Уильям Батлер Йейтс

На королевском пороге

Действующие лица

Король Гуаири.

Шонахан.

Его ученики.

Мэр Кинвары.

Двое калек.

Брайан, старый слуга.

Фидельма.

Дворецкий.

Воин.

Монах.

Придворные дамы.

Две принцессы.

Лестница королевского дворца Гуаири в Горте. Перед лестницей сбоку – стол с едой и скамья. Шонахан лежит на ступенях. Ученики переминаются внизу. Король стоит на верхней ступени перед занавешенным входом во дворец.

Король

Мы рады видеть вас – людей, искусных

В двух видах музыки, что меж собой

Несходны, словно женщина с мужчиной.

Вы, знающие струнные орудья,

Способные сливать слова и звуки

Столь сладостно, как будто речь сама

Становится мелодией, и вы,

Умеющие дуть в витые роги,

Чье ремесло без слов, зато без лести

Кумирам времени, – благодарю.

Мы ждали вас, как ждет любовник ночи

В серебряном возке, как одинокий –

Рассвета в колеснице золотой.

Вы призваны сюда, чтобы спасти

Жизнь вашего учителя; сегодня

Она как угасающее пламя –

То вспыхнет, то поникнет.

Старший ученик

Что случилось

С великим Шонаханом? Лихорадка –

Или иная хворь? Когда он слег?

Король

Не лихорадка это и не хворь.

Он сам по доброй воле выбрал смерть,

Отказываясь от воды и пищи,

Чтоб досадить мне; ибо есть обычай –

Старинный и нелепый: если кто-то

Обижен иль сочтет, что он обижен,

И голодом себя заморит сам

Под дверью у обидчика, такое

Считается бесчестием для дома,

Будь это даже царский дом.

Старший ученик

Не знаю,

Что и сказать. Мой долг – повиноваться,

Но как повиноваться я могу,

Когда мой самый дорогой Учитель

Счел для себя достойней умереть,

Чем вынести обиду? Кто решится

Швыряться жизнью из-за пустяка?

Король

Я знал, что вы поддержите его,

Пока не убедитесь, как мелка

Причина для обид. Три дня назад

Я уступил роптанию придворных –

Епископов, воителей и судей –

Узревших для себя бесчестье в том,

Что вместе с ними на Совете Высших

Сидит слагатель песенок. Сперва

Я попросил его весьма любезно,

Но он сослался на права поэтов,

Что якобы от сотворенья дней

Утверждены. На это я ответил,

Что лишь король – источник всяких прав

И только тем мужам, кто правит миром,

А не поет о мире, подобает

Честь высшая. Придворные мои –

Епископы, воители и судьи –

Все выразили криком одобренье;

Под этот шум он вышел, но с тех пор

Отказывался от еды и пищи

С надменным вызовом.

Старший ученик

Мне стало легче;

Вы сняли камень у меня с груди –

Обычай старый вряд ли стоит жизни.

Король

Уговорите есть и пить упрямца.

Сперва я думал: может быть, сам голод

И жажда убедят его, но тщетно.

Он, видно, хочет уморить себя.

На вас отныне вся моя надежда,

А также на соседей и друзей,

К которым я послал гонцов. Пока

Он здесь лежит и губит жизнь свою,

Честь моя гибнет. Но и на попятный

Пойти нельзя: все сразу обвинят

Меня в постыдной слабости, и трон

Поколебаться может.

Старший ученик

Понимаю –

И попытаюсь убедить его.

Быть может, пребывая в неких грезах,

Он ваших справедливых слов, король,

Не слышал вовсе.

Король

Пусть поест немного.

Тревожусь я не только о себе

И добром имени своем, но также

О нем самом. Он человек, способный

Внушить к себе любовь и мужу битв,

И женщине – и всякому, кто судит

О человеке лишь по одному

Достоинству его. Но я – на троне,

И должен мерить мерой государства.

Своим безумством он превысил меру,

Своей гордыней пошатнул устои,

Повел себя надменно и мятежно.

(Готовится уйти, но вновь оборачивается).

Сулите ему дом с землей и лугом,

Богатые одежды, деньги, жемчуг –

Все, кроме права древнего поэтов.

Уходит во дворец.

Старший ученик

Король несправедливо поступил.

Но Шонахан, решивший умереть

За отнятое право, судит вздорно.

Взгляни на нас, Учитель. Отрешись

От дум своих и погляди на нас:

Всю эту ночь с коней мы не сходили,

Скакали от заката до восхода,

Чтоб оказаться здесь.

Шонахан (опираясь на локоть и говоря, как сквозь сон)

Я был сейчас

В высоком доме на холме Альвина

Со мною – Финн и Осгар. Щекотал

Мне ноздри запах жареного мяса.

И вдруг – мой сон унес меня к ручью,

Где Грания лосося потрошила…

Старший ученик

Заплакать можно, слыша этот бред,

Голодный сон про жареное мясо.

А всё зачем? – Рассказ о журавле,

Что голодом себя морил, пугаясь

Своей же тени в лунной зыби вод,

Не так причудлив и не так нелеп,

Как это заблужденье.

Шонахан

Заблужденье?

Нет, это истина. Как в лунном свете,

Я вижу, изменилось все вокруг;

Плоть, ослабев, не сдерживает больше

Полета мысли, что стремится в мир

Снов и фантазий. Показалось даже,

Что мне знакомы ваши голоса

И даже лица, – но слова настолько

Противоречат им, что я не знаю:

Кто это упрекать пришел меня?

Старший ученик

Я старший ученик твой, Шонахан,

Которого учил и наставлял ты

Так долго, что на Сретенье однажды

Сказал мне, будто я уже постиг

Едва ль не все, что нужно знать поэту.

Шонахан

Мой старший ученик? Не может быть.

Нет, это кто-то из толпы придворных,

Роившихся вокруг меня с рассвета.

Я заморочен снами – но не сдамся.

На Сретенье, сейчас припоминаю,

Я спрашивал ученика, за что

Поэзия столь чтима; мне хотелось,

Чтоб у него всегда был наготове

Ответ для диких, варварских племен

И тамошних царей. Ну, повтори:

Что он ответил мне?

Старший ученик

Я отвечал:

Поэт рисует образы Эдема

И над младенческой кроваткой мира

Их вешает, чтоб дети возрастали

Для радости и счастья. Но зачем

Я должен здесь стоять, твердя зады,

Когда ты губишь сам себя, Учитель?

Шонахан

Я начинаю узнавать твой голос.

Скажи еще, когда умрет искусство,

Что будет с миром?

Старший ученик

Коль оно умрет,

Мир без искусства станет, словно мать,

Что, глядя на уродливого зайца,

Родит ребенка с заячьей губой.

Шонахан

И я тебя еще потом спросил

(Припомни, коли ты есть ты), как должно

Хранить поэзию, – и ты сравнил

Ее с ценнейшими из всех вещей,

Какими Небо одарило Землю.

Старший ученик

Я отвечал, как ты меня учил:

Ее хранить должны мы беззаветно,

Как племя Даны бережет свои

Четыре клада, как король Грааля –

Святую Чашу, как Единорог –

Волшебный камень у себя во лбу, –

Чтоб кровь свою пролить без колебанья,

Как сладкое вино… А, понимаю!

Меня ты хочешь устыдить сейчас

Моими же словами. Но, Учитель,

Речь только о Совете Королевском:

Как может этакий пустяк затронуть

Достоинство поэзии?

Шонахан

В тот раз,

На Сретенье, поэзию отнес ты

К тем уязвимым Божьим чудесам,

Что не выносят унижений.

Старший ученик (другим ученикам)

Верно.

Что я скажу? В тот раз он называл

Двор отраженьем мира, самым первым

Его пригожим детищем, и, значит,

Всё то, что делается при Дворе

Тотчас же проникает в мир – благое,

Как и дурное. Как ему ответить?

Какой нелживый довод подыскать?

Младший ученик

Скажи, что музыка его нужна

Всем любящим ее.

Шонахан

Я и тружусь

Для них – тех, что вот-вот должны родиться

И, внемля няньке, голос обрести –

Чтоб даже гнев звучал как звуки арфы.

Но где им взять величье, если я

Не приготовил золотую зыбку?

Младший ученик (бросаясь к ногам Шонахана)

Зачем меня увел ты от родных,

От пастбища отцовского и поля?

Зачем мне в уши музыку вложил?

Куда пойду я, дважды обездолен –

В невыносимый крик и шум мирской?

Я брошу наземь и трубу, и арфу.

Зачем играть и петь с разбитым сердцем,

Учительской не слыша похвалы?

Шонахан

Чего еще ты от поэтов ждал,

Как не печали? Замолчи и слушай.

Суровые ступени эти – школа,

В которой буду я тебя учить.

Запомни: даже на руинах мира

Поэзия пребудет петь, ликуя;

Она – как расточающая длань,

Как треснувший стручок, как радость жертвы

В святом огне, как Божий смех во мгле.

Но смех умолк в ушах… Мне одиноко,

И слезы жгут…

Младший ученик

Не умирай, Учитель!

Старший ученик

Молчи, не беспокой его напрасно

Словами жалкими. Одно осталось –

Пойти и поклониться королю,

Что он вернул отобранное право.

Пойдем, дружок, со мной. И будь, что будет.

(Поднимает Младшего ученика)

Преклоним перед королем колени.

Оставьте здесь лежать рожки и арфы.

Отправимся в молчании, ступая

Неслышным шагом, головы склонив,

Как подобает глубоко скорбящим.

Все по очереди слагают на ступени свои инструменты и выходят друг за другом медленно и торжественно. Входят Мэр, двое Калек и Брайан, старый слуга. Мэр, чье бормотание предшествовало его появлению, пересекает сцену перед Шонаханом и останавливается по другую сторону ступеней. Брайан достает еду из корзинки. Калеки наблюдает за ним. Мэр держит в руке жезл, покрытый огамическим письмом.

Мэр (пересекая сцену). «Величайший поэт, почетный гражданин, пастбищные угодья…» Главное, ничего не перепутать. «Почетный, величайший, угодья…» Тут у меня на жезле все записано чертами и резами. И все-таки надо повторить еще раз: «Почетный, пастбищный… это разумно…» (Продолжает тихонько бормотать себе под нос.)

Первый калека. Так и надо этому Королю, если Шонахан навлечет на него несчастье! Что такого в этом короле особенного? Он такой же, как все смертные, и вот надо же – позволяет себе менять старые обычаи, которыми люди жили испокон века.

Второй калека. Если бы я был королем, я бы не стал связываться с человеком, складывающим стихи. Есть в них что-то неладное. Знавал я одного такого, который из года в год складывал стихи, сидя на развилке дорог под кустом боярышника, так что в конце концов весь боярышник на дороге, от Инчи до Килтартана, увял и засох, а ведь он был такой же оборванец, как и мы.

Первый калека. У тех, кто складывает стихи, есть власть не от мира сего.

Мэр. Можно сказать, я наполовину готов.

Первый калека. Не тот ли это, который говорил тебе о благодатном источнике? И о маленькой святой рыбке?

Мэр. Потише, вы!

Второй калека. Ну, конечно, это был он.

Первый калека. О рыбке, которая высовывается из воды и исцеляет калек?

Второй калека. Высовывается раз в семь лет.

Мэр. Итак, я почти готов.

Брайан. Я бы никогда не пожелал Королю никакого зла, если бы не мой хозяин…

Мэр. И ты тоже тише!

Брайан … который решился умереть, чтобы отомстить ему. Вот, я раскладываю для него пищу, но если он и в этот раз ее не тронет, я вернусь домой и начну готовить еду для поминок, ибо до этого уже рукой подать.

Мэр. Теперь моя очередь говорить.

Брайан. Пожалуйста, только покороче.

Мэр (подходя к Шонахану). О величайший поэт Ирландии, перед тобой мэр твоего родного города Кинвары. Я пришел сказать тебе, что слухи о твоем споре с Королем Горта повергли нас в великую печаль, отчасти из-за тебя, почетный гражданин нашего города, отчасти из-за самого города. (Чешет в затылке, потеряв нить речи.) Что там дальше? Кажется, что-то о Короле…

Брайан. Продолжайте. Я разложил перед ним еду; может быть, когда вы закончите, он поест что-нибудь.

Мэр. Не торопи меня.

Первый калека. Дай мне кусочек. Твой хозяин не обидится.

Второй калека. Пусть, кто хочет, изнуряет свои кости голодом, а мы-то помним, зачем Господь дал человеку желудок.

Мэр. Все замолчите. Я вспомнил. Король, говорят, настроен весьма благосклонно, и у нас есть все основания думать, что он собирается отдать нам пастбищные угодья, в которых мы так нуждаемся. Подумать только, нашим косарям приходится ножом срезать траву между камнями! Мы просим лишь разумного. Мы просим, чтобы ты ради блага города сделал то, чего желает Король, и тогда он, вероятно, сделает то, чего желаем мы. Разве это не разумно?

Шонахан. О, разума здесь хоть отбавляй. Но седые волосы твои поредели и зубов во рту осталось совсем немного. Как получилось, что ты прожил на земле так много, а понял так мало?

Брайан (стараясь оттащить Мэра в сторону). Что толку в говорении – разве они не уговаривали его весь день? Неудивительно, что он устал от всего этого. Я разложил перед ним пищу.

Мэр (отпихивая Брайана). Не торопи меня. Не много же ты уважения выказываешь своему городу; убирайся! (Шонахану.) Нам не хотелось бы, чтобы ты думал, что эти наши доводы, как бы вески они не были, перевешивали в наших умах желание, чтобы человек, которым мы так чтим, гордость нашего города, был жив и здоров. Оттого мы просим тебя уступить в том, что, в конце концов, не представляет никакой важности, не бередить себя понапрасну и позволить нам и дальше тобой гордиться. (Довольный своей речью, заканчивает и садится.)

Брайан. Поешь, хозяин, это не королевская еда, состряпанная для всех и никого. Вот овсяные лепешки из нашей домашней печи, вот морской салат из Дураса. Он из красных водорослей, хозяин, очень полезный и приятно пахнет морем. (Берет в одну руку лепешку, в другую миску с салатом и всовывает в руки Шонахана. Чувствуется, что тот тронут.)

Первый калека. Он взял еду и сейчас все прикончит.

Второй калека. Нет, ему не того нужно. На что кошке – мед, собаке – пшеница, а призраку с погоста – желтое яблочко?

Шонахан (отдавая пищу обратно Брайану). Поешь сам, старик, ты совершил далекий путь и, может быть, ничего не ел в дороге.

Брайан. Как я мог есть, когда мой хозяин умирает с голоду? Это все послал твой отец. Он плакал оттого, что из-за ржавчины в коленях не мог прийти сам, и просил передать тебе, что он стар и нуждается в твоей заботе, что соседи будут показывать на него пальцем и он не сможет поднять голову от стыда, если ты сам отвергнешь милость Короля, что он заботился о тебе, когда ты был юн, и будет справедливо, если ты позаботишься о нем теперь.

Шонахан. А что велела передать моя мать?

Брайан. Ничего. Как только ей рассказали, что ты решил уморить себя голодом или вернуть древнее право поэтов, она сказала: «Уговоры не помогут. Мы не переубедим его». Потом она вошла в дом, легла на кровать и отвернула лицо к стене. (Пауза.) Вот голубиные яйца из Дураса, а вот – из-под наших собственных кур.

Шонахан. Значит, она ничего не велела передать. Наши матери знают про нас всё. Они знали это прежде, чем мы родились, вот почему они понимают нас лучше, чем возлюбленные, на груди у которых мы засыпаем. Возвращайся и скажи, что моя мать права – права, потому что она меня знает.

Мэр. О чем это он? Вот и пойми этих поэтов; овца проблеет – и то понятнее. (Поднимается и подходит к Шонахану. Тот отворачивается.) Ты, может быть, не слыхал, сколько скотины перемёрло в эту зиму, когда тебя не было дома, а все оттого, что сена не хватило, и люди болели, потому что им пришлось всю зиму есть соленую рыбу.

Брайан. Все выложил? Если больше ничего за пазухой нет, так ступай.

Мэр. Что это значит – меня гонят? Вот как ты со мной разговариваешь! Будто я не мэр? Будто я не власть? Будто я не во дворце Короля? А ну, отвечай.

Брайан. Тогда объясни народу, как поступает этот Король, – искореняет старые обычаи, старые законы, старые права.

Мэр. Святой Кольман, что он такое несет!

Первый калека. Вот что делает Король, и ты того же хочешь.

Второй калека. Загадить Святой источник.

Первый калека. Зажарить рыбку счастья.

Второй калека. И сунуть ее к себе в карман. А ведь она должна исцелять увечных.

Мэр. Как вы смеете произносить его имя своими мерзкими губами, как вы смеете бранить Короля?

Брайан. А как вы смеете хвалить его? Не позволю хвалить того, кто ограбил моего хозяина.

Мэр. А разве у него нет такого права? Мог бы и голову снести твоему хозяину, разве он не король? Его воля – снести башку хоть тебе, хоть мне! То-то. Да здравствует Король! За то, что еще не снес нам башки! Кричи: да здравствует король!

Брайан. Кричать за здравье короля?

Следующие пять речей произносятся ритмической прозой, иногда переходящей в пение.

Никто кричать не вздумает:

Рыбак закрутит удочку,

Закрутит мельник мельницу,

Закрутит фермер веялку,

Закрутит ведьма пальцами,

Пока не треснет он и не развалится!

Мэр

Он мог бы, если вздумается,

Всех языкастых выпороть,

Всех отодрать за волосы,

Подвесить на веревочке,

Провялить всех на солнышке,

По доброте своей он нас жалеет всех.

Первый калека

Проклятье голытьбы на нем,

Проклятье бедных вдов на нем,

Проклятие сирот на нем,

Проклятие епископов,

Чтобы он сгнил как старый гриб!

Второй калека

Чтобы он весь сморщинился,

И лоб его сморщинился,

И нос его сморщинился,

И рот его сморщинился,

И чтоб из каждой складки старый бес глядел!

Брайан

Никто не станет петь ему,

Никто – зверей стрелять ему,

Никто – тунцов ловить ему,

Никто – молиться за него

А только лишь хулить и проклинать его! Аминь.

Мэр. А я говорю: да здравствует Король!

Брайан хватает Мэра.

На помощь!

Брайан. Вот тебе за «да здравствует»!

Мэр. Помогите! Помогите! Разве я не на земле Короля, разве я не лицо, облеченное властью?

Брайан. Конечно, облеченное. Поэтому я тебя и поколочу.

Первый калека. Поучим Короля быть добрее к беднякам.

Мэр. На помощь! Ну, погоди, мы с тобой встретимся в Кинваре!

Первый калека (бьет Мэра по ногам костылем). Сейчас вашей милости ноги-то пообломаем.

Из дверей выходит Дворецкий и спускается по лестнице с криком: «Прекратить! Прекратить!»

Дворецкий

Как! Здесь, у королевского порога,

Вы подняли, невежи, столь бесчинный

Грачиный крик и поросячий визг?

Очистить это место!

Первый калека. Сам Дворецкий.

Калеки уходят.

Дворецкий

Всё прибери своё и убирайся!

Быстрей! Иль ты не чувствуешь почтенья

К ступеням этим и священной двери,

Перед которой, преклонив колени,

Герои и вассалы замирали?

Иль для тебя могущество и слава –

Пустое?

Брайан

Коль позволите сказать,

Скажу: Король вернет свою удачу

Тогда, когда хозяину вернет

Отнятые права.

Дворецкий

Вон! Убирайся!

Живее! И попридержи язык!

Брайан (укладывая еду в корзину)

Какое дело сильному до прав

Бессильного?

Дворецкий гонит их со сцены посохом.

Мэр

Я, сударь, не из этих.

Наоборот, я Королю служу.

Брайан

А наше право – славить и хулить,

Кого проклясть, кого благословить.

Мэр кланяется Дворецкому, пятясь перед его посохом и стараясь при этом вытолкнуть со сцены Брайана.

Мэр

Мы не смогли его заставить есть.

Дворецкий замахивается посохом.

Большая честь

(получает посохом)

беседа с вами, сударь.

Я приведу сюда его невесту.

Она идет, – но я потороплю.

Меж нами говоря, мой господин,

(снова получает посохом)

Изрядно соблазнительная штучка.

Клянусь, она его уговорит.

Когда рассудок изменяет, сударь,

Надежда лишь на женщину…

(получает посохом)

Спасибо!

Рад нашей встрече, сударь,

(снова получает)

рад стараться!

(Выметается со сцены, выталкивая перед собой Брайана.)

В продолжение всей этой сцены, начиная с начала ссоры, Шонахан сидит отвернувшись или плотно закутавшись в свой плащ. Пока Мэр говорил, из дворца вышли Воин и Монах. Монах останавливается на верхней ступени лестнице с одной стороны, Воин – с другой. Придворные дамы выглядывают из-за занавеса дворца. Дворецкий выходит на середину.

Дворецкий

Должно быть, ты доволен, возмутив

Простолюдинов против короля

И всех властей. Сегодня государство –

Как старый и почтенный дом, когда

Хозяин строгий умер вдруг, а слуги

Грызутся меж собою как собаки

И тащат что попало.

(Ждет, но Шонахан ничего не отвечает.)

Не пора ли

Закончить эту ссору с королем

И знатными людьми – со всеми нами,

Кто был бы рад считать тебя в друзьях?

(Подходит к Монаху.)

Со мною он молчит, святой отец.

Попробуйте хоть вы свое влиянье.

Быть может, из достойных ваших рук

Он примет пищу.

Монах

И не собираюсь.

Я слишком часто в церкви осуждал

Беспутные фантазии поэтов,

Чтоб ныне льстить ему. Коль ослушанье

И гордость безнаказанны, кто станет

Повиноваться?

Дворецкий (переходит к Воину на другую сторону сцены)

Попытайся ты.

Заговори, а там само пойдет:

Все бесы голода тебе помогут.

Воин

Не собираюсь вмешиваться в это.

Пускай умрет, раз он такой гордец.

Нам что за горе!

Дворецкий

Попытайтесь, дамы.

Он должен что-то съесть, не то, боюсь,

На королевский дом падет несчастье;

И всех нас попросту забросят в угол,

Как летнюю обувку в зимний день.

Первая дама

Любезней было бы задачу эту

Взять на себя Петру.

Вторая дама

И вправду, Петр,

Уговори его поесть. Бедняга

Так отощал, что страшно поглядеть.

Воин

Я больше в жизни дамам не поверю!

Не вы ли возмущались больше всех,

Что он сидит в Совете? Видно, ветер

Переменился. Что он не скажи,

Как не взгляни – все было вам обидно,

А ныне он вам нравится опять?

Пускай! Но я вам в этом не подмога.

Вторая дама

За что ты напустился так на нас?

Ты знаешь ведь, простонародье ропщет,

А он такой несчастный…

Первая дама

Музыканты

Не щиплют больше струн. И танцев нет.

Вторая дама

Мне сон отбило. Так его жалею!

Первая дама

А мне так хочется потанцевать!

Вторая дама

Вчера – подумать только! – у дороги

Старуха камень бросила в меня.

Ты хочешь, Петр, чтоб в нас швыряли камни?

Первая дама

Ты хочешь, чтобы я не танцевала?

Воин

И шагу я не сделаю Вы сами

Обидели его – теперь терпите.

Первая дама

Ну, Петр, для меня.

Вторая дама

И для меня.

Дамы берут Воина – одна за правую, другая за левую руку и ласково их поглаживает. Затем, пока Первая дама поглаживает, Вторая дама отходит и подает ему блюдо.

Воин

Ну, хорошо; оставьте. (Шонахану) Вот, поешь.

По мне, едою с царского стола

Кормить упрямцев – слишком много чести;

Но дамы заморочили меня.

Не хочешь? Уморить себя задумал?

Поставлю блюдо рядом. Можешь нюхать.

Ну, развернись, упрямый старый еж!

Будь я король, пучком горящей пакли

Я бы тебя заставил развернуться.

Шонахан

Ты правильно назвал меня ежом.

Лежу, свернувшись, под кустом терновым

На берегу тех необъятных вод,

Где исчезает все, – и напоследок

Ко мне доносятся обрывки звуков.

Жизнь – позади. Но ты не думай, пес,

Что этот еж так просто развернется

Перед тобой! Беги же к Королю –

Хозяину, пред ним на брюхе ползай,

Виляй хвостом, и он тебя простит.

Надеюсь, шрамы от последней порки

Уже не ноют.

Воин выхватывает меч; но Дворецкий отбивает его жезлом.

Дворецкий

Убери свой меч.

Тебя простонародье растерзает,

Лишь пальцем тронь его.

Воин

Раз мы должны

С ним этак нянчиться, не проще ль было

Его оставить за столом Совета?

(Вкладывает меч в ножны и отходит в сторону.)

Шонахан

Еще немного потерпите. Скоро

В последний раз я этот сладкий воздух

Глотну, и стану так же безобиден,

Как всякий прах.

Дворецкий

О чем ты, Шонахан?

Тут все вокруг полны к тебе почтенья;

Отведай эти яства – и король

Покажет, как тебя он чтит и ценит.

(Кланяется и улыбается.)

Кто знал, что примешь ты так близко к сердцу

Свою отставку от стола Совета?

Спокойно рассуди, и ты поймешь,

Что лишь одним начальникам дружин,

Законникам и прочим в том же духе,

Пристало там сидеть.

Шонахан

Ты был обманут.

Глаза твои, наверное, солгали,

Когда тебе почудилось, что я

Был изгнан из Совета. Вы изгнали

Плясуний, что ведут свой хоровод

У четырех ручьев в саду нагорном.

Дворецкий

Ты хочешь намекнуть, что мы изгнали

Поэзию. Но я не соглашусь.

Я, между прочим, сам стихи слагаю,

И часто после пира, как сметут

Объедки со стола и свеч добавят,

Король великодушно мне велит

Прочесть свои стихи. Я не равняю

Их с вашими, но если я почтен,

Поэзия, к какой-то мере, тоже

Уважена.

Шонахан

Что ж, если ты поэт,

Пропой, что королевская корона

И вся его богатая казна

Была бы сором, если бы поэты

Не освятили золота, а также

Болезненного тусклого метала,

Рожденного луной; что храбрый витязь

Не гарцевал бы среди пик и стрел,

А щедрый бы не расточал без счета,

Когда б не речи пылкие певцов,

Вознесших гибельное благородство.

Скажи еще, что бедный свинопас

Однажды сочинил, бредя за стадом,

Балладу о волшебных королях,

Разряженных в алмазы и рубины,

Пылавшие как солнце, и сперва

Ее доярки напевали в поле,

Потом детишки возле очага,

И лишь потом услышали портные.

Дворецкий

Съешь хоть немного, Шонахан; ты бредишь.

От голода, бывает, и не так

Заходит ум за разум.

Шонахан

Возгласи,

Что, сколько б нас не гнали, мы вернемся –

Стремительно, как ветер из пустыни,

Сметая кубки со столов, и ляжем

Перед порогом Короля, пока

Он не вернет исконных прав поэтам.

Монах

Грози! А я отправлюсь к Королю

И словом укреплю его решимость;

Пускай безумец пусть себя заморит

До смерти, если свой пустой каприз

Ему дороже мира и порядка.

Я панихиду петь ему не буду.

Первая дама

Не ты ль, Монах, затеял эту распрю,

Чтобы лишить нас танцев? Почему?

Сейчас не пост; а все рожки и арфы

Молчат – и, если Шонахан умрет,

Уже не заиграют вновь. Того ли

Ты добивался?

Монах

Что за вздор такой!

Первая дама

Не добивался – так заговори с ним,

Употреби влиянье, урезонь.

Чем дурны наши танцы?

Монах

Замолчите!

Ступайте к юношам, что на лугу

Махают клюшками, или к реке –

Смотреть на уточек. А это дело

Не женского ума.

Первая дама

Идем, подруга.

Мы не нужны здесь.

Монах

Все сошли с ума.

Капризы, танцы, выходки поэтов!

А Церковь и Король в пренебрежении.

Ты обречен на гибель, Шонахан, –

Как все, кто призракам пустым поверил

И дал им волю над собой. Прощай,

Я вряд ли вновь тебя живым увижу.

Шонахан

Постой, постой!

Монах

Последнее желанье?

Шонахан

Позволь я на ушко тебе шепну.

Скажи: твой дикий бог, что так ярился,

Когда ты деньги брал у короля,

Немного присмирел? Стал тише нравом?

Монах

Оставь меня в покое! (Старается вырваться.)

Шонахан

Может быть,

Он научился звонко щебетать

Для короля за трапезой, когда

Меняют блюда,

Монах

Отпусти мне рясу!

Шонахан

И ты его, наверно, научил,

Чирикать нежно, чтобы не потревожить

Приятную дремоту короля,

Насытившего чрево? Не спеши!

Монах, стараясь вырваться, протаскивает Шонахана на несколько шагов по сцене.

Не ожидал, что высохшие руки

Еще способны крепко ухватить?

Скажи, он научился у тебя

Брать хлеб из рук у короля, сидеть

На согнутом крючком монаршьем пальце?

Не покладай своих усилий, отче.

У Короля так много дел. Порой

Бывает нужно и развлечься малость.

Бог – с крылышками, с бусинками глаз!

Монах выдергивает рясу и скрывается во дворце. Шонахан держит палец в воздухе, как будто на нем сидит птичка. Делает вид, что гладит ее.

Первая дама

Нет, видно, больше нам не танцевать,

Не слушать нежных скрипок и волынок.

Пойдем отсюда, горю не помочь.

Посмотрим, как играют в клюшки.

Вторая дама

Тише!

Ишь, как глазами он сверкнул.

Шонахан

Ступайте

Туда, на луг, где юноши и клюшки!

Ну, подберите юбки – и бегом!

Я знаю, что у вас в ушах застряло

Немало нежных песен; вижу это

По блеску ваших глаз – но все пройдет.

Зачем вам песни, если вы – красотки?

Вы любите плясать и улыбаться

Загадочно – что так влечет мужчин.

У ваших матерей был верный вкус –

И уши, жаждавшие нежных песен

Не меньше вашего. Ступайте к юным!

Или румянец щек, грудь колесом

И бедра узкие не стоят страсти?

Ведь не на этот же мешок костей

Вам любоваться! Я вас отсылаю.

Я песнями своими вас гоню

В объятия безпесенные…

Первая дама

Тише!

Смотрите, кто выходит из дворца.

Принцессы, мы идем смотреть на клюшки.

Вы с нами?

Первая принцесса

Мы пойдем с тобой, Айлин.

Но прежде мы хотели с Шонаханом

Поговорить, чтоб он прервал свой пост.

Дворецкий

Я подержу для вас поднос и кубок,

Покуда вы его не вразумите.

Позвольте мне, Принцесса?

Первая принцесса

Нет, не надо.

Мы сами угостить хотим его.

Финула поднесет еду, я – кубок.

Первая дама

Ах, маленькие милые принцессы!

Так царственны и так великодушны!

Принцесса протягивает Шонахану руку для поцелуя. Шонахан не двигается.

Она к его губам подносит руку,

Что ж он сидит?!

Первая принцесса

Король, родитель мой,

Велел вам передать, что он не может

Вернуть вам место за столом Совета,

Но, что бы вы взамен не попросили,

Он даст вам непременно. Для начала

Возьмите этот кубок и поднос.

Первая дама

Взгляни, взгляни! Он принимает кубок!

Принцессы милые! Я так и знала:

Ни в чем им невозможно отказать.

Шонахан берет кубок одной рукой. Другой рукой несколько мгновений удерживает руку принцессы.

Шонахан

Какая мягкая ладонь, а пальцы –

Такие длинные! Они достойны

Соединиться с дланью короля.

Принцесса, ваши руки совершенны;

Но странную в них вижу белизну.

И вспомнилось мне вдруг: давно когда-то,

До вашего рожденья, видел я,

Как ваша мать сидела у дороги

В высоком кресле. Мимо проходил

Какой-то прокаженный. Королева

Путь указала страннику; в ответ

Он буркнул и руки ее коснулся.

Я это видел сам; и я хочу

Внимательней взглянуть на ваши руки:

А вдруг они заражены проказой?

Король прислал еду; но я не стану

Брать ни куска из зараженных рук.

А ну-ка протяните мне ладони –

И вы, и вы, плясуньи! Может быть,

Средь вас нет ни одной незараженной.

Принцессы в ужасе отшатываются от него.

Первая принцесса

Он прокаженными нас называет!

Солдат обнажает меч.

Дворецкий

От голода несчастный обезумел

И мелет сам не зная, что.

Шонахан

Меж вами

Нет ни одной не зараженной. Вон!

Все – вон отсюда! В этих яствах, в блюдах,

В объедках с королевского стола, –

Проказа! Прокаженное вино –

Вот вам его обратно, получайте!

(Выплескивает вино им в лицо.)

Бегите прочь, пока я вас не проклял!

Или вам мало одного клейма?

Иль думаете, выйдет хлеб вкусней,

Коль в тесто подмешать мое проклятье?

Все в испуге разбегаются. Шонахан, шатаясь, выходит на середину сцены.

Откуда, я сказал, пришла зараза?

Ах, да! Какой-то прокаженный брел

Обочиной дороги… Нет, не то!

Он брел не по дороге, а по небу.

Вот и сейчас он простирает к нам

Свою ладонь, благословляя мир

Рукою прокаженной…

Первый калека

Это – месяц.

Он месяц называет прокаженным.

За худобу его и белизну.

Шонахан

Бродяга этот простирает руку

Над всеми – Королем, двором и знатью –

И одаряет всех своею хворью.

Первый калека (удерживая другого калеку)

Пошли отсюда!

Второй калека (указывая на еду)

Если вам не нужно,

Позвольте взять немного, господин.

Калеки двигаются к еде в обход Шонахана.

Шонахан

Кто говорит? Кто тут?

Первый калека

Ну его к черту!

Второй калека

Мы – бедные калеки, клянчим хлеба,

Бродя по миру, от дверей к дверям,

А голод только пуще!

Шонахан

Вы – калеки?

Должно быть, матери, что вас носили,

Наслушались поэтов безобразных

И принесли на свет калек.

Первый калека

Вот страсти!

Он, верно, проклял и еду. Пошли;

Ее опасно есть.

(Уходят.)

Шонахан

Сколь он могуч!

Могуч и терпелив: как поднял руку,

Так и не дрогнет ею, не качнет!

Мне никогда его не пересилить.

(Садится на ступени.)

Входят Мэр и Фидельма.

Мэр

Он бредит, как лунатик.

Фидельма

Я сначала

Должна его отсюда увести,

А уж потом заговорить о пище.

Здесь, на пороге, где над ним смеялись,

И слушать он не станет.

Мэр

Лучше сразу.

Попробуй дать ему питье и хлеб,

Пока он не опомнился.

(Мэр уходит.)

Фидельма

Очнись.

Я здесь – с тобою, Шонахан! Ты слышишь?

Шонахан

Фидельма! Это – ты, твоя рука?

Передо мной маячила другая –

Там, в небе.

Фидельма

Да, любимый, это – я.

Шонахан

Не думал я, что ты придешь, Фидельма.

Фидельма

А как же! Я тебе пообещала

Прийти и привести тебя домой,

Когда настанет жатва, – и пришла.

И ты пойдешь со мной – сейчас, не медля.

Шонахан

Пойду. Так, значит, жатва наступила?

И вправду, пахнет скошенной травой.

Фидельма

Вершина года, середина лета –

Не лучшее ли время для женитьбы?

Шонахан (хватая ее за запястье)

Кто подсказал тебе? Ведь это правда –

Хоть я и сам не знал до этой ночи, –

Что свадьба, будучи вершиной жизни,

Свершиться может высоко и полно

Лишь на вершине лета. Прошлой ночью

Лежал я, глядя в небо, и увидел,

Как звезды вдруг затрепетали нежно

И снизились – как будто сочетаться

Решили с комьями земли на пашне,

Чтобы зачать от них могучий род,

Какого прежде не было; но что-то

Вдруг прошуршало и спугнуло их.

Фидельма

Пойдем скорей, чтоб дотемна успеть.

Свет убывает, а идти не близко.

Шонахан

Так близко были звезды! Я расслышал

Их пенье: то был гимн великой расе –

Веселой, светлой, щедрой, горделивой:

Смеясь, они осыплют мир дарами

И мир в свое владение возьмут.

Фидельма

Ты все расскажешь мне о пенье звезд,

Когда придем домой. Покой и отдых –

Вот что сейчас тебе необходимо.

Доверься мне, и поспешим домой.

Шонахан

Я чувствую, здесь как-то беспокойно.

Не помню, что со мной произошло.

Но я хочу домой. Пойдем, Фидельма!

(Пытается встать.)

Где все мои ученики? Покличь их.

Ученики помогут мне дойти.

Фидельма

Пойдем, а я потом пошлю за ними;

Найдется каждому у нас постель;

Есть возле дома ровная лужайка,

Где можно будет в клюшки поиграть,

И сад, чтоб распевать стихи в прохладе.

Шонахан

Да-да, под яблоней, я помню место;

И ту лужайку, где с мячом и с клюшкой

Всегда побегать может молодежь.

(Поет.)

Там средь зелёна луга

Четыре есть потока,

Священные их воды

Из одного истока.

Там яблоня средь сада;

Все птицы поднебесья

На ветки к ней садятся

И распевают песни.

Фидельма в отчаянье закрывает глаза руками

Фидельма

Нет, те стихи, что ты сейчас пропел,

О райском саде говорят.

Шонахан

Да, верно.

Я сочинил их много лет назад,

Представив Сад Эдемский на Востоке

И духов ангельских в обличье птиц,

Поющих прародителю Адаму

На яблоне лесной рассевшись. Вижу,

Как жадно клювы их долбят плоды,

Столь полные пьянящею отрадой,

Что перья их слипаются от сока.

Скорее уведи меня отсюда,

Я отдохнуть хочу.

Фидельма (помогая ему подняться)

Иди со мной.

Он медленно ковыляет, опираясь на Фидельму, пока они не подходят к столу.

Шонахан

Но почему я так ослаб? Я болен?

Скажи, моя родная, что со мной?

Фидельма

Я намочу в вине горбушку хлеба,

Он подкрепит тебя; и мы пойдем.

Шонахан

Да, хлеб с вином – вот, что сейчас мне нужно;

Ведь это голод так меня изгрыз.

Берет хлеб у Фидельмы, задумывается, потом бросает его обратно.

Шонахан

Нет, я не должен есть.

Фидельма

Поешь, любимый.

Когда теперь ты не поешь – умрешь!

Шонахан

Зачем ты мне даешь питье и пищу?

Зачем явилась ты? И без тебя

Легко ли было мне?

Фидельма

Хотя бы корку –

Съешь за меня, мой милый, мой родной!

Шонахан

Мне есть нельзя – пусть лучше я умру.

Как объяснить тебе, дитя простое?

Фидельма

Я знаю только – ты меня не любишь.

Любил бы – все другое позабыл.

Любовь тебе неведома!

Шонахан

Девчонка,

Видавшая мужчин лишь из окна! –

Ты говоришь мне: я любви не знаю

И не люблю тебя? Всю эту ночь

Передо мною трепетали звезды,

Горели и мерцали, как невесты

В покоях брачных… Но погасло небо;

Все решено – я должен умереть.

Фидельма (обвивая его руками)

Я не отдам тебя! Я б отступила,

Не упрекнув тебя, пред знатной дамой,

Пред королевской дочерью; – но смерти

Я не отдам тебя! О, посмотри:

Иль эти руки белые мои

Не лучше бурой глины?

Шонахан (стремясь высвободиться)

Замолчи!

В твоих руках и в голосе – измена.

Я чую их. Зачем еще ты здесь?

Как долго будешь мне глаза мозолить?

Фидельма

О Шонахан!

Шонахан (поднимаясь)

Уйди куда-нибудь,

Лишь бы подальше с глаз и вон из сердца.

Тебя отшвыриваю я как хлам –

Башмак без пары, ржавый ковш без ручки,

Погнутый грош, изодранный колпак.

Фидельма (разражаясь слезами)

О, не гони меня!

Шонахан (обнимая ее)

Что я сказал,

Моя голубка? Чуть тебя не проклял.

Я бредил. Я возьму слова назад.

Но ты должна уйти.

Фидельма

Позволь остаться –

Здесь, возле ног твоих. Я буду кроткой,

Как верная жена.

Шонахан

Приди ко мне.

(Целует ее.)

Когда бы я поел, как ты просила,

Я обокрал бы будущих влюбленных,

Их первый и последний поцелуй.

Из дворца выходит Король в сопровождении двух Принцесс.

Король

Он до сих пор не ел?

Фидельма

И есть не станет,

Пока поэтам не вернут их право.

Король (подходя и становясь напротив Шонахана)

Ты всех отверг, кого я слал к тебе.

Придется, Шонахан, мне самому

Просить тебя.

Фидельма

Король, он так ослаб,

Что плохо слышит вас. Скажите громче.

Король

Отбрось гордыню, Шонахан, как я

Ее отбросил. Долго ты со мною

Жил без обид и ссор, – и вдруг задумал

Посеять ропот на меня средь хижин,

Чтобы какой-нибудь безлунной ночью

Тот ропот вырос в рев и смел мой трон.

Но на попятный мне пойти нельзя:

Тогда я возмущу своих придворных

И знать мятежную. Так что мне делать?

Шонахан

Кто безмятежность обещал тебе –

Поэты?

Король

Шонахан, возьми мой хлеб

И съешь – во имя сказанного мной

И той еще не сказанной причины,

Что я тебя люблю.

Шонахан отталкивает хлеб вместе с Фидельмой.

Ты отказался?

Шонахан

Да, отказался.

Король

Что ж! Я терпелив,

Но я – король, и у меня есть средства

Тебя принудить мне повиноваться,

Эй, стража! Привести сюда поэтов!

Входят Придворные дамы, Монах, Воины, Дворецкий и Придворные.

Вводят поэтов с веревками на шее.

Король

Решайте сами за себя. Отныне

Добросердечье – прочь. Я вновь король.

Вам у меня не вымолить пощады;

Быть может, вас учитель пощадит,

Увидев, что висит у вас на шее.

Он хочет умереть – да будет так,

Но вы умрете вместе с ним.

(Поднимается по ступенькам.)

Молите

Скорее – времени у вас немного!

Ну, начинай же, Старший ученик.

Старший ученик (Шонахану)

Умри, но возврати права поэтам.

Король

Молчи! ты столь же глуп, как твой учитель.

Пусть молвит этот, самый молодой.

Встань на колени, мальчик, и моли

Учителя, чтоб он тебя избавил

От петли на твоей цыплячьей шее.

Младший ученик (Шонахану)

Умри, но возврати права поэтам.

Шонахан

Приблизьтесь, чтоб я мог увидеть лица

И тронуть каждое своей рукой.

Такие разные, но все родные.

Вы больше мне, чем дети. Ибо детям

Передаем мы только кровь свою

И бренность плоти. О птенцы мои,

Которых я под крыльями взлелеял

И собственной душой вскормил.

(Встает и спускается по ступенькам.)

Я сам.

Я радостью крылатой взнесен,

Как чудным зверем Иезекииля.

Кто умирает – выбирает роль;

А я желаю вдоволь насмеяться

Над этим злым бродягой – там, вверху! –

Над месяцем, глазеющим на нас

Весь вечер, – я его переглазею!

Какое страшно бледное лицо!

То белизна проказы – лунной хвори,

Что заражает мир. Когда умрем,

Пусть нас положат на холме открытом

Вверх лицами, чтоб знали все – и тот

Бродяга прокаженный в бледном небе, –

Что мертвые смеются.

(Падает и вновь приподнимается на локте.)

Знай, король,

Что мертвые смеются.

(Умирает.)

Старший ученик

Король, он умер. Сердце, переполняясь

Внезапным торжеством и ликованьем,

Не выдержало – и разорвалось.

И, глядя на него, мы тоже жаждем

Скорей преодолеть желанный путь

В обещанную смерть.

Король

Возьмите тело

И схороните, где хотите – лишь бы

Не видеть больше мне его лица

И ваших тоже.

Младший ученик

Мертвые смеются.

Последнее у нас осталось право,

И это право – смерть.

Подходят к Королю, протягивая ему концы своих веревок.

Не надо медлить.

Осталось только петли затянуть.

Король

Пусть их прогонят вон!

(Уходит во дворец. Воины преграждают путь ученикам.)

Воин

Вам тут не место.

Все кончено; бахвалился он зря.

Прочь от дворца, пока я не велел

Гнать вас пинками.

Старший ученик

Поднимите тело

И возгласите, что, уйдя от толп,

У водопадов и у горных птиц

Займет он толику их одиночеств.

Они сооружают носилки из плаща и дорожных посохов.

Младший ученик

И возгласите: вместе с древним правом

Земля лишается и общих снов.

Так пусть он спит в горах, вдали от смертных.

Старший ученик

Пусть он почиет там, не замечая,

Как мир все глубже увязает в грязь,

Пока кулик кричит в речном тумане.

Они поднимают носилки на плечи и проходят несколько шагов.

Младший ученик (давая знак остановиться)

Пускай звучит над ним победный гимн:

Зане грядущий век благословит,

Что он благословил, и проклянет

Все, что он проклял.

Старший ученик

Нет! молчите, струны, –

Или играйте тихо: гимн победный

Его величья тайну умаляет.

Младший ученик

Трубите же, серебряные горны!

Подайте весть грядущим племенам;

Пускай из ваших лебединых горл

Свободно, далеко прольются звуки

Над волнами времен, будя потомков!

Старший ученик (делая знак музыкантам играть тише)

Не то, что он оставил здесь, под солнцем,

А то, что он унес с собой во тьму,

Воистину возвышенно. Ни гимны,

Ни горнов звон не призовут народы

От мира, разъедаемого порчей,

К войне со злом, – и не смутят покой

Сошедшей ныне в гроб великой тени.

Фидельма и ученики уносят носилки. Звучит траурная музыка.

Content

Уильям Батлер Йейтс
На королевском пороге