало не это. Ею оказалось сообщение диспетчера, который спокойно повернулся на стуле — фургон подпрыгивал и покачивался, двигаясь по улицам Сиэтла — и обратился к Дафне:

— Мэтьюз, для вас известие из управления: они хотят, чтобы вы знали о том, что некто Бен сбежал. Я не разобрал его фамилии, и я не знаю, откуда он сбежал, но они сказали, что вы захотите услышать об этом.

У Дафны перехватило дыхание, она не могла пошевелиться.

— Останови эту чертову штуку! — закричала она.

Глава пятьдесят четвертая

Бен терпеливо ждал напротив небольшого розового дома с хорошо знакомой ему неоновой вывеской, хотя каждая минута казалась часом. Он приехал домой: иначе и не скажешь. Перед зданием стоял грузовичок «шевроле», и наблюдательный Бен не преминул воспользоваться своими аналитическими способностями: заметил наклейку на бампере, провозглашавшую, что водитель гордится своим отпрыском-отличником, стальной ящик для инструментов, укрепленный в кузове, — вероятно, владелец был строителем или кем-то в этом роде.

Через пятнадцать минут владелица грузовичка — дама, у которой, судя по виду, уже вполне могли быть дети, покинула дом Эмили, села за руль и уехала.

Бен пересек улицу, ускоряя шаг, пробежал по подъездной дорожке и очутился перед задним входом. Он трижды постучал в облупившуюся дверь, а когда Эмили открыла, просияв и раскрыв объятия, бросился к ее теплу, к ее любви, вопреки всему надеясь, что теперь-то она его никуда не отпустит.

Пару минут спустя она уже предлагала ему чай, поджаривала в тостере кусочек хлеба и выставляла на стол баночки с джемами и желе. Налив ему и себе чаю, Эмили вытащила готовый тост и села напротив Бена. Полными слез глазами она наблюдала, как он вгрызается в тост и прихлебывает чай.

— Ты сбежал, — заключила экстрасенс.

Бен почувствовал, что его щеки заливаются краской. Он натянуто пожал плечами, будто в этом не было ничего особенного.

— Ты сбежал от полиции, — закончила она.

— Они были заняты, — сказал он. — Дафна должна была встретить меня.

Эмили недовольно поморщилась.

— Ну что? — наконец спросил он.

— Мы же с тобой договорились, Бен.

— Знаю, знаю, но…

— Никаких «но». У нас был уговор. Тебя ищет полиция. Они лишь пытаются делать свою работу.

— Они тебе угрожали.

— Не совсем так, — возразила она. — Полицейские преследовали меня годами. Иногда они любят экстрасенсов — например, когда нуждаются в их услугах, а иногда пытаются избавиться от них. Поверь, я прекрасно знаю полицейских. С ними я справлюсь. Уговор был с тобой, а не с ними.

— Знаю.

— И ты мне пообещал.

— Я скучал по тебе, — искренне сказал он, осмелившись взглянуть на нее, хотя и опасаясь ее гнева.

У нее на глаза навернулись слезы. Она часто-часто заморгала. По щекам потекли струйки черной туши, размытой слезами. Губы Эмили были влажными и сочными; когда она попыталась заговорить, они задрожали. Но затем она встала, подошла к мальчику, взяла его голову в свои руки и притянула к себе, снова заключая в свои чудесные объятия.

И Бен понял, что никуда не уйдет.

Глава пятьдесят пятая

Лу Болдта распирали противоречивые чувства. Он так удачно начал операцию по наружному наблюдению, а закончилось тем, что он потерял подозреваемого под моросящим дождем, из-за которого сам воздух делался серым, как небо, окрашивая все вокруг в такой же серый дождливый цвет; весь мир превратился в ряд размытых серых картинок: дома, фонари, машины, велосипедисты — все слилось в однородную массу, и Джонатан Гарман исчез в ней, как фокусник.

Тот факт, что на видеозаписи, сделанной на автомойке, Гарман не открывал отделения для перчаток, вопреки выводам последующих наблюдений, означал одно: Шосвицу не придется долго искать козла отпущения. То, что Болдт распорядился насчет дальнейших наблюдений, не посмотрев видеозапись, было еще объяснимо: он хотел любой ценой защитить Мартинелли. Но у Болдта на руках не было ничего, кроме психологического портрета, и связать Джонатана Гармана с каким-либо преступлением мог теперь лишь двенадцатилетний свидетель — а Болдт упустил обоих, и Гармана, и свидетеля.

Болдт оказался в крайне непривычном для себя положении: он был вынужден признать свою ошибку. Они задержали пожарного инспектора Гармана, который признался в совершении поджогов. Николас Холл признался, что продавал гиперголовое ракетное топливо не установленному третьему лицу. На допросе Гарман признался также в совершении другого преступления — в поджоге трейлера своей раздельно проживающей супруги, в результате чего их сын серьезно обгорел. В глазах многих такой поступок служил доказательством того, что Гарман способен на что угодно.

Получив первое признание Гармана, большие шишки во главе с мэром позволили себе забыть о Грамотее и его терроре, поспешив заверить население, что пожарам положен конец. Болдт в этом не участвовал — так же, как они не участвовали в последующих наблюдениях за Джонатаном Гарманом. Шосвиц, выступая посредником, фактически навязал сержанту сомнительное решение.

В кабинете лейтенанта стоял запах портянок и несвежего кофе. Несмотря на настойчивые предложения лейтенанта, Болдт отказался сесть. Шосвиц, как всегда, нервно расхаживал по комнате.

— Я не знаю, чему и верить, — наконец сказал он, как показалось Болдту, не к месту. — Хочешь верь, хочешь не верь… В смысле, если хочешь знать, в чем истинная суть дела… Мы оба рискуем… если мы хотим завтра утром сообщить наверх, что этот хренов Грамотей до сих пор продолжает играть в свои игры, то нам необходим еще один пожар. Без балды. Нет пожара — нет сделки. Я не шучу. Мы получили записку… после каждой записки был пожар… так что если сегодня не будет пожара, они скажут, что Гарман сам себе ее послал перед арестом — и не надо мне марку показывать, я сам все знаю, но моя карьера, и твоя тоже, не могут зависеть от чертовой почтовой марки.

— Еще рано, — напомнил Болдт.

— Ерунда. Все пожары начинались рано. Мы оба это знаем. Рано? Ерунда. — Он остановился и уставился на Болдта. — Уже поздно, вот что я тебе скажу. Мы слишком припозднились с этим чертовым Джонни Гарманом, и они, — он ткнул пальцем в потолок, — на такое не купятся. У нас нет ни хрена. Ноль. Полный. Только парень с лицом урода, который вытирает окна на автомойке.

— У нас есть полотенца. Волокна.

— Тысяча сраных полотенец за шесть месяцев. — Он снова принялся ходить взад-вперед. — Боже ж ты мой! Эта хреновина с Гарманом была идиотским ходом, Лу. Просто идиотизмом. Мы позволили Мэтьюз уговорить нас, а потом плясали под ее дудку, и теперь наш единственный выход — отказаться от всего. Отказаться, и все. Забыть и не вспоминать. Освобождаем Мартинелли и отправляем ее домой, говорим большое спасибо всем участникам и расходимся по домам. Тебе это необходимо, дружище. Тебе не мешало бы поспать. Выглядишь ты отвратительно. А я себя отвратительно чувствую. Мне надо выпить стаканчик скотча. А лучше два или три. Закрываем дело, прячем его поглубже в статье расходов и надеемся, что никто ни о чем не спросит. — Он остановился и вдруг посмотрел на штаны Болдта. — Где ты такие покупаешь?

— По почте заказываю.

— Не у «Брукс Бразерз»? Потому что очень похожи.

— По почте заказываю, — повторил он. — Я думаю, на сегодня нужно оставить все как есть — наблюдение то есть. Пошел дождь. Может, именно поэтому он поехал в школу через Мэдисон-авеню и Бродвей. Чтобы не попасть под дождь. Это еще не значит, что он отказался от своей затеи.

— Мы с тобой одну видеозапись смотрели или нет? — озадаченно спросил лейтенант. — От какой затеи? Он же ничего так и не сделал. Он так и не полез в бардачок.

Повторяя слова Дафны, Болдт сказал:

— Может, грузовик припаркован где-то возле университета. Может, у него там есть доступ к компьютерам, и он входит в базу данных или что-то в этом роде.

— Мы даже не способны установить его имя.

— Ламойя, Гейнс, Баган и Фидлер, — сказал Болдт. — Дайте мне мою команду еще на денек. На один денек. И Мартинелли тоже. Она должна остаться. Можете забрать фургоны, техников, сверхурочные.

— Ни за что! — проревел Шосвиц. — Баган с Фидлером останутся на месте, они пытаются добиться от Гармана-старшего каких-нибудь сведений, которые можно будет использовать в суде. С которыми можно будет работать, и которые я смогу объяснить. — Он снова ткнул в потолок. — А ты и все остальные? Я закрыл глаза. Я вас не вижу. Но и не слышу. И никто не должен услышать. Насколько я знаю, вы работаете над уликами против Гармана. Вам нужен его сын в качестве возможного свидетеля — вот! Слышал? Иногда я сам себе поражаюсь. Свидетель. Вот и все. Он сможет дать изобличающие показания о том, как Стивен Гарман совершил поджог, о котором ты мне рассказывал. Да я просто гений, честное слово. Скажи спасибо, что тебе достался я, Лу. Ты в хороших руках. Похоже, своей идейкой я спас тебе шкуру.

— Свидетель, — повторил Болдт.

— Именно. — Лейтенант заметно повеселел. — Ты давно последний раз ел?

— Я не голоден.

— Можешь заказать пиццу.

— Нет, спасибо.

— Я все равно предпочту скотч. — Он снова посмотрел на штаны Болдта. — Они не садятся?

— Джонни Гарман и есть Грамотей, лейтенант.

— Не надо меня злить, Лу.

— Если б вы слышали, как о нем говорил Гарман, вы бы знали, что это так. Он его прикрывает, вот и все.

— И у него неплохо получается. — Лейтенант подошел к Болдту и пощупал ткань на штанах. Ему явно понравилось. — Иди, ищи своего свидетеля. Приводи его сюда, мы с ним поболтаем, и может что-то поменяется. Но до тех пор — ни слова. Никому. Никаких истерических россказней о том, что Грамотей все еще на свободе, ни даже случайных разговоров. Никаких донесений. Не надо почем зря поднимать переполох. То же скажешь и своим людям. Я берегу твою шкуру, а ты уж береги мою. — Он пристально посмотрел Болдту в глаза. — Только не напортачь. Напортачишь — останешься один.

Болдт кивнул. Он снова почувствовал, что сейчас расплачется.

— Я и так один, — пробормотал он, направляясь к двери, думая о Лиз и той жизни, которую они потеряли. Шосвиц сказал что-то про штаны, но Болдт не услышал. В ушах у него звенело, а правая рука непроизвольно сжалась в кулак.

Глава пятьдесят шестая

— Где он? — потребовала Дафна.

Бен смотрел в глазок в двери кухни Эмили, но переднего входа оттуда видно не было; Эмили отправилась открывать на звонок.

Бен узнал голос Дафны. Сердце у мальчика ушло в пятки, его охватило отчаяние. Почему, что бы он ни делал, Бен обязательно кого-то расстраивал?

— Бен? Его здесь нет, — с вызовом ответила Эмили. — Он должен быть с тобой!

— Я ничего не слышала, — сказала Дафна. — Давай еще раз, только позволь мне напомнить, что, предоставляя ему убежище, ты укрываешь свидетеля. Подумай хорошенько. Ты сегодня видела Бенджамина?

— Убирайся.

— У меня достаточно оснований для того, чтобы обыскать дом, и я собираюсь сделать это немедленно, — сообщила Дафна.

Бен понял, что с него хватит. Он шагнул было к задней двери, но вовремя вспомнил, что однажды Дафна уже задержала его там.

Он воспользовался окном ванной. Оно находилось сбоку и выходило на соседский дом.

Бен прыгнул и тут же побежал, обдумывая свое положение. Разумеется, они проверят его дом — если еще не проверили. Он мог бы забрать из своей комнаты спальник и отправиться в деревянный форт. Заночевать там и вернуться к Эмили рано утром.

На улице шел дождь, Бен едва заметил это. Ему казалось, что так быстро он еще никогда не бегал. Ступая в лужи, он несся по тротуарам, закоулкам и знакомым подворотням. Он бежал так, будто от этого зависела вся его жизнь. Он мчался изо всех сил, чтобы остаться на свободе.

А что может быть слаще свободы?

Глава пятьдесят седьмая

— Ты не поверишь, но мы выяснили кое-что о пишущей ручке, — сообщил Болдту Берни Лофгрин, остановив его в коридоре. Болдт шел в отдел связи, чтобы начать свертывать наблюдение за домом номер 114 по Лэйквуд-авеню, где Марианна Мартинелли играла роль потенциальной жертвы. Он намеревался поставить туда Ламойю, а Гейнс направить в туннель, где Дафна нашла цитаты — так он надеялся снова напасть на след Гармана. Сержант решил снять Ламойю с ночной смены и оставить парк без наблюдения с двух до шести утра. Он считал, что даже небольшой команде удастся вести наблюдение. Кроме того, он не знал, что еще можно предпринять.

Очки у Лофгрина были настолько грязные, что почти скрывали его увеличенные глаза. Он выглядел физически измотанным, однако оставался оживленным и полным энтузиазма. Болдт ему завидовал.

— Это не «Бик», не «Паркер», не «Пэйпер Мэйт», не «Кросс» и вообще ни одна из широко распространенных ручек, которые доступны всем. Это хорошая новость, уж поверь. Нам нужно только определить химический состав чернил…

— Слушай, Берни. Мне очень приятно, честное слово, но Фил закрыл дело, ясно? Больше никаких межведомственных отношений, кроме тех, что связаны с задержанными подозреваемыми.

Лофгрин был просто раздавлен этим сообщением.

— Да он вообще понимает, о чем идет речь? — воскликнул он и добавил шепотом: — К черту Шосвица. Я лицо гражданское. Думаешь, меня уволят? Да? Хрена лысого. — Он придвинулся к Болдту. Изо рта у него пахло кислятиной. Болдту было совсем не до лекций по судебной экспертизе. — Тогда скажем, что мы просто стараемся подтвердить: Стивен Гарман и есть Грамотей. А кто узнает? Слушай, у Бюро вся эта хреновина есть в компьютере, хроматограммы всех видов произведенных чернил: для шариковых ручек, фломастеров, лент для печатных машинок, картриджей для принтеров, всего, чего угодно. Мы сейчас как раз загружаем некоторые формулы для сравнения. — Болдт напрягся, ему надоело выслушивать рассуждения Лофгрина. — Мы определим чернила, Лу, — и можешь не сомневаться, это имеет значение. Все записки написаны одними и теми же чернилами. Только приведи мне этого парня с ручкой в кармане, и я привяжу его к запискам.

— Мы его потеряли, Берни.

— На велике укатил. Слышал-слышал.

— Нет. Вообще потеряли. Если он завтра появится на автомойке, что вовсе не исключено, Шосвиц потребует его допросить. Ему понадобится заявление молодого Гармана о том, что его отец склонен к поджогам, я на сто процентов уверен. На этом все и закончится. Паренек слишком осторожен. Если мы так будем действовать, то ничего от него не добьемся.

— Жаль, что так вышло, — произнес Лофгрин, и энтузиазма в нем заметно поубавилось. — Ну что ж, — сказал он, подумав, — нам с Тони остается только работать дальше, так? — Он взглянул на часы. — Ты домой?

— Домой я не могу, — проговорил Болдт. Его тянуло домой, но он не желал спорить с Лиз. Ему хотелось утешить ее, но так, чтобы она рассказывала ему о своей болезни, а не наоборот. Вообще-то он не знал, чего хочет.

Сумерки быстро сгущались. Скоро будет темно, и наблюдать за обоими местами станет гораздо сложнее. Дафна выпрыгнула из фургона сорок минут назад, и с тех пор Болдт ничего о ней не слышал. Если удастся уговорить ее помочь, у него в команде будут четверо — а ведь пару часов назад было больше двадцати. Но скорее всего четверо смогут продержаться одну ночь.

Болдт поспешил в отдел связи, чтобы сделать необходимые приготовления. Он мысленно умолял свой пейджер не звонить, так как боялся, что звонок будет означать очередной пожар, очередные жертвы. И хотя в таком случае его предположение о том, что Грамотей все еще на свободе, подтвердилось бы, он не был готов заплатить эту цену.

В тот момент казалось, что ошибиться было бы лучше всего.

Глава пятьдесят восьмая

В комнатке техобслуживания Дафна подтянула стул к одной из стен. Стены были полностью скрыты металлическими полками, уставленными магнитофонами и видеоаппаратурой. В комнате стоял кислый запах пота и пережженного кофе. Она вставила кассету с записью наблюдений за автомойкой и нажала на воспроизведение.

Бена не было ни у Эмили, ни в плавучем доме; Эмили пригрозила подать жалобу. Дафна поражалась тому, как быстро расследование развалилось на части. Она чувствовала себя в ответе — ведь это она убедила себя, что женщина, как две капли воды похожая на мать Гармана, сможет отвлечь его. Теперь ей казалось, что все ее знания и навыки пошли насмарку. Она была так уверена в себе! Ей необходимо было увидеть видеозапись, чтобы убедиться в реальности произошедшего. Оказалось, что изображение на пленке было куда более четким, чем в прямой трансляции.

Джонни Гарман залез в машину, внимательно посмотрел на фотографию Бена, окинул взглядом весь салон, оценивая чистоту окон, а затем принялся выдавливать моющее средство на стекла и вытирать их насухо полотенцем. Двигался он расчетливо, тянулся, чтобы достать до заднего окна, и выполнял свою работу быстро и аккуратно. Он по очереди помыл внутреннюю сторону лобового стекла, оба боковых окна, зеркальце заднего вида и приборную панель. К удивлению Дафны, он не пожалел времени на липкое пятно, о котором упомянула Мартинелли.

Гарман перебрался на заднее сиденье, где принялся за боковые окна и большое стекло. Он наклонился, почти исчезнув из виду, и появился снова, держа в руке пепельницу, невидимое содержимое которой высыпал в пакет для мусора, прикрепленный к его поясу. Когда машина уже была в голове очереди, он попятился и вылез, закрыв за собой дверцу.

В отделение для перчаток он не заглядывал.

Она перемотала кассету и запустила снова, включив покадровый просмотр в надежде засечь какое-то действие, незаметное в реальном времени. Но на записи не обнаружилось ничего нового. Гарман сделал свое дело и выбрался из машины. Исчезал он только однажды, когда был на заднем сиденье, а не на переднем — а это не годилось. Что-то было не так.

За годы работы с пациентами у Дафны развились определенные инстинкты. Она чувствовала, когда подозреваемый лгал, могла распознать правду. Она знала, когда следует нажимать, а когда отступать, когда играть в психологические игры, а когда говорить начистоту. Джонни Гарман должен был заглотнуть наживку, она была уверена на все сто. Однако запись не подтверждала ее уверенности.

Дафна вытащила кассету и отложила ее в сторону. Пустой экран сделался небесно-голубым. Она выключила видео, ощущая во рту горький привкус провала. Дэнни Котч из отдела техобслуживания, которому она всегда нравилась, догнал ее в коридоре и вручил рюкзак Бена, напомнив ей о мальчике и обманутых надеждах. Она отнесла рюкзак в машину и равнодушно бросила на сиденье.

Со включенными фарами Дафна ехала под дождем, из-за которого казалось, что город все время погружен в сумерки. Она ехала слишком быстро для такой погоды, когда на светофоре загорелся желтый свет. Дафна и так всегда ездила слишком быстро, а тревога за Бена заставила ее еще больше увеличить скорость. Она сбросила передачу и ударила по тормозам. Машину занесло, но она вовремя вывернула руль. Желтый сменился красным; Дафна снова сбросила передачу и поднажала на тормоза. Шины накрепко вжались в асфальт, и машина резко замедлила ход.

Рюкзак слетел с переднего сиденья на пол.

Машина замерла у светофора, покачиваясь на рессорах.

Дафна нагнулась, схватила рюкзачок и подвесила его к сиденью за одну из лямок.

Свет на светофоре снова поменялся, но Дафна этого не заметила.

Позади раздался нетерпеливый гудок, но Дафна не услышала.

Машины огибали ее с обеих сторон, двигаясь на зеленый свет, и один из водителей показал ей средний палец. Этого Дафна тоже не заметила. Ее внимание было приковано к рюкзаку. Перед ее мысленным взором предстал Гарман, мельком заглядывающий на заднее сиденье «иксплорера», перед тем как начать мыть окна; она отсчитала пару секунд, и Гарман, уже на заднем сиденье, на мгновение исчез из виду, тут же появившись с полной пепельницей в руке.

Рюкзак находился на заднем сиденье — она сама его туда положила. Тот же рюкзак, что сейчас лежал рядом с ней. Она завороженно уставилась на него. На рюкзаке было маленькое пластиковое окошечко для карточки с именем, и в нем действительно имелась карточка — с именем Бена и адресом на Джексон-стрит. Она отметила, что указан даже его телефонный номер.

Джонни Гарману было незачем открывать отделение для перчаток. Адрес, который он искал, можно было запросто узнать на заднем сиденье, что он, вероятно, понял сразу, как только заглянул в машину. Она вспомнила видеозапись и краткое исчезновение Гармана, когда он полез за пепельницей. Рюкзак Бена лежал на заднем сиденье «иксплорера». У Гармана было достаточно времени выучить адрес наизусть.

Полиция разработала сложнейшую операцию по наблюдению — но не за тем местом. Если Гарман и наблюдал за каким-либо домом, то за домом Сантори на Джексон-стрит, а не за тем, что находился на Лэйквуд-авеню, где пряталась Мартинелли.

Разворачиваясь в потоке машин, Дафна думала не о Болдте и расследовании, она думала о Бене и о том, что не догадалась проверить его дом, где он мог запросто спрятаться в приступе паники. Она не собиралась говорить об этом Болдту и остальным — во всяком случае, пока. Они захотят послать на Джексон-стрит Мартинелли, а не Дафну, ведь ловушка для них важнее, чем чувства напуганного мальчишки.

Она была в долгу перед Беном. Теперь она его не спугнет.

Ей и в голову не пришло, что на расстоянии, да еще в сумерках, они с Мартинелли выглядят практически одинаково.

Глава пятьдесят девятая

Болдт одновременно и беспокоился о Бобби Гейнс, и испытывал к ней раздражение. Она позвонила в диспетчерскую час назад, сообщила, что собирается пройтись в Сиэтлский университет, в районе которого Гарман так неожиданно исчез на своем велосипеде, и с тех пор от нее нет никаких вестей. У нее не было сотового телефона, и ее не было в машине, потому что по рации она не отвечала. Бобби была одним из двух детективов, которых Болдт мог взять в команду наблюдения, и теперь он был вынужден разыскивать ее.

Он отправился на перекресток Колумбия-авеню и Бродвея и тут же заметил ее служебную машину, припаркованную через полквартала ниже. Обеспокоенность тут же обратилась тревогой.

Он припарковался и быстро зашагал через открытое пространство, настороженно оглядываясь и прислушиваясь. Уже почти стемнело, и лишь облака отбрасывали сумеречный свет, тускло отражавшийся от всех бледных поверхностей. Гейнс могла бы осмотреть местность за пару минут, понял он, почему же она не вернулась в машину и не сообщила в диспетчерскую? У него не было времени гоняться по городу за детективами. Теряя терпение, он расширил поиски, как, наверное, поступила бы и она. Побегав минут двадцать, он был вынужден остановиться, чтобы пропустить машину на перекрестке Бродвея и Джеймс-стрит.

Болдт задрал голову, глядя на окружавшие его офисные здания. Сначала он обратил внимание на контраст между кирпичными и бетонными домами — старые кирпичные понравились ему больше, — а потом определил, что здания служат профессиональной цели — это были больничные комплексы. Район получил прозвище Пилюльного Холма. Вдруг он понял, почему потерял Бобби Гейнс; она сделала то же открытие, что и он. Дело в больничных комплексах — ведь у их подозреваемого было восстановленное лицо.

Болдт побежал в сторону Харборвью, надеясь застать Дикси, пока тот не ушел. Как у медэксперта, у Дикси должен быть доступ к спискам сотрудников. Он часто засиживался на работе допоздна; Болдту казалось, что у него есть шанс.

Он пробегал мимо зданий, каждое из которых было как-то связано с миром медицины. Вывески и имена бросались ему в глаза. Он бежал медленнее, чем хотелось бы. Болдт перебежал на улицу Борен и понесся к больнице, задыхаясь, но не замедляя темпа.

Он вспомнил, что они проверяли водительские права и регистрацию автомобиля Гармана. Проверил ли Ламойя банковские счета и медицинские справки? Болдт не мог вспомнить. Наверное, все-таки проверил, ведь они знали точную дату поступления Джонатана Гармана с тяжелыми ожогами в госпиталь «Гранд-Форкс». А если так, значит, они точно не обнаружили никаких сведений о медицинской страховке, иначе у них был бы какой-то адрес, пусть хотя бы абонентский ящик.

«Думай, думай!» — подстегивал себя Болдт. И тут ему в голову пришла идея; он резко развернулся, пересек улицу и что было мочи побежал назад.

Не прошло и пяти минут, как он ворвался в Первую медицинскую клинику, благотворительное амбулаторное учреждение всего в квартале от университета. Располагалась она в бывшей прачечной, и с потолка до сих пор свисала ржавая механическая цепь для плечиков, напоминавшая восстановленный позвоночник динозавра.

Бобби Гейнс стояла у стойки, копаясь в огромной стопке бумаг. Она просматривала лист за листом, переворачивала их и складывала в новую стопку. Она не заметила Болдта, пока он не подошел к ней почти вплотную, задыхаясь после пробежки. Тогда она оглянулась и сказала:

— Что ж, сержант, не стойте без дела, возьмите вот. — Бобби протянула ему часть стопки. Как будто они только что вместе обсуждали дело, она добавила: — Пересменка была в шесть, так что никто не видел, как он сегодня пришел. Но одна из девушек узнала его по описанию. Гарман посещает эту клинику, хотя она сказала, что он называется каким-то другим именем. Она сообщила, что пластическая операция была сделана паршиво — раны вокруг ушей все время инфицируются. Видимо, они выглядят не особенно привлекательно; парень все время прикрывает их капюшоном. Это довольно болезненные раны. Если он сегодня приходил, то все сведения где-то в стопке. А если сведения есть в стопке, то у них должны быть какие-то бумаги на него. Тут необходимо регистрироваться. Это что-то вроде Организации по охране здоровья, только без страховки.

Комнатка была полна людей; одна из медсестер называла имена пациентов. Медбрат отвечал на телефонные звонки, сидя за компьютером.

— Вы не сообщили о своем местонахождении, — сказал Болдт. Просматривая отчеты врачей, он спросил: — А что мне искать?

— Сведения об инъекции вот этого. — Гейнс протянула ему бумажку с названием антибиотика. — Их записывают и указывают вот здесь, — сказала она, указывая на рамку в одной из анкет. — Но врачи не умеют разборчиво писать, так что догадаться будет нелегко. Как могут люди десять лет проучиться в аспирантуре и писать так, будто их исключили из шестого класса?

— Как можно было за целый час не сообщить о том, где ты находишься?

Она указала на платный телефон. Он был занят, и к нему собралась очередь.

— Тут не протолкнуться. Я решила сначала выполнить свою работу. Я знаю, шансов что-то найти мало, но…

— Нет, Бобби, это гениально. — Он нечасто отпускал такие комплименты, и она помедлила с ответом.

— Когда эта девушка сказала, что знает изуродованного парня в капюшоне, ощущение было, как на Рождество. Мне просто захотелось развернуть для тебя подарок. Вот и все. — Внезапно она закричала: — Есть! — и вытащила из стопки одну анкету. Медбрату за компьютером она крикнула: — Джонни Бэбкок! Все, что на него есть! — Парень замялся, не зная, кто она такая. Болдт и Бобби одновременно выхватили свои полицейские бляхи.

— Полиция! — объявил Болдт.

За их спинами тут же началось столпотворение; все ринулись к выходу. Болдт обернулся и увидел четырех молодых ребят, которые кинулись прочь и побежали по тротуару.

Медбрат ввел имя в компьютер, заметив:

— Что ж, довольно эффективный способ очистить приемную. Спасибо. Надо будет запомнить. — Взглянув на экран, он сообщил: — Бэбкок, Джонатан. Телефона нет. Южная Вашингтон-стрит, 1704, квартира 2С. Вам распечатать?

Не услышав ответа, он повернулся. Полицейские были уже на улице.

Глава шестидесятая

Дафна припарковалась в квартале от дома Сантори на Джексон-стрит, где они с Болдтом арестовали Николаса Холла. Она потянулась за сотовым телефоном, чтобы вызвать подкрепление — это было автоматическое движение; шрам на шее не давал о себе забыть — но передумала: во-первых, из-за Бена, а во-вторых (если говорить более откровенно), ей очень не хотелось выставлять себя дурой второй раз за день. Будет разумнее сначала посмотреть, что и как, а уж потом сообщать диспетчеру.

Опустив руку в сумочку и нащупав пистолет, она небрежно повесила сумочку на правое плечо. Дафна решила, что не будет подъезжать к дому, потому что у нее была не та машина — Мартинелли водила «форд-иксплорер»; она оставит машину здесь и подойдет к дому с опущенной головой. Ей казалось вполне вероятным, что Гарман запомнил адрес на рюкзаке Бена. Если так, то не исключено, что Грамотей наблюдает за домом с дерева или готовит катализаторы в какой-нибудь самодельной лаборатории. Может, он вырезает библейскую цитату на стволе дерева. Но она не будет смотреть на ветки над головой, чтобы не выдавать себя. Она зайдет в дом и попытается найти Бена. А там видно будет.

Зажав пистолет в потных пальцах, Дафна глубоко вздохнула и вышла из машины; сердце ее бешено колотилось в груди. Все под контролем, убеждала она себя. Паниковать причин нет.

Дафна не обратила внимания на моросящий дождь и прохладный воздух. По мере приближения зимы туман становился более частым явлением, чем солнечная погода: казалось, только вчера стояло бабье лето, а сегодня уже идет холодный ливень. На холме раскинулся сквер. С высокими деревьями, мысленно отметила она, подумав о Гармане. Она пожалела, что не позвонила Болдту, не вызвала подкрепления, но потом снова вспомнила, каким фиаско закончилось неудавшееся наблюдение.

Обойдя дом, она поднялась по лестнице на площадку. Пустая рама, в которой Николас Холл выбил стекло, чтобы влезть в дом, была закрыта листом полиэтилена. Если за ней наблюдали, она не могла позволить себе стоять у заднего входа в собственный дом и колебаться. Она подергала ручку. Дверь была заперта. Она подняла руку, будто бы с ключом, пробила полиэтилен и повернула замок. Дверь распахнулась, и Дафна шагнула внутрь, захлопнув дверь.

Дафна неуверенно потянулась пальцем к выключателю, опасаясь, что он может быть подключен к детонатору. Она окинула взглядом обветшалую кухню, внезапно представив себе, что все подключено к детонаторам — мебель, краны, унитаз, термостат, телефон — и любой ее шаг может привести к взрыву или пожару. Ее бросило в дрожь. Ей хотелось поскорее выбраться из этого дома.

Она решила положиться на Берни Лофгрина: он утверждал, что взрывное устройство всегда было соединено с канализацией, а не с проводкой. Она досчитала до пяти и нажала выключатель. Ничего не случилось.

Дафна прошла через кухню и вошла в гостиную, медленно и осторожно, шаг за шагом.

Успел бы он установить заряд? Вряд ли, подумала она. Он наблюдал за домом, помыл окна, после того как Дафна ушла сегодня утром.

Она включила свет и позвала Бена, переходя из комнаты в комнату. Она поежилась, представив себя в роли Дороти Энрайт или Мелиссы Хейфиц. Очередной жертвы.

Гарман наблюдал за домом — Дафна это чувствовала.

Глава шестьдесят первая

Бен услышал, как хлопнула задняя дверь его дома, и мгновенно поднял голову к окну грубо сколоченного домика на дереве. Насколько ему было известно, Джек Сантори все еще находился под арестом, так кто же?.. В кухне зажегся свет, а через пару секунд и в гостиной.

Чтобы не попасться никому на глаза, Бен забрался в спальник на полу домика, ожидая наступления следующего дня. Он собирался вернуться к Эмили и предложить ей свой план: сбежать вместе. И больше никакой полиции. Никакого Джека Сантори. Они начнут все заново. Эта идея так захватила его, что он не мог заснуть и просто лежал в темноте, прислушиваясь к звукам улицы, выжидая. И услышал, как хлопнула дверь. Бен понимал, что влез в неприятности из-за собственного любопытства. Любопытство часто двигало им, овладевало им. Он поборол в себе желание выяснить, кто же пробрался в дом, снова и снова напоминая себе, что когда в следующий раз взойдет солнце, он будет уже свободен. До тех пор оставалось только расслабиться. Не рыпаться.

У него в спальне зажегся свет.

Ему нужно было посмотреть поближе. Он не мог больше оставаться в неведении.

Бен выскользнул из спальника, но не спешил спускаться на землю, потому что свет фар с 31-й и 32-й улиц выхватил из темноты верхушки деревьев на западной оконечности парка Фринк, а Бен не хотел рисковать. Он все еще держал свое жгучее любопытство под контролем. Он старался быть осмотрительным.

Свет фар погас, и Бен перебрался на основную ветку, намереваясь забраться повыше, чтобы можно было заглянуть в спальню.

Его окружал шум вечернего города: монотонный скрип шин, далекие громоподобные раскаты садящихся и взлетающих самолетов, стоны паромных гудков в море. Он полез вверх.

Где-то неподалеку хлопнула дверца машины, но он не мог понять, с какой стороны. Когда луч белого света осветил верхушки деревьев, Бен замер, выжидая, пока машина проедет.

И тут он увидел человека на дереве.

Если бы он был собраннее, то никогда не позволил бы себе вскрикнуть, но собранности ему как раз и недоставало, и звук привлек внимание человека. Тот находился примерно на той же высоте, футах в тридцати от земли. Мужчина удобно расположился в развилке дерева всего в трех деревьях от Бена.

Бен узнал его сразу же. Он был в свитере с капюшоном, натянутом на голову, хотя с тех пор, как Бен видел его в аэропорту, он избавился от темных очков.

Другой мальчишка его лет мог бы запаниковать и замереть на месте, но Джек Сантори научил Бена двигаться быстро. Свет фар удалился. Темнота скрыла человека — и Бена.

Так быстро ноги Бена еще никогда не двигались. Он прыгал с ветки на ветку, как обезьяна, вниз, вниз, вниз. Быстрее, еще быстрее. Когда глаза снова привыкли к темноте, он взглянул влево и увидел, что тот мужчина тоже спускается. И явно опережает его.

Бен умел передвигаться быстро, но человек в свитере карабкался по дереву с какой-то сверхчеловеческой ловкостью. Он был уже на середине дерева, при этом не сводя глаз с Бена.

Вряд ли это будет дружеская встреча, подумал Бен. У мужчины было то же выражение лица, что и у Джека Сантори в неудачную ночь. Он подбирался к Бену все ближе, как и Джек когда-то. Чтобы помешать мальчику рассказать кому-то об увиденном — а именно это Бен и намеревался сделать.

Ниже… ниже… ниже…

Опять вспыхнули фары, и Бен понял, что гонку ему не выиграть. А проигравшие расплачиваются, как говаривал Сантори. Мужчине оставалось перелезть через пару веток; у Бена внизу были пятнадцать футов.

Решение было подсказано не столько разумом, сколько слепым инстинктом самосохранения. Если бы он задумался, то понял бы, что высота слишком велика, несмотря на мягкую мокрую землю внизу. Он не доверился бы инстинкту, а спустился бы пониже, прежде чем прыгать. Но что-то толкнуло его, и Бен прыгнул с расставленными руками; он закричал, а секунду спустя ударился обеими ногами в землю.

Удар был сильным, но кости выдержали, это он понял сразу. А если бы его стеклянный глаз не вылетел еще до того, как он упал и покатился по мокрой листве, сломав себе нос, он никогда бы не догадался сделать того, что сделал. Но Бен слишком часто играл в эту игру, чтобы не сделать этого, слишком часто пугал подружек Джека Сантори. Он притворился мертвым.

Он задержал дыхание, выпучил глаза и никак не отреагировал на струйку крови, сочившуюся из носа. Задерживать дыхание было труднее всего, но это было самой важной частью представления. Обманывая девчонок, он умудрялся сделать так, что грудь его вообще не двигалась.

Человек уже давно спустился с дерева и теперь бежал к Бену. Он прорвался через плотные заросли кустарника и приблизился к телу Бена, когда тишину леса прорезал голос Дафны:

— Бен? Бен?

Мужчина дернулся в направлении голоса, потом нагнулся и уставился на лицо мальчика, поморщившись при виде мясистой красной плоти в пустой глазнице. Он потрогал Бена носком кроссовки, проверяя, живой ли тот. В этом и заключалась вся хитрость: внушить отвращение страшным глазом, и никто не обратит особого внимания на все остальное.

Они были лицом к лицу, и Бен прекрасно рассмотрел мужчину — а тот видел перед собой лишь мертвого мальчика со сломанной, как ему казалось, шеей.

Безликий человек с глазами хеллоуиновской тыквы — вырезанными и ненатуральными — скрылся в лесу, услышав хлопок двери: Дафна бросила попытки отыскать Бена.

Бен подождал, слушая, как мужчина бежит по лесу и поднимается к скверику; вскоре раздался отчетливый звук велосипедной цепи.

Как Бен ни пытался убедить себя оставить эту затею, он не мог: его переполняло ощущение победы, а любопытство действовало, как наркотик. Он привстал и заметил вдалеке темный силуэт на велосипеде.

Бен вытер рукавом кровь и поспешил к сараю за домом. Велосипед был на месте. Он просто обязан был поехать за мужчиной.

Он делает это для Эмили (убеждал Бен себя) и ради их шанса на лучшее будущее. Он делает это, чтобы помочь Дафне. Но истина была куда проще: он делал это, чтобы избавиться от чувства вины за то, что залез в грузовик, украл деньги. Чтобы стать героем. Инстинктивно он ощущал, что это его шанс. Он не мог упустить такую возможность.

Бен запрыгнул на велосипед и покатил по дороге, оставив позади свой стеклянный глаз, а вместе с ним и тяжелое бремя прошлого.

Глава шестьдесят вторая

Дом с меблированными комнатами находился в квартале от Йеслер-уэй в разношерстном районе, где можно было найти и кафе с негритянской кухней, и кабинеты иглоукалывания. Это двухэтажное здание, крытое коричневой черепицей, напоминало какой-нибудь дешевый мотель.

Пойдя на вопиющее нарушение приказов Шосвица, Болдт воспользовался услугами Дэнни Котча из отдела техобслуживания.

Правило номер один в обращении с поджигателем или подрывником гласило: никогда, никогда не вламываться в квартиру. В такое место заходят только эксперты, аккуратно и с опаской, да и то часто не через дверь, а через проделанную ими же дыру в стене. Болдт ни при каких обстоятельствах не стал бы задерживать Джонни Гармана, пока тот был у себя дома. Арестовать Гармана можно было только на улице, где он был на виду и окружен со всех сторон. Но вообще-то Болдт полагал, что задержание произойдет позже, и на то имелись две причины: Болдту понадобится больше людей, а кроме того, он хотел получить возможность оценить подозреваемого и, если выйдет, последовать за ним — чтобы получить более веские доказательства.

Они ехали в разных машинах: Гейнс припарковалась в двух кварталах к западу на Вашингтон-стрит, откуда был хорошо виден фасад дома, а Болдт выбрал позицию на 18-й Южной авеню, рядом с помятым мусорным баком, откуда ему открывался вид на черный ход, ведущий, как он решил, в здание.

Поговорив с Котчем, Болдт позвонил в пиццерию «Домино» и заказал среднюю пиццу с колбасой и грибами на адрес Гармана — так легче всего проверить, дома ли подозреваемый. Котч и разносчик пиццы прибыли почти одновременно, хотя Котч приехал все же немного раньше. Следуя указаниям, он припарковался на углу 19-й улицы и Джексон-стрит и пешком направился к машине Болдта. Он был в джинсах и джемпере с рекламой «Утреннего выпуска» на Национальном радио.

После того как разносчик пиццы уехал (Котч внимательно наблюдал за ним в маленький бинокль), сотрудник техобслуживания изложил свой план.

— Никто не открыл. Его нет дома, или ему просто не интересно. Я нужен вам у заднего входа, иначе вы обставили бы все по-другому. Я прав?

— У заднего входа. Именно. Если услышите, что я завел машину, сматывайтесь.

— Уже достаточно темно, так что я не против, — ответил Котч. — То есть я только просуну кабель с видеокамерой под заднюю дверь. Все?

— Постарайтесь рассмотреть все: мины-ловушки, интерьер квартиры, любые запасы, какие удасться увидеть. Если получится, то и ярлыки.

— Но это наш поджигатель, так? Грамотей? Мы боимся пожара, верно?

— Верно.

— Сколько у меня минут? — спросил он. — Я могу проникнуть на двадцать-двадцать два фута внутрь. Черт возьми, это проще простого, сержант. Сколько вам нужно?

— Если он там, вы сматываетесь. Если нет, то от трех до пяти минут. Быстро и чисто. А ваша камера может записывать?

— Само собой. Камера напрямую подключена к записывающему устройству с жидкокристаллическим экраном. Камера черно-белая, но качество хорошее.

— Если лаборатории там нет, а скорее всего, она не там, сгодятся любые улики, которые вам подвернутся.

Разносчик пиццы вернулся снова — видимо, он сверился со списком адресов в машине или позвонил в пиццерию. Они не видели его, но слышали, как он стучит в дверь. Он обошел дом с пиццей в руках, отчаялся найти клиента и через пару минут укатил.

— Мой выход, — сказал Котч, выскальзывая из машины.

Болдт подумал, что помощь Котча чревата неприятностями. Возможно, ящик пива или бутылка скотча заставят Котча держать язык за зубами. Но Шосвиц может узнать, и тогда не избежать перебранки. Однако у Болдта не было выбора. Для его собственной безопасности и для безопасности жителей дома Котч со своей камерой был необходим.

Болдт наблюдал, как Котч непринужденно пересекает улицу, перекинув через плечо небольшой рюкзак. В кроссовках и джинсах он ничем не отличался от тысяч других горожан. Ничто в нем не выдавало полицейского. Это было еще одно существенное преимущество. В Болдте, с его огромным ростом и коротко стриженными волосами, сразу угадывался человек, двадцать четыре года прослуживший в полиции.

Котч подошел к дому и поспешно поднялся по единственной пожарной лестнице на площадку второго этажа, общую для всех квартир. Он опустился на одно колено, порылся в рюкзаке и через пару секунд уже просовывал под дверь тонкий провод с миниатюрной камерой на конце.

Специалисты вроде Котча были уникальны не только благодаря их опыту и обширнейшим познаниям в области техники, но и потому, что могли выглядеть естественно в самых напряженных ситуациях. С улицы казалось, что Котч ищет в рюкзаке завалившийся ключ, а на самом деле он продолжал травить провод с камерой все дальше и дальше.

Болдту уже доводилось участвовать в спецоперациях с применением оптоволоконных камер. При правильном использовании такое устройство можно было продвигать по полу из комнаты в комнату, получая четкое широкоугольное изображение обитателей и предметов. Поскольку Котч продолжал свою работу, Болдт решил, что, во-первых, квартира пуста, а во-вторых, в ней не обнаружилось ни мин-ловушек, ни взрывных устройств. Однако это еще не означало, что их там нет. Как бы ни хотелось Болдту поскорее заглянуть в квартиру — пусть и без ордера, — он не желал умереть смертью Дороти Энрайт. Грамотей оказался умелым техником. Болдт не собирался проверять его способности.

Котч упаковал оборудование, спустился по ступенькам и обошел целый квартал, прежде чем снова присоединиться к Болдту в машине.

Он перемотал пленку и принялся комментировать происходящее на экране. Они наклонились к трехдюймовому экранчику, встроенному в камеру. Изображение было круглым, с размытыми краями. В таком искаженном виде квартира выглядела жутковатой, опасной.

— Это одна комната. Я около минуты исследовал дверь и косяк в поисках детонаторов или растяжек — все чисто. Ванная направо. Я возвращаюсь к ней дальше. Впереди кровать с темным покрывалом, слева — комод, видите? Сверху, похоже, стоит плитка с нагревательной спиралью. Ладно. Это я проверяю входную дверь — снова не заметно никаких детонаторов и растяжек. — По мере того как он рассказывал, глаз видеокамеры скользил по квартире на уровне пола. Вдруг изображение задергалось, и разобрать что-либо стало невозможно. — Тут я втягиваю камеру назад и перенастраиваю на бо́льшую высоту. Если камера в воздухе, ее сложнее удерживать ровно. — Когда картинка прояснилась, ракурс заметно переместился вверх. — Так, в ванную, на полочку: лезвия, бритва, крема для бритья не видно. Снова в комнату, к карточному столику — смотрите. Ой. Сейчас будет… Как видите, местечко довольно мрачное. Ни телевизора, ни радиоприемника. Чисто убрано. Этот ваш парень довольно привередлив. Карточный столик сверху нелегко снять. У меня с первого раза не получилось. Заметьте: никаких признаков лабораторного оборудования. Никаких шкафчиков. В углу рядом с ванной комнатой есть вешалка — на ней один плащ и все. Ничего особенно не спрячешь. Я сказал бы, что он смешивает свои коктейли где-то в другом месте.

— Чеки? Календарики? Спичечные коробки? Что-нибудь, что указывает на другое место?

— Ничего подобного. О, вот он. Карточный столик. Семь белых конвертов. Восемнадцать пустых открыток. Жестянка с ручками и карандашами. Рулон почтовых марок — с американским флагом.

— Сходится! — воскликнул Болдт. На всех записках Грамотея были марки с американским флагом. Марки окончательно убедили Болдта: они на верном пути.

— Всего две книги: потрепанная Библия на полу у кровати и еще одна под названием «Полный конкорданс Крудена».

— Библейский конкорданс, — выпалил Болдт. — Цитаты из Библии на деревьях. Это точно он — попался!

Изображение не задержалось надолго на карточном столике. Котч утратил шаткое равновесие, и камера упала на пол. Кабель, извиваясь, пополз назад; представление окончилось.

Болдт мгновенно понял, что запечатленного видеокамерой достаточно для легального обыска квартиры. Видеозапись — недопустимое доказательство для суда, но он увидел то, что хотел. Он надеялся, что ему удастся получить разрешение на обыск по телефону, приведя волокна в качестве доказательства. Они с Гейнс дождутся возвращения Гармана и сядут ему на хвост на денек. А если понадобится, то и на два-три, посменно дежуря с Ламойей и Мэтьюз. Сержант не сомневался, что в конце концов Гарман выведет их на какие-нибудь улики. Труднее всего было набраться терпения и дождаться его прихода.

Кроме того, осталось мало времени, подумал Болдт, взглянув на часы. Уже восемь, а на полицейских частотах не было ни слова о пожаре. Это не соответствовало известной манере Грамотея — плохой знак. Более того, это подтверждало слова Дафны: Джонни Гарман заглотнул наживку, и Мартинелли — следующая жертва в его списке.

— Я хочу заново просмотреть запись, когда вернусь в город, — сказал Болдт Котчу, который собрался выходить из машины. — На большом мониторе. Посмотрим, может, еще что-то увидим.

— Конечно.

— У вас есть время? — спросил Болдт.

— Сколько угодно. — Он замер, сжимая ручку дверцы. — Послушайте, я знаю, что Шосвиц не дает вам людей, сержант. Мое участие? Не проблема. Никто ничего не узнает.

— Спасибо вам, — ответил Болдт. — А я не знал, как вас попросить.

— Никто не узнает, — повторил Котч. — Увидимся в центре.

Болдт позвонил Ламойе с сотового, потому что не хотел светиться по рации. Он сообщил, что они нашли квартиру Гармана, но не обнаружили никаких признаков лаборатории.

— Может, она в подвале; а может, в десяти милях отсюда. — Он предупредил детектива, что Марианна Мартинелли может быть следующей мишенью. И добавил: — Будьте начеку. И звоните мне про подкрепление, если что. Героизма не надо.

Ламойя частенько сводил на нет все планы Болдта. Он шел на любое безрассудство, лишь бы можно было потом похвастаться. Он обожал козырнуть своими подвигами.

— Мэтьюз на месте? — спросил Болдт.

— Мэтьюз? Ничего не слышал.

Болдт оставил сообщение на ее голосовой почте, предупредив о препонах, чинимых Шосвицем, и попросив помочь Ламойе с наблюдением на Лэйквуд. Покидать Джона в трудную минуту было не в ее правилах, особенно если учесть, что она сама инициировала проведение операции. Болдт пробормотал:

— Мы не знаем, нашла она мальчишку или нет. Наверное, она его ищет.

— У нее к этому мальчишке особое отношение, знаешь? Ты уже понял? По-моему, она слишком уж близка к нему.

— Она в ответе за него, Джон. Мальчишка нас подвел. Просто взял и ушел.

На кону стоит ее репутация, подумал Болдт и внезапно забеспокоился. Ей не везло весь день. А Дафна Мэтьюз не любила проигрывать. Позвонить ей значило бы вынудить ее признать, что она до сих пор не нашла свидетеля. Этого Болдту не хотелось. Он потерпит еще часик, прежде чем навлекать на себя ее гнев.

Сержант оставил Гейнс наблюдать за домом, а сам направился в центр, чтобы внимательнее просмотреть видеозапись.

Он был на полпути к зданию Управления общественной безопасности, когда Берни Лофгрин позвонил, чтобы сообщить последние сведения о чернилах; Лофгрин был на грани истерики.

Камень, которым было следствие, вдруг покатился снова, и на этот раз, подумал Болдт, Джонни Гарман стоял прямо у него на пути.

Глава шестьдесят третья

Человек с мертвым лицом ехал быстро. Бен включил первую скорость, крутя педали изо всех сил, и все равно отставал. Это было сродни погоне за миражом.

Полицейский художник говорил о хоккейной маске, но это была не маска. И не кожа. Бен не знал, что это было, но выглядело ужасно. Лицо напоминало морду какого-то монстра. Куда страшнее стеклянного глаза. После такого зрелища никакой жалости к себе уже не оставалось.

Они проехали по Йеслер-уэй, пронеслись под мостом и свернули в Международный район. Велосипедист прекрасно ориентировался в светофорах. Когда он попадал на красный, то пользовался пешеходным светофором с белым человечком. Если бы Бен мог ехать быстрее, то, возможно, не спешил бы так, но расстояние между ними только увеличивалось, и, забыв о мерах предосторожности, Бен пытался не отстать. Морда, как прозвал его Бен, пересек улицу Дирборн, выехал на Аэропорт-уэй и принялся крутить педали с таким усердием, будто участвовал в гонках, становясь все меньше и меньше.

Бен почувствовал, как надежда ускользает от него вместе с мужчиной.

И тут он услышал, как сзади подъезжает грузовик.

Он сотни раз хотел проделать этот трюк, но никак не мог решиться. И внезапно понял, что вопрос не в том, будет ли он пытаться, а в том, получится ли у него.

Бен налег на педали, приподнявшись в седле, мельком взглянув назад через левое плечо, с легкой ухмылкой поворачивая голову, чтобы посмотреть правым глазом. Хороший грузовик — больше пикапа, но меньше мусоровоза. Набирает скорость после светофора. Догоняет Бена.

Его ноги заработали с удвоенной энергией; ему было необходимо набрать такую же скорость.

Догоняет… догоняет…

Он взглянул снова, мотнув головой: грузовик был всего в нескольких ярдах за ним, мотор ревел громче локомотива, двигатель натужно гудел. Бен подался влево, выворачивая руль, ощущая нависший грузовик.

Еще ближе. Ноги работают, пытаясь удержать скорость. Скорость должна быть точной. Он знал. Он слышал рассказы. Если не рассчитать время, грузовик снесет тебя с седла или того хуже, сомнет велосипед двойными шинами и раздавит, как катком.

Он никогда раньше не пробовал провернуть такой трюк, потому что для этого требовались смелость, расчет и ощущение глубины. Бен никогда не пробовал и многого другого: ловить мяч, махать битой, даже играть в салочки ребенком; он сдавался, так и не попробовав, потому что другие говорили, что у него не получится.

Он вытянул руку и взялся за грузовик.

Ощущение напомнило ему, как однажды он плавал на паруснике, и порыв ветра так наклонил лодку, что все упали. Только что Бен ехал на велосипеде, а в следующее мгновение уже несся по дороге, как пассажир в коляске мотоцикла.

Грузовик набирал скорость. Бен держался изо всех сил. Впереди крошечный Морда увеличился в размерах; расстояние между ними сокращалось. Он чувствовал ветер на своем довольном лице, и ему хотелось орать, визжать, рассказывать всем, что у него получилось. У него, бедного одноглазого мальчишки! Мальчишки, который ехал на велосипеде со скоростью тридцать пять миль в час, управляя одной рукой. Ему казалось, что он летит верхом на ракете, приделанной к велику.

Морда снова очутился в поле зрения и, похоже, замедлял ход. Они проехали милю, может, две. Всю дорогу горел зеленый свет. Бен чувствовал себя полным сил. Он чувствовал себя взрослым. Героем.

Они быстро настигли второго велосипедиста, и вдруг Бену стало страшно отпускать грузовик. Мысль об этом приводила его в ужас. Схватился-то он с легкостью, но отпустить было сложнее. Колеса были рядом, рукой подать, они катились по мостовой, подпрыгивали, подскакивали. Бен представил, как летит прямо под них.

«Отпускай!» — скомандовал внутренний голос. Но рука не повиновалась. Она просто не разжималась, и все тут.

Хуже того, Морда приближался с каждой секундой, с каждым ярдом. Бен замедлил ход, почти не двигаясь.

Вдруг, не удосужившись просигналить рукой, Морда свернул направо, остановился и спрыгнул с велосипеда. Грузовик, а вместе с ним и Бен, пронеслись мимо — Бен успел быстро оглянуться, чтобы запомнить место.

«СОХРАНЯЙ-КА — КАМЕРЫ ХРАНЕНИЯ ПОД СЪЁМ».

Он посмотрел вперед; дорога ухудшалась, повсюду попадались выбоины. Вот это да! Только что был ровный асфальт, и вдруг — минное поле. Он крутил руль вправо и влево, огибая выбоины, слаломом проносясь между ними.

На светофоре горел зеленый свет.

— Красный, — умолял Бен, повторяя слова, как заклинание. — Пожалуйста, пусть будет красный.

Светофор переключился на желтый. Двигатель заскрипел — водитель переключил передачу; грузовик заметно сбросил скорость. Бен увернулся от последней выбоины, слишком сильно вывернув вправо и потеряв устойчивость. Сам того не желая, он отпустил грузовик.

Резко схватив руль обеими руками, он вжался в седло, нажимая на задний тормоз, отчего переднее колесо завиляло и задрожало. Он потянул, но переднее колесо не двигалось с места. Грузовик удалялся из виду. Бен потерял управление, наткнулся на бордюр и вылетел из седла, приземлившись на мокрый газон и кучу собачьего дерьма, которое размазалось у него по спине. Он сидел на газоне, глядя в обратную сторону. Голова кружилась, и он не мог сосредоточиться. Так он сидел довольно долго, пока к нему не вернулось нормальное зрение, а голова не пришла в порядок.

С велосипедом, похоже, все было в порядке. Он ощупал руки и ноги и пришел к выводу, что переломов нет — второй раз за ночь. Бен оглянулся на дома вокруг: авиационная компания «Спайро», авиационное оборудование «Глайд». Ни одного телефона-автомата.

Камеры хранения были всего в полумиле отсюда.

Глава шестьдесят четвертая

Дафна сидела в доме Сантори, не понимая, зачем вообще пришла туда. Прошло пятнадцать минут с тех пор, как из леса донесся крик какого-то мальчишки. Ох уж эти мальчишки! Она чуть было не приняла его за Бена. Разве можно психологу становиться таким параноиком?

Главной ошибкой было оставить сотовый телефон в машине подключенным к зажигалке. Сперва она подумывала сходить за ним, но испугалась, что это может привлечь внимание Джонни Гармана к ее красной «хонде» — ведь Мартинелли ездила на «иксплорере». Из-за того, что машины у них были разные, ей приходилось безвылазно сидеть в доме. Если Гарман наблюдал за зданием — что было совсем не исключено, — а она вернулась бы в «неправильную» машину или просто позволила бы ему разглядеть себя получше, игре пришел бы конец. И опять начинай все с нуля.

Последние четверть часа она пыталась набраться храбрости, чтобы позвонить Болдту и рассказать ему о своей новейшей версии: Гарман неправильно прочитал адрес на рюкзаке. Но у Болдта осталось всего два детектива, и ей не хотелось снова все испортить; вдруг Ламойя прекратит наблюдение за Мартинелли, а Гарману как раз вздумается ее поджарить?

Но она должна была сообщить о своем местонахождении. Хотя формально Дафна находилась не при исполнении, Болдт все равно рассчитывал на нее. Она позвонила на свой автоответчик проверить сообщения, краем глаза приглядывая за машиной и коря себя за то, что припарковалась прямо у фонаря. Когда все идет наперекосяк, то уж по полной программе, решила она.

На автоответчике было шесть сообщений: два от Оуэна, два от Сюзанны, два от Болдта и одно от Эмили Ричланд. Ответила она только Эмили Ричланд: на записи голос Эмили звучал испуганно и взволнованно.

— Это Дафна Мэтьюз, — сообщила она в трубку.

— Он был здесь, — тут же призналась Эмили Ричланд, не тратя слов на вступление и болтовню. — Когда ты искала его, он был здесь. Я прятала его. Я солгала и теперь понимаю, что это было глупо с моей стороны. — Дафна почувствовала, как ее сердце забилось быстрее. Она постаралась взять себя в руки, но тревога женщины передалась и ей. Эмили продолжала: — Он убежал. Наверное, скрылся, пока мы разговаривали. Но я, конечно, думала, что он вернется, а он так и не пришел. До сих пор. Уже прошло столько времени, а он так и не пришел.

— Наверное, он не доверяет нам обеим. — Дафна старалась успокоить собеседницу.

— Нет, дело не в этом, — нервно сказала Эмили.

— А в чем же?

— Слушай. Ты, конечно, вряд ли поверишь… я уверена, что ты не поверишь. Но умоляю тебя, поверь хоть раз. По крайней мере, выслушай меня.

— Слушаю. — Дафна подавила в себе желание закричать, выругать Эмили. «Давай, не тяни!» — хотелось крикнуть.

— У меня действительно бывают прозрения. Честное слово. Ты должна мне поверить. И одно из них случилось сегодня. Несколько раз. В первый раз…

Она запнулась, и Дафна услышала в трубке плач. Дафна боролась с собственными эмоциями, не желая поддаваться панике. «Все это уловки», — напомнила она себе. Эмили Ричланд — всего лишь профессиональная лгунья, ничего более.

— Он был мертв. Лежал на земле с раскрытыми глазами. — Эмили не сдержалась и разревелась в трубку. Если она притворялась, то чертовски умело. — Бен, — пробормотала она, — лежал на земле. О Боже… А потом, только что, перед тем, как ты позвонила — второе видение. Темнота, какой-то забор, и Бен прижимается к нему лицом. У него неприятности, я уверена! Я видела! И я не знаю, что мне делать!

Дафна не хотела выдавать свой испуг. Перед ее мысленным взором возник Бен. Она решила как-то подбодрить Эмили.

— Ты можешь рассказать мне еще что-нибудь? Хоть что-нибудь? — Как психолог, она просто не могла позволить себе верить в потусторонние явления; как женщина, которая сама любила этого мальчика, она верила каждому слову.

— Забор… темнота… забор из такой сетки, знаешь? Он смотрит через него. Ящики. Синие ящики.

— Товарные вагоны?

— Не знаю.

— Контейнеры. Портовые контейнеры?

— Я не могу разглядеть… Синие ящики… забор… темнота.

— Я позвоню, — сказала Дафна. — Если что-нибудь выясню, сразу позвоню.

Дафна повесила трубку, слыша, как Эмили Ричланд продолжает плакать.

Да уж, если и притворство, то чертовски хорошее.

Этого звонка было достаточно, чтобы она наконец осмелилась поднять трубку и набрать сотовый номер Болдта.

Глава шестьдесят пятая

— Взгляни-ка, — с гордостью сказал Лофгрин, показывая Болдту пару диаграмм. — Та, что слева, взята из базы данных ФБР, я тебе про нее рассказывал, там есть все виды производимых чернил. А справа — хроматография чернил, которые Грамотей использовал для своих угроз. — Хотя совпадение было и не полным, сомнений быть не могло.

Болдт умоляюще произнес:

— Только не говори мне, что в Сиэтле такими ручками владеют двести тысяч человек.

— Нет, ничего подобного. Может, мы сумеем его вычислить. Это чернила одной компании из Сент-Луиса, которая специализируется на дешевых ручках, бесплатных сувенирах. Из тех, что рекламируются в журналах: «Ваш логотип на нашей ручке!» — Лофгрин был так взволнован, что чуть не кричал. — Вы такие сто раз видели: с рекламой гольф-клубов, магазинов, пунктов проката. Чего угодно.

— Нет уж, ты мне скажи точно, — заявил Болдт, возвращая собеседника на землю. — Насколько широко поле для поисков, Берни?

— Сент-Луис находится довольно далеко отсюда, Лу. Вряд ли у этой компании была куча заказов из Сиэтла.

— Сколько у них клиентов в Сиэтле?

— Сколько? Откуда мне знать? Это твоя работа. Я сравниваю чертовы диаграммы. Это моя работа. А звонить им будешь ты, а не я. И не ожидай чуда. Знаешь, подобные фирмы изготовляют множество моделей. А мы ведь не знаем названия модели.

— Формы ручки, что ли?

— Формы, размера, цвета. Это бы сузило поиски.

— Позвони ты, Берни. Разбуди их, если понадобится. Угрожай им. Мне плевать, что ты будешь делать. Но заставь их покопаться в документации — сегодня же — прямо сейчас! По каждому клиенту в Сиэтле. — Болдт зашагал по коридору прочь.

— А ты какого хрена делать будешь? — возмущенно закричал Берни. — Я же не детектив!

Не оборачиваясь, Болдт перешел на бег, выкрикнув:

— Я достану тебе описание ручки. Разузнаю про модель.

Когда Болдт вошел в прокуренную комнату, Котч уже занимался большим монитором. Детектив помахал в воздухе рукой.

— Вы разве не в курсе, что в здании уже лет семь как запрещено курить?

Преступная сигарета была зажата между плотно сжатыми губами Котча.

— Так арестуйте меня. — Он выпустил струйку дыма.

На мониторе Болдт увидел зернистый фрагмент кадра из квартиры Гармана.

— Перемотайте вперед, — распорядился он.

— Я только…

Болдт не дал ему договорить, повторив приказ снова. Он велел перемотать пленку к тому моменту, где были показаны предметы на столике. Сначала конверты, потом открытки. На заднем плане Болдт увидел жестянки с карандашами и ручками. Он попросил техника нажать стоп-кадр.

— Вы можете это увеличить?

— У нас есть хорошие игрушки, сержант. Мы можем увеличить все что угодно, только разрешение будет значительно хуже, слишком маленькое изображение.

— Мне нужны ручки с карандашами, — сказал Болдт, тыча в экран пальцем. На кончике его пальца вспыхнул разряд статического электричества, и Болдт отдернул руку.

— Нервничаем, сержант? — поинтересовался Котч.

Банка с ручками и карандашами увеличивалась в размерах. Если на ручках и были надписи, то они тут же стали неразборчивыми, зато было очевидно, что три ручки в банке одинаковые — шариковые ручки с кнопочкой, короткие и толстые. Дешевка. Как и предсказывал Лофгрин.

— Это можно распечатать?

— Изображение не очень четкое. Я могу его немного подправить.

— Нет времени. Печатайте. Великолепно. Как раз то, что нам надо.

— Ручки? — озадаченно спросил Котч. — Вас интересует несколько дешевых ручек?

— Интересуют? Да этими ручками Грамотей подписал собственный приговор.

Зашуршал принтер.

Впервые за несколько дней Болдт улыбнулся.

Глава шестьдесят шестая

Бен прижался лицом к металлической сетке ограды возле автоматических ворот в камеры хранения, продев пальцы сквозь сетку. Морда, очевидно, открыл ворота с помощью кода; теперь они были закрыты. И хотя Бену было любопытно узнать, куда тот направился, мальчика заинтересовали не столько бесконечные ряды ячеек, сколько платный телефон рядом со служебным ходом.

Таксофон манил его. Надо перелезть через забор, промчаться через открытое пространство (которое казалось ему шириной в милю) и подобраться к телефону. Позвонить Дафне. Рассказать ей, что Морда находится в камере хранения на Аэропорт-уэй. Почувствовать себя героем. Перебраться через забор назад. И укатить на велике прочь. Таков был его план. Проще простого. Труднее всего будет перелезть через забор, причем дважды, но он умел лазить по высоченным деревьям, так почему бы не преодолеть десятифутовый забор?

Он оглянулся, оценивая обстановку. Улица была длиннющей, и в обоих направлениях почти не видно машин. Промышленные предприятия по сторонам дороги все до последнего закрыты. Бен вспомнил, что по пути проезжал старую обветшалую гостиницу, но она пугала его гораздо больше, чем телефон в двадцати ярдах от него.

Бена разъедали сомнения. Он чувствовал нутром, что поступает неправильно. Перелезть через забор — то же самое, что забраться в голубой пикап. Он не знал, как научиться различать, что действительно плохо, а что необходимо. Он не хотел неприятностей. Их и так хватало. С неприятностями было покончено.

Бен проверил, не едет ли машина, и начал карабкаться вверх. Его поразил лязг забора. Тот грохотал, как мешок с консервными банками. Шум напугал мальчика до полусмерти. Чем громче был звук, тем быстрее он карабкался; чем быстрее он карабкался, тем громче становился звук. Разум подсказывал ему не спешить, не торопиться. Ноги не слушались. Но чем быстрее он карабкался, тем труднее было удержаться; ноги соскальзывали с забора, и он повисал на руках, пытаясь вернуть равновесие, упереться в забор, до боли сжимая пальцами сетку.

Наконец он забрался наверх и перебросил ногу на ту сторону, но забор оказался зазубренным. Штаны зацепились, колючая проволока впилась в бедро, и, прежде чем он успел сообразить, из глотки вырвался крик, оборвавшийся на середине, когда мозг заработал и велел ему заткнуться. Он перелез на другую сторону, спустился на несколько футов и прыгнул.

«Черт знает что творится», — подумал он, кидаясь к телефону. Только глухой не услышал бы этого грохота. Какой же он все-таки придурок! Черт возьми.

Бен и без посторонней подсказки понимал, что запорол весь свой план. Ощущение провала было настолько сильным, что на полдороге от забора к телефону он струхнул и застыл на месте, чувствуя непреодолимое желание перелезть обратно и убежать. Но потом его ноги снова заработали, и телефон приблизился; Бену он казался оазисом посреди жаркой пустыни.

Он нетерпеливо порылся в кармане, но ничего не обнаружил. Четвертаков не было. Позвонить не удастся. Он набрал 9-1-1 — к этому номеру он уже начинал привыкать.

— Неотложная помощь, — раздался в трубке мужской голос.

— Говорит Бен… Бен Сантори. — Он ненавидел эту фамилию; по отцу он был Райс, что ему нравилось гораздо больше. — Вам нужно передать кое-что Дафне Мэтьюз. Она полицейская.

— Извини, приятель, мы не…

— Она полицейская. Послушайте! — прошипел он, понизив голос. — Она у меня дома, Сан-то-ри. — Бен произнес фамилию по буквам. — Позвоните ей. Скажите, что я выследил парня с мордой. С мордой — запомните. Это срочно… — Он запнулся. Где-то хлопнула дверь гаража. «Морда!» — подумал он. Звук раздался снова — вроде бы закрылась дверь. Он повесил трубку и застыл в нерешительности. Морда явно услышал, как Бен лез через забор, и вышел посмотреть.

Бен находился в начале длинного ряда ячеек, ближайшего к воротам. В конце ряда он заметил продолжение забора и решил, что перелезть там безопаснее. Мальчик начал бесшумно красться вдоль здания, держась в тени; даже Джека Сантори он так не боялся. Он прошел несколько футов и остановился, прислушиваясь, вглядываясь, ощущая громкий стук сердца в груди.

И тут увидел вытянутую человеческую тень на асфальте справа от себя. Это был Морда, рыскавший по территории хранилища.

И разыскивающий Бена.

Глава шестьдесят седьмая

Берни Лофгрину удалось дозвониться. По бесплатному номеру круглосуточной рекламной службы компании ему сообщили телефон менеджера. Марв Колдуэлл хранил информацию о клиентах в ноутбуке, который носил с собой повсюду, а на ночь забирал домой. Кроме контактных адресов и телефонов, в списке также указывались сведения о заказанном изделии и даты последних заказов.

Не прошло и пятнадцати минут с момента первого звонка, а распечатка увеличенного кадра с тремя ручками уже была отправлена по факсу на ноутбук Колдуэлла, и менеджер определил, что изделие на картинке больше всего напоминает шариковую ручку модели АЛ-440. В списке клиентов обнаружилось одиннадцать заказчиков из штата Вашингтон, получавших ручку этой модели, и четверо из них были из Сиэтла: гольф-клуб в северной части города, прачечная в Балларде, камера хранения на Аэропорт-уэй и японский ресторан на Пятой авеню.

Сидевший рядом с Лофгрином Болдт без колебаний выбрал камеру хранения. У Марва Колдуэлла в списке клиентов было три телефона компании «Сохраняй-ка», включая домашний телефон супервизора. Болдт набрал этот номер, но наткнулся на автоответчик.

Затем он созвонился с детективами-наблюдателями, Ламойей и Гейнс, которые сообщили, что ничего интересного пока не видели. Он вкратце рассказал им о последней улике и дал адрес камеры хранения; ощущение срочности не покидало его. Он не мог освободить Ламойю, потому что не имел права подвергать риску Мартинелли. А Гейнс должна была наблюдать за домом Гармана, на случай если тот вернется. Конечно, можно бы позвонить Шосвицу домой и попросить дополнительных людей. Однако Болдт заранее знал — лейтенант не окажет никакой помощи, пока не получит подтверждения, что Гарман действительно квартирует именно там. Он представил себе, что скажет Шосвиц: «Разнюхайте, что к чему, и дайте мне знать. Тогда посмотрим».

Болдт решил на несколько часов взять камеру хранения под наблюдение, хотя сам предпочел не подъезжать слишком близко, пока не осмотрится. Остановившись в трех кварталах выше по улице, он выключил в машине рацию, а также сотовый, чтобы тот не зазвонил в самый неподходящий момент. Пейджер сержант оставил включенным, но переключил на вибратор.

Он припарковал машину на стоянке какой-то вертолетной компании, запер дверцы и продолжил путь пешком. Вывеска «Сохраняй-ка» смутно маячила в ста ярдах от него. Оптимизм, вновь появившийся, когда они нашли дом Гармана, и укрепившийся, когда Лофгрин определил тип чернил, теперь пронизывал адреналиновой дрожью. Однако с каждым шагом Болдт чувствовал себя неувереннее. Может быть, у Гармана тут хранится угнанный отцовский пикап, или устроена химическая лаборатория, или и то, и другое. Ячейки в камере хранения — идеальный анонимный адрес. Их использовали и наркоторговцы, и как мастерские по разборке угнанных машин, даже для хранения тел убитых — в общем, камеры хранения оказались весьма полезными для криминала. Мысль о том, что Гарман может хранить там неизвестно сколько ракетного топлива, не добавила Болдту решимости.

Он держался поближе к заборам и старался по возможности укрываться на автостоянках, чтобы не быть увиденным с Аэропорт-уэй — вдруг Гарман где-то рядом? Каким бы маловероятным ни казалось предположение, что Гарман находится в камере хранения, Болдт не мог сбрасывать этого со счетов. Подозреваемый уже несколько часов не появлялся дома. Поскольку ни о каком пожаре не сообщалось, Болдт решил, что, наверное, Дафна была права: Гарман заглотнул наживку, предложенную ему на автомойке. Значит, оставалась вероятность — пусть и крошечная, — что он готовит очередной поджог. А можно ли придумать для этого более подходящее место и время, чем камера хранения поздно ночью?

Звонок телефона наполнил Дафну тревогой. Она нерешительно протянула руку к трубке. Наконец на четвертом звонке она ответила:

— Алло?

— Могу ли я поговорить с Дафной Мэтьюз?

Она не знала, как ответить. Она исполняла роль Марианны Мартинелли, и ей пришло в голову, что Гарман может проверить личность жертвы, позвонив по телефону. Дафна не понимала, как он догадался, но решила не поддаваться на уловку.

— Меня зовут Марианна, — сказала она. — Я могу вам как-то помочь?

— Послушайте, мне нужна Дафна Мэтьюз. Я из Сиэтлского центра связи. Меня зовут Виктор. — Он сообщил ей номер.

Номер был ей знаком. Она перебила его:

— Это Мэтьюз, — ответила она, сгорая от нетерпения.

— Так да или нет? У меня странное сообщение для Дафны Мэтьюз. И скажу сразу, я вообще-то не привык исполнять роль посыльного, ясно?

— Лейтенант Мэтьюз, сиэтлская полиция. Можете проверить в отделении, если хотите.

— Сообщение от какого-то парнишки по имени Бен Сан…

— Давайте. — Дафна села, потому что у нее вдруг подкосились ноги.

Виктор зачитал ей слова Бена.

— У нас это есть и на записи, конечно, — добавил он.

— Адрес? У вас есть адрес? — истерически выкрикнула она.

— Само собой. — Он прочитал адрес.

— Аэропорт-уэй? — переспросила она, записывая адрес на столе единственно доступным способом: губной помадой. — Это что, какая-то контора?

— Мы даем только адреса, — сообщил он и еще раз повторил адрес.

Она написала на столе и имя: «Виктор».

Дафна выскочила из дома Сантори, не заботясь о том, видит ее кто-нибудь или нет. Машина завелась с первого раза, и тут же включился сотовый телефон. Шины завизжали, когда она рванула с места. Дафна набрала номер, который помнила наизусть, но решила не вызывать подкрепления, чтобы не подвергать мальчика риску, пока не выяснит, в чем дело. Ей требовалось поговорить с ним.

Наконец-то она хоть что-то сделает так, как надо.

Чем дольше Болдт обдумывал ситуацию, тем больше наполнялся адреналином и тем сильнее укреплялся в мысли, что Гарман вполне может быть в камере хранения. Он ускорил шаг, достал пистолет из кобуры, проверил патроны и положил его обратно.

Именно осмотр оружия привел его в замешательство. Из-за болезни Лиз он был обязан заботиться о собственном здоровье — ради детей. Он впервые понял, почему Лиз уговаривала его бросить оперативную работу. Как давно она знает о раке? Как давно она почувствовала? Дома его ждут дети, а он крадется по пустому промышленному шоссе, в одиночку, чтобы осмотреть камеру хранения, которая вполне может оказаться лабораторией серийного поджигателя. В таком свете его поведение казалось глупым. Черт бы побрал Шосвица, подумал он. По правилам требовалось подкрепление, в котором Болдт сейчас так нуждался.

Он нырнул в тень, открыл телефон и включил его. Было время ночной смены; несомненно, найдутся несколько детективов, которые сидят за столами и скучают, отсчитывая минуты. Ему нужны были четверо в штатском в обычных машинах. Причем немедленно — сию минуту.

Если уж браться за дело, так по всем правилам.

Он закрыл телефон, довольный своим решением.

В то же мгновение мимо пронеслась красная «хонда», замедлила ход и остановилась в четверти мили от камеры хранения. У Дафны тоже была красная «хонда», но теперь он был вынужден нехотя признать роль совпадений.

Когда из машины появилась женская фигура, Болдт сразу узнал ее даже на расстоянии и понял, что планы снова изменились.

Черт с ним, с подкреплением. Какого дьявола ей здесь понадобилось?

Болдт побежал к ней.

Глава шестьдесят восьмая

Бен притаился в укрытии, а Морда подошел к забору и потряс его. Раздался громкий лязг, после чего Морда обернулся и принялся вглядываться в темноту. Похоже, он все понял.

Он патрулировал территорию, как солдат: прошелся вдоль первого ряда ячеек, изредка прикладывая ухо к металлическим дверям, миновал Бена, который, задержав дыхание, не сводил с него единственного глаза. Человек со странным лицом прошел мимо, вроде бы занятый ячейками. Через пару минут он завернул за угол, и Бен понял, что Морда собирается проверить каждый ряд — всего их было десять или пятнадцать.

Он не решался броситься к забору, пока Морда патрулировал ячейки. Лишь несколько минут спустя, услышав знакомый звук закрывающейся двери, Бен решил, что Морда вернулся в здание. Он выждал еще несколько минут, каждой клеточкой ощущая напряжение. Все было тихо. Но вдруг его охватил ужас. А что если хлопок двери был уловкой? Если тот человек сделал так лишь для того, чтобы заставить Бена подумать, что теперь бежать к забору безопасно? Может, он только этого и ждет?

От этой мысли Бен замер на месте, посредине между двумя заборами, которые казались невероятно далекими.

Только когда красная «хонда» Дафны пронеслась мимо — она проехала мимо здания! — Бен решил, что надо что-то делать. Он побежал к забору, но, пробежав футов пятнадцать, снова спрятался в тени.

«Где же сотни полицейских машин, как в фильмах? Вертолеты? — думал он. — Всего одна машина? Дафна в одиночку? Может, служба 9-1-1 переврала сообщение?»

А что если Морда прячется и ждет, пока незваный гость снова полезет по забору? Что если он увидит ее? Что тогда?

Был только один выход: бежать прямо сейчас, пока еще есть шанс.

Бен не видел машины Дафны, но кинулся вправо, подальше от ворот, как можно дальше от того места, где в последний раз заметил человека, обогнул здание, пронесся мимо пристройки, повернул за угол — и угодил в объятия, сжавшие его, как тиски. «Дафна!» — подумал он. Но быстро оценил силу сжимавших его рук, поднял глаза и увидел белую лоснящуюся кожу и пустые глаза на страшном лице; мир завертелся. Зрение затуманилось, как в конце мультика, когда изображение превращается в яркую точку света. Для Бена концом этого света и началом непроглядной тьмы было сухое дуновение воздуха изо рта мужчины, державшего его.

— Ты? — ошарашенно воскликнул тот, как будто и он увидел призрака.

Глава шестьдесят девятая

Когда Болдт подобрался к Дафне, та перепугалась до смерти. Она подскочила с земли, где пряталась за старым грузовиком со спущенными шинами, стоявшим неподалеку от автостоянки перед камерой хранения.

Ей понадобилось целых пятнадцать секунд, чтобы прийти в себя, затем она злобно прошипела:

— Я могла застрелить тебя.

Болдт проигнорировал это замечание, вглядываясь в камеру хранения.

— Я не сообщал по рации, — сказал он, — так что ты не могла узнать от меня.

— Мне Бен сказал, — объяснила она, разрешая загадку. Дафна рассказала про звонок из Службы спасения.

— Он там внутри? — недоверчиво переспросил Болдт. Похоже, у мальчишки был дар попадать в переделки, особенно когда дело касалось Джонни Гармана.

Она ткнула пальцем в темноту. Болдт не сразу заметил велосипед, лежащий на боку под еще одним древним грузовиком. Он уже видел этот велосипед в сарае за домом Сантори.

— Колеса еще теплые, — сообщила она, и он сразу вспомнил, что Дафна была не только психологом, но и прекрасным сыщиком. — В своем сообщении он сказал, что пришел сюда вслед за Гарманом, — сердито прошептала она, готовая расплакаться. Болдт хорошо понимал ее чувства.

— В камеру хранения?

— В девять-один-один определили, что звонок поступил с таксофона по этому адресу. — Помолчав, она добавила: — Скажи, что он не сделал этого, Лу. Зачем бы ему?

Сосредоточенный Болдт не сразу уследил за ходом ее мыслей.

— Если бы он вышел, то забрал бы велик, так что он где-то там. А если Гарман тоже там, то кто знает, чего ожидать?

— Я отправляюсь внутрь.

— Глупости, — отрезал Болдт. Она посмотрела на него взглядом, который мог бы остановить автоколонну. — Слушай! Это же азы. Тут нельзя производить задержание. Мы должны дождаться Грамотея, заманить в сети и взять на нейтральной территории.

— Кому нужен он? — спросила Дафна. — Я говорю о мальчике. Бена мы тоже должны дожидаться? Так гласят азы? Он там — либо строит из себя героя, либо просто боится выйти. В любом случае ради его же безопасности мы должны вытащить его. Прямо сейчас! Иначе сами напросимся на ситуацию с заложником. И тогда Филу Шосвицу ничего не удастся.

— Шосвиц тут ни при чем.

— Учитывая склад ума Джонни Гармана, нам совсем не нужны заложники, уж поверь. — Она зло добавила: — А я не доверю Бена спасательной команде.

Между психологом и спасательной командой уже давно проходила линия фронта: Дафна верила в необходимость переговоров, а команда — в быстрые, эффективные удары. Обе стороны были по-своему правы: каждая ситуация требовала своего решения. Но Дафна Мэтьюз упорно поддерживала только один подход. Болдт не собирался ввязываться в споры.

Она воззвала к его отцовским чувствам, управляя им, как гончар глиной.

— Если бы там был Майлз, как бы ты поступил?

— Я вызвал подкрепление, — сказал он, избегая ответа.

— Сколько? — спросила она встревоженно.

Болдт ответил:

— Две пары. Без знаков отличия. Без спасательной команды.

Похоже, она испытала одновременно облегчение и отвращение. Он видел ее с новой стороны. Возможно, она потратила на Бена столько сил, что была не в состоянии рассуждать объективно? Он боялся, что так оно и было, поэтому принимать решение приходилось самому. Как бы в подтверждение его слов она призналась:

— Не уверена, что смогу перелезть через забор. — Дафна молча окинула препятствие взглядом. — Но я попробую.

Болдт схватил ее за руку; она презрительно взглянула на него.

— Если бы там был Майлз, я бы пошел, — честно ответил он. — Я бы не подпустил спасательную команду на пушечный выстрел.

Ее взгляд чуть-чуть смягчился.

— Но я бы не стал глупить, — продолжал он. — И собрал бы как можно больше информации.

— Да, не сомневаюсь, — согласилась она, потому что хорошо знала Болдта.

— Мы не уверены на все сто, что мальчик там. И уж точно не можем подтвердить, что там Гарман. Одно дело, что́ показалось Бену, а другое — что́ есть на самом деле. Он не знает Гармана.

— Он видел его в аэропорту, — поправила Дафна. — Он знает его. Из всех нас он единственный, кто действительно знает его.

Болдт чуть не поперхнулся. Он совсем забыл об этом факте и теперь совершенно растерялся. Он постарался собраться. С Дафной Мэтьюз всегда было так: или ты опередишь ее, или будешь плестись в хвосте.

— Если ты предлагаешь пойти на разведку, — подбодрила она, — я за.

— Он живет под именем Бэбкок в меблированных комнатах на Вашингтон-стрит, — сообщил Болдт, огорошив ее. — Если он тут под тем же именем, оно должно быть в документах в офисе. Тогда мы узнаем, где его ячейка.

— Забудь о нем, — повторила Дафна. — Сначала вытащим Бена, а потом уже будем думать.

— Ни за что, — отрезал он.

— Тогда прости, — сказала она, медленно поворачиваясь к нему. Их глаза встретились. И тут она внезапно толкнула его — ударила раскрытыми ладонями, и он потерял равновесие, проехавшись спиной по щебню.

В несколько скачков Дафна очутилась у забора и вспрыгнула на сетку, как кошка, будто выполняла обычное спортивное упражнение. Перекинула ноги и мгновение спустя была на той стороне. Не оглянувшись, Дафна шагнула в темноту и исчезла из виду.

Глава семидесятая

— У меня никогда не было братика, — сказал Гарман Бену, когда тот очнулся. — Я Джонни.

Бен обнаружил, что сидит на цементном полу в камере хранения, далеко от входа. Его запястья были склеены между собой, и кроссовки тоже, подошва к подошве. Он попытался заговорить, но губы не размыкались.

— Это «суперклей», — пояснил Джонни. — У меня оставалось немного скотча, но он мне нужен. Так, только не пытайся вырваться, — предупредил он, когда Бен задергался. — В лучшем случае ты разорвешь себе кожу, а мне придется снова склеивать тебя. Будет некрасиво и больно. Поэтому сиди и не рыпайся.

Его капюшон был откинут на спину. Кожа на лице выглядела странной, как гладкая белая глина, но ухо напоминало один сплошной струп желто-ржавого цвета, цвета крови и гноя. Бен не сразу приспособился дышать носом. Как только он начинал бояться, у него сразу кружилась голова. Все расплывалось перед глазами, но когда он приходил в себя, все опять было нормальным. Он понял, что дело в дыхании. Если не пугаться, все будет в порядке.

Джонни что-то паял каким-то предметом, напоминавшим Бену огромную бутановую зажигалку. С громким шипением горела газовая лампа, дававшая невероятно много света.

— Я тебя не трону, — произнес Джонни, угадав мысли Бена. — Не надо было за мной ехать, понял?

Бен кивнул, снова ощущая волну непреодолимого ужаса. Похоже, парень собирал какую-то бомбу — из пластмассовых трубок торчали проводки.

— Но сделанного не воротишь. — Он наставительно навел на Бена палец. — Ты меня надурил там, под деревом. Я думал, ты сдох.

Он казался Бену непохожим на других взрослых. Мало того, что его голос больше напоминал кошачье шипение, так он и выглядел ребенком — человеком, который не повзрослел, как в фильме, где мальчик попадает в тело взрослого мужика.

— Какого черта ты за мной поперся? — спросил он мальчика, который не мог ответить. — Из-за моего лица?

Бен ожесточенно помотал голову. Он осмелился взглянуть человеку в глаза, и у него снова закружилась голова. Он чувствовал, что сейчас потеряет сознание. До него очень-очень тихо донеслись слова:

— Можешь признаться. Из-за тебя мне теперь придется собраться и уйти. Ты останешься здесь. Я детей никогда не убиваю. — Бен снова ощутил слабость — он слишком учащенно дышал — и на несколько минут провалился в небытие.

Когда он очнулся, Джонни уже закончил паять. Бен старался не смотреть на него, потому что от этого кружилась голова. Почти все пространство помещения было занято большим пикапом; оставшегося места как раз хватало для пары бочек с надписью «ВВС США», кучи черных пластмассовых трубок и зеленого железного сундука. Он был закрыт, но не на замке. Джонни сидел на сундуке, откручивая откидной борт грузовика. Возле стены стояли домкрат, два сложенных шезлонга и пара картонных коробок, перетянутых скотчем. Валялись коробки из-под игрушечных джипов с дистанционным управлением.

Картинки были всего две: открытка с Иисусом и изображение женщины, горящей заживо на столбе.

Бен подумал о Боге. Он верил в него. И стал молиться ему. Он надавал кучу обещаний о том, как будет дальше жить, как будет слушаться Эмили, или кто там будет за ним приглядывать; будет даже ночевать в исправительном центре, если надо. Он обещал не сбегать. Слушаться. Учиться уважению. Молитвы лились из него нескончаемым потоком.

Он мысленно увидел красную машину Дафны, проносящуюся мимо. Ему очень хотелось верить, что это была ее машина. Хотя он не знал наверняка, но ему казалось, что он находится в заточении минут десять, может, чуть дольше. Надежды на спасение погасли, и он вернулся к молитвам.

Человек, назвавшийся Джонни, сказал, глядя на стену:

— Мы с тобой не такие уж и разные. — Полминуты спустя он добавил: — У меня никогда не было братика.

Бен понурил голову. Он не хотел, чтобы мужчина видел его слезы.

Глава семьдесят первая

Болдт быстро вскарабкался по сетчатому забору, разорвав плащ и поранив руку острыми выступами наверху, но в целом справившись с задачей довольно легко. Он приземлился и сразу побежал, преследуя Дафну так, будто она была подозреваемой.

Она перешла черту, которую переходила нечасто: поддалась эмоциям, не послушалась голоса разума. Для полицейского такой переход был опаснее всего, и у Болдта не было выбора: он должен был остановить ее до того, как она заведет мальчика, себя или всех троих в «красную зону» — так Болдт называл места, из которых нельзя было выбраться, не прибегнув к насилию или к борьбе.

Дафна помешкала у таксофона, как будто он мог дать ответы на ее вопросы, почувствовала приближение Болдта и скрылась за углом здания.

Болдт взял пистолет обеими руками, направив его вниз. Это была автоматическая реакция какого-то шестого чувства на внутреннюю тревогу.

Дафна была женщиной спортивной, каждый день тренировалась и умела бегать быстро. Если бы она решила убежать от Болдта, он никогда не догнал бы ее, но главной задачей для нее было найти Бена, поэтому она медленно кралась вдоль здания, вглядываясь в тени. Болдт толкнул ее сзади и прошептал: «Давай двигайся!», подгоняя к углу здания и внимательно глядя во все стороны: назад, вдоль ячеек, вдоль стены дома. Он подтолкнул ее левым плечом, остановил, заглянул за угол и жестом велел двигаться дальше. Она с яростью взглянула на Болдта, но позволила руководить собой. Они притаились в тени, где казалось наиболее безопасно, и он прошептал:

— Глупый ход.

— Он здесь, черт побери. Можешь мне не верить, но…

— Мы его найдем, — сказал Болдт, чтобы подбодрить ее. — Если он здесь, мы его найдем. Он ведь ребенок. Причем любопытный. Не по годам развитый. Наша задача — уберечь его и себя самих от неприятностей. А не устраивать неприятности. — Разговаривая, он оглядывал территорию, почти не встречаясь с Дафной взглядом. От него не ускользнула ирония ситуации: теперь он играл роль психолога, а она полицейского. — Мы проверим ряды ячеек, но сделаем это организованно, а не будем бегать поодиночке. Если мы будем работать вместе, плечом к плечу, то сможем поймать Грамотея. Слушай, тут ряды, как в огромном супермаркете. Если мы не организуемся, то упустим его. — Дафна будто бы оцепенела. — Ты меня слышишь?

Она слабо кивнула.

— Мы оба желаем ему добра, — напомнил он. Болдт надеялся удержать ее на месте, пока не приедут люди из группы поддержки — но чтобы отдать им приказы, придется либо возвращаться в машину за рацией, либо говорить по сотовому, а терпение Дафны иссякало. Он чувствовал, что она вот-вот вырвется. Сержанта не покидало ощущение срочности, спешки; он знал, что в таком состоянии часто совершаются ошибки. Надо было вовлечь ее в план, дать ей цель, помочь сосредоточиться. Если она будет бегать по территории предприятия, их обоих могут убить. Он решил сообщить ей правду.

— Позволь напомнить тебе, — сказал он, продолжая оглядываться, — что у Гармана имеется неизвестно какой запас ракетного топлива. Подумай немного. — Он уставился на нее.

— Я учту.

— Неизвестно сколько.

— Я поняла, сержант. Давайте дальше.

— Ладно, — сказал Болдт, мысленно составляя план и мечтая о подкреплении. — Сейчас пойдем вдоль первого ряда. Оружие наготове. Идем тихо — очень тихо — и медленно. Терпеливо. Занимаем позицию в конце первого ряда. Потом за угол, смотрим по сторонам. Снова за угол, потом лицом к лицу. Придерживаемся стены, встречаемся в центре. Переходим к следующему ряду и начинаем все сначала. Если нужно будет укрыться, спрячемся в нишах с двух сторон дверей в гараж. Движемся тихо и прислушиваемся — к голосам, к шороху, к рации. Нас интересуют свет и звуки. Это наши сигналы. — Он умолк, надеясь, что она что-нибудь запомнит. — Если у него тут лаборатория или склад — а скорее всего, так и есть, — то это для него второй дом. — Болдт взял пистолет одной рукой, а другой постучал себя по голове. — Не забывай об этом: тут его территория. Можно ожидать чего угодно. Мы должны внимательнейшим образом смотреть буквально на все. Он слишком часто заставал нас врасплох. Это предмет его особой гордости. Нам ни к чему сюрпризы. Будь готова ко всему. Ко всему, чему угодно.

Он говорил достаточно долго, чтобы Дафна успокоилась. А может, просто поняла его. Глядя ему в глаза, она поблагодарила его и попросила прощения. Потом добавила в отчаянии:

— Я только хочу найти Бена.

Болдт кивнул. Ему хотелось рассказать ей обо всем — о Лиз, о своем переменившемся отношении к оперативной работе, об ощущении, что он испытывает судьбу. Но выражение ее лица не позволяло ему отказаться от собственного плана. Он вдруг понял, что Дафна любит маленького Бена Сантори.

«Если бы там был Майлз…» Слова звенели у него в голове, как колокола.

— Ладно? — спросила она.

— Ладно, — ответил он. Но что-то было неладно. Когда они пересекли стоянку и приблизились к первому ряду ячеек, Болдта охватило дурное предчувствие. Интуиция не обманула Дафну — Бен попал в беду.

Они методично передвигались вдоль рядов ячеек, и, к большому удивлению Болдта, Дафна не отставала, полностью следуя плану. Шум со стороны трассы заглушал все звуки, кроме стука собственного сердца. Болдт старался почти не отрывать ног от земли, чтобы не шуметь, он был все время начеку.

После третьего ряда синих ячеек все сомнения по поводу местонахождения Гармана развеялись. На ячейки, к которым повернулись Болдт с Дафной, падал бледный свет, его источником была ячейка справа от Болдта. В конце ряда возникла Дафна. Болдт подал ей знак. Они пошли навстречу друг другу, скользя мимо дверей ячеек и направляясь к центру ряда. Через минуту они уже стояли по сторонам от двери, из-под которой сочился свет, в десяти футах друг от друга. Сердце громко стучало в груди Болдта, мешая прислушиваться. Он попытался разобрать доносившиеся изнутри звуки. Было похоже на шум вентилятора. На кошачье шипение или кипящую воду. И тут Болдт понял; это был звук газовой лампы и голос Джонни Гармана, который опалил себе глотку во время пожара в Северной Дакоте. Он что-то говорил.

Когда Болдт подал Дафне сигнал уйти с позиции возле ячеек, ей очень хотелось проигнорировать его приказ — позволить ему немного отойти, а потом распахнуть дверь гаража и предстать перед Гарманом лицом к лицу. Но разум, опыт и дисциплина победили, заставив ее почувствовать себя жертвой своей профессии.

Шаг за шагом они отходили от ячеек, пока не увидели друг друга во втором ряду. Болдт жестом указал на офисное здание, где они и встретились через пару минут.

— Будем считать, что там Гарман, — начал Болдт шепотом, — и исходить из этого. Если Гейнс или Ламойя заметят подозреваемого, мы пересмотрим свои допущения, но я не верю в совпадения. Гарман пришел сюда, чтобы подготовиться…

— К встрече с Мартинелли, — сказала Дафна одними губами. Она рассказала ему про адрес Сантори на рюкзаке и про свои соображения: поразительное сходство женщины с его матерью заставило Гармана отказаться от предыдущего поджога. Она нехотя призналась:

— Понятия не имею, как Бен влез в это дело.

— Если Бен не прячется…

— …то он в камере хранения, — закончила она. — Гарман не станет причинять вреда ребенку — особенно маленькому мальчику. Он даже не возьмет его в заложники, Лу. Он не будет рисковать жизнью мальчика.

— Мы не можем быть уверены.

— Можем, — возразила она. — Вспомним, сколько он приложил усилий, чтобы не причинить вреда детям своих жертв. Он знает Бена в лицо, Лу, он видел его отражение на солнцезащитном козырьке. Это подействует на него; он будет сопереживать Бену. Он решит, что оказывает Бену услугу, сжигая его мать, именно так он и планировал. Он не причинит ему никакого вреда. И вообще, — предположила она, — присутствие Бена уменьшает вероятность того, что Гарман будет противиться аресту.

— Нет, нет, нет, — запротестовал Болдт, чувствуя, к чему она клонит. — Мы не будем входить в контакт с подозреваемым.

— Еще и как будем! — не согласилась она. — Чего мы точно не будем делать, так это превращать всю ситуацию в цирковое представление. Он интроверт, параноик, человек, который боится общества из-за реакции общества на его уродство. Он зол. Он винит отца. Окружи такого человека мигалками, громкоговорителями и вооруженными людьми в форме, и он сорвется. Реальность для него затуманится. Кто знает, что он тогда натворит?

— Даффи…

— Мы войдем с ним в контакт, Лу. Ты и я. Мы станем перед дверью, уберем оружие и поговорим с ним. Напомним ему, что он не хочет причинять вреда мальчику и тем более сражаться с отрядом воинственных полицейских. Пообещаем взять его тихо и сдержим обещание. Он не из тех, кто рвется попасть в газеты, Лу. У него семейная проблема — между ним и отцом, между ним и матерью. Мы можем решить все прямо здесь, ты и я.

— А если ты ошибаешься, то место, где мы сейчас стоим, будет завтра утром выглядеть, как после бомбежки.

— Я не ошибаюсь, — резко заявила она. — Давай поработаем вместе, Лу. К Джонни Гарману есть два подхода — правильный и неправильный. Ты сам знаешь — я знаю, о чем говорю. Если ты приведешь сюда цирк, он присоединится. Устроишь представление, так он тебя переплюнет. А если предложить ему выход, он согласится.

Болдт отрицательно покачал головой. Ей хотелось схватить его за плечи и хорошенько встряхнуть. Он выглядел измотанным. Дафна убедила себя, что он не в состоянии ясно мыслить. Болдт сказал:

— Мы подождем, пока он выйдет. Это долго, не спорю, но иначе никак. Может быть, обнаружится, что это и не Гарман, но нельзя загонять его в угол в месте, где он, возможно, хранит столько взрывоопасных веществ.

Дафна была готова резко оборвать его, но придержала язык, почувствовав, как ему трудно. Может, он хотел поступить так, как она предложила. Возможно, надо дать ему выговориться и прийти к тому же решению.

— Если он выедет на велосипеде, скажем без рюкзака, тогда мы его задержим. Если он выйдет с мальчиком, мы наблюдаем, но не задерживаем. Если грузовик его отца там — а я в этом уверен, — то у нас большая проблема, потому что он уедет до утра, чтобы помыть окна и поставить ловушку в доме Сантори, считая, что это дом Мартинелли. Когда Гарман в грузовике, он слишком опасен…

— Видишь, — не согласилась она, — мы должны сделать это сейчас. — Дафна выслушала его объяснения. Она знала, что он прав, но возражение вырвалось само собой.

— Нет, я о том и говорю, что сейчас мы не должны, — парировал Болдт, — но мы можем попробовать отрезать Гармана от грузовика, если придется. Нам нужно будет как-то изолировать его от взрывчатых веществ. После этого мы задержим его, и все. — Он добавил: — И мы не можем просто ждать, пока он закончит с домом Сантори, потому что у него при себе будет катализатор. Нельзя нападать на него, пока он не отойдет подальше от топлива — с помощью Бена или нет.

Глупо было спорить в ста ярдах от предполагаемого местонахождения Гармана. Тем не менее она не удержалась:

— Ты не сможешь отрезать его от грузовика.

— Не смогу, — подтвердил Болдт. — «Слишком поспешно», — подумала Дафна, чуя какой-то подвох. — Это твоя задача. Ты его так хорошо знаешь, — сказал он, — что сможешь что-нибудь придумать. Он добавил: — И никуда не уходи. Я пойду, взгляну на велосипед и распоряжусь насчет подкрепления.

Ее преданность Лу Болдту, ее любовь к нему были слишком велики. Она не стала бы добровольно вмешиваться в ход расследования. Дафна кивнула, хотя и с очень недовольным видом.

— Обещай мне, Даффи. Без глупостей.

— Мы подождем, — неохотно согласилась она. — Но ты не сможешь выманить его из грузовика. Разумнее было бы напасть сейчас. — Она умоляюще смотрела на него. «Послушай меня», — читалось в ее глазах.

Но Болдт удалился в темноту.

Когда ее посетило озарение, она уже сидела в тени на асфальте, прижав колени к груди. Болдт не заметил ее и прошел мимо, и она тут же представила себе, о чем он думает.

— Я здесь, — прошептала она.

Он протянул ей руку и отвел за офисное здание, где они могли поговорить чуть громче.

— Велик на месте, — мрачно объявил Болдт. — У нас два человека с северной стороны, — показал он рукой, — и один с южной; всего нас пятеро. Я поместил Ричардсона на холме, — сказал сержант, указывая в сторону далекого шоссе, — с биноклем. Ему оттуда хорошо видно камеру хранения. Если он что-то заметит, то позвонит мне на пейджер.

— Ему придется сидеть там всю ночь, — заметила Дафна.

— Да, — согласился Болдт. — До утра. — Ему хотелось подбодрить ее. — Наживка на автомойке сработала. Ты вчера спасла чью-то жизнь.

— А чью-то подвергла риску, — сказала она, имея в виду Бена.

— Если мы прострелим шину, — рассуждал он вслух, — или еще как-то проколем ее, ему придется вылезти из грузовика. Но если мы напортачим, или грузовик выедет на обочину или на дорогу, может случиться несчастье. Если он обо всем догадается, то кто знает, что взбредет ему в голову? Сдастся ли? Сомневаюсь.

— Только не там, — сказала она, указывая на дорогу. — Надо наступать сейчас, Лу. — Она хотела попытаться еще раз, потому что считала себя правой; если Гармана уговорить, он сдастся. — Надо использовать его отца, — пояснила она. — Привезем сюда Стивена Гармана, прямо в камеру хранения. Сын делает все это, чтобы доказать что-то своему отцу. Они оба ненавидят мать. Джонни Гарман никогда в жизни не был на стороне матери. Если верить Стивену Гарману, а у нас нет причин не верить ему, его жена регулярно занималась сексом с другими мужчинами, иногда в присутствии сына, может, даже с его участием. Джонни Гарман пытается превзойти отца, показать, что способен сделать то, чего отец не смог, — убить мать. Сжечь ее. Если мы привезем сюда Стивена Гармана, Джонни сам выйдет оттуда.

— Его отец — преступник под арестом, — напомнил Болдт. — И никто, кроме саперов, не приблизится к камере хранения, пока Джонни Гарман не будет в миле отсюда. Это бесполезно, — сказал он. — По идее, нам надо обсудить, как лучше вытащить его из грузовика.

Дафну переполняли противоречивые чувства — она знала, что может не отвечать и что Болдт просто обязан уменьшить риск для всех участников. Она не могла его винить: ей хотелось того же.

— Нам надо сосредоточиться на Гармане и грузовике, Даффи. Ты спрашивала, как бы я поступил, будь там Майлз. Я скажу тебе одно: если бы Майлз выехал из этой камеры хранения в грузовике, полном взрывоопасного топлива, я постарался бы убрать Джонни Гармана как можно дальше от грузовика.

В нависшей тишине над их головами низко пролетел реактивный самолет. Ей показалось, что земля буквально содрогнулась. Она снова подумала о том, чтобы напасть на камеру хранения, используя шум самолетов как прикрытие. Но потом представила себе, как Бена охватывает гигантское пурпурное пламя. Если ее план провалится, сможет ли она когда-нибудь простить себе? В то же мгновение ей пришло в голову, что Болдт, должно быть, постоянно терзается подобными мыслями. Выход был один: доверить решение Болдту.

— Я знаю, как выманить его из грузовика, — с гордостью объявила Дафна, подчиняясь его плану и готовясь поделиться своим озарением.

Болдт обрадовался, но и засомневался. Он тоже раздумывал над этой проблемой, но ничего не придумал.

Она ответила ему одним словом.

— Просто, — сказала она. И быстро объяснила: — Единственное, перед чем Джонни Гарман не может устоять, — это пожар.

Глава семьдесят вторая

Между двумя и пятью часами утра шестьдесят семь патрульных полицейских из семи округов и двадцать четыре пожарных объединились в общую оперативную группу, единственным заданием которой было сжечь дотла заброшенную механическую мастерскую и направлять движение к югу от Международного района, так чтобы машинам приходилось проезжать всего в квартале от пожара. Для этого пришлось изобразить дорожно-транспортное происшествие, вызвать команду для дорожных работ и расставить шесть дюжин оранжевых конусов.

Здание было одним из семнадцати в списке домов, подлежащих уничтожению. Некоторые владельцы предлагали свои здания городу для пожарной практики, получая взамен налоговые послабления.

У лейтенанта Фила Шосвица случился приступ изжоги и ярости. Стоило Болдту предложить план операции, как Шосвиц запротестовал, утверждая, что Болдт даже не установил личность человека в камере хранения. Но препятствие было преодолено в 2:20, когда Болдт по совету менеджера камеры хранения проник в офис «Сохраняй-ки», отключил сигнализацию и подтвердил, что Джонни Бэбкок — он же Гарман — не просто является клиентом камеры хранения, но еще и снимает ячейку № 311, ту самую, из которой доносился голос и в которой горел свет. В 1:15 свет в ячейке № 311 погас, но дверь не открывалась и никто не выходил. Семь пар глаз плюс одна инфракрасная видеокамера следили за рядом № 3 со всех сторон.

Болдт совершенно не чувствовал усталости. Наоборот, время от времени ему приходилось осаждать себя, чтобы говорить помедленнее. Почти сто участников операции «Адское пламя» были его оркестром — сержант Лу Болдт был дирижером. Нейл Баган и Сидни Фидлер — его первыми заместителями, потому что только они разбирались как в пожарах, так и в полицейской работе. Шосвиц, Баган, Фидлер, два начальника пожарных команд, специалист по имени Байрант, три агента ФБР, а также два диспетчера собрались в конференц-зале сиэтлского отделения ФБР, оснащенного по последнему слову техники. Десятки раций и сотовых телефонов были подсоединены к центральной диспетчерской, где работала специальная команда.

Дом Сантори находился под полным наблюдением. Люди из спасательной команды засели в укрытии, готовые накинуться на Гармана, если уловка не сработает. Хотя такой вариант рассматривался исключительно как крайняя мера, полицейские старались обложить всю территорию. К шести утра на улице было полно полицейских и федеральных агентов, изображающих телефонных монтеров, бездомных, строителей, дворников, электриков, разносчиков всякой всячины. На каждом большом перекрестке между Аэропорт-уэй и домом Сантори находились представители правоохранительных органов. Это был настоящий капкан — рассчитанный исключительно на Джонни Гармана.

В восемь утра офис «Сохраняй-ки» был открыт агентом ФБР, который занял свое место за столом и приступил к работе, как будто выполнял ее уже не первый год. В 8:12 первое сообщение о каком-то движении в ячейке № 311 было подтверждено тремя независимыми наблюдателями и поступило Болдту по радио. В 8:15 начался легкий дождь. Лу Болдту это показалось плохим предзнаменованием.

В то утро Аэропорт-уэй ничем не отличался от обычного, кроме нескольких объездов, из-за которых требовалось изменить маршрут. Но в Сиэтле, как и в любом крупном городе, стройки были привычной частью жизни, а дорожно-транспортные происшествия — обычной причиной утренних задержек. Сегодняшняя поездка ничем особенно не выделялась: приходилось торопиться и ждать.

Белый пикап с невадскими номерами выехал из ячейки № 311 и остановился. Человек с обезображенным лицом в натянутом на голову капюшоне и черных очках выпрыгнул из грузовика, чтобы запереть дверь ячейки. Около пятнадцати секунд Джонни Гарман находился не в грузовике, хотя и рядом. Этот момент — в котором многие увидели шанс — подробно обсуждался всеми руководителями операции. В конце концов они пришли к выводу, что Грамотей будет находиться слишком близко как к лаборатории, так и к грузовику, поэтому задерживать его не следует. Поступило предложение использовать снайпера, но никто не захотел подвергать опасности жизнь мальчика. Подозреваемый забрался обратно в грузовик и выехал через автоматические ворота, влившись в поток машин. Из-за объезда выше по дороге движение было медленным.

— Говорит пилот, — раздалось в ухе Болдта. Вертолет принадлежал местной радиостанции и обычно использовался для сообщений о ситуации на дорогах. Сегодня он использовался для наблюдения. — Через ветровое стекло я заложника не вижу. Содержимое кузова грузовика тоже не вызывает особых подозрений. Там две бочки по пятьдесят пять галлонов, куча коробок и еще всякая всячина. Никакого брезента не видно.

«Бочки по пятьдесят пять галлонов», — подумал Болдт. Достаточно, чтобы сжечь дотла гостиницу или супермаркет. Либо Гарман решил прикрыть лавочку, либо планирует какой-то безумный поджог. В наушниках раздались голоса. Машины на дороге еле двигались, и каждые пятнадцать-тридцать секунд сообщали Болдту, где находится Гарман.

В доме Сантори Марианна Мартинелли приготовилась открыто покинуть здание, если до этого дойдет.

Возле заброшенной механической мастерской стояли две пожарные машины и две цистерны; мигалки были включены, шланги наготове. Внутри заканчивались последние приготовления: взрывные заряды и детонаторы проверялись снова и снова.

Лу Болдт, одетый в рабочий комбинезон, работал киркой на пустой автостоянке напротив мастерской. Еще трое мужчин, включая детектива Джона Ламойю, тоже были в комбинезонах, но работали лопатами. Болдт не мог понять, почему ему всегда достается кирка.

— Копайте, — приказал Болдт. — Он в полумиле отсюда и приближается.

Ламойя подналег на лопату и копнул мокрую землю. Руки Болдта, сжимавшие кирку, были влажными, но дождь был тут ни при чем. Пистолет оттягивал правый карман его комбинезона. Достать его будет легко.

— Эй, — воскликнул Ламойя, почувствовав, как все внезапно напряглись. — Отличная яма получилась, черт возьми. Слушайте, сержант, если мы запорем дело, то у нас будет хорошая профессия.

— Могилы копать? — спросил кто-то.

Остальные трое недовольно посмотрели на него.

— Извините, — сказал он.

Глава семьдесят третья

Когда машина Гармана пересекла воображаемую линию в миле от камеры хранения, в «Сохраняй-ка» проникли два полицейских сапера в сопровождении офицера техобслуживания Дэнни Котча и психолога Дафны Мэтьюз.

Котч безукоризненно справился с дистанционной видеокамерой. Дафна не отступала от него ни на шаг. Тоненький черный провод просунули под дверь гаража, и вскоре на экране возникло изображение.

Дафна прижалась к Дэнни Котчу, чтобы получше разглядеть экранчик. Она вскрикнула и заплакала, увидев съежившегося в углу Бена, замотанного веревкой. Кляпа они не заметили, и Дафна удивилась, что Бен не кричит. Экран был слишком маленьким, чтобы разглядеть его глаза.

«Лишь бы он был жив!» — подумала она.

Ячейка была пустой, если не считать черных полихлорвиниловых трубок, пары шезлонгов и нескольких картонных ящиков из радиомагазина.

Стараясь говорить профессиональным тоном, Дафна утерла слезы и обратилась к саперам:

— Он там. Надо вызволить его как можно быстрее.

— С таким поджигателем мы спешить не будем, — сообщил человек в толстом жилете.

Ее уже предупреждали об этом, но она не могла вытерпеть и минуты.

— Бен, ты меня слышишь? — закричала она.

Его голова взметнулась вверх, а единственный глаз вытаращился, пытаясь определить источник звука. Дафна снова расплакалась. Сквозь пелену слез она произнесла:

— Черт, давайте побыстрее, а? Я хочу, чтобы его вызволили оттуда.

К ним подбежал детектив в штатском с рацией в руках. Он закричал:

— Мэтьюз, Гарман в полумиле и приближается. Ты им нужна для отсчета. — Он приблизился к ней и передал рацию.

Только она одна могла принять решение о поджоге дома. Болдт утверждал, что из всей команды она лучше всех понимает психологию Гармана, и поэтому только она может отдать приказ. Это предложение обидело Багана и некоторых других, особенно пожарных начальников.

Дафна схватила рацию, повторяя то, что уже не раз говорила Болдту:

— Находится ли подозреваемый в прямой видимости от здания? — спросила она.

— В полумиле и приближается, — сообщил глубокий мужской голос.

— А дом ему виден? — повторила она, поражаясь тому, как элементарный вопрос может стать такой сложной проблемой.

— Нет. На таком расстоянии визуальный контакт исключается.

«Говори по-человечески!» — хотелось закричать ей.

— Когда ему будет полностью видно здание, — сказала она диспетчеру, — поджигайте. Но Гарман должен видеть, как оно загорится, иначе ничего не выйдет. Он должен участвовать в пожаре. Если он увидит, как здание загорелось, то захочет посмотреть, как его тушат. Прием?

— Осталось сто ярдов, — произнес диспетчер. — Говорят, что полный визуальный контакт наступит через сто ярдов.

— Ну что ж, тогда давайте дождемся полного визуального контакта, — с сарказмом проговорила она. Отпуская кнопку на рации, Дафна сказала саперам: — Шевелитесь. Я хочу, чтобы вы вытащили мальчика. И немедленно.

Глава семьдесят четвертая

— У нас тридцать секунд до поджога, — услышал Болдт в наушнике. — Подозреваемый в четверти мили и приближается. — Местоположение Гармана сообщалось с каждым объездом, с каждым перекрестком, и он все ближе подбирался к ловушке, подготовленной операцией «Адское пламя».

— Тридцать секунд, — сообщил Болдт остальным.

— Мы уже все обсудили, сержант, — напомнил Ламойя. — Это легкотня.

Болдт сурово посмотрел на детектива. Легкотней тут и не пахло.

Согласно плану, в четырех машинах, ехавших перед грузовиком Гармана, сидели участники операции. Планировалось поступить так же и с машинами за пикапом Гармана, но первое затруднение возникло, когда «шевроле» с белым мужчиной за рулем проехал на красный свет и вклинился между пикапом и преследователями.

Последовавшие за этим инцидентом переговоры по рации были крайне горячими.

МАШИНА № 1: Диспетчер, у нас посетитель. Какой-то придурок только что вклинился между нами.

ДИСПЕТЧЕР: Всем машинам оставаться на местах. Дайте нам подумать.

Полминуты спустя диспетчер снова вышел на связь.

ДИСПЕТЧЕР: Ладно. Устройте столкновение, Первый. Как поняли?

МАШИНА № 1: Столкновение.

ДИСПЕТЧЕР: Только хорошее, такое, чтобы он остановился. Вильямсон, нам понадобится ваша помощь в момент столкновения. Уведите штатского подальше. Как поняли?

Все прекрасно поняли.

Теперь безопасность человека была в руках водителя сзади и детектива в строительной команде справа от Болдта. Этот человек ставил под угрозу всю операцию. Они не могли сознательно допустить гражданское лицо так близко к зоне риска. Было решено действовать синхронно и сообща. Полицейский в штатском, который ехал следом за «шевроле», должен был врезаться в машину в момент возгорания. Затем он бросится к водителю с извинениями, а один из рабочих выступит «свидетелем» ДТП. Как все получится на самом деле, можно было только гадать. Шосвиц явно решил не отказываться от операции из-за одного гражданского лица. А уж им придется постараться.

— Двадцать секунд, — объявил диспетчер.

Болдт передал это остальным. Он взглянул вверх. Белый пикап медленно приближался в сплошном потоке машин. Болдт сообщил по рации, что визуальный контакт установлен.

Ламойя, не поворачиваясь и не прекращая копать, повторил:

— Легкотня, сержант. Если он кинется назад к грузовику, мы его вырубим. А вылезет ли он из грузовика? Тут я целиком доверяю Мэтьюз. Она в жизни не ошибалась.

— Десять секунд, — проговорил за диспетчером Болдт. Он опустил кирку на землю. — Пять…

В трех милях к югу от пикапа Гармана болторезный станок робота с дистанционным управлением, напоминавшего газонокосилку, под руководством саперов распилил навесной замок. Металлическая клешня сняла замок, отбросила его в сторону и потянула дверь гаража вверх.

Несмотря на заверения, что ячейка безопасна, когда робот поднял дверь, все задержали дыхание.

Дверь открылась без взрыва.

Человек в толстом жилете прокатился под дверью и оказался внутри. Нарушая правила, Дафна Мэтьюз нырнула под натянутую вокруг ячейки ленту и со всех ног понеслась к двери, не обращая внимания на негодующие голоса у себя за спиной. Она вкатилась под приподнятую дверь гаража вслед за сапером.

Когда с севера донеслись первые взрывы, Дафна обняла Бена, прижав его к себе. Она ощутила вкус его слез на своих губах, а ее собственные слезы капали на его волосы. Она сняла веревку, и сапер подтолкнул обоих к выходу.

— Парамедики! — закричала Дафна, зная, что неподалеку ждет «скорая помощь».

Губы мальчика были склеены, и от волнения он был на грани обморока.

Пять зарядов взорвались по цепочке, напомнив Болдту поминальный салют. Шестым звуком был хруст стекла и металла, когда машина врезалась в «шевроле» сзади.

Пламя занялось мгновенно: огромные сине-красно-черные языки взметнулись чуть ли не до небес. Тот, кто установил заряды, знал свое дело, и Болдт снова подумал, как близки пожарные к поджигателям. Если бы за рулем белого пикапа не сидел Джонни Гарман, Болдт не смог бы оторвать взгляд от огня. Зрелище привлекло всеобщее внимание. Казалось, весь мир на мгновение замер. Машины затормозили и одновременно остановились, разговоры затихли, а к небу вознесся гигантский факел. Столб огня был главной уловкой.

Яркая вспышка и последующий рев пламени были видны и слышны в радиусе двадцати пяти миль. Основное пламя достигло высоты четырехсот футов, а столб дыма оказался раз в десять выше.

Болдт оперся на кирку, повернувшись в сторону пожара, но не сводя глаз с водителя пикапа. «Не подходи, но понаблюдай, — мысленно просил Гармана Болдт. — Вылезай из грузовика и посмотри». Горящее здание было в полутора кварталах от трассы, но пожарные намеренно позволяли пешеходам подходить ближе, отгородив себе веревками достаточное пространство. Все семеро зевак были сотрудниками правоохранительных органов.

«Вылезай из грузовика», — снова воззвал Болдт; монотонный голос диспетчера сообщал местоположение Гармана. Дафна была уверена, что зрелище пожара выманит его из грузовика. «Он не устоит перед пожаром», — сказала она. Болдт доверился ей, и теперь ему предстояло выяснить, насколько она была права.

Согласно плану, одна из машин впереди Гармана остановилась, водитель вылез и побежал к пожару, посмотреть поближе. «Пример заразителен», — подумал Болдт. Но, к его ужасу, Гарман не покинул грузовик, предпочтя наблюдать из кабины. Хуже того, некоторые водители за ним недовольно загудели клаксонами. Владельца «шевроле» уводили подальше от пикапа, что ему явно не нравилось.

Колеса грузовика медленно повернулись, как будто Гарман решил ехать дальше.

«Вылезай из грузовика!» — взмолился Болдт, чувствуя, что картина пожара привлекает Гармана, но из-за своего груза и предстоящей работы он не хотел останавливаться. Болдт мысленно умолял его задержаться. Пожар взревел, и на него направили первый шланг. Пожарные кинулись в здание.

Джонни Гарман свернул к обочине. Машины объезжали небольшое ДТП, водители высовывались поглазеть на пожар. Болдт опустил руку в карман комбинезона и нащупал рукоятку пистолета. Он встретился взглядом с Ламойей, а потом с полицейским на другой стороне улицы, рядом с Гарманом. Это была женщина, переодетая бродягой.

Когда дверца грузовичка открылась, мир вокруг Болдта замедлился. Вместе с ликованием он ощутил ясность мысли, зрения и слуха. Похоже, пожарные заинтересовали Гармана не меньше самого пожара. Может быть, он вспоминал об отце, но вероятнее всего, никто не узнает настоящей причины.

Из кабины появилась одна нога, затем другая — он вылезал! Гарман спрыгнул на тротуар, не выпуская дверцы, и оглянулся по сторонам, оценивая ситуацию. «Может, он волнуется потому, что неправильно припарковался? — подумал Болдт. — Или чувствует какой-то подвох, какую-то неестественность происходящего?» Подозреваемый захлопнул дверцу и направился к капоту грузовика, откуда был лучше виден пожар.

Бездомная женщина, стоявшая за грузовиком, стремительно сократила расстояние и опустила руку в порванную сумку. Ламойя с лопатой в руках — всего лишь рабочий, завороженный пожаром, — пронесся мимо Болдта, чтобы полюбоваться огнем.

Гарман не обратил на них внимания. Он медленно запрокинул голову, упиваясь властью огня. Его великолепием. Затем отошел на несколько футов от грузовика — достаточно, чтобы его схватить.

Гул переговоров по рации в ухе Болдта тоже казался замедленным, так что невозможно было разобрать слов. Сержант сжал пистолет. Наступила кульминация расследования: грузовик, полный взрывоопасного топлива, и ненормальный обезображенный человек почти в пределах досягаемости.

Искусственное лицо Гармана озарилось ребяческим восторгом; он восхищался огнем, возбужденно мотал головой, разбрасывая во все стороны брызги, как собака, когда отряхивается, оборачивался, пытаясь разделить радость с другими. Огонь взметнулся фонтаном искр и пепла, и Болдту почудилось, что подозреваемый содрогнулся; казалось, его странный рот заходится в смехе.

Гарман мельком взглянул в сторону ДТП. Полицейскому не удалось уговорить водителя «шевроле» отойти в сторону, поэтому пришлось насильно оттащить его и повалить на землю, чтобы уберечь от ранений в случае перестрелки. При этом плащ полицейского распахнулся, и показался пистолет в кобуре.

Радость Гармана как рукой сняло. Внезапно он все понял. Его взгляд по очереди скользнул к каждому из пятнадцати человек, стоявших ближе других, и он, видимо, осознал, что все они — полицейские. Грамотей был в ловушке. Он посмотрел на Ламойю, потом на бездомную и сделал два шага назад — к пикапу и к топливу.

Ламойя повернулся слишком быстро, поскользнулся и упал. Бездомная женщина оказалась отрезанной от Гармана грузовиком.

Оказавшись ближе всех к подозреваемому, Болдт и остальные строители кинулись в его сторону. По рации снайпер объявил, что видит цель. Голос Шосвица велел стрелять.

Пуля попала в плечо, забрызгав грузовик кровью, но Гарман не почувствовал боли. Он распахнул дверцу, в которую попали еще две пули, и прыгнул за руль.

Для Болдта все звуки, все события по-прежнему были замедленными.

Пикап рванул с места и врезался в машину. Ламойя снова вскочил на ноги, и Гарман успел его заметить. Болдт был в трех шагах от грузовика, и, когда Гарман вывернул руль, детектив не повернул на дорогу, к Ламойе, а прыгнул на тротуар. Стекло со стороны водителя вылетело: это снайпер выстрелил снова. Болдт прыгнул на грузовик и умудрился вскочить на подножку. Он пытался схватиться за что-нибудь рукой и выронил пистолет.

Гарман нажал на газ.

Шины пикапа с визгом преодолели бордюр, и Гарман помчался через заброшенную стоянку в сторону ближайшей улицы и бушующего пламени.

Болдт не знал (да и не думал), что топлива в грузовике хватило бы, чтобы уничтожить три квартала домов; он только знал, что Майлзу и Саре как никогда нужен отец, а отец этот ехал на пикапе в преисподнюю.

Не имело значения, хотел ли Гарман сбежать или покончить с собой, потому что и так было ясно, куда едет грузовик.

Водитель повернул к сержанту свое пустое белое лицо с карими глазами, которые выглядывали из-под неестественной кожи. На мгновение между ними будто пролетела искра. Болдт потянулся к коробке передач, но Гарман сильно ударил его. Сержант протиснулся дальше в окно, толкая водителя на пассажирское сиденье. Он попытался сохранить равновесие, и его вытянутая рука застряла в руле; теперь повернуть руль было невозможно. Пикап подпрыгнул на выбоине, Болдт ударился головой о крышу, а грузовик изменил курс и ударился в одну из цистерн. Ощущение было такое, будто они врезались в кирпичную стену. Они накренились вправо, снова направляясь к горящему зданию, и переехали пожарный шланг. Болдт почувствовал, что у него сломалась рука. От боли закружилась голова, и на мгновение он потерял сознание. Ему было трудно дышать.

Они неслись прямо в пустой дверной проем горящего дома — прямиком в ад.

«Мне тут нечего делать, — подумал Болдт. — Мое время еще не пришло».

Гарман схватил Болдта за лицо, пытаясь вытолкнуть в окно. Ногой он нажал на газ, и грузовик рванул вперед.

Превозмогая боль, Болдт просунул сломанную руку еще дальше, стремясь нащупать ключ зажигания. Внимание Гармана приковало белое ведро на полу. Болдт понял, что это ведро для мойки окон; в нем находилось ракетное топливо. Гарман наклонился к ведру, но Болдт схватил его за капюшон и рванул на себя.

«Раны на ушах довольно болезненные», — вспомнились ему слова медсестры.

Не выпуская капюшона, Болдт дергал голову Гармана из стороны в сторону. Гарман сопротивлялся, но Болдт был в более удобном положении. Правое ухо Гармана ударилось в заднее стекло кабины. Он закричал от боли.

Болдт просунул сломанную левую руку еще дальше; пальцы нашарили ключ и повернули его.

Мотор заглох.

Грузовик остановился в пятнадцати ярдах от кирпичной стены горящего здания. Краска на капоте пузырилась и шелушилась от жары. Кабина напоминала духовку.

На Болдта с Гарманом нацелились пять шлангов, и на грузовик обрушились каскады воды. Под ее напором Болдт влетел в кабину, упав на Гармана.

Они находились слишком близко к огню. Сержант понимал, что грузовик вот-вот загорится и взорвется.

Болдт почувствовал, как сильные руки схватили его за ноги. «Держись!» — раздался голос снаружи. Пикап качнулся и сдвинулся вбок: пожарная машина врезалась в него, чтобы оттолкнуть подальше от пожара. Руки продолжали держать Болдта.

Теперь грузовик оказался в двадцати ярдах от пламени. Громкие голоса выкрикивали приказы на каком-то своем языке — Болдт ничего не понимал. Он почувствовал, как кто-то вытаскивает из-под него Гармана.

— Держите его! — закричал Болдт, но его голос потонул в общем хоре. Он понимал, что большинство пожарных вряд ли знают о главной цели операции, о том, как опасен Гарман. — Держите его покрепче!

Когда Гарман коснулся земли, в руках у его спасителей остался лишь застегнутый балахон. Гарман дважды перекатился. Болдт наблюдал за ним и позже уверял Дафну, что в какое-то мгновение их взгляды встретились. Он клялся, что в глазах у Гармана не было ничего: ни раскаяния, ни страха, ни жизни.

Джонни Гарман встал на ноги и обернулся к группе полицейских, которые бежали в его сторону. Болдт вспомнил слова Дафны о реакции Гармана на толпу.

— Нет! — закричал Болдт полицейским, которые стремительно приближались.

Гарман взглянул на вооруженных людей, бегущих к нему, взглянул на Болдта, повернулся и со всех ног бросился в горящее здание. Пламя охватило его еще до того, как он начал кричать, и пульсирующий оранжевый свет поглотил его.

Глава семьдесят пятая

Дождь был очень кстати. Дафна радовалось дождю, потому что он скрывал ее слезы.

— Ты можешь не заходить внутрь, — сказал Бен, имея в виду «мне этого не хочется».

— Я только провожу тебя до двери, — ответила она.

— Как хочешь.

Ей было больно видеть, как он рад возвращению к Эмили. Как же ей хотелось, чтобы он вдруг передумал и попросил ее никогда не покидать его! Но самые приятные события пролетают через жизнь, как мигрирующие птицы, подумала Дафна. Они не приземляются. Они дают тебе полюбоваться красотой и летят дальше.

Это было не концом дружбы, а началом жизни молодого человека.

Они сидели в машине, у светофора, загоревшегося тусклым красным светом, дворники работали, как метроном. Прочитав ее мысли, мальчик сказал:

— Ведь мы же будем видеться.

Она не ответила. Может, они и будут время от времени видеться, ей хотелось поддержать его, помочь ему. Она взяла его за руку. Дафна впервые позволила себе подобное, хотя давно уже хотела. Нуждалась в этом. Ее сердце разрывалось. В горле был комок. Его кулачок был горячим, ее рука — холодной. Когда светофор зажегся зеленым, Дафна положила руки на руль и поехала дальше, сосредоточенно глядя влажными глазами на мокрую дорогу и чувствуя его взгляд. Может быть, он тоже что-то почувствовал. Может быть.

— Знаешь, Бен, иногда в жизни появляется такой человек, особенный человек, и, сам того не зная, открывает в тебе что-то, направляет тебя в такую сторону, которой ты сам раньше не замечал. Знаешь? — Она уже сама говорила, как он. Она не могла в это поверить. На ее губах заиграла улыбка.

— Наверное, — ответил он.

— Я имею в виду, что для меня такой человек — ты. Ты помог мне, не могу объяснить как, но помог сильно и навсегда. Классно, — сказала она.

— Этот Оуэн. Ты его имеешь в виду? Осторожно, желтый свет.

Она сбросила скорость, понимая, что нужно вести машину осторожней.

— Спасибо.

— Ты его имеешь в виду? — повторил он, не отвлекаясь, как мог бы поступить взрослый.

— Я имею в виду тебя, — ответила она.

— Я не понимаю, что я такого сделал, разве что все похерил.

— Выбирай выражения.

— Следующий поворот направо.

— Я знаю.

Он хитро улыбнулся.

— Все в порядке, Ди. Я знаю, ты для меня до фига сделала — насчет Эмили, и вообще. Ты и Сюзанна. Ну и, короче, это классно. Понимаешь?

— Если тебе когда-либо, когда угодно, понадобится хоть что-нибудь, позвони мне, — сказала она, пытаясь не расплакаться, отчего вышло только хуже.

— Мы будем видеться, — проговорил он почти с отчаянием. Ей хотелось верить, что он наконец осознал, что они расстаются.

— В тебе много любви, Бен. Не бойся делиться ею. — Дождь не помог ей, потому что она не смогла сдержать слез в машине, как надеялась. Наконец она взглянула на него. Он тоже плакал, и Дафна испытала эгоистическую радость.

Они остановились перед пурпурным домом.

— Обычно я не плачу, — сказал Бен. Он полез на заднее сиденье за рюкзаком и книгами. — Вы с Сюзанной поможете мне переехать, правда?

— Правда.

— Так что мы увидимся.

— Может, я не смогу вырваться, — произнесла она и увидела, что Эмили открыла дверь и машет им рукой. Дафна не могла больше сдерживать слезы и оставила эти тщетные попытки. Дворники успокаивали ее своим размеренным ритмом. Она отправлялась в свой плавучий дом одна, слушать, как дождь стучит по крыше. Сидя у камина с бокалом вина и рыдая. Но она была не против. Именно этого ей сейчас и хотелось.

— Что ж, — сказал мальчик. Он нагнулся и чмокнул Дафну в щеку; радость от встречи с Эмили уже затмила его печаль.

Дафна кивнула, хлюпая носом, не в состоянии вымолвить ни слова. Он открыл дверцу и выпрыгнул.

— Бен! — резко выкрикнула она.

Стоя под дождем, Бен наклонился и заглянул в машину.

— Скажи ей, чтобы перекрасила этот чертов дом, — проговорила Дафна. Наконец ей удалось улыбнуться.

— Выбирай выражения, — ответил Бен. Но на его лице было написано все. Этот взгляд она запомнила на всю жизнь и всегда вспоминала с теплом.

Он закрыл дверцу и побежал под дождем к дому.

Глава семьдесят шестая

Красный зал был полон народу. Болдт и Лиз заняли два табурета возле администратора гостиницы, ожидая, пока накроют столик. Лиз пила фруктовый сок, а Болдт — неразбавленную водку, что было ему несвойственно. Она смотрелась шикарно. Его рука была в гипсе.

— Он увез все свои вещи, наверное потому, что если бы мальчишка заговорил, то мы могли бы найти его, а он не хотел причинять вреда ребенку.

— Это было две недели назад. — Она внимательно оглядела его. Две недели Болдт лежал без сна, гладя ее по голове, пока она спала. Две недели они говорили о том, о чем всегда хотели поговорить, делились чувствами, которые всегда хотели разделить. Они говорили о том, почему требуется нечто ужасное, чтобы сблизить двух людей. Он считал, что это несправедливо. Она считала это благом.

Боли усилились. Они решили провести вечер в ресторане, пока это было еще возможно.

— А что мальчик? — спросила Лиз.

— Дафна постаралась. Он ненадолго останется с экстрасенсом, а может, и надолго. Это хорошо.

— Да, — согласилась она. Они чокнулись.

— С чего вдруг такой ужин? — спросила Лиз.

— А что, мы не можем просто поужинать в ресторане?

— Нет. Только не здесь. Только не так. В чем дело?

Он фыркнул и отхлебнул для смелости.

— Меня повышают до лейтенанта.

— Серьезно?

— Разве я стал бы шутить?

Лиз внимательно посмотрела на мужа, наклонилась и поцеловала его в щеку. Она протянула руку, чтобы стереть помаду, но Болдт уклонился.

— Нет, — сказал он. — Пусть будет.

— Смотрится глуповато.

— И хорошо. — Он поднял рюмку и заказал еще водки.

— Поведу сегодня я, — заявила она.

— Поведешь ты, — согласился он. Потом сказал: — Черт, ты нас уже столько лет ведешь.

Они несколько раз встретились взглядами, но оба молчали. Наконец Лиз не удержалась от улыбки, и Болдт улыбнулся ей в ответ.

— С ума сойти, а? — произнесла она.

— Ага. Странно все как-то. — Болдт почувствовал подступающие слезы. Он постарался не дать им волю.

— Никогда не знаешь, как все обернется, — сказала она. Ее глаза затуманились.

— Да. Никогда не знаешь.

— Мы поможем друг другу продержаться. — Она взяла его за руку и сильно сжала — сжала так, как ему давно хотелось. «Куда пропали такие прикосновения? — подумал он. — Как мы могли потерять их?» Она снова сжала его руку, и у обоих на глаза навернулись слезы.

Но Болдт смог улыбнуться. Он понял, что теперь они все время будут вести себя так.

— Я последнее время часто плачу, — признался он.

— Ага. Это полезно для слезных протоков, — сказала она, моргая.

— Боишься? — спросил он дрожащим голосом.

— Да, — ответила она. — Еще как. — Ее губы задрожали, и она посмотрела на него, как будто желая услышать какой-нибудь ответ. Но у Болдта не было ответов.

— Я тоже, — прошептал он самой прекрасной жене в мире.

Примечания

1

В русском переводе начиная с этого места до конца 4-й главы пропущено несколько страниц. Пропущенный текст был восстановлен по оригинальному тексту. (Прим. ред. FB2).

2

~63 кг. (Прим. ред. FB2)

3

Время, когда алкогольные напитки продаются в баре со скидкой. — Здесь и далее примечание переводчика.

4

Меньше двадцатицентовой монеты, но больше пятицентовой.

5

Единая посылочная служба США.

Content

Ридли Пирсон
Опознание невозможно

~~~

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Глава пятидесятая

Глава пятьдесят первая

Глава пятьдесят вторая

Глава пятьдесят третья

Глава пятьдесят четвертая

Глава пятьдесят пятая

Глава пятьдесят шестая

Глава пятьдесят седьмая

Глава пятьдесят восьмая

Глава пятьдесят девятая

Глава шестидесятая

Глава шестьдесят первая

Глава шестьдесят вторая

Глава шестьдесят третья

Глава шестьдесят четвертая

Глава шестьдесят пятая

Глава шестьдесят шестая

Глава шестьдесят седьмая

Глава шестьдесят восьмая

Глава шестьдесят девятая

Глава семидесятая

Глава семьдесят первая

Глава семьдесят вторая

Глава семьдесят третья

Глава семьдесят четвертая

Глава семьдесят пятая

Глава семьдесят шестая

Примечания