Нора Робертс

Коллекционер

Памяти моей матери, которая всё коллекционировала.

И моего отца, который всегда находил место ее экспонатам

Nora Roberts

The Collector

Copyright © Nora Roberts, 2014. This edition published by arrangement with Writers House LLC and Synopsis Literary Agency.

© Перцева Т., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

Часть I

Любое место, где я вешаю шляпу, – это дом.

Джонни Мерсер

1

Наконец-то! Она думала, они никогда не уйдут! Клиенты, в особенности новые, вечно суетятся и тянут время, топчась по замкнутому кругу одних и тех же наставлений и замечаний, прежде чем уехать и оставить на нее дом и вещи – а в данном случае еще кота.

Лайла Эриксон, приглашенная домоправительница, всегда делает все возможное, чтобы отправить хозяев со спокойной душой и в полной уверенности, что их дом остается в надежных руках.

Следующие несколько недель, пока Джейсон и Мейси Килдербранд будут наслаждаться отдыхом на юге Франции в обществе друзей и семьи, Лайла станет жить в их красивой квартире в Челси, ухаживать за прекрасным садом, заботиться о коте, забирать почту и пересылать важные письма хозяевам – словом, делать все, что полагается профессиональному «отпугивателю воров».

Она уже наслаждалась таким образом жизнью в нью-йоркском Лондон Террас точно так же, как наслаждалась жизнью в очаровательной римской квартире, где за дополнительную плату выкрасила кухню, как наслаждалась жизнью в большом доме в Бруклине, где обитали шикарный золотистый ретривер, милый старенький бостонский терьер и разноцветные тропические рыбки в аквариуме.

За последние шесть лет в качестве временного стража домашнего очага Лайла побывала в разных районах Нью-Йорка. А последние четыре года значительно расширили ее познания и о целом мире.

Прекрасная работа, если можешь заполучить ее, не раз думала она.

И она с этой работой отлично справлялась.

– Пойдем, Томас!

Лайла провела рукой по длинному изящному телу кота, от самых ушей до кончика хвоста. Кот податливо прогнул спинку.

– Нужно разложить вещи! Потом будем ласкаться! Ну-ка, что за дом на сей раз?

Что ж, обстановка ей нравилась и, поскольку в просторной квартире была вторая спальня, она решила обосноваться в ней на время своего воцарения здесь. Теперь – распаковать один из двух чемоданов с одеждой. Частью она сложит ее в бюро с зеркалами, частью аккуратно повесит в большой шкаф-купе. Ее предупредили, что Томас, скорее всего, настоит на том, чтобы делить с ней постель, и она согласилась. Оценила и тот факт, что клиенты – вероятно, Мейси – поставили на тумбочку букет фрезий.

Такие ненавязчивые знаки внимания Лайла ценила особенно. Она любила и получать всевозможные приятные мелочи, и дарить их. Собственно, она любила все красивое и элегантное, а здесь ее окружала сама красота и сама элегантность, ибо здесь господствовал стиль.

Перво-наперво, решила она, надо опробовать паровую душевую кабинку и глубокую эффектно черную ванну.

– Никогда не игнорируй и не презирай удобства, – наставительно промурлыкала она Томасу, со вкусом расставляя свои туалетные принадлежности.

В двух ее чемоданах содержалось почти все, что у нее было, и быстро разложить вещи, чтобы ей с ними было удобно, труда не составило.

Немного подумав, она устроила себе кабинет в обеденной зоне и поставила ноутбук так, чтобы была возможность смотреть в окно. В квартирах поменьше она обычно работала там, где спала, но поскольку теперь пространства у нее много, грех им не воспользоваться.

Ей оставили инструкции по всем кухонным принадлежностям, пультам дистанционного управления, системе сигнализации. Хозяева, и это не вызывало сомнений, были настоящие фанаты самых модных гаджетов. И Лайла целиком разделяла такое пристрастие, хотя подобная любовь к технике кому-то показалась бы неуместной.

На кухне она нашла бутылку вина, чашу со свежими фруктами, ассорти дорогих сыров и записку от Мейси – бумага была с монограммами.

«Добро пожаловать в наш дом!

Джон, Мейси и Томас».

Как мило! И она будет наслаждаться каждым днем пребывания в этом доме.

Открыв бутылку, Лайла налила немного вина в бокал, попробовала и одобрила. Взяла бинокль и, захватив бокал, вышла на террасу – полюбоваться окрестностями.

О, эти клиенты знали, как создать настоящий домашний уют: парочка мягких стульев, грубая каменная скамья, стеклянный столик, горшки с густой зеленью – живописные кисти томатов черри, душистые травы… Все это она может собирать и есть.

Усадив Томаса себе на колени, Лайла стала потихоньку смаковать вино, поглаживая шелковистую шерсть кота.

– Сразу видно, они частенько сидят здесь! Попивают вино или кофе. Счастливая пара!

Она почесала Томасу шейку, и его ярко-зеленые глазки дремотно прижмурились.

– Первые два дня Мейси будет звонить и писать, так что придется пощелкать тебя с такой вот блаженной мордой и послать твои снимки хозяйке, чтоб она воочию убедилась, что с тобой все в порядке, – пробормотала Лайла.

Отставив бокал на столик, она, одной рукой продолжая гладить кота, другой поднесла бинокль к глазам и стала оглядывать ближайшие здания. Жилой комплекс занимал весь городской квартал, и это позволяло ей на секунду заглянуть в чужую жизнь.

Судьбы других людей ее завораживали, волновали.

Вот какая-то девушка. Приблизительно ее возраста, в маленьком черном платье, облегающем стройное тело, как вторая кожа, расхаживает взад-вперед. Ага, разговаривает по мобильному телефону. Вот только какая-то она несчастная… Накрылось свидание? Любимый говорит, что застрянет на работе до позднего вечера? Хм… Ее можно понять.

В голове Лайлы сам собой сложился банальный сюжет: бедная она, бедная, сыта всем этим по горло, а изменить что-то не хватает решимости…

Двумя этажами выше две пары сидят в гостиной: стены увешаны картинами, элегантная современная обстановка – они смеются, в руках держат бокалы, в бокалах… в бокалах мартини, определила она.

Очевидно, летняя жара томит этих людей, иначе они сидели бы на своей маленькой террасе, а не в комнате с кондиционером.

Старые друзья, решила про них Лайла, которые часто встречаются, а иногда и отдыхают вместе.

Другое окно открылось в мир маленького мальчишки, резвящегося на полу со щенком. Абсолютная чистая радость витала в воздухе, и собачья, и человеческая, и Лайла не смогла удержаться от умиленной улыбки.

Он сто лет мечтал, чтоб ему подарили щенка, в этом возрасте несколько месяцев – это сто лет! – и сегодня мечта сбылась, родители сделали ему сюрприз. Этот день он запомнит на всю жизнь и когда-нибудь точно так же сделает сюрприз своему малышу или малышке.

Довольная, что можно закончить наблюдения на такой задушевной ноте, Лайла опустила бинокль.

– Ладно, Томас, думаю, теперь мне пора поработать. Знаю-знаю, – приговаривала она, опуская кота вниз и беря почти опустевший бокал с вином, – многие в Нью-Йорке на сегодня с работой уже покончили, но только не я. Пускай они идут себе обедать, встречаются с друзьями или, как в случае с этой сногсшибательной блондинкой в черном платье, рвут и мечут в слезах, что пришлось снова торчать дома одной. Но, видишь ли, дело в том…

Лайла подождала, пока кот, высоко подняв хвост, зайдет с террасы в квартиру.

– …дело в том, что я сама устанавливаю себе рабочий график. Это один из бонусов моих услуг временной домоправительницы. Так что попрошу отнестись к этому факту с должным почтением.

Она выбрала мячик с моторчиком из корзины с кошачьими игрушками и запустила его по полу:

– Вот тебе, развлекайся!

Томас набросился на игрушку, словно только и ждал этого – стал гоняться за ней, преследовать, хлопать лапой.

– Будь я котом, – хихикнула Лайла, – тоже запала бы на эту дивную штучку!

Пока Томас бегал и прыгал, она взяла пульт и выбрала музыку, предварительно запомнив, какую станцию предпочитали клиенты, чтобы вернуть все на свои места, когда подойдет срок их приезда, и переключилась с джаза на современные песенки, выбрав попсу попроще.

Работа «домашним сторожем» обеспечивала ей комфортабельное жилье, и неплохой доход приносило писательство.

Ремесло официантки помогало держаться на плаву только ее первые два года в Нью-Йорке. Потом она стала заниматься тем, чем сейчас, и поначалу просто выручала таким образом приятелей и их знакомых. Тогда-то ей впервые удалось найти время и возможность с наслаждением отдаться художественному сочинительству – увлекательные истории просились наружу, и она смогла дать им выход.

А потом ей неожиданно повезло – понадобилось заниматься домом издателя, и он проявил интерес к ее творчеству, кое-что подсказал. Первый роман «Луна встает» продавался вполне неплохо. Знаменитой она, конечно же, не проснулась, но отзывы на книгу были положительными, а рейтинг высоким. Второй роман – продолжение первого – должен выйти вот-вот, в октябре, так что она скрестила пальцы: на удачу! Но сейчас требовалось сосредоточиться на третьей книге заявленной серии.

Она собрала на затылке длинные каштановые волосы и закрепила их черепаховой заколкой. Пока Томас преследовал мяч, Лайла поставила поближе к себе бокал с вином и стакан воды, бросила туда горстку льда и принялась за работу: погромче включила музыку, по которой, по ее мнению, должна была «фанатеть» Кейли, главная героиня истории, и углубилась в выдуманную реальность.

Восьмиклассница Кейли переживает подъемы и спады: ее жизнь нашпигована невыученными уроками, кознями одноклассниц, которые ей завидуют, и хулиганов, преследующих ее, политикой, любовными разочарованиями и триумфами, и каким-то чудом все это укладывается в короткие, но чрезвычайно насыщенные школьные годы.

Судьба незавидная, особенно если в классе ты новенькая, каковой Кейли предстала в первой книге трилогии. Тем более что она и ее семья не просто люди, а оборотни. Не так-то легко готовить домашние задания или прокрадываться на танцы в самое полнолуние, когда ты вервольф, точнее сказать – вервольфица.

В третьей книге семейство Кейли борется с чужой стаей, где людоедство – обычное дело. Быть может, слегка кровожадно кое для кого из читателей, но именно так развиваются в романе события, что тут поделать… Лайла почесала пальцем в затылке и продолжила с того места, где Кейли узнает о предательстве юноши, в которого влюблена. После чего следует описание того, как она запоздало готовит задание по Наполеоновским войнам для урока истории, и рассказ об инциденте, в котором прекрасная блондинка, ее заклятый враг, заперла ее в лаборатории.

«Луна должна взойти через двадцать минут, примерно в то время, когда Научный клуб соберется на заседание.

Она непременно должна найти выход, прежде чем превратится в волчицу…»

И Лайла с жадностью окунулась в жизнь своей героини: весьма достоверно прониклась ее страхом разоблачения, болью разбитого сердца, яростью на королеву чирлидеров, пожирательницу мужчин (в переносном, конечно, смысле).

К тому времени, как Лайла вызволила героиню истории из беды (была эффектно задействована дымовая шашка), прошло три часа. Далее Лайла успела живописать, как некстати явился директор школы, еще одна заноза в жизни Кейли… Затем следовало пространное повествование, как девушке удалось сбежать домой, по дороге превратившись в оборотня.

Чрезвычайно собой довольная, Лайла вынырнула из фантазий и огляделась.

Утомленный игрой, Томас свернулся клубочком на стуле. Огни города сверкали и переливались в окне.

Она накормила Томаса в точности, как наставляли хозяева. Пока кот ел, она порылась в ящике с инструментами и, достав отвертку, завинтила несколько шурупов в кухне. Расшатанные дверцы и неплотно сидящие винтики – прямой путь к несчастью, была уверена Лайла. И для людей, и для вещей. Вообще нельзя пренебрегать порядком, даже в мелочах. И потому, заметив пару проволочных корзин на полозьях, все еще лежащих в коробках, Лайла подумала, что надо бы их задействовать в соответствии с их надобностью. Возможно, они предназначены для картофеля или лука. Она нагнулась и прочитала описание. Похоже, их легко установить на должное место. Нужно только не позабыть позвонить Мейси, спросить, нужно ли этим заняться. Работа быстрая и несложная, и она готова сделать ее.

Лайла налила второй бокал вина и приготовила поздний ужин из фруктов, сыра и крекеров. Сидя на полу в столовой с Томасом на коленях, она съела все, проверила электронную почту, отправила имейл Мейси, прочитала свой блог и сделала заметки для нового поста.

– Пора спать, Томас! – И Лайла выключила музыку.

Кот широко зевнул. Лайла подняла его и отправилась убирать посуду, предвкушая первую ночь на новом месте.

Переодевшись в пижаму, она проверила, включена ли сигнализация, и снова посетила соседей посредством бинокля.

Похоже, Блонди все же ушла, оставив в гостиной неяркий свет. Четверо закадычных друзей тоже куда-то запропастились… ммм… видимо, пошли прогуляться. А может быть, на какой-нибудь званый ужин или какое-то представление, отчего нет?

Малыш, конечно, спит и видит чудесные сны, и будем надеяться, в компании щенка. Лайла видела вспышки телевизора – вероятно, папа и мама мальчишки отдыхают за увлекательным сериалом.

В другом окне была вечеринка. Модно одетые люди весело общались, держа в руках бокалы и тарелочки с закуской.

Лайла немного понаблюдала, сочиняя реплики и диалоги, включая те, что велись шепотом между брюнеткой в коротком красном платье и бронзовым богом в жемчужно-сером костюме. В воображении Лайлы они крутили страстный роман под самым носом страдающей жены и за спиной ничего не подозревающего мужа.

Лайла еще раз повела биноклем в поисках сюжета поинтереснее, но вдруг на секунду остановилась и отложила его. Нерешительно повертев бинокль в руках, она снова приложила к глазам окуляры.

Нет… показалось… этот здорово сложенный парень… на двенадцатом этаже… не полностью обнажен. На нем трусики танга. Он впечатляюще отжимается, приседает, разворачивается и делает пируэты. Его тело блестит от пота. Но парень продолжает упражняться и раз от разу добавляет новых движений.

Очевидно, актер или танцор. Подрабатывает стриптизером между спектаклями.

Зрелище, от которого не оторваться.

Оконным театром Лайла развлекалась около получаса, затем сделала себе гнездышко в мягкой постели, и Томас немедленно прыгнул к ней. Она включила телевизор. Переключая каналы, остановилась на повторном показе любимого сериала «Морская полиция. Спецотдел», диалоги из которого знала уже наизусть. Вдобавок взяла айпад, нашла триллер, который начала смотреть в самолете, летевшем из Рима, и устроилась поудобнее.

* * *

В течение следующей недели Лайла установила твердый распорядок дня, которому свято следовала. Томас поднимал ее с постели с точностью будильника. Ровно в семь. И истошным мяу требовал завтрак.

Она кормила кота. Варила кофе, поливала растения в доме и на террасе и заодно посещала соседей при помощи все того же бинокля.

Блонди и живущий с нею любовник – от них не исходили флюиды женатых людей – много ссорились. У женщины имелась тенденция швыряться хрупкими предметами на близкие и дальние расстояния. У мистера Ловкача, на которого, правда, приятно было смотреть, оказались хорошие рефлексы и целая корзина обаяния. Скандалы, почти ежедневные, заканчивались обольщением или взрывами безумной страсти.

По оценке Лайлы, они подходили друг другу. Но долго вряд ли продержатся, сгорят, так сказать, – при такой-то тяге использовать посуду или предметы одежды не по прямому их назначению, даром что спасает манера мужчины уворачиваться, улыбаться и соблазнять.

Азартные игроки, думала Лайла. Горячие, сексуальные азартные игроки, и она очень удивится, если не окажется, что у него кто-то еще есть на стороне.

Малыш и щенок продолжали играть друг с другом, а мать, отец или няня терпеливо вытирали и отмывали следы небольших оплошностей. Родители мальчика по утрам почти всегда уходили в деловых костюмах, что, по мнению Лайлы, свидетельствовало об их весьма успешных карьерах.

«Мартини», как она прозвала четверку друзей, редко пользовались маленькой террасой. Они определенно были из тех, кто обедает каждый день в ресторанах.

Тусовщики редко проводили вечер дома и лихорадочно вращались в вихре веселья.

А «Тело» неустанно совершенствовало свои танцевальные экзерсисы – к ее нескрываемому удовольствию.

Таким образом Лайла наслаждалась представлениями и историями, которые сочиняла каждое утро про персонажей из дома напротив, а потом работала, прерываясь, чтобы поиграть с котом и сходить в магазин, а заодно поглазеть на окрестности.

И вот пошла вторая неделя ее жизни в этой квартире. С утра она отправила клиентам снимки счастливого Томаса, сочинила кровавую битву оборотней, выложила новые посты в блоге и установила две корзинки в кладовой.

Выйдя на улицу, она купила бутылку вина, выбрала несколько дорогих сортов сыра и добавила к ним бисквитики из замечательной кондитерской неподалеку.

А вечером, в начале восьмого, открыла дверь ближайшей подруге, с которой они договорились на сегодня о встрече.

– Вот и ты!

Джули с бутылкой вина в одной руке и букетом душистых лилий в другой все-таки умудрилась обнять ее.

Шесть футов[1] соблазнительных изгибов и копна рыжих волос… Джули Брайант была полной противоположностью Лайле с ее средним ростом, хрупким телосложением и прямыми каштановыми волосами.

– О, какой изумительный загар привезла ты из Рима! Темно-медовый! А я на итальянском солнце превращаюсь в лобстера! – защебетала Джули. – Не то что ты! Выглядишь как с рекламной картинки!

– А кто бы не выглядел так после двух недель в Риме? – польщенная, расхохоталась Лайла. – Одна паста чего стоит! Я же говорила, что куплю вина, – запротестовала она, когда Джули сунула бутылку ей в руку.

– Теперь у нас две, – отмахнулась подруга. – Добро пожаловать домой!

– Спасибо.

Лайла взяла протянутый ей букет, а Джули огляделась.

– Вот это квартирка! Ого-го! А какой интерье-е-ер! Закачаешься! И чем же занимаются эти небедные люди с исключительным эстетическим вкусом?

– Как я понимаю, начинают карьеру с семейными денежками.

– О, как бы мне хотелось быть на их месте!

– Пойдем я поставлю цветы в воду, а потом устрою тебе экскурсию. Джейсон финансист, – крикнула Лайла с порога кухни, оглянувшись на медленно бредущую за ней зачарованную обстановкой Джули. – Только подробностей не выспрашивай, все равно я в этом ничего не смыслю. Любит свою работу и предпочитает теннис гольфу, вот и все, что я про него знаю. Да не столбеней ты так! – хохотнула она. – А Мейси… она дизайнер по интерьерам и, судя по тому, как выглядит эта квартира, можно заключить, что хороший. Планирует заняться этим профессионально, но они раздумывают насчет детей, так что Мейси считает, сейчас не время начинать новый бизнес.

– Они у тебя новенькие, верно? – уточнила Джули. Лайла кивнула. – И уже доверили тебе такие подробности о своей жизни?

– А что я могу с этим поделать? – намеренно скромно потупилась Лайла, разыгрывая мизансцену смущения. – У меня такое лицо. Вызывает доверие. – И они обе расхохотались. – Поздоровайся с Томасом, – отсмеявшись, предложила подруге Лайла. – Мой подопечный, друг и соратник, своим загадочным видом стимулирует воображение…

Джули присела на корточки и погладила киску. Томас, прохаживаясь восьмеркой, терся о ее ноги.

– Еще бы! Какая глубокомысленная кошачья морда!

– Ага. Умная. Будто хочет что-то сказать, но не рассчитывает, что я пойму своим куцым умишком.

Они опять весело посмеялись. Взгляд темно-карих глаз Лайлы стал мягким.

– Домашние любимцы не всегда бывают положительным моментом в работе домоправительницы, – важно сказала она. – Но Томас – по-настоящему явный плюс. От него исходит какая-то магия.

Джули выбрала заводную мышь в корзине с игрушками, и кот немедленно пустился за ней в погоню под дружный смех девушек.

– О, резвунчик! Вот и вся магия!

Джули тыльной стороной кисти поправила прядь волос на лбу, выпрямилась и облокотилась на каменную стойку. Лайла тем временем поставила цветы в прозрачную стеклянную вазу.

– Рим был сказочным? – спросила Джули с легкой завистью.

– А еще каким может быть Рим?

– И ты нашла суперского итальянца, с которым предалась безумному сексу?

– Увы, нет, но думаю, владелец местного рынка запал на меня. Ему под восемьдесят – плюс-минус год-два… Он называл меня una bella donna[2] и дарил персики.

– Не так хорошо, как секс, но хоть что-то! А я на этой чертовой свадьбе боролась с унынием… до зубовного скрежета!

– Вот прямо чертовой – и до зубовного скрежета? А это не гипербола? Давай не тяни, рассказывай!

– Для начала мне надо хлопнуть бокальчик вина, и тогда я начну описание свадебной тягомотины в аду моей кузины Мелли Хэмптон и объясню, почему официально отказалась быть подружкой невесты.

– Твои эсэмэски ну просто душу радовали, – хихикнула в ответ Лайла. – Особенно мне понравилась эта: «Психованная идиотка-невеста твердит, что розовые лепестки не того оттенка. Махровая истерия. Так и пришибла бы эту дуру-невесту ради блага всего человечества».

– До этого едва не дошло. О-о-о! Представь: всхлипы, трясучка, отчаяние! Какая уж тут гипербола! «Ах, лепестки розово-розовые! А должны быть розово-пунцовыми! Улаживай все, Джули!» Да я едва ее не задушила!

– У нее действительно был заказан грузовик с полутонной розовых лепестков?

– Вроде того.

– Ты должна была похоронить ее в них! Романтично – ты не находишь? Невеста, задохнувшаяся в розовых лепестках… Сколько было бы разговоров и пересудов! Любо-дорого вообразить!

– Жаль, не догадалась. Вообще – скучала я по тебе! Мне больше нравится, когда ты работаешь в Нью-Йорке, и я могу навещать тебя в твоих берлогах и общаться с тобой.

Открывая вино, Лайла бросила на подругу лукаво-изучающий взгляд.

– Отчего бы тебе как-нибудь не пожить со мной?

– О, это вряд ли, – вздохнула Джули, бродя по кухне. – Я бы чувствовала себя здесь не на месте… О боже, взгляни на этот фарфор! Должно быть, антикварный?

– Мейси от прабабки досталось, – скороговоркой пояснила Лайла и вернулась к своему предложению: – Но ведь сейчас ты не чувствуешь себя не на месте? Ты в гостях. Да и останавливаешься же ты в отелях!

– Люди там не живут, в отелях.

– Некоторые живут. Вроде Элоизы и Нэнни.

– Сравнила! Элоиза и Нэнни – придуманные персонажи.

– Придуманные персонажи – они тоже люди. Иначе почему нам есть до них дело? До того, что с ними случилось? Пошли на террасу, – позвала она. – Обрати внимание на садик Мейси на крыше. Ее семья начинала во Франции. Там у них виноградники…

С легкостью опытной официантки, которой была когда-то, Лайла подхватила поднос с угощением.

– …и там Мейси с Джейсоном и встретились пять лет назад, когда она приехала во Францию, чтобы навестить дедушку с бабушкой, а Джейсон был в отпуске и пришел в их винокурню. Оба утверждают, что это была любовь с первого взгляда.

– Первый взгляд – он самый верный. Лучшее, что может быть.

– Я бы сказала, такое бывает лишь в книгах, но оказалось, и в жизни тоже.

Приглашающим жестом Лайла поторопила Джули, чтобы та шла за ней, и продолжила:

– В итоге выяснилось, что оба живут в Нью-Йорке. Он позвонил ей. Они стали встречаться. И потом полтора года обменивались эсэмэсками.

– Как в сказке какой-то волшебной, – протянула Джули, медленно и в раздумьях двинувшись за подругой.

– Я бы сказала, в любовном романе, – не преминула заметить Лайла, имея в виду свое ремесло, и секундочку помолчала. – У нее, у Мейси, просто талант садовника! Что ни ткнет в землю – все растет!

Проходя мимо стола, Джули щелкнула по биноклю.

– Все шпионишь?

Лайла снисходительно улыбнулась.

– Это не шпионаж. Досужие наблюдения. Для разминки ума. Если люди не хотят, чтобы их видели, нужно закрывать шторы или опускать жалюзи.

– Не поспоришь.

Джули оглядела террасу.

– А ты права насчет садоводческого таланта Мейси.

Пышные разноцветные роскошные растения в простых терракотовых горшках превратили пространство в цветущий оазис.

– И томаты!

– И травы! Растут из семян.

– А ты можешь подвигнуться на такое?

– Не пробовала. Мейси может. Я… мне разрешили их рвать. Вчера вечером я поужинала целой миской салата и прекрасным вином. А заодно посмотрела оконное представление.

– Ты ведешь такую странную жизнь! Расскажи-ка мне о людях из этого оконного представления! Меня распирает от любопытства.

Лайла налила вина и взялась за бинокль: на всякий случай, чтобы не пропустить интересного.

– На десятом этаже живет семья: они только что купили сынишке щеночка – молодцы! На четырнадцатом – сексапильная блондинка, живет с настоящим мачо. Он приходящий, и они то и дело ссорятся, ты бы видела – посуда между ними так и летает! Но все завершается безумным сексом.

– Ты видела? Немедленно дай мне бинокль!

– Нет!

Лайла, смеясь, покачала головой.

– Этого я не видела. Но могу догадаться. Они разговаривают, скандалят, размахивают руками, потом хватают друг друга и начинают срывать одежду. Где угодно: в спальне, в гостиной – где их застанет накал страсти. У них нет террасы, а есть маленький балкон в спальне. Однажды они едва успели уйти с него, прежде чем вовсе остались голыми. А на двенадцатом этаже есть один тип… погоди, может, он сейчас там.

Лайла опять взглянула в бинокль.

– О, да, бэби. Посмотри! Двенадцатый этаж, третье окно слева.

Джули, любопытство которой было взбудоражено, взяла бинокль, поискала объект и нашла.

– О боже! Ммм… Да у этого парня одни достоинства. Следовало бы позвонить этому Аполлону и пригласить сюда.

– Не думаю, что мы в его вкусе.

– Мы двое? Это во вкусе любого мужчины.

– Он гей, Джули.

– Отсюда трудно сказать.

Джули опустила бинокль, нахмурилась и снова поднесла к глазам.

– На таком расстоянии? Откуда ты знаешь?

– На нем танга. Что тут еще говорить?

– Это для легкости движений.

– Танга, – с нажимом повторила Лайла.

– Он танцует по ночам?

– Скорее всего. Думаю, он начинающий актер, работает неполную смену в стрип-клубе, пока не выпадет более подходящая возможность.

– У парня классное тело. У Дэвида тоже было такое.

– Было? Почему «было»?

Джули положила бинокль и жестом изобразила, что ломает ветку.

– У вас полный разрыв? Когда?

– Сразу после свадебной недели Хэмптонов, после этого ада. Это было необходимо.

– Мне очень жаль, милая.

– Спасибо. Но ты ведь Дэвида не любила.

– Точнее сказать, он мне не нравился.

– Одно и то же. Да, на него приятно было смотреть, но он стал слишком назойливым. «Куда ты идешь? Сколько там пробудешь?» О-о-о-о… И эсэмэски, одна за другой, или сообщения на автоответчике… Если у меня была срочная работа или планы на встречу с тобой и другими подругами, он молча дулся. Я что, жена ему? Самый пошлый из таких вариантов. Ну уж нет… Мы встречались с ним лишь пару месяцев, и он уже требовал, чтобы мы съехались. Да не хочу я, чтобы у меня кто-то жил!

– Не хочешь, чтобы у тебя жил не тот, кто нужно, – назидательно поправила ее Лайла.

– Я к этому не готова. Слишком скоро… после Макса.

– Прошло пять лет.

Джули покачала головой и погладила Лайлу по руке.

– Слишком скоро. Лживый подонок все еще доводит меня до истерики. Но, полагаю, нужно свести все это к презрительным улыбкам. Ненавижу разрывы, – вздохнула она. – Вызывают либо грусть – если тебя бросили, либо злость, если бросила ты.

– Не помню, чтобы кого-то бросала, но верю тебе на слово!

– Потому что ты заставляешь их думать, что это была их идея, и кроме того, не воспринимаешь все достаточно всерьез, чтобы называть тебя бросившей.

Лайла только улыбнулась в ответ.

– Слишком скоро после Макса, – согласилась она, чем вызвала у Джули смех. – Кстати, мы можем заказать ужин на дом. Есть неплохой греческий ресторанчик – клиенты рекомендовали. Я еще не пробовала его.

– При условии, что на десерт будет пахлава.

– У меня припасены бисквитики.

– Еще лучше. Теперь у меня есть все для счастья на сегодняшний вечер: шикарная квартира, хорошее вино, греческая еда, лучшая подруга. И невероятно красивый танцующий мужчина неопределенной сексуальной ориентации. – Джули подняла стакан с вином.

– Гей, – повторила Лайла и встала, чтобы заказать ужин на дом.

* * *

Так они болтали, с аппетитом поглощая кебабы, запивая вином, а ближе к полуночи принялись за бисквитики. Возможно, не лучшее сочетание, подумала Лайла, если учесть неприятную тяжесть в желудке. Но для Джули, которая расстроена разрывом с бойфрендом больше, чем хотела признать, и тяжесть в желудке для равновесия с душевной тяжестью, и перепад вкусов были как нельзя кстати. Она страдала. И не из-за парня, – размышляла о ситуации Лайла, пока проверяла, включена ли сигнализация, – но из-за самого факта разрыва и всех вопросов, терзающих ум и сердце.

С кем я буду ужинать? С кем посоветуюсь, когда понадобится? Кому пожалуюсь? Мы неизменно задаем себе эти вопросы.

Когда существуешь в культуре, где принято жить парами, чувствуешь себя какой-то неполноценной, если приходится – по разным причинам – летать в одиночку.

– Я так себя не чувствую, – заверила Лайла кота, свернувшегося на своей маленькой постельке в промежуток времени где-то между последним кебабом и первым бисквитиком.

– Ничего не имею против одиночества. Это означает, что я могу идти куда хочу, брать любую работу, видеть мир – и да, говорить с котами, но мне и это нравится.

И все же Лайла жалела, что не смогла уговорить Джули остаться на ночь. Не только ради компании. Но и чтобы помочь одолеть похмелье, которое подруга наверняка почувствует утром.

Но сама она чувствовала себя поганенько уже сейчас. Бисквитики, такие с виду невинные… Да это сам сатана, заключила она, расстилая постель. Такие крошечные, вкусные, почти невесомые! Однако это злостный, бесчеловечный обман. Умяв полдюжины, ощущаешь все их подлинное и разрушительное коварство.

Теперь, когда она взвинчена алкоголем и сахаром, ей ни за что не уснуть.

Вздохнув, Лайла потянулась к биноклю. Самое время отвлечься от неприятного – этих гадких бисквитиков, разрази их господь. Ну-ка, что там? В некоторых окнах все еще горит свет. Не только она одна, значит, бодрствует. Господи Иисусе, без двадцати два!

Потный Аполлон тоже бодрствует – в обществе такого же разгоряченного парня.

Она удовлетворенно кивнула. Нужно не забыть сказать Джули, что она, Лайла, оказалась права.

Тусовщики еще не легли. Мало того, похоже, только что переступили порог квартиры. Еще одна шикарная вечеринка?

Какое красивое струящееся оранжевое платье на одной из дам! И как жаль, что не видно туфель. И вот! Ее терпение вознаграждено! Ухватившись за плечо мужчины, женщина нагнулась и сняла босоножку – золотую, на высоченном каблуке, с красной подошвой…

Ммм, босоножки от Лабутена!

Лайза повела биноклем по этажам ниже. Блонди еще не спит. На ней снова черное, узкое, короткое платье, волосы выбились из прически. Наверное, куда-нибудь уходила, и дело кончилось не слишком-то хорошо.

Да она плачет, ахнула Лайла, заметив, как женщина вытирает лицо. Что-то говорит. Быстро. Настойчиво. Очень взволнованно. Назревает скандал с бойфрендом?

А кстати, где он?

Она поменяла угол обзора, но парня все равно не увидела.

– Бросай его! – горячо воскликнула Лайла. – Никому нельзя позволять так унижать себя! Ты роскошна и, клянусь, умна и определенно стоишь больше, чем…

Лайла вдруг подскочила, как от удара током, – голова женщины дернулась, словно ее и правда ударили.

– О, бог мой! Он ударил ее! Ты, подонок!.. Не смей…

Она вскрикнула – женщина попыталась закрыть лицо и скорчилась, словно ее снова ударили.

Блонди плакала… о чем-то просила.

Лайла подскочила к тумбочке, схватила телефон и метнулась обратно.

Она так и не видела его, не разглядела в тусклом свете, но теперь женщина распласталась спиной по оконному стеклу.

– Довольно, довольно! – бормотала Лайла, набирая девять-один-один. – Это надо немедленно прекратить!

И тут все замерло, остановилось.

Стекло разлетелось – и женщина выпала из окна… Этаж – четырнадцатый… Внизу – каменный тротуар…

– О, боже, боже, боже…

Лайла стала тыкать по телефонным кнопкам, то и дело промахиваясь. Наконец нужные три цифры набраны.

– Девять-один-один. Что случилось?

– Он ее вытолкнул! Вытолкнул! И она выпала из окна!

– Мэм…

– Подождите. Подождите!

Лайла на секунду прикрыла глаза и заставила себя несколько раз глубоко вздохнуть.

Мысли здраво, приказала она себе, рассказывай все подробно.

– Это Лайла Эмерсон (вдох). Я только что стала свидетелем убийства (еще вдох). Женщину вытолкнули из окна четырнадцатого этажа (она закусила губу). Я живу…

Она не сразу сумела вспомнить адрес Килдербрандов.

– Это здание напротив. Э… к западу от моего. Простите. Мысли путаются. Женщина погибла. Скорее всего, погибла…

– Я высылаю бригаду. Вы не положите трубку?

– Нет-нет, я останусь на связи.

Трясущаяся и почти обезумевшая, Лайла снова посмотрела в бинокль. В разбитом окне было темно.

2

Случившееся вышибло ее из колеи. Она тупо смотрела на джинсы и капри. Что ей надеть?

Лайла потрясла головой и быстро натянула на себя джинсы, майку и, взяв на руки Томаса, стала намеренно медленно бродить по квартире.

Она увидела, как прибыла полиция и как, даром что час был поздний, на тротуаре собралась небольшая толпа. Но она смотреть не могла.

Это не полицейские сериалы. Не про спецназ фильм. Это реальность. Прекрасная блондинка, так любившая короткие черные платья, лежала теперь изломанная и окровавленная на тротуаре. Мужчина с волнистыми каштановыми волосами, с которым она жила, занималась сексом, разговаривала, смеялась, ссорилась, вытолкнул ее из окна.

Надо немедленно успокоиться. И сохранять ясность рассудка, чтобы рассказать полиции об увиденном. И она заставила себя мысленно пережить все снова. В ее сознании замелькали кадры: залитое слезами лицо блондинки, ее разметавшиеся волосы, удары, которые она получила, как мотнулась ее голова…

Лайла заставила себя увидеть мужчину таким, каким она наблюдала его в окно: вот он смеется, вот уворачивается от запущенной в него тарелки, вот спорит с женщиной, которая чем-то возмущена…

Она запечатлела в памяти все до мелочей и постаралась сформулировать описание внешности мужчины для полицейского протокола. И только успела мысленно поставить точку в своем внутреннем монологе, как подскочила от неожиданности – зажужжал звонок на входной двери.

– Все хорошо, – успокоительно пробормотала она Томасу. Или себе? – Все хорошо.

В глазок она увидела двух полицейских в мундирах, внимательно прочитала надписи на их беджах.

– Фицхью и Морелли, – запоминая, прошептала она себе под нос, прежде чем открыть дверь.

– Мисс Эмерсон?

– Да-да. Заходите.

Она отступила, пропуская вошедших. Каким должен быть ее первый вопрос? И услышала свой голос:

– Женщина… она разбилась?.. И никакой надежды?

– Все так, мэм.

Фицхью, который был старше и, на ее взгляд, опытнее, взял инициативу на себя.

– Можете рассказать нам, мэм, что вы видели?

– Да, я… – Лайла прокашлялась, усмиряя волнение. – Нам лучше сесть. Могу сварить кофе.

– Не беспокойтесь. Очень милая квартира, – одобрительно огляделся Фицхью. – Живете у Килдербрандов?

– Что? – Лайла снова прокашлялась. – О, нет. Они уехали. Во Францию. Я домоправительница на время их отсутствия. Постоянно здесь не живу. Позвонить им? Там…

Она тупо взглянула на часы.

– Сколько там сейчас? В голове все путается.

– Не волнуйтесь насчет этого, – повторил полицейский и подвел ее к стулу.

– Простите. Все было так ужасно! Он бил ее, потом, должно быть, толкнул, потому что окно разбилось, и женщина – она просто вылетела из окна.

– Вы видели, как кто-то бил жертву?

– Да. Я…

Она вцепилась было в Томаса, но тут же опустила кота на пол. Он мгновенно подошел к полицейскому помоложе и прыгнул ему на колени.

– Простите. Я могу закрыть его в другой комнате.

– Не стоит. Хороший кот.

– Да. Он очень ласковый и дружелюбный! Иногда, знаете ли, кошки у клиентов злобные или пугливые, а этот… О, простите. Я никак не совладаю с собой.

Лайла покусала губу, прерывисто вздохнула, еще раз кашлянула. Полицейские понимающе ждали.

– Позвольте начать сначала.

– Да-да, конечно.

– Так вот. Я готовилась спать…

И она рассказала им все, что видела, отвела в спальню, чтобы показать вид оттуда. Когда Фицхью вышел, Лайла сварила кофе, дала Томасу ранний завтрак и продолжила говорить с Морелли.

Узнала, что он полтора года женат, и его жена ожидает в январе их первого ребенка. Полицейский любит кошек, но особенно – собак, воспитывался в большой итало-американской семье. У его брата пиццерия в Маленькой Италии. В свободное время играет в баскетбол.

– Из вас бы вышел хороший коп, – сказал он Лайле.

– Правда?

– Умеете вытянуть информацию. Я уже почти рассказал вам историю своей жизни.

– Я задаю вопросы. Ничего не могу с собой поделать. Люди меня интересуют. Поэтому я и смотрю в окно. Боже, Блонди должна была иметь семью, родителей, братьев и сестер, кого-то, кто ее любит… Совершенно роскошная женщина – и высокая… возможно, модель.

– Высокая?

– О, я видела ее в окно.

Лайла вытянула руку, чтобы приблизительно показать рост.

– Должно быть, пять футов девять дюймов[3]… или десять.

– Да, очень хороший полицейский. Никаких в том сомнений, – повторил Морелли.

Снова раздался звонок в дверь.

Морелли вышел и вернулся с усталым человеком лет сорока и язвительного вида женщиной лет на десять моложе.

– Детективы Уотерстон и Файн. Они хотят поговорить с вами. Берегите себя, мисс Эмерсон.

– О, вы уже уходите? Спасибо за… то есть, спасибо. Может быть, и я перехвачу кусочек пиццы в ресторане вашего брата.

– Обязательно. Детективы…

После ухода полицейского успокоившаяся было Лайла снова разнервничалась.

– У меня есть кофе.

– Не возражаю, – ответила Файн и, присев на корточки, погладила кота.

– Симпатичный.

– Да. Э… с чем пьете кофе?

– Просто черный. Для нас обоих. Вы живете здесь, пока Килдербранды во Франции?

– Верно.

Лайла подумала, что лучше, когда руки чем-то заняты.

– Я домоправительница.

– Зарабатываете на жизнь, останавливаясь в домах других людей? – спросил Уотерстон.

– Не столько зарабатываю на жизнь, сколько… ммм… это скорее нечто вроде приключения. Я зарабатываю на жизнь писательским трудом. Мне хватает.

– И сколько вы здесь прожили? – допытывался Уотерстон.

– Неделю. Простите, неделю и два дня, считая сегодняшний. Всего пробуду здесь две недели, пока хозяева навещают друзей и родных во Франции.

– Вы жили тут раньше?

– Нет, это впервые.

– А ваш адрес?

– Собственно говоря, у меня его нет. Когда я не работаю, живу у подруги. Но это бывает редко. Обычно я очень занята.

– У вас нет своего дома? – уточнила Файн.

– Нет. Но для официальных документов и почты я пользуюсь адресом Джули Брайант. Между работами я останавливаюсь у нее.

– Хм. Итак, не покажете нам, где вы были, когда произошел инцидент?

– Конечно. Я ложилась спать, но была немного взвинчена. Ко мне приходила подруга, Джули. Мы немного выпили. Честно говоря, многовато, и я была на взводе. Так что взяла бинокль и выглянула, чтобы посмотреть оконное шоу.

– Бинокль, – повторил за ней Уотерстон.

– Этот.

Лайла подошла к окну спальни и показала бинокль.

– Я беру его с собой всюду. Живу в разных районах Нью-Йорка. Только что вернулась с работы в Риме.

– Кто-то в Риме нанял вас присматривать за домом?

– В данном случае – за квартирой. Да. Клиенты передают рекомендации из уст в уста. И у меня есть свой блог. Мне нравится наблюдать за людьми, придумывать о них истории. Возможно, это своего рода шпионаж, – безапелляционно заключила Лайла. – Правда, я так не думаю и не хотела, чтобы так вышло, но это шпионаж. Просто… эти окна – как маленькие миры.

Уотерстон взял бинокль, поднес к глазам и стал изучать здание.

– Да, большой простор для наблюдений.

– Они много ссорились, скандалили или вели напряженные беседы.

– Кто? – спросила Файн.

– Эти двое. Это была ее квартира… помещение излучает женские флюиды, но он оставался там каждую ночь, во всяком случае, с тех пор как я живу здесь.

– Можете описать мужчину?

Лайла кивнула.

– Немного выше ее, хорошо сложен, каштановые волосы. Волнистые. Ямочки, которые появляются, когда он улыбнется. Лет около тридцати. Очень привлекателен.

– Что вы видели сегодня вечером?

– Я видела женщину. Шикарное черное платье. Волосы выбились из прически. Она плакала. Похоже было, что плачет и вытирает слезы и что-то быстро говорит, говорит… Умоляет. Так мне показалось. А потом я увидела, как он ее ударил!

– Вы видели человека, который ударил?

– Нет. Как кто-то ее ударил. Он был по левую сторону окна. И я видела удар, вроде как вспышку. Темный рукав. И как голова блондинки откинулась. Она пыталась закрыть лицо, но снова последовал удар. Я схватила телефон с тумбочки. Собиралась вызвать полицию, а когда выглянула, женщина уже прижималась спиной к стеклу. Кроме этого, я больше ничего не видела. Потом стекло разбилось, и она выпала. Так быстро падала… Ну вот… Я позвонила в полицию и когда снова взглянула в окно, там было темно. На этом все.

– Вы так и не видели нападавшего?

– Нет. Только женщину. Но кто-то в здании должен был его знать. Возможно, друзья, родные его знали. Мужчина вытолкнул ее. Может быть, не хотел, но снова ударил, так сильно, что разбил стекло и блондинка выпала. Но какая разница? Он убил ее, и кто-то его знает.

– В какое время вы увидели женщину нынче вечером?

Уотерстон отложил бинокль.

– Около часа сорока. Я посмотрела на часы, когда подошла к окну, думая, что сейчас слишком поздно, чтобы быть на ногах. Поэтому и знаю точное время. Может, на минуту-другую позже, но было около часа сорока.

– А после звонка видели, чтобы кто-то покидал здание?

– Нет, не смотрела. Когда она упала, я на секунду оцепенела.

– Ваш звонок в «девять-один-один» поступил в час сорок одну минуту, – вставила Файн. – Через сколько минут, после того как вы ее увидели, последовал удар?

– Примерно через минуту. Я видела пару двумя этажами выше. Они были одеты как для званого ужина, и еще… (только не ляпнуть про голого гея с любовником!) у… мужчины на двенадцатом этаже гостил друг, так что было приблизительно час сорок две или три, когда я увидела блондинку.

Файн взяла свой телефон, перелистала файлы и протянула ей.

– Узнаете этого человека?

Лайла всмотрелась в фото на водительских правах.

– Это он! Бойфренд Блонди! Я уверена! На девяносто девять… нет, на девяносто процентов. Вы уже поймали его? Я дам показания.

Слезы сочувствия жгли Лайле глаза.

– Все, что угодно. У него не было права так с ней обращаться. Я сделаю все, что от меня потребуется.

– Мы ценим это, мисс Эмерсон, но в ваших показаниях против этого человека нет необходимости.

– Но он… он признался?

– Не совсем.

Файн спрятала телефон.

– Его везут в морг.

– Не понимаю.

– Похоже, что человек, которого вы видели с жертвой, вытолкнул ее из окна, потом сел на диван, сунул дуло пистолета в рот и спустил курок.

– О боже!

Лайла, шатаясь, отступила и рухнула на кровать.

– О боже! Он убил ее, а потом себя.

– Видимо, так.

– Но почему? Почему он это сделал?

– Вопрос… – вздохнула детектив. – Давайте еще раз с самого начала.

* * *

К тому времени, как уехала полиция, Лайла была на ногах уже почти сутки. Ей хотелось позвонить Джули, но она сдержалась. Не надо, чтобы у лучшей подруги день начинался таким кошмаром.

Может быть, позвонить маме? Мама – незыблемая скала в минуты кризиса. Но заранее известно, каков будет их разговор.

Да, она посочувствует и поддержит, но что потом?

Почему ты живешь в Нью-Йорке, Лайла-Лу? Там так опасно! Приезжай к нам с папой – в Джуно. То есть на Аляску.

Лайла больше не желает об этом говорить. Слышать одно и то же.

Поэтому она легла на постель, прямо в одежде, обняла Томаса и, к своему удивлению, мгновенно провалилась в глубокий сон.

* * *

Проснулась Лайла с колотящимся сердцем. Руки вцепились в края кровати. Ее до сих пор покачивало от ощущения падения.

Реакция на случившееся, сообразила она. Всего лишь запоздалая реакция.

Она поднялась с кровати. Оказывается, уже полдень.

Довольно. Нужен душ, смена одежды и поскорее выйти отсюда. Она сделала все возможное. Рассказала полиции обо всем, что видела. Мистер Ловкач убил Блонди, а потом себя, унес две жизни, и ничто этого не изменит, даже если всю жизнь раздирать себе душу вопросами.

Продолжая уговаривать себя, она схватила айпад и помимо воли принялась искать репортажи о случившемся ночью несчастье.

«Модель погибла, упав из окна…»

Ну да, она так и знала! Модель. У жертвы несомненно была фигура модели.

Схватив последний бисквитик, хоть и понимая, что этого делать не стоит, она, жуя, быстро пробежала глазами короткую заметку о двух смертях.

– Сейдж Кендалл. У нее даже имя было, как у типичной модели! И Оливер Арчер, мистер Ловкач. Блонди было всего двадцать четыре, Томас!

Она на четыре года младше ее, Лайлы! Снималась в рекламе. Интересно, видела ли она ее когда-нибудь? И почему от этих мыслей на душе еще хуже?..

Нет, необходимо остановиться и сделать то, что она себе намечала. Постоять под душем и выйти ненадолго на воздух.

Душ помог, как и легкое летнее платье и босоножки. Макияж помог еще больше, бледность и запавшие глаза надо же как-то скрыть ненавязчивой маскировкой.

Следует пройтись быстрым шагом, размяться, подальше от своих мыслей. Пойти куда-нибудь, где можно вкусно позавтракать. Потом она позвонит Джули, возможно, попросит ее снова прийти, чтобы все рассказать ей. Она посочувствует и не станет ее осуждать за шпионство.

– Я приду через пару часов, Томас, а ты без меня не скучай.

И она пошла к двери. Но повернула обратно, взяла карточку, которую дала ей детектив Файн – из головы не шла навязчивая идея узнать, как продвигается это расследование. И что в том дурного, если свидетель убийства спросит у детектива, не закрыли ли они, случаем, дело?

При любом раскладе прогулка будет полезной. А вернувшись, она поплавает в бассейне. Правда, формально Лайла не имеет права пользоваться бассейном или тренажерным залом комплекса, поскольку не является здешним жителем, но заботливая Мейси все уладила.

Как хорошо – она сможет сбросить остатки усталости, стресса, расстройства и закончить день, рыдая в жилетку близкой подруге.

Завтра она займется своей работой. Смерть всегда напоминает нам, что жизнь должна идти своим чередом.

* * *

Аш вывалил на стол содержимое мешка.

Имущество – так они назвали все это. Личное имущество: часы, кольцо, бумажник с большим количеством наличных, визитница, кредитные карты. Серебряное кольцо для ключей от Тиффани. Часы и кольцо, вероятно, тоже либо от Картье, либо от той фирмы, которую Оливер считал достойной своего внимания. Тонкая серебряная зажигалка. И карманный мусор, который собрал брат в последний день своей жизни.

Оливер… Всегда на краю следующего большого предприятия, большой игры, чего-то нового. Обаятельный, беззаботный Оливер…

Мертв.

– У него еще был айфон, но мы сейчас его просматриваем.

– Что?

Аш взглянул на детектива. Кажется, Файн? Детектив Файн с мягкими, голубыми, полными тайн глазами.

– Простите, что?

– Мы все еще просматриваем телефон вашего брата, а когда обыщем квартиру, вам нужно будет опознать его вещи. Как я уже сказала, в водительских правах указан адрес в Уэст-Виллидже, но, по нашим сведениям, он выехал оттуда три месяца назад.

– Я… не знаю.

– Вы не видели Оливера уже… сколько?

Аш все рассказал детективу и ее напарнику с жестким лицом еще тогда, когда они в первый раз поднялись в его мансарду. «Оповещение» – вот как они это называли. Личное имущество. Оповещение. Сюжет для романов и телесериалов. Не его жизнь.

– Пару месяцев. Нет, скорее, три или четыре.

– Но вы говорили с ним несколько дней назад.

– Брат звонил, предложил встретиться, выпить, обсудить дела. Я ответил, что сейчас нет времени, но на следующей неделе – обязательно. Черт…

Аш прижал кончики пальцев к глазам.

– Понимаю, как вам тяжело. Вы упомянули, что не знаете женщину, с которой Оливер жил последние три месяца. Почти четыре.

– Нет. Он упоминал о ней, когда звонил. Хвастался… какая-то крутая модель. Не обратил особого внимания. Оливер вечно бахвалится, это его обычное поведение.

– Он не упоминал о каких-то раздорах между ним и девушкой?

– Как раз напротив. Она была потрясающей, они оба были замечательными, все было хорошо.

Аш уставился на свои руки. Заметил на большом пальце мазок берлинской лазури[4].

Он рисовал, когда детективы поднялись в его мансарду. Его разозлило их вторжение, но потом мир изменился. Несколько слов изменили всю его прежнюю жизнь.

– Мистер Арчер?

– Да. Да. Все было великолепно. Таков Оливер. Все потрясающе, если только…

– Если только?..

Аш нервно провел рукой по гриве черных волос.

– Послушайте, мой брат теперь мертв, я пытаюсь как-то это осознать и не собираюсь его чернить.

– Мы его и не черним, мистер Арчер. Чем более подробное представление мы составим о нем, тем более вероятно сможем понять, что произошло.

Возможно, все так и есть. Может быть… Кто он такой, чтобы судить?

– О’кей, Оливер был крут. Важные сделки, женщины, клубы. Он любил тусоваться.

– Жил на широкую ногу.

– Да. Можно сказать и так. Оливер любил воображать себя игроком, но боже, вовсе таким не был. Он всегда садился за столы, где делают самые высокие ставки, и если он выигрывал, неважно, что это было: игра, сделка, женщина, – терял все это и даже больше в следующем раунде. Так что все было круто, пока не проваливалось ко всем чертям. И тогда ему нужен был кто-то, чтобы его вытащить. Он обаятелен, умен и… Был.

Последнее слово будто вонзилось в него. Больше брат никогда не будет обаятельным и умным.

– Оливер – младший ребенок в семье, любимый сын, и его изрядно избаловали.

– Вы сказали о его неспособности на насилие.

– Верно.

Аш старался вытянуть себя из потока скорби, это нужно приберечь на потом, и поэтому позволил себе вспышку гнева:

– Я не сказал, что Оливер не способен на насилие. Только, что он был полной противоположностью понятию насилия.

В животе ножом застряло обвинение в том, что его брат убил человека.

– Оливер либо бежал от трудной ситуации, либо уговаривал себя, что все не так уж плохо. Если же, что случалось редко, брату не удавалось сделать ни того, ни другого, он просто прятался.

– И все же… У нас есть свидетель, утверждающий, что он ударил свою девушку несколько раз, прежде чем вытолкнуть ее из окна четырнадцатого этажа.

– Свидетель ошибается, – отрезал Аш. – Оливер как никто полон всякого дерьма и самомнения, но он никогда пальцем не трогал женщину. И уж точно, никого бы не убил. И еще: он в жизни бы не покончил с собой.

– В квартире было полно алкоголя и наркотиков.

Пока Файн с хладнокровием копа перечисляла наркотики, Аш воображал ее валькирией, бесстрастной в своей силе. Он бы нарисовал ее верхом на коне, со сложенными крыльями. Рассматривающую поле битвы. Лицо, застывшее как камень. Она решает, кто будет жить, кто умрет.

– Мы все еще ждем анализов на наркотики, но рядом с телом вашего брата были таблетки и полупустая бутылка виски, а в стакане все еще оставался алкоголь.

Наркотики, алкоголь, убийство, самоубийство, а пострадает семья. Нужно вытащить этот нож из живота, пусть детективы увидят, что ошибаются.

– Наркотики, виски… не спорю. Оливер не был бойскаутом. Но остальное? Не верю. Свидетель либо лжет, либо ошибается.

– У свидетеля нет причин лгать, – покачала головой Файн и тут же увидела входящую к ним Лайлу. К бретельке платья приколот бедж посетителя.

Файн поднялась.

– Мисс Эмерсон! Вспомнили что-то еще?

– Нет, простите. Не могу выбросить это из головы. Все вижу, как она падает. Как молит перед тем, как он… простите. Мне нужно было пройтись, и я захотела спросить, закрыли ли вы дело. Знаете ли точно, что случилось?

– Расследование продолжается. Потребуется еще сколько-то времени.

– Знаю, извините меня. Вы сообщите мне, когда все кончится?

– Я позабочусь об этом. Вы очень нам помогли.

– А теперь я мешаю. Мне пора идти. Вы заняты.

Она оглядела комнату. Столы, телефоны, компьютеры, стопки файлов, мужчины и женщины за работой.

А еще мужчина в черной майке и джинсах – сует что-то в мешок, кажется, часы.

– Все заняты, – повторила Лайла.

– Благодарим за помощь.

Файн подождала, пока Лайла выйдет, и вернулась к столу.

– Послушайте, я уже сказал вам все, что мог, – начал Аш, поднимаясь. – И повторил пару раз. Мне нужно связаться с семьей. Необходимо немного времени, чтобы осознать все.

– Понимаю. Нам может понадобиться еще одна встреча с вами. И мы позвоним, когда можно будет войти в квартиру. Сожалею о вашей потере, мистер Арчер.

Аш молча кивнул и вышел.

Он немедленно заметил брюнетку в тонком летнем платьице. Юбка цвета травы, длинный прямой хвост волос цвета крепкого мокко.

Она спускалась вниз.

Аш слышал не весь ее разговор с детективом Файн, но достаточно, чтобы понять: она имеет какое-то отношение к этому делу.

Хотя народу на лестнице было почти столько же, сколько в коридорах и комнате для допросов, он легко догнал девушку и коснулся руки.

– Простите, мисс… извините, я не расслышал вашего имени.

– Лайла. Лайла Эмерсон.

– Лайла. Я хотел бы поговорить с вами, если у вас найдется несколько минут.

– О’кей. Вы работаете с детективами Файн и Уотерстоном?

– Можно сказать и так.

На первом этаже, где суетились копы и объяснялись с охранниками посетители, Лайла отколола бедж и положила на стойку сержанта. После секундного колебания Аш вынул из кармана свой и сделал то же самое.

– Я брат Оливера.

– Оливера? – растерянно повторила она, из чего мужчина заключил, что она не была знакома с Оливером. Но ее глаза широко раскрылись:

– О… мне так жаль. Так жаль.

– Спасибо. Если вы поговорите со мной, это может…

– Не уверена, что стоит делать это.

Лайла оглянулась, оценивая обстановку. И снова взглянула в его печальное лицо.

– Не знаю…

– Чашка кофе. Позвольте мне угостить вас кофе. В кафе. Здесь, за углом. И там, возможно, полно полицейских. Пожалуйста.

Глаза у него, как у кота Мейси: зеленые и проницательные. Но полные грусти. И черты лица резкие. Словно кто-то вырезал их острым и умелым лезвием. Щетина придавала мужчине интригующе опасный вид, но глаза…

Он только что потерял брата, и более того, этот брат унес две жизни. Смерть и так достаточно тяжела. Но убийство и самоубийство… какой болью это отзовется в семье, которую Оливер оставил?

– Хорошо. Но лучше там, на другой стороне улицы.

– Спасибо. Аш, – представился мужчина, протягивая руку. – Аштон Арчер.

Что-то щелкнуло в мозгу при звуках имени. Но она в свою очередь протянула руку.

– Лайла.

Аш вывел ее на улицу, кивнул, когда Лайла показала на кафетерий.

– Мне действительно очень жаль, – сказала она, когда они ожидали зеленого света на светофоре, стоя рядом с женщиной, которая с кем-то горячо спорила по мобильному телефону.

– Представить страшно, что это такое: потерять брата. У меня его нет, но все равно… У вас есть еще братья и сестры?

– Да.

Они стали переходить улицу. Аш взглянул на нее:

– Нас четырнадцать… теперь тринадцать. Несчастливое число.

Женщина с телефоном маршировала рядом с Лайлой. Голос становился все выше и пронзительнее. Впереди гарцевала пара девочек-подростков, щебеча и хихикая над парнем по имени Брэд.

Свет переключился. Загудели клаксоны.

Она его не расслышала.

– Простите, что?

– Тринадцать. Несчастливое число.

– Нет, я не про это. Вы сказали, что у вас тринадцать братьев и сестер.

– Двенадцать. Я тринадцатый.

Он открыл дверь кафетерия. Их встретили запах кофе, выпечки и гул голосов.

– Ваша мать, должно быть…

Сумасшедшая.

– …удивительная женщина.

– Мне нравится так думать. Но все это единоутробные и единокровные братья и сестры, – пояснил Аш, поспешно занимая кабинку на двоих. – Мой отец был женат пять раз. Мать – три.

– Это… сильно!

– Да, современная американская семья.

– На Рождество у вас, должно быть, сумасшедший дом. Они все живут в Нью-Йорке?

– Не совсем. Кофе? – спросил Аш, когда подошла официантка.

– Можно мне лимонаду? Я не пью кофе.

– Для меня кофе. Черный.

Он немного помолчал, изучая Лайлу. Хорошее лицо, что-то в нем свежее и открытое, хотя он видел следы усталости и стресса, особенно в глазах, глубоких, темно-карих, таких же красивых, как волосы, только с тонкой золотистой обводкой по радужке.

Глаза цыганки, подумал он и, хотя в ней не было ничего экзотического, отчего-то увидел ее в красном. Красный корсаж с широкой юбкой и множеством цветастых оборок. В танце, в полуповороте, с развевающимися волосами. Смеющейся. С таборными кострами на заднем фоне.

– С вами все в порядке? Ох… Глупый вопрос, – подосадовала она на себя. – Конечно, нет.

– Нет. Простите.

Не время и не место, сказал он себе и снова подался вперед.

– Так вы не знали Оливера?

– Нет.

– А женщину? Как ее имя? Розмари?

– Сейдж[5]. Нет, я никого из них не знала. Я временно живу в том же комплексе и, выглянув из окна, увидела…

– Что вы увидели?

Аш импульсивно положил ладонь на ее руку и тут же отнял, почувствовав, как она напряглась.

– Я видела женщину. Расстроенную, плачущую, и как кто-то ее ударил.

– Кто-то?

– Его не видела. Но видела вашего брата раньше. Видела их в квартире вместе, несколько раз. Разговаривали, ссорились, мирились. Вы знаете, как это бывает.

– Не уверен, что знаю. Окна вашей квартиры выходят прямо на ее окна? Их, – поправился Аш.

– Не совсем, и это не моя квартира. Я же сказала, живу там временно.

Лайла замолчала, пережидая, пока официантка поставит на стол лимонад и кофе.

– Спасибо, – поблагодарила она с улыбкой. – Я останусь там на несколько недель, пока жильцы в отпуске и… знаю, вам покажется, что я сую нос в чужую жизнь, но мне нравится наблюдать за людьми. Я бываю во многих интересных местах и беру с собой бинокль, чтобы…

– Разыгрывать Джимми Стюарта[6].

– Да!

В коротком слове смешались облегчение и смех.

– Да, как в фильме «Окно во двор», только тут я не ожидаю увидеть, как Раймонд Берр складывает части тела своей жены в большой сундук и выносит. Или это был чемодан? Так или иначе, не считаю это шпионажем, по крайней мере не считала, пока не случилось убийство. Для меня это как театр. Весь мир – сцена, а мне нравится быть зрителем.

Аш терпеливо выслушал Лайлу, прежде чем перейти к делу.

– Но вы не видели Оливера. Не видели, как он ударил женщину? Толкнул?

– Нет. Я так и сказала полиции. Видела, как кто-то ударил ее, но в поле моего зрения Оливер не появился. Блондинка плакала, умоляла и была очень испугана, все это я поняла по ее лицу. Сразу взяла телефон и стала набирать девять-один-один. И тут… она вылетела из окна. Стекло разбилось, и женщина вылетела в окно и упала.

Аш снова положил руку на ее пальцы, потому что они дрожали.

– Не расстраивайтесь.

– Эта картина постоянно появляется перед глазами. Вижу, как разлетается стекло, как женщина летит, широко раскинув руки, ноги болтаются. Слышу ее крики, но все это у меня в голове. Я ее не слышала. Мне очень жаль, что ваш брат, но…

– Он этого не делал.

Она промолчала и, подняв стакан, стала пить.

– Оливер просто не был на это способен, – продолжал Аш.

В глазах девушки застыло сочувствие и сострадание.

Она не валькирия. Слишком сильно чувствует.

– То, что случилось, – ужасно.

– Вы считаете, я не могу смириться с тем, что мой брат мог убить, а потом покончить с собой. Дело не в этом. Я знаю, что он не мог. Мы не были близки. Я не встречался с ним месяцами, а если и встречался, то ненадолго. Оливер больше дружил с Гизелой, они почти ровесники. Но она в…

Печаль свалилась на него неподъемным камнем.

– Я не совсем уверен. Может, в Париже. Мне нужно выяснить. Он был настоящим прыщом на заднице. Куча обаяния, куча дерьма и куча больших идей без здравого смысла и понимания того, как их осуществить. Но Оливер никогда не ударил бы женщину.

Аш вспомнил, что Лайла наблюдала за ними.

– Вы сказали, что они много ссорились. Вы когда-нибудь замечали, что он ее бьет?

– Нет, но…

– Плевать, если брат был под кайфом или пьян, все равно он не ударил бы женщину. Не убил бы. И себя бы не убил. Вечный оптимист. Вот кем был Оливер.

Лайла хотела быть бережной. Хотела быть доброй.

– Иногда мы знаем людей не так хорошо, как думаем.

– Вы правы. Он был влюблен. Оливер всегда либо был влюблен, либо искал любовь. Уж таков он был. Когда брат был готов к разрыву, то выскальзывал, как уж, немного выжидал, посылал женщине дорогой подарок и записку с сожалениями. «Это не ты виновата, это я», что-то в этом роде. Слишком много драматических разрывов, так что он старался расставаться быстро и жестко. И я знаю, что он был слишком тщеславен, чтобы сунуть дуло пистолета в рот и спустить курок. Если бы Оливер задумал покончить с собой, а он никогда не дошел бы до такой степени отчаяния, он выбрал бы таблетки.

– Думаю, это был несчастный случай. Я имею в виду гибель женщины. Момент был слишком напряженным. Вероятно, ваш брат был вне себя.

Аш покачал головой.

– Он позвонил бы мне или сбежал. Он младший ребенок в семье и ее любимый сын. Мать донельзя его избаловала. Когда с ним приключались неприятности, он звонил кому-нибудь, чтобы его вытащили. Это у него в крови. «Аш, у меня беда. Ты должен все уладить».

– Обычно он звонил вам?

– Если неприятности зашкаливали, то мне. И Оливер никогда не мешал таблетки с виски. У него была когда-то жена, имевшая такую привычку, а это его пугало. Одно или другое. Не то чтобы он не заходил далеко с тем или другим, но не все сразу. Что-то не сходится. Что-то не так, – настаивал Аш. – Вы сказали, что видели их вместе. Наблюдали за ними.

Лайле стало неловко от неумолимой правды этих слов.

– Да. Это ужасная привычка. Мне нужно от нее отказаться.

– Вы видели, как они скандалили. Но брат никогда не поднимал на нее руку.

– Нет. Уж скорее это была она. Швырялась вещами, била посуду. Однажды бросила в него туфлю.

– А он что делал?

– Увертывался.

Лайла слегка улыбнулась, и он заметил крошечную ямочку в правом углу рта.

– Хорошие рефлексы. Блондинка на него орала и однажды толкнула. Он что-то быстро говорил, жестикулировал. Такой вкрадчивый, увертливый. Поэтому я и прозвала его мистер Ловкач.

Большие темные глаза широко раскрылись. Очевидно, их обладательнице было неловко.

– Боже, простите меня.

– Нет, это точное определение. Оливер был ловкачом. Но он не выходил из себя? Не угрожал ей? Не пытался ударить? Оттолкнуть?

– Нет. Ваш брат умел рассмешить ее. Я видела, чувствовала, что она не хотела смеяться и поэтому отвернулась, волосы ее взметнулись. А он подошел и… они стали целоваться. Если люди не хотят, чтобы за ними подглядывали, пусть опускают шторы.

– Она бросила в него чем-то, кричала, толкнула. А он ее уговорил, сумел повернуть на секс. Это Оливер.

Да, этот Оливер действительно никогда не опускался до насилия, мысленно согласилась Лайла. Они скандалили каждый день.

Вероятно, по одной и той же причине. Но он никогда не ударил женщину. Никогда не коснулся, если не считать прелюдии к сексу.

И все же…

– Но он ее вытолкнул из окна, а сам застрелился.

– Ее вытолкнули из окна, но не Оливер толкал ее. И не убивал себя. Нет, в квартире был кто-то еще. Тот, кто убил обоих. Вопрос: кто и зачем?

То, что Аш говорил, звучало вполне правдоподобно. Логично… и логика этого заставила ее сомневаться.

– Но разве не существует еще один вопрос? Как?

– Вы правы. Три вопроса. Найти ответ на один, возможно, означает найти ответ на все.

Он не сводил с Лайлы глаз. И видел нечто большее, чем сочувствие. Зачатки интереса.

– Можно мне увидеть вашу квартиру?

– Что?..

– Копы пока не пускают меня в квартиру Оливера. Я хочу увидеть ее с той же точки, что и вы тогда ночью. Ааа… – хлопнул он себя по лбу, – вы меня не знаете. У вас есть кто-то, кто мог бы побыть с вами, чтобы вы не оставались наедине со мной?

– Может быть. Но я не знаю, сумею ли все устроить.

– Прекрасно. Позвольте дать вам номер моего телефона. Если все получится, позвоните. Мне только нужно увидеть… суметь разглядеть…

Она вынула телефон и забила его номер в адресную книгу.

– Простите, но мне пора возвращаться. Я отсутствую дольше, чем следовало бы.

– Спасибо, что поговорили со мной. Выслушали.

– Сожалею о том, что случилось.

Лайла встала и коснулась его плеча.

– Жаль вашу маму, вас, вашу семью… Надеюсь, вы найдете ответы, какими бы они ни были. Если я смогу договориться, позвоню вам.

– Спасибо.

И Лайла оставила его сидеть в кафе и смотреть в чашку с кофе, к которому Аш не притронулся.

3

Лайла позвонила Джули и рассказала всю историю, ухитряясь заодно удобрять растения, срывать томаты и развлекать кота.

Ахи и охи Джули, изумление и сочувствие… всего этого было бы достаточно, но Лайле требовалось нечто большее.

– Я слышала про это происшествие, когда утром собиралась на работу, и в галерее только об этом и говорили. Мы немного знали погибшую.

– Ты знала Блонди? – опешила Лайла и невольно поморщилась, столь неуместным показалось ей теперь это прозвище. – Сейдж Кендалл, разумеется.

– Говорю же, немного. Она несколько раз заходила к нам в галерею. Купила пару очень славных вещиц. Продавала не я. Я с ней не работала, но нас познакомили. Я не сразу только сообразила, о ком идет речь… И они не называли адреса.

– Возможно, уже назвали. Я видела, что здание фотографировали. А перед входом стоят несколько телевизионных фургонов.

– Это кошмар. Такой ужас! А как имя парня? Утром его не назвали. А потом я новости не слушала.

– Оливер Арчер. Мистер Ловкач. Я встретила его брата в полицейском участке.

– Как это… неловко.

– Да нет, ничего подобного.

Лайла села на пол в ванной, старательно шлифуя наждаком блестящие пятна на полозках ящика туалетного столика.

– Он купил мне лимонаду, – продолжала она. – А я рассказала ему все, что видела.

– Ты… ты пила с ним лимонад? Ради бога, Лайла, а вдруг он и его брат – маньяки или серийные убийцы, которые работали вместе! Или…

– Мы сидели в кафетерии напротив полицейского участка, и одновременно с нами там сидели еще человек пять копов. Мне так жаль его, Джули! У него такое лицо… в смысле страдальческое… Он пытается осознать, что произошло! Пытается найти какой-то смысл в том, в чем смысла нет. Не верит, что его брат убил Сейдж и себя, и приводит доводы на сей счет. Вполне разумные, кстати!

– Лайла, а кто захотел бы поверить в такое про своего брата?

– Ну да. Никто. Понимаю.

Лайла легонько подула на полозки, сдувая пылинки.

– Такова была и моя первая реакция, но, как я уже сказала, у него достаточно разумные доводы.

Она выдвинула ящик. Задвинула. Снова выдвинула. Ходит, как по маслу. Лайла удовлетворенно вздохнула. Все должно быть так же просто.

– Хочет прийти ко мне. Посмотреть отсюда на квартиру.

– Ты спятила?

– Погоди! Ничего я не спятила. Он предложил, чтобы я пригласила кого-то еще. Но прежде чем что-то решить, хочу проверить его в Гугле. Убедиться, что в его прошлом нет темных пятен, жен, умерших при таинственных обстоятельствах, или погибших братьев и сестер. Он сказал, что у него их двенадцать, единоутробных и единокровных.

– Серьезно?!

– Знаю, такое трудно представить. Но мне нужно убедиться, что ни у кого из них нет темного прошлого.

– Скажи, что не дала ему своего адреса.

– Нет. Не дала, ни адреса, ни телефона.

Сведя брови, Лайла стала укладывать в ящик косметику.

– Я не настолько глупа, Джули.

– Нет, но слишком доверчива. Как его там… если он дал тебе свое настоящее имя. Немедленно погуглю его!

– Конечно, настоящее. Аштон Арчер. Звучит немного искусственно, но…

– Погоди. Аштон Арчер, говоришь? Высокий, стройный, классный, роскошный? Зеленые глаза… грива темных кудрей?

– Ну да, волосы вьющиеся, глаза зеленые… Откуда ты все это знаешь?

– Потому что знаю его. Он художник, Лайла, и хороший художник. Я управляю художественной галереей, одной из лучших. Так что Аштон у нас выставляется! Наши дорожки пересекались не раз.

– Да, имя мне показалось знакомым, но я подумала, что просто у меня в мозгу засело имя его брата. Боже! «Женщина на лугу, играющая на скрипке» – его? Разрушенный замок, полная луна на заднем фоне… Я бы купила ее, будь у меня стена, на которую можно ее повесить.

– Это он.

– А были у него жены, умершие при таинственных обстоятельствах?

– Насколько мне известно, нет. И он не женат. Но некоторое время жил с Келси Нанн, прима-балериной Американского балета. Может, и сейчас живет. Я могу выяснить. Профессиональная репутация у него солидная, психопатом не кажется, как многие из такого сорта людей. Явно любит свою работу. Большие семейные деньги, с обеих сторон. Я пошарила в Гугле: со стороны отца – недвижимость и строительство, со стороны матери – судоходство. Хочешь еще?

Но его не окружала аура больших денег! Человек, сидевший напротив нее в кафе, не производил впечатления богача. От него волнами исходили скорбь и отчаяние.

– Я могу и сама проверить. То есть ты утверждаешь, что Аш не выбросит меня из окна?

– Скорее, что шансы невелики. Мне он нравится как художник и как человек. И жаль, что его брат погиб. Хотя он убил одну из наших клиенток.

– Тогда я позволю ему прийти. Раз сама Джули Брайант поставила на нем печать одобрения.

– Не торопись, Лайла.

– Завтра. Сегодня слишком устала. Собиралась умолять тебя приехать, но нет сил на общение.

– Отмокай в ванне. Тем более что она такая роскошная. Зажги свечи, посмотри романтическую комедию, положи под бок кота и выспись.

– Звучит заманчиво.

– Сделай именно так и звони, если передумаешь и поймешь, что нуждаешься все же в компании. А я пока поищу информацию на Аштона Арчера. И если буду удовлетворена, он получит печать одобрения Джули Брайант. Поговорим завтра.

– Заметано.

Прежде чем лечь в ванну, Лайла вышла на террасу. Она постояла на солнышке, глядя на заколоченное окно, которое когда-то открывалось в личный мир влюбленной пары.

* * *

Джей Маддок проследила, как Лайла, немного поболтав со швейцаром, вошла в здание.

Она правильно сделала, понаблюдав за тощей брюнеткой. Мудро поступила, доверившись своей интуиции и пустив Ивана по следу брата-идиота.

Возможно, это всего лишь совпадение, что брюнетка и братец Оливера вышли из полицейского участка вместе, долго беседовали и что девушка, похоже, живет в том же богатом американском комплексе, что и жили убитые.

У полиции наверняка есть свидетель, в этом нет никаких сомнений. Вполне возможно, та самая тощая девушка.

Но что она видела?

По сведениям Джей, полиция все еще расследует убийство-самоубийство. Но даже при всем ее неуважении к полиции, шансы так или иначе невелики, что расследование продлится долго, и неважно, есть свидетель или нет такового. Пришлось наспех набросать план и реализовать его, коли Иван продемонстрировал столь повышенный интерес к шлюхе.

Босс недоволен тем, что от Оливера избавились до того, как он успел все рассказать. А когда босс чем-нибудь недоволен, от него можно ожидать чего угодно. Очень уж не хочется, чтобы он срывал свое недовольство на ней, Джей Маддок.

Поэтому чем скорее она решит проблему, тем лучше. Сложит этот чертов пазл. Впрочем, пазлы ей нравились. Идиот, шлюха, тощая брюнетка и братец.

Джей поразмыслит, все изучит и все решит.

Маддок медленно шла по улице. Она любила влажную жару и переполненный людьми город. Мужчины смотрели на нее, задерживая взгляды. Джей соглашалась с ними. Потому что заслуживала куда большего, чем долгий прилипчивый взгляд. И все же в этом шумном и душном городе даже она не оставляла по себе глубокого впечатления. В моменты редкой нежности босс называл ее «своей азиатской пампушкой», но шеф был… необычным мужчиной.

Он относился к ней как к орудию. Иногда как к домашнему любимцу, а порой и вовсе как к избалованному ребенку.

Маддок была благодарна, что он не думал о ней как о любовнице, в противном случае ей бы пришлось с ним спать. Одна эта мысль оскорбляла ее весьма ограниченно чувствительную натуру.

Джей остановилась полюбоваться туфлями на витрине: высокие, сверкающие золотом каблуки, перепонки из кожи под леопарда. Было время, когда она радовалась единственной паре обуви. Теперь может позволить себе сколько хочет. Ощущение распаренных, покрытых мозолями ног, голода, жестокого и мучительного, так что он походил на смерть, сидело в ней годами.

Будь Джей в Китае сейчас, она останавливалась бы в лучших отелях, и все же воспоминания о грязи, холоде или невыносимой жаре преследовали ее и поныне.

Однако деньги, кровь, власть и красивые туфли изгоняли призраков прошлого.

Она хотела туфли. Хотела прямо сейчас. И поэтому вошла в магазин.

Через десять минут Джей появилась на улице в новых туфельках, наслаждаясь тем, как смотрятся в них ее длинные ноги.

Она вышагивала и беззаботно размахивала пакетом, шикарная азиатская женщина в черном: короткие облегающие брюки, блузка в обтяжку и экзотические туфли. Длинный хвост черных волос свисал вдоль спины, оставляя лицо с обманчиво мягкими изгибами, полными красными губами и большими миндалевидными глазами без угольно-черной рамки.

На нее смотрели не только мужчины, но и женщины. Мужчины мечтали трахнуть ее, женщины хотели быть на ее месте. А некоторые тоже хотели трахнуть.

Но им не дано узнать, кто она. Пуля, летящая в темноте. Нож, бесшумно перерезающий горло.

Она убивала не только потому, что способна была на убийство. Не только потому, что это очень-очень хорошо оплачивалось. Но потому, что убивать – любила. Любила больше, чем прелестные новые туфельки. Больше, чем секс. Больше, чем еду, питье, воздух.

Интересно, прикажут ли ей убить тощую эту брюнетку и идиота братца? Все зависит от того, как они встроятся в пазл, но сама она думала, что это не только необходимо, но и приятно.

Ее телефон звякнул. Вынув его из сумки, она довольно кивнула. У фото, которое она сделала, теперь есть имя и адрес. Лайла Эмерсон. Но это не адрес здания, куда та вошла!

Странно. Но нет никакого сомнения – она зашла именно в это здание. А поскольку она здесь, значит, не живет по адресу, указанному в телефоне.

Впрочем, возможно, обнаружится кое-что интересное и полезное по адресу этой Лайлы. Лайлы Эмерсон.

В начале десятого Джули отперла дверь квартиры и с облегчением сбросила туфли. Ноги гудели. Не следовало позволять коллегам уговаривать ее пойти в сальса-клуб! Уговорили! Здорово, да. Но, боже, вот уже час, как ее ноги ноют и стонут!

Хорошо бы сейчас полежать в теплой душистой ванне, выпить галлон воды, чтобы разбавить изрядное число выпитых «маргарит», и залечь в постель.

Может, старею, гадала она, запирая дверь. Выдохлась? Или напала скука?

Впрочем, нет. Она просто устала. И беспокоит Лайла. К тому же четырнадцать часов работы и развлечений тоже не прошли даром.

Тот факт, что ей уже тридцать два, а у нее ни мужа, ни детей и сейчас она спит одна, к делу сейчас не относится.

Я сделала прекрасную карьеру, уверяла себя Джули, проходя сразу в кухню, чтобы вынуть из холодильника воду «Фиджи» – большую бутылку.

Она любит свою работу. Людей, с кем работает. Тех, с кем встречается: художников, любителей искусства. Выставки и поездки.

Ну да, развод. Хорошо, два. Но в первый раз она была восемнадцатилетней дурочкой, брак не продлился и года, поэтому не считается.

Она встала посреди своей сверкающей модерновой кухни в глубоком раздумье. В кухне в основном просто хранилась вода, вино и кое-какие продукты – кулинарных бдений в ее кухне не наблюдалось. Вот и сейчас она жадно сделала несколько больших глотков прямо из бутылки – задаваясь вопросом, какого же черта ей так не по себе.

Помимо того, что она любит свою работу, она обзавелась большим кругом друзей и квартирой, отражающей ее вкусы – только ее собственные, заметьте, вкусы! – и превосходным – исключительным! – гардеробом. Ей даже нравилась ее внешность (по преимуществу), особенно с тех пор, как год назад она наняла маркиза де Сада в качестве личного фитнес-тренера.

Она молодая, эффектная, привлекательная, независимая – поддерживать отношения с мужчиной более трех месяцев у нее не получалось, все заканчивалось несчастливо. Для нее несчастливо.

Может быть, ей так на роду написано?

Ээээ… хватит размазывать невеселые думы… Она отмахнулась от смутных гнетущих мыслей, прихватила с собой бутылку, миновала жилую зону с ее теплыми нейтральными цветами и электрическими вспышками модернистских картин и босиком пошлепала в спальню.

А не завести ли кота? Они бывают такие ласковые! Вот если удастся найти такого, как Томас…

Она замерла, держа руку на выключателе. Слабый запах духов. Ее духов! Откуда он здесь сейчас? Не повседневная «Риччи Риччи», бергамот и сандал, но аромат более тяжелого, сексуального «Будуара» – этими духами она душилась только лишь на свидания и только под настроение.

Сейчас по случаю сальсы от нее немножко попахивало здоровым потом. Но запах этот был едва уловим ею самой, аромат же духов она различала явственно.

И здесь его быть не должно. Сейчас.

Зато должен был стоять красивый розовый флакон с золотой пробкой. А его не было.

Озадаченная, Джули подошла к туалетному столику. Антикварная шкатулка для безделушек, духи «Риччи Риччи», узкая серебряная ваза с одной красной лилией – все это на месте.

Но флакон «Будуара» исчез.

Возможно, она сама переставила его и забыла? Однако зачем? Правда, утром она страдала от тяжкого похмелья, и голова была тяжелой. Возможно, действие было неконтролируемым.

Но нет!

Помнится, она уронила заглушку от сережки-пуссета. И пыталась нашарить ее на столике рядом с розовым пузырьком. Он стоял на своем месте, и она до него не дотронулась.

Что-то бормоча себе под нос, она вошла в ванную, чтобы проверить, все ли на месте тут. Поискала металлический кейс, в котором хранила свой макияж. Не нашла. И косметики тоже! Помада «Ред Табу» и жидкая подводка для глаз «Бобби Браун» – они исчезли. Она как раз положила их туда на прошлой неделе после поездки в Сефору.

Джули вернулась в спальню, проверила вечерние сумочки и на всякий случай дорожную косметичку, которую всегда держала наготове и брала с собой на адскую свадебную неделю Хэмптонов.

Затем прочесала огромный шкаф. И ахнула, увидев… вернее, не увидев новых ненадеванных туфель от Маноло Бланик: босоножки на толстой платформе с коралловыми стразами, выложенными восьмиугольниками.

Досада сменилась страхом. Сердце заколотилось так, что она не могла вздохнуть. Вне себя, она метнулась на кухню, схватила сумку, вытащила телефон и позвонила в полицию…

В начале первого она приехала к Лайле.

– Прости, – с ходу выдохнула Джули. – Только этого тебе не хватало после вчерашней ночи.

– Глупости. Ты как?

– Не знаю. Копы думают, у меня крыша поехала. Видимо, так и есть.

– Не наговаривай на себя. Давай это сразу в спальню…

Лайла забрала у нее сумку и покатила в спальню.

– Нет, конечно, я нормальная, – бубнила Джули ей в спину. – Пропали вещи. Странный набор вещей. Кто-то вламывается в квартиру, берет косметику и духи, пару туфель и сумку – лепардовый такой рисуночек, помнишь? хозяйственная… – очевидно, чтобы сложить добычу. Так вот кто-то берет все это – и оставляет картины, драгоценности, часы «Баум энд Мерсье» и жемчуга моей бабушки…

– Возможно, девчонка-подросток. Знаешь, бывают такие оторвы… – неуверенно предположила Лайла.

– …я никуда, никуда их не девала! – взахлеб продолжала Джули. – Копы пусть себе думают все, что угодно, но я в своем все же уме, никуда не девала я эти вещи!

– Джули, ты ничего никуда не девала, – тоном психотерапевта эхом откликнулась Лайла. – А уборщицы твои… они не могли взять?

Джули, обессилевшая, опустилась на кровать.

– Копы и об этом спрашивали. Я пользуюсь услугами одной и той же фирмы вот уже несколько лет. И те же две женщины приходят ко мне каждую вторую неделю месяца. Они не стали бы рисковать этой работой ради какого-то там макияжа, хоть бы и дорогого. Кроме них, у тебя единственной есть ключ и код сигнализации.

Лайла перекрестила то место, где у нее было сердце.

– Невиновна.

– Еще бы. Нога у тебя не моего размера, и ты не красишься красной помадой, хотя о помаде следовало бы подумать… Спасибо, что приютила меня. Остаться там на ночь я не могла! Завтра же сменю замки и уже сменила код сигнализации. Хм… Говоришь, девчонка-подросток?.. В доме их несколько. Возможно, и правда это девчачья проделка. Предположим, на спор… Надеюсь, полиция их найдет. Правда, это как-то нелепо – искать девчонку в «Маноло», с красной помадой «Ред Табу» на губах и от которой несет «Будуаром»? – фыркнула Джули. – Как же, как же!

– Все бывает!

Лайла нагнулась и обняла Джули:

– Хочешь чего-нибудь?

– Только спать. Я могу устроиться на диване.

– У меня большая кровать. Хватит места и для тебя, и для меня, и для Томаса.

– Спасибо. Ничего, если я быстренько приму душ? После работы и сальсы?

– Насчет сальсы – завидую. Конечно, иди. Я оставлю свет с твоей стороны кровати.

– О, чуть не забыла! – Джули вынула из сумки пижаму. – Аш прошел скрининг. Я говорила с несколькими людьми, весьма осторожно. Резюме: он может с головой погружаться в работу, иногда может вспылить, когда его тревожат не вовремя, не тусуется с дикой страстью, как того хотели бы его агент и некоторые леди из его окружения, но и все. Никаких скандалов, никаких случаев насилия, если не считать, что на выставке он врезал какому-то пьянице.

– Он – врезал?

– Так мне сказали. Насколько я знаю, пьянчуга стал приставать к натурщице, которая вовсе этого не хотела. Мой источник утверждает, что удар был заслуженным и имел место в лондонской галерее. Итак – печать одобрения, если решишь позволить ему выглянуть из твоего окна.

– Полагаю, позволю.

Лайла устроилась на кровати, и запутанная трагическая действительность начала стремительно вплетаться в ее короткие странные сны. Она так и не услышала, как Джули скользнула в постель, и восторженного мяуканья Томаса, свернувшегося между ними.

Она проснулась от запаха кофе и, выйдя на кухню, увидела, как Джули делает тосты из бейглов, а Томас хрустит своим завтраком.

– Ты покормила кота, сварила кофе. Может, выйдешь за меня?

– Я подумывала завести кота, но, пожалуй, лучше вместо этого и правда выйду за тебя.

– Можешь сделать и то, и другое.

– В порядке очередности.

Джули пододвинула к ней две красивые стеклянные миски с ягодами.

– Ты нарвала ягод!

– У тебя есть ягоды, есть место, где хранятся такие миленькие мисочки для ягод… И вообще тут столько всяких прекрасных вещей! Удивляюсь, как это ты еще не шаришь в шкафах и ящиках! Вот какая-то подлая девица, к примеру, шарила в моих!

Джули, мстительно сверкнув глазами, откинула назад волосы цвета пламени.

– Надеюсь, она покроется прыщами.

– Мейси?

– Кто?.. Да нет, девица!

– Ну да. Просто кофе еще не дошел до мозгов. Прыщи, брекеты на зубах и одержимость звездой-нападающим, который не подозревает о ее существовании…

– Мне особенно нравится одержимость, – хмыкнула Джули. – Давай кофе пить на террасе, как, полагаю, делает та пара с прекрасным вкусом, которая здесь живет. А потом мне нужно одеться и вернуться к реальности.

– У тебя прекрасная квартира!

– Но здесь поместится две такие, а еще здесь терраса. Бассейн и тренажерный зал. Я передумала, – хихикнула Джули, нагружая поднос. – Бросаю тебя ради первого богатого типа, которого сумею подцепить. Выйду за него и переберусь в такую же вот квартирку.

– Золотоискательница.

– Моя следующая цель. Ни одна прыщавая лахудра не сможет пробраться.

– Возможно.

Выйдя на террасу, Лайла взглянула на заколоченное окно.

– Конечно, пробраться мимо охраны будет трудно. Но… если кто-то кого-то впустил или позвал кого-то переночевать, или это был другой жилец, или в дом проник опытный взломщик… Правда, полиция не говорила о взломе.

– Он вытолкнул ее в окно, а потом застрелился. Мне жаль Аштона, Лайла, но именно так все и было.

– Он совершенно уверен, что этого быть не могло, – отвечала она. – Я позавтракаю с тобой. Хотя ты бросила меня ради какого-то там богатого урода.

– Он будет красивым. И возможно, латиносом.

– Странно, я представляла его жирным и лысым.

Лайла сунула в рот сразу несколько ягод.

– Так или иначе, а надо работать. Буду писать целый день, а потом позвоню богатому и красивому Аштону Арчеру. Если хочет посмотреть, пусть смотрит. А потом… что еще я могу сделать? Верно?

– Ты ничего не сможешь сделать. Этим занимается полиция, и Аштону придется смириться с тем, что произошло. Это трудно. В колледже я потеряла подругу… Она покончила с собой.

– Ты никогда мне не рассказывала.

– Мы не были очень уж близки. Но дружили. Достаточно, чтобы понять, что ее что-то тревожит. Ее бросил бойфренд. Конечно, дело было не только в этом, но послужило толчком. Она выпила снотворное. Ей было девятнадцать.

– Кошмар.

На какую-то секунду Лайла ощутила ужасное отчаяние.

– Ох, не надо, чтобы прыщавая лахудра помешалась на звезде-нападающем. Пусть останутся только прыщи.

– Да. Любовь, даже ненастоящая, может убивать, – согласилась Джули. – Но не будем это обсуждать. Хочешь, чтобы я вернулась и была здесь, когда придет Аштон?

– Нет, это совершенно необязательно. Но если ты не готова ехать домой, оставайся сколько хочешь.

– Нет, все в порядке. Я смогу справиться с какой-то тинейджеркой. Полагаю, она стащила то, что хотела, и теперь пойдет играть во взломщицу где-нибудь еще.

Но Джули тяжело вздохнула.

– Мне так нравились эти туфли, черт бы все побрал! Надеюсь, она споткнется и сломает щиколотку.

– Жестоко.

– А красть «Маноло» – что, не жестоко?

С этим трудно было поспорить.

Лайла переключилась на кофе.

4

Стоило сесть за роман, как она снова вошла в колею. Войны между оборотнями и интриги чирлидеров требовали кропотливой тактической разработки, так что она с головой погрузилась во все это до середины дня, пока Томас не потребовал поиграть с ним.

Любимый кузен Кейли балансировал между жизнью и смертью после устроенной на него засады. Хорошее место, чтобы остановиться, решила она, и потом вернуться и посмотреть, что произойдет в следующей главе.

Она поиграла с котом, после чего полила маленький террасный садик. Нарвала томатов, срезала букетик цинний. И сказала себе, что и без того слишком долго откладывала звонок…

Поэтому взяла телефон, набрала номер Аша. И реальность вернулась. Прелестная блондинка молит о пощаде. Полет из окна, волосы разметались… И внезапный жестокий удар плоти и костей о бетон внизу.

Все реально. И реальным останется навсегда. Попытка выбросить это из головы ни к чему не приведет, так что придется встретить реальность лицом к лицу.

Аш работал под музыку. Начал с Чайковского, в уверенности, что это создаст настроение, но взмывающие, летящие ноты лишь добавляли депрессии. Он переключился на бьющий по мозгам хард-рок. Это сработало. Энергия так и вливалась в него. И изменила тон картины.

Вначале он представлял себе русалку, лежавшую на краю скалы у бушующего моря, как воплощение сексуальности. Теперь же сексуальность приняла хищный оттенок.

Из этого возникал вопрос. Спасет ли она моряка, упавшего в бурные воды, когда корабль разбился о скалы, или затащит на дно?

Лунный свет – больше не романтичный, ни в коем случае не романтичный, но представляющий еще одну угрозу, – освещал зубчатые вершины скал, расчетливый блеск в ее глазах цвета морского тумана.

Он не собирался изображать насилие, когда делал наброски, не ожидал жестокости, когда для первых сеансов пригласил модель с копной угольно-черных волос.

Но теперь, наедине с грохочущей музыкой, яростным штормом и мучительными мыслями, рисовал нечто более зловещее.

Она ждет, подумал он.

Когда зазвонил телефон, первым ощущением было раздражение. Он всегда выключал телефон во время работы. Еще бы, с такой огромной семьей! Его целый день и полночи осаждали звонками, эсэмэсками, имейлами, если, конечно, он не принимал мер.

Но он посчитал себя обязанным оставить сегодня телефон включенным. Даже сейчас проигнорировал первые два звонка, прежде чем вспомнил, почему решил не выключать его.

Отложил кисть, взял вторую, которую зажимал в зубах, отбросил и потянулся к телефону.

– Арчер!

– О… это Лайла. Лайла Эмерсон. Я была… вы на вечеринке?

– Нет. Почему?

– Очень громкая музыка.

Он поискал пульт и выключил музыку.

– Простите!

– Нет, все в порядке. Какой смысл включать «Айрон Мейден» не на полную громкость? И поскольку вы, возможно, работали, мои извинения. Я только хотела сказать вам, что если по-прежнему хотите прийти сюда, взглянуть на… взглянуть с того места, где я была в ту ночь, приезжайте.

Первой его реакцией было изумление. Она каким-то образом знала, что древний сингл «Асы в небе» принадлежит «Айрон Мейден», и к тому же верно предположила, что он работает под грохочущую музыку.

Но об этом он подумает позже.

– Сейчас можно?

– О…

Не дави, осадил он себя. Скверная тактика.

– Скажите только когда, – попросил он. – Когда вам будет удобно.

– Можно сейчас. Я просто не ожидала, что вы это скажете. Приезжайте. Сейчас я дам адрес.

Он схватил карандаш, чтобы записать.

– Готово. Дайте мне с полчаса. И спасибо.

– Я бы… я бы на вашем месте сделала то же самое. Увидимся через полчаса.

Сделай это сейчас, сказала она себе. Так что говорит этикет в этой ситуации, Томас? Подать тарелочку с сыром «Гауда» и кунжутные крекеры? Нет, ты прав. Это глупо. Макияж? И снова ты мудр не по годам, мой молодой ученик. Определенно, да. Нет смысла выглядеть беженкой.

Она решила переодеться – сменить домашние шорты и тонкую розовую майку на что-то другое. И неплохо бы выглядеть взрослой.

Жаль, что она не успела приготовить охлажденный чай, это бы тоже выглядело по-взрослому. Но поскольку было уже поздно, сойдет и кофе, если он захочет.

Она еще не закончила приготовления, когда услышала звонок. Посмотрела в глазок. Сегодня голубая майка – и щетины стало чуть больше. Волосы густые, темные, спутанные. Глаза кошачье-зеленые и немного нетерпеливые.

Может быть, она чувствовала бы себя не так неловко, будь у него брюшко или лысина, или лишних лет двадцать. Или что-нибудь такое, что не действовало бы на все чувствительные кнопки ее организма.

Женщине не полагалось бы таять в таких ситуациях, напомнила она себе и открыла дверь.

– Привет. Заходите.

Она подумывала протянуть ему руку, но жест казался слишком официальным. Поэтому она слегка подняла руки – и уронила их.

– Не знаю, как себя вести. Все кажется таким странным…

– Вы позвонили. Я здесь. Это начало.

Словно не оценив натянутости ситуации, Томас подошел поздороваться.

– Ваш кот или хозяйский?

– Хозяйский. Томас – удивительный кот. Когда работа закончится, мне будет его не хватать.

Аш погладил кота, провел рукой от головы до кончика хвоста, как часто делала и она.

– Вам когда-нибудь приходилось проснуться и не сразу осознать, где вы находитесь?

– Нет, со мной такого давно не было. Иногда я путаюсь в разности часовых поясов, но в основном работаю в Нью-Йорке или поблизости.

– Хорошая квартира. Прекрасное освещение, – оценил он, выпрямляясь.

– Согласна. И вы занимаете меня разговором, чтобы я немного пришла в себя. Сейчас покажу, где я была, когда это случилось. Это самая тяжелая часть, и нужно с ней покончить.

– О’кей.

– Я ночую в гостевой комнате, – показала она. – Там есть выходящее на запад окно. В ту ночь я была на взводе после ухода Джули. О, она вас знает. Джули Брайант. Директор галереи «Челси Артс».

Высокая роскошная рыжуля, вспомнил он, с прекрасным вкусом и заразительным смехом.

– Вы знаете Джули?

– Мы много лет дружим, – ответила Лайла. – В ту ночь она была здесь незадолго до полуночи. Мы пили вино, заедали бисквитиками. И я не могла уснуть. Вот и взяла это.

Она показала бинокль.

– Я писатель. Сочиняю истории. И даже на тему того, что вижу в окнах, так что решила понаблюдать, а вдруг развернется очередная сцена. Понимаю, звучит абсурдно.

– Вовсе нет. Я пишу изображения того, что теснится в моей голове. Тоже своего рода истории.

– Хорошо… то есть хорошо, что не кажется абсурдным. Так или иначе, я увидела Сейдж Кендалл.

– В окне, которое сейчас заколочено.

– Да. То, что слева, с маленьким балконом – это спальня.

– И это вас завораживает, да? – мягко спросил он, поднося бинокль к глазам.

– Для меня это всегда было игрой. Еще с детства. Вроде телевизора, кино или книги. Однажды я спугнула грабителя в Париже, пару лет назад. Увидела, как кто-то вломился в квартиру напротив той, где я жила тогда. Очевидно, жильцов дома не было.

– Путешествия, приключения и раскрытие преступлений. Жизнь домоправительницы.

– Раскрытие было одно, но…

– Вы не видели Оливера. Моего брата.

– Нет, только ее. Свет в спальне был выключен, а в жилой зоне – приглушен. Она была у окна. Вот в такой позе.

Лайла встала перед окном и согнулась.

– Говорила с кем-то, кто мог стоять слева, у простенка между окнами. Я видела, как он ее ударил. Все случилось так быстро, но я, должно быть, видела его руку. Когда я вспоминаю, как резко откинулась ее голова, как она поднесла руки к лицу… вот так.

Она показала, прижав ладони к щекам.

– Он снова ударил ее. Сначала темный рукав. Это все, что я видела, но произошло так быстро, что я едва успела заметить движение. Мой телефон был там, на тумбочке у кровати. Я схватила его и оглянулась. Она была распластана по стеклу. Я видела только ее спину и волосы, выбившиеся из прически.

– Покажите мне. Не возражаете?

– Вот так…

Она повернулась спиной к окну и прижалась к стеклу.

– И вы видели только ее. Уверены?

– Абсолютно.

– Она была высокой, пять футов и десять дюймов. Оливер был приблизительно моего роста. Значит, дюйма на три выше Сейдж, и прижимал ее спиной к стеклу…

Аш подошел ближе.

– Я не причиню вам вреда. Просто хочу показать.

Он положил руки на ее плечи, осторожно отодвинул ее. Его ладони обдавали ее теплом даже сквозь ткань одежды.

– Если он держал ее вот так же, она бы отпрянула. Как вы сейчас.

Ее сердце встрепенулось. Он не собирался вытолкнуть ее из окна. Этого она не боялась. И его не боялась. Но хотела понять, почему такая жуткая штука, как воспроизведение убийства, кажется ей странно интимной.

– Почему вы его не видели? – допытывался Аш. – Если кто-то сейчас смотрит в нашу сторону, то увидит мою голову – рядом с вашей, чуть выше.

– Мой рост всего пять футов и пять дюймов. Она на пять дюймов выше меня.

– Даже если и так, то его голова все равно была бы видна. Вы должны были видеть часть его лица.

– Не видела. Но на… Сейдж, – она запнулась, произнося это имя, – могли быть туфли на каблуках. У нее были потрясающие туфли, но… нет. Она была босая. Когда падала.

– Тогда вы должны были видеть его лицо! – повторил Аш.

– Не видела.

– Может быть, потому, что толкнувший был ниже Оливера? И ниже Сейдж?

Аш снова поднял бинокль и всмотрелся.

– Вы сказали «кулак». «Черный рукав».

– Я в этом уверена. Это то, что встает перед моими глазами, когда я пытаюсь снова все увидеть, по кадрам.

– Кто-то почти ее роста в черной рубашке. Я должен спросить полицию, что было на Оливере.

– Да. Но цвет мог быть темно-синий или темно-серый. Освещение было не слишком хорошим.

– Значит, темная рубашка, – заключил Аш.

– Я пытаюсь уговорить себя, что это был кто-то другой. Это вы мне внушили, – вздохнула она, когда он снова взглянул на нее. – Правда, я почти уговорила себя, что это не так. А теперь вы снова внушили мне эту мысль. Не знаю, что хуже.

– Все хуже.

Он снова опустил бинокль. В глазах горел гнев. Она чувствовала этот его гнев, исходящий от него волнами.

– Но я должен знать правду.

– Надеюсь, вы ее отыщете. С террасы здание видно под другим углом. Свежий воздух не помешает.

Она вышла, не ожидая ответа. Он слегка поколебался, но, захватив бинокль, последовал за ней.

– Я хочу воды. А вы?

– Было бы неплохо.

И это даст ему чуть больше времени.

Они прошли на кухню.

– Рабочее место?

– Ноутбук со мной повсюду. Я стараюсь иметь как можно меньше вещей. Можно что-то забыть, а это раздражает клиентов.

– Значит, вы пишете здесь о подростках-оборотнях.

– Да… откуда вы знаете?

И быстро сообразила:

– Гугл! От него не скроешься. И поскольку я проделала с вами то же самое, не мне жаловаться.

– Военное племя?..

– Взяли на себя труд прочитать биографию? Было. Сменила семь школ к тому времени, как окончила последнюю. Поэтому и симпатизирую Кейли, моей главной героине, которая старается не высовываться.

– Мне знакомо это чувство. Развод может точно так же лишить вас корней, как приказы военного руководства.

– Полагаю, что так. Сколько вам было лет, когда родители развелись?

– Не так много, пять лет, когда разошлись официально.

Он обошел ее и оказался на солнцепеке. Втянул носом вкусный запах нагретых солнцем томатов и какого-то пряного цветка.

– Совсем малыш! Но думаю, это тяжело в любом возрасте. Только вы?

– Сестра, Хлоэ, на два года младше. Потом мы унаследовали Кору и Порцию, когда наш отец снова женился. У них родился Оливер, но брак расстроился, когда он был совсем маленьким. Наша мать тоже вышла замуж, и у нас появилась Валентина, единоутробная сестра, потом Эстебан, и так до Райли. Ей пятнадцать, и, должно быть, она читала вашу книгу. Самая маленькая – Мэдисон. Ей четыре года.

– У вас есть четырехлетняя сестра?!

– Нынешняя жена отца моложе меня. Мало ли что коллекционируют люди, – пожал он плечами.

– Как вы всех помните?

– Я составил таблицу.

Он улыбнулся, когда она рассмеялась, и снова представил себе ее в красном платье, танцующей перед костром.

– Нет, серьезно. Когда получаешь приглашение на вечеринку по случаю окончания колледжа или на чью-то свадьбу, неплохо знать, не в родстве ли ты с главными героями. Кто садовник?

– Удивительная Мейси. Я зову ее так, потому что она почти во всем безупречна. У нее есть ваша картина.

– У людей, которые здесь живут?

– Нет, простите. Иногда я очень далеко уношусь мыслями. У Сейдж Кендалл. Джули рассказала мне, когда поняла, что знала ее немного и в качестве клиента. Она купила одну из ваших работ. «Женщина на лугу, играющая на скрипке». Я знаю эту картину, и даже сказала Джули, что будь у меня стена, на которую можно было бы ее повесить, купила бы. Возможно, она оказалась бы мне не по карману, но будь у меня стена, и имей я достаточно денег… обязательно бы купила. Но не могу. Это так печально… Да провались она, эта вода!

Она отставила бутылку.

– Хотите стакан вина?

– Да.

– Хорошо.

Она поднялась и вошла в квартиру.

Аш снова взял в руки бинокль. Должно быть, это Оливер уговорил подружку купить картину. Снова хвастался. А может, Сейдж купила картину, чтобы угодить Оливеру. Кто знает?

– Вы когда-нибудь видели в квартире еще кого-то? – спросил он громко. – Гостя, сантехника, мало ли еще кого? – добавил он тише, когда Лайла вернулась с двумя стаканами красного вина.

– Нет, и помню, меня это несколько удивило. Ко всем остальным, за кем я наблюдала, кто-нибудь да приходил. Небольшая вечеринка… Друзья, разносчики. Но не к ним. Они много выходили. Почти каждую ночь. Днем они тоже редко бывали дома, но не всегда уходили вместе. Полагаю, они шли на работу. Но, возможно, кто-то к ним приходил, когда я не смотрела. Знаю, со стороны кажется, что я целыми днями глазею на чужие окна, но, честно говоря, бинокль я беру по утрам – и по вечерам, на несколько минут. Или когда не могу заснуть, как в ту ночь.

– Эта квартира просто создана для развлечений. Оливер любил вечеринки, любил общество и наверняка хотел бы видеть новых людей в подобной квартире. Почему же там никого не было, кроме хозяев?

– Очень многие уезжают на лето, поэтому обычно летом я очень занята.

– Да, но почему же они не уехали?

– Разве он не работал?

– Он работал на дядю по материнской линии. Антиквариат, покупка и продажа. Если он еще не бросил всего этого. Жил он в основном на проценты с трастового фонда, когда ему это сходило с рук. По-моему, он работал на Винни, это наш дядя, вот уже около года. Я думал, что дело выгорит, тем более что это семейный бизнес. Оливер наконец нашел свое место. А теперь… Мне нужно поговорить с Винни.

– Понимаю, это сложно, особенно с такой большой семьей. Нужно поговорить с каждым. Но это одновременно и утешение. Я всегда хотела иметь брата или сестру.

Она помедлила, потому что он снова смотрел на наглухо закрытое окно.

– Вы уже разговаривали с отцом?

– Да.

Волна депрессии нахлынула снова. Аш сел, изучая свое вино.

– Они уехали в Шотландию на несколько недель. Вернутся в Коннектикут, когда я дам им знать о дате похорон.

– Распоряжаетесь вы?

– Похоже, что так. Его мать теперь живет в Лондоне. Известие убило ее. Конечно, потеря ребенка всегда убивает, но… дочерей она любит, а Оливер был центром ее существования.

– С ней кто-то живет?

– Порция живет в Лондоне, Олимпия снова вышла замуж. За Рика… нет, так звали ее первого мужа, еще до моего отца…

Он потер место между бровями.

– Найджел. Судя по всему, порядочный парень. Он сейчас с ней, но она в таком состоянии, что сделать все необходимое придется мне – и договориться о приватной службе, возможно, прямо на огороженной территории дома.

– У вас есть огороженная территория?

– У отца. Пресса иногда становится невыносимой, поэтому даже лучше, что репортеры останутся подальше, пока не настанет время.

– А репортеры преследуют?

Он отхлебнул из стакана и, видимо, расслабился.

– Это был мой единокровный брат. Один из нескольких единокровных и единоутробных. Не слишком страшно, особенно еще и потому, что я обычно стараюсь не выделяться.

– Ну, не так уж и старались, когда встречались с балериной.

Она слегка улыбнулась, надеясь облегчить его тяжкую ношу.

– Гугл и Джули.

– Ну, там преимущественно пишут о ней.

– Вы так думаете? Успешный художник с глубокими, фамильными карманами и сногсшибательной внешностью.

– Сногсшибательной?

Теперь она пожала плечами, довольная, что расшевелила его.

– Мне так показалось. Думаю, о вас там информации было не меньше, но надеюсь, что пресса оставит вас в покое. Вам есть кому помочь?

– С чем?

– Отдать распоряжения. С такой большой семьей, разбросанной по разным местам, это нелегко. Даже не учитывая обстоятельств и того, что обоих родителей нет в стране. Понимаю, что меня это не должно касаться. Но если понадобится, я помогу. Сидеть на телефоне, выполнять приказы: все в этом роде.

Он смотрел в большие темные глаза и видел в них только сострадание.

– Почему вы это предлагаете?

– Простите, это действительно не мое дело.

– Я вовсе не это хотел сказать. Вы так добры… Очень добры!

– Может быть, дело в слежке за окнами или в моей писанине, но у меня есть привычка ставить себя на место других. На вашем месте я была бы ошеломлена. Так что если что-то понадобится, дайте мне знать.

Прежде чем он успел ответить, придумать, что сказать, его телефон зазвонил.

– Простите. Это полиция. Нет, останьтесь, – попросил он, когда она встала. – Пожалуйста.

– Детектив Файн!

Он немного послушал.

– Нет. Я не дома, но могу прийти к вам или… Подождите! – Он зажал микрофон ладонью и отнял телефон от уха. – Лайла, у них что-то есть новое. Копы хотят снова поговорить со мной. Я могу приехать к ним, или они могут приехать сюда. Они сейчас около моего дома. Ищут меня.

– Пусть приезжают сюда. Все в порядке.

Не сводя с нее глаз, он снова поднес телефон к уху.

– Я на квартире Лайлы Эмерсон. Адрес у вас есть. Да, я смогу объяснить, когда приедете, – пообещал он и сунул телефон в карман.

– Им не понравилось, что я здесь и общаюсь с вами. Я отчетливо это слышал.

Лайла с задумчивым видом глотнула вина.

– Теперь они посчитают, что мы знали друг друга раньше, и, возможно, задумали все это и убили вашего брата. А я обеспечила вам алиби. Правда, потом поймут, что это не работает на многих уровнях.

– Не работает?

– Нет, потому что иначе вы не пригласили бы их сюда, к нам. Но более того, я вызвала «девять-один-один» через секунду после падения. Разве это означает кого-то покрывать? Зачем вообще звонить? Почему не позволить позвонить кому-то постороннему? И почему я не сказала, что это ваш брат ее толкнул? Это было бы проще простого. Поэтому, прожевав все это, они просто захотят узнать, с чего это мы вдруг сидим на террасе Килдербрандов и пьем вино. А это вполне резонный вопрос, на который есть резонный ответ.

– Вполне логично.

– Когда пишете роман, без логики не обойтись.

Сострадание, подумал он, в сочетании с логикой и сдобренное тем, что, как ему казалось, было прекрасно отточенным воображением.

– Школьники-оборотни старших классов – это логично?

– В мире, который вы создаете, все должно быть не столько возможно, сколько правдоподобно. В моем мире сочиненные мной оборотни вполне имеют смысл. Что не объясняет, почему я так чертовски нервничаю. Слишком много полиции.

Она встала. Схватила лейку, хотя уже полила цветы.

– Всю свою жизнь я не имела дела с полицией, и теперь все кончено. Я говорю с копами, вы говорите с копами, я говорю с вами, что отделяет меня от них на одно звено. Джули говорит с ними…

– Потому что продала картину Сейдж?

– Что? Нет. Прошлой ночью кто-то вломился в ее квартиру. Скорее всего подростки, больше некому, потому что взяли пару туфель «Маноло Бланик», флакон духов, помаду… Но так или иначе это все равно взлом и вызов полиции. А теперь они придут снова. И я перенасыщаю растения водой.

– Сейчас жарко, так что им не помешает.

Но он взял у нее лейку и отставил подальше.

– Я могу их встретить внизу…

– Нет, я не это хотела сказать. Кроме того, мне нужно поговорить с ними, тем более, что вы заставили меня поверить в невиновность вашего брата. Сварить кофе? У меня есть крекеры «Золотая рыбка». Я могу поставить их на стол. Вообще-то не знаю, что делать. Почему я не охладила чай?

– Это снова реакция на случившееся, – убежденно ответил он. – Думаю, вам следует расслабиться.

Он протянул ей стакан с вином.

– Сейчас зайдем в квартиру и поговорим с копами.

– Верно. Я рада, что вы здесь. Хотя, не будь вас здесь, они не приехали бы сюда. А вот и они, – сказала она, когда зазвонил звонок.

Перестань думать об этом, приказала она себе, подходя к двери.

– Детективы…

Она отступила, чтобы их впустить.

– Мы не знали, что вы знакомы, – начала Файн.

– Мы и не были знакомы… до того.

– Вчера в участке я услышал достаточно, чтобы понять, что это Лайла звонила по номеру «девять-один-один», – пояснил он, садясь в гостиной и ожидая, пока остальные последуют его примеру. – Я догнал ее на выходе и спросил, не согласится ли она поговорить со мной.

Файн окинула Лайлу долгим задумчивым взглядом.

– Вы попросили его прийти сюда?

– Нет. Мы поговорили в кафе напротив полицейского участка. Аш захотел увидеть то место, откуда я наблюдала. Я не увидела в этом ничего плохого, тем более, что Джули его знает.

Уотерстон выгнул брови:

– Джули?

– Моя подруга, Джули Брайант, она директор галереи «Челси Артс», и там выставляются некоторые работы Аша. Я говорила вам о Джули. Я пользуюсь ее адресом.

– Мир тесен.

– Похоже, что так.

– Достаточно тесен, – подхватила Файн. – Мистер Арчер, в квартире жертвы висит ваша картина. Купленная в «Челси Артс».

– Да, мне говорили. Но с жертвой я не был знаком. Многих, кто покупает мои картины, – не знаю. И не сую нос в ваше расследование. Он был моим братом. И я хочу получить ответы. Хочу знать, что произошло. Скажите, что на нем было надето? В какой одежде он был?

– Мистер Арчер, у нас есть вопросы…

– Вы сказали им о том, что увидели? – напористо спросил Аш Лайлу.

– Да, конечно. Вы имеете в виду мелькнувший кулак и темный рукав? Разумеется.

Она помедлила.

– На Оливере не было темной рубашки, верно?

– Вы видели молниеносное движение, – напомнил Уотерстон. – В тускло освещенной комнате и в бинокль.

– Все верно, но в это мгновение я увидела темный рукав, и если Оливер был не в темной рубашке, значит, не он ее и толкнул. Я должна была увидеть его лицо – с его-то ростом! Но почему я не увидела хотя бы части его лица над ее головой, когда он прижал ее к окну?

– Если припомните ваши показания, – терпеливо ответила Файн, – вы сказали, что все случилось очень быстро, и вы были больше сосредоточены на ней.

– Все верно, однако я должна была что-то увидеть. И если ее толкнул Оливер Арчер, то я не должна была увидеть темный рукав.

– Но больше в квартире вы никого не заметили.

– Не заметила.

– У вашего брата неприятности были? – обратилась Файн к Ашу. – Знаете вы кого-то, кто бы хотел причинить ему вред?

– Вряд ли. Неприятности к нему… как-то не липли.

– И вы никогда не встречались с Сейдж Кендалл, с которой он жил и которая приобрела одну из ваших картин за сумму с пятью цифрами? Огромную сумму с пятью цифрами?

– Так и знала, что мне она не по карману, – тихо пробормотала Лайла.

– Я в жизни не видел Сейдж Кендалл, он только недавно рассказал мне о ней, как я упоминал в своих вчерашних показаниях. Он ее не выталкивал. И не убивал себя.

– А проблемы у вас с братом были? – спросил Уотерстон. – С вашим единокровным братом?

– Он был злополучным чирьем в заду.

– Вы человек вспыльчивый, и нам известно, что вы однажды избили пьяного.

– Да, этого не отрицаю. Но я никогда пальцем не тронул Оливера, это все равно что ударить щенка. И никогда не бил женщин и не собираюсь. Проверьте все, что я вам сказал, поройтесь в моем прошлом, ищите, сколько вам будет угодно, но только скажите, почему вы не видите в моих словах логики?

– Я могу выйти в другую комнату, если не хотите при мне говорить, – вклинилась Лайла.

Файн скользнула по ней беглым взглядом и повернулась к Ашу:

– И вы сразу же передадите ей все, о чем здесь шла речь…

– Она все делала правильно. И выказала совершенно незнакомому человеку неподдельное участие и сострадание, когда могла просто попросить оставить ее в покое, поскольку уже и без того сделала достаточно. Почему бы мне не рассказать ей? И она не уйдет из этой комнаты, – так отвечал Аш.

Лайла недоуменно похлопала глазами. Она не помнила, когда в последний раз кто-то за нее заступился.

– В крови вашего брата нашли смесь алкоголя и барбитуратов, – сообщила Файн.

– Я уже говорил, он никогда не мешал алкоголь с таблетками.

– В нем было столько того и другого, что эксперты считают, он мог умереть от передоза, если бы не получил медицинской помощи. Эксперты утверждают, что ваш брат умер, будучи без сознания.

Лицо Аша по-прежнему оставалось жестким.

– Оливер был убит.

– Теперь мы расследуем двойное убийство.

– Кто-то убил его.

– Я очень сочувствую…

Повинуясь инстинкту, Лайла наклонилась над ним и положила руку ему на плечо.

– Я знаю, вы были уверены в этом с самого начала, но… примите мои соболезнования, Аштон.

– Не то место, не то время? – медленно протянул он. – Так и было? Его одурманили, ее били, пугали, мучили и вытолкнули из окна. Ее. Значит, целью была она.

– Вы утверждаете, что не знали ее, так что пока мы сосредоточимся на вашем брате. У него были долги?

– Случались. Но он всегда платил. Брал из трастового фонда или у нашего отца, у своей матери, у меня, но долги он всегда оплачивал.

– Где он раздобывал наркотики?

– Чего не знаю, того не знаю.

– В прошлом месяце он ездил в Италию, несколько дней пробыл в Лондоне, потом в Париже, прежде чем вернуться в Нью-Йорк. Вы что-то знаете об этой поездке?

– Нет. Возможно, поездка была по работе? Его мать живет в Лондоне. Он хотел повидать ее. Думаю, и нашу единокровную сестру Гизелу в Париже.

– Вы можете с ними связаться?

– Да. И дам вам их адреса. Он был без сознания?

На какой-то момент Файн смягчилась.

– Да. Медэксперт обнаружил, что он был без сознания, когда прозвучал выстрел, – она выждала паузу. – У меня еще пара вопросов.

Лайла молчала, пока они спрашивали, Аш старался ответить.

И вот беседа закончилась.

– Хотите еще вина? Или воды? Может быть, кофе?

– Нет, спасибо, нет… мне нужно идти. Я должен еще позвонить в несколько мест. И… и спасибо вам.

Аш поднялся.

– Простите, что все это… свалилось на вас. Спасибо.

Она покачала головой, затем снова повиновалась инстинкту и обняла его. И ощутила, как его руки осторожно легли ей на спину, прежде чем он отступил.

– Если понадобится помощь, позвоните. Я серьезно, – прошептала она.

– Да. Я это вижу.

Он сжал ее руку, отпустил и пошел к двери.

Она стояла, переживая за него, в уверенности, что больше они не увидятся.

5

Аш стоял перед домом, сунув руки в карманы. До этого момента он не сознавал, как не хочет входить туда. Все-таки недаром он позвонил другу.

Люк Толбот – он стоял рядом – последовал его примеру и тоже сунул руки в карманы.

– Мог бы подождать, пока его мать войдет.

– Не хочу, чтобы она видела все это. Она и без того превратилась в развалину. Давай поскорее покончим со всем этим. Копы ждут.

Они подошли к швейцару, он показал документы.

– Очень сожалею о вашем брате, сэр.

– Спасибо.

Он уже устал слышать одну и ту же фразу. Последние два дня он сделал бесчисленные звонки бесчисленным людям и слышал всевозможные варианты соболезнований.

– Пойдем выпьем пива, когда все кончится, – предложил Люк, пока они поднимались на четырнадцатый этаж.

– Неплохо бы. Но Олимпия собирается перебрать все его вещи. Я подумал, что, может быть, отберу кое-что. Она все равно не заметит разницы, а ей будет не так тяжело.

– Знаешь, сама пусть решает. Ты и без того много взвалил на себя, да и вдруг ты отберешь какой-нибудь свитер, который она подарила ему на Рождество? Ммм?

– Да, ты прав.

– Поэтому я здесь.

Люк вслед за Ашем вышел из лифта – высокий мужчина, широкие плечи, сильные руки, большие ладони. Курчавая масса каштановых, местами выцветших на солнце волос, спадающих на ворот простой белой футболки, светло-голубые глаза. Он зацепил дужку темных очков за пояс джинсов и оглядел коридор.

– Как тихо.

– Да, тишина необычная, – согласился Аш.

– Таковы правила! Не все могут позволить себе купить здание целиком, чтобы не иметь ни соседей, ни правил.

– Это маленькое здание.

Аш помедлил у двери, все еще опечатанной полицейской лентой, хотя видно было, что она уже разрезана.

И растерялся, когда дверь им открыл детектив Уотерстон.

– Я думал, здесь дежурит обычный полицейский.

– Просто хотел еще раз кое-что посмотреть.

– Люк Толбот, – представился Люк, протягивая руку.

– О’кей. Не похожи вы на адвоката, – заметил Уотерстон.

– Потому что я не адвокат.

– Люк вызвался мне помочь упаковать все, что потребуется.

Он огляделся. На глаза ему первым попался светло-серый диван с пятном высохшей крови, стена за ним тоже хранила следы убийства.

– Иисусе, вы что, не могли это закрыть? – взорвался Люк.

– Простите. Нет. Возможно, вы захотите поговорить с ближайшей родственницей Кендалл, пригласить клининговую службу. Мы можем дать вам названия пары компаний, которые специализируются на уборке мест преступления.

В этот момент к ним вышла Файн.

– Мистер Арчер, а вы точны.

Она слегка прищурилась при виде Люка и ткнула в него пальцем.

– «Бейкерз Дазн». Пекарня. Западная Шестнадцатая.

– Совершенно верно. Это мое заведение.

– Я вас там видела. Из-за вас мне приходится проводить в тренажерном зале лишних часов пять в неделю.

– Спасибо.

– Шоколадные пирожные с шоколадной крошкой просто какие-то киллеры в глазировке! Это ваш друг? – спросила она Аша.

– Да. Согласился помочь мне. Мать Оливера дала нам список вещей. Фамильных. Которые она передала ему. Не знаю, остались ли они у него. И здесь ли.

– Давайте список. Я все проверю.

– Он у меня в телефоне.

Он достал телефон и нашел список.

– Я видела эти запонки и эти часы. Они в спальне. Антикварный серебряный портсигар… нет, не видела. Как и каминных часов. Только запонки и часы. Вряд ли мы просмотрели остальные вещи.

– Возможно, он продал их.

– Можете спросить его босса из антикварного магазина?

– Могу.

Аш взял телефон, повернул голову – и увидел свою картину; на стене, напротив испорченного дивана.

– Красивая, – заметила Файн.

– Хоть понятно, что на ней нарисовано, – поддержал Уотерстон, встретив непонимающий взгляд Аша. – Не то что эти все современные… – Рот Уотерстона брезгливо скривился.

Аш вспомнил вдруг, что модель звали Леоной. Мягкая, фигуристая, с мечтательным взглядом. Вот поэтому он и увидел ее на лугу, с летящими волосами, в широкой юбке, со скрипкой.

Эта Леона с картины видела, как умирал его брат.

– Я бы хотел поскорее закончить, – с тягостной душевной болью проговорил он. – Мне сказали, забрать тело еще нельзя.

– Думаю, ждать осталось недолго. Мы все проверим и позвоним вам.

– Хорошо. Я заберу его одежду и все, что найдется из списка. Это очень важно для его матери.

– Если узнаете что-то, скажите нам.

– У него должны быть какие-то файлы, бумаги, компьютер.

– У нас его ноутбук. Мы еще с ним работаем. Есть коробка с документами. Страховые полисы, бумаги трастового фонда, официальная переписка. Все просмотрено и находится в спальне. Можете забрать. Есть и фотографии. Не знаете, был у него сейф в банке?

– Ничего не могу сказать.

– В его комоде было шесть тысяч четыреста пятьдесят долларов наличными. Можете их забрать. Потом распишетесь. Еще есть список всего, что было взято экспертами – но они все вернут, вам сообщат когда.

Аш молча повел головой и прошел в спальню.

Глубокий темный сливовый цвет стен, окаймленных белым, придавал комнате вид стильный, немного величественный. Блестящее дерево массивной кровати с четырьмя столбиками дополняло гармонию.

Вероятно, это копы сняли с кровати все, вплоть до матраса. Эксперты?

Расписной сундук в изножье был открыт. Содержимое перевернуто.

Картины были хороши. Возможно, все они были выбором женщины: туманный лесной пейзаж, высокие зеленые холмы. Все соответствовало аристократической атмосфере квартиры и позволило Ашу заглянуть в жизнь обреченной любовницы брата.

Под всем светским глянцем она была романтична.

– Господствует стиль и вкус, – негромко заметил он вслух. – С налетом светскости и утонченности. Оливер к этому так стремился! И получил.

Люк наполнил вещами первую офисную коробку из принесенных ими для этой цели.

– Ты говорил, он показался тебе счастливым, когда вы разговаривали в последний раз. И будто на взводе, взволнованным.

– Да. Счастливым, взволнованным. На седьмом небе.

Аш растер лицо ладонями.

– Поэтому я и отложил встречу. Услышал по голосу, что у него то ли какой-то план, то ли очередная блестящая идея. Очень мне не хотелось иметь дело с ним и с его идеями.

Люк, отвечая, постарался сохранить тон дружеской непринужденности:

– Если опять собираешься пинать себя, позволь хоть подержать твою куртку.

– Нет, с этим покончено.

Но Аш подошел к окну, выглянул. И сразу узнал окна Лайлы – и представил, как она стояла в ту ночь вон там, развлекаясь зрелищем чужих жизней.

Если бы она выглянула на десять минут раньше или позже, ничего не увидела бы.

И пересеклись бы тогда их дороги?

Поймав себя на том, что гадает, чем она сейчас занята, он отвернулся, подошел к комоду. Открыл ящик и взглянул на груду носков.

Это копы. Оливер наверняка сложил бы их аккуратными стопками. Беспорядок добавил еще один тонкий слой грусти, как пыль на мебели.

– Однажды я был с ним, не помню, почему, и на покупку проклятых носков у него ушло двадцать минут. Таких, чтобы подходили к его галстуку. Кто так делает?

– Только не мы.

– Какому-то бездомному парню достанутся кашемировые носки, – вздохнул Аш и, вынув ящик, опрокинул содержимое в коробку.

Спустя два часа у него оказались сорок два костюма, три кожаных пиджака, двадцать восемь пар туфель, бесчисленное количество рубашек, галстуков, коробка с дизайнерскими спортивными костюмами, лыжное снаряжение, часы «Ролекс» и «Картье», не считая тех, что были на Оливере.

– А я еще говорил, что нам не понадобится так много коробок, – покачал головой Люк, изучая гору на полу. – Нам не помешает еще парочка.

– Остальное может подождать. Или пусть хоть провалится. Я сложил все, что хотела его мать.

– Прекрасно. Даже для всего этого нам понадобится пара такси.

Люк снова нахмурился, озирая коробки.

– Или фургон для перевозки вещей.

– Нет. Я позвоню в фирму, пусть все доставят ко мне.

Он вытащил телефон.

– А мы идем пить пиво.

– Кто бы стал спорить?

Выйдя из здания, Аш попытался стряхнуть с себя похоронное настроение. Об остальном позаботился шумный и людный бар: темное дерево, запах закваски, звон стаканов, гул голосов. Как раз то, что нужно, лишь бы изгнать из памяти ужасающую тишину пустой квартиры.

Он поднял стакан, рассматривая на свет янтарный напиток.

– Кто пьет это выпендрежное пиво под названием «Бессиз Уайлд Хог»?

– Думаю, ты.

– Только потому, что хотел знать, что это такое.

Он сделал глоток.

– Неплохо. Тебе бы не помешало подавать пиво в своем заведении.

– Это пекарня, Аш.

– И что из этого?

Люк со смешком отхлебнул пива.

– Ну что ж…

– И у тебя не будет ни одного пустого столика. Спасибо за сегодняшний день, Люк. Я знаю, как ты занят, глазируя корзиночки.

– Иногда неплохо побыть вдали от духовок. Я подумываю открыть вторую кондитерскую.

– Неужели тебе этой мало?

– Понимаешь, последние восемнадцать месяцев мы так здорово держимся на плаву, что я присматриваю еще одно помещение, в основном в Сохо.

– Если нужны деньги…

– Не в этот раз. И я не говорил бы этого и не подумывал бы расширяться, если бы не твоя помощь в первый раз. Так что если я открою вторую кондитерскую и преждевременно сведу себя в могилу, это будет на твоей совести.

– На твоих похоронах мы подадим твой же вишневый пирог.

Он сразу вспомнил об Оливере и поспешно глотнул пива.

– Его мать хочет волынщиков.

– О, господи!

– Не знаю, откуда она это взяла, но хочет волынщиков. Я постараюсь это устроить, а то она, чего доброго, захочет салют из двадцати одного орудия или погребальный костер.

– Тебе и это удастся.

Последняя фраза стала семейным девизом. Ашу удается все.

– Сейчас все приостановлено, пока не выдадут тело. Даже тогда, даже когда похороны состоятся, ничто не кончено. Пока мы не обнаружим, кто и почему его убил.

– Вполне возможно, у копов есть версии. Но тебе вряд ли скажут.

– Не думаю, что есть какие-то версии. Уотерстон задается вопросом, не моих ли рук это дело. Ему не нравится мое общение с Лайлой.

– Только потому, что он не знает тебя достаточно хорошо, чтобы понять: ты сам нуждаешься во многих ответах, поскольку остальные только и задают тебе вопрос за вопросом. Кстати, у меня тоже завалялся один. Какая она, эта подглядывающая незнакомка?

– Она не думает об этом как о подглядывании. И ты понимаешь это, когда она объясняет. Она любит людей.

– Представляю.

– Наблюдать любит и разговаривать. Она писатель, а это означает много часов одиночества. Но вполне совместимо с работой домоправительницы. Она почти все время проводит в чужих квартирах, присматривает за ними. Такая всеобщая нянька.

– Это как?

– Ухаживает и заботится о вещах. О пространстве, о домашних любимцах других людей. Черт, она позаботилась обо мне, о совершенно незнакомом ей человеке! Она… открытая. А такие открытые то и дело попадают в истории.

– Да ты к ней неравнодушен, – заметил Люк, выписывая пальцем круги в воздухе. – Должно быть, красавица.

– Ничего подобного. Она женщина интересная и вела себя более чем прилично. Я хочу написать ее.

– Угу… неравнодушен, точно.

– Можно подумать, я неравнодушен к каждой женщине, которую пишу. Ничего подобного.

– Ты просто обязан быть неравнодушным ко всем, кого пишешь, или не стал бы их рисовать. И, как я уже сказал, она, должно быть, красавица.

– Ну, я бы так не сказал. Хорошее лицо, чувственный рот, целая миля волос цвета темного шоколада мокко, который ты подаешь в своей пекарне, но… вся прелесть в глазах. Глаза у нее цыганские, так и затягивают тебя, противоположность искренности и здравому смыслу.

– Какой ты ее видишь? – спросил Люк, зная, как работает Аш.

– Красное платье, широкая юбка, полуповорот, цыганский табор и лунный свет, струящийся через густой зеленый лес.

Аш лениво вынул огрызок карандаша, который всегда носил в кармане, быстро сделал набросок лица на коктейльной салфетке.

– Вот, приблизительно…

– Красивая. Собираешься просить ее попозировать?

– Это не кажется мне уместным.

Люк вскинул брови.

– Да, – усмехнулся Аш. – Представь себе. Приличия не слишком меня волнуют, когда речь идет о работе. Но эта ситуация… довольно неловкая. Ее термин. Неловкая! Я называл бы ее долбано-адской и гребано-паршивой.

– Смысл от этого не меняется. Семантика остается.

Аш улыбнулся.

– Да, слова есть слова. Но с нее, вероятно, довольно и меня, и копов. И наверное, она спит и видит, как бы ей в новый дом перебраться, чем скорее, тем лучше. В довершение ко всему в квартиру ее подруги вломились на следующий же вечер после того, как все случилось. Ну – это она думает, что вломились…

– Но когда к кому-то вламываются, это ясно с первого взгляда.

– Да, конечно, и я знаю эту подругу. Она управляет одной из галерей, с которыми я работаю. Лайла говорит, у нее – у подруги – украли косметику и туфли.

– Брось! – фыркнул Люк. – Туфли валяются где-то поглубже в шкафу, а косметика – в какой-нибудь сумке, о которой она забыла. Дело закрыто.

– Не знай я эту женщину – согласился бы. Она не склонна к пустым выдумкам и вообще на редкость уравновешенна.

Его мрачная понурость внезапно сменилась настороженностью.

– Черт! – процедил он, выпрямляя спину.

– Что?!

– Она везде указывает этот адрес… Лайла! Возможно, кто-то и вломился туда, но не для того, чтобы грабить. Искали Лайлу! Если узнали, что она свидетель…

– Мало тебе неприятностей, Аш? Хочется больше?

– Нет, не хочется. Я ищу их источник. Сообрази я раньше, искал бы выход. Но пойми, кто-то убил Оливера и его женщину и обставил это как убийство-самоубийство. Лайла говорила с полицией. Видела, как все происходило. А назавтра, после того как это случилось, кто-то шарит в квартире, адрес которой она указала как свой!

Люк недовольно поморщился.

– Ну, если так посмотреть… но все же странно. Что за убийца такой? Тырит обувь, косметику?

– Женщина. Может быть. Или трансвестит, желающий произвести впечатление на женщину. Беда в том, что одно с другим сходится. Надо проверить. И посмотреть, действительно ли Джули влипла…

– Джули? А мы говорим не про Лайлу? Свидетелем стала женщина по имени Лайла – или я чего-то не понял?

– Джули – это и есть подруга. И моя хорошая знакомая. Друг, можно сказать.

Люк очень медленно поставил стакан с пивом на стол.

– Джули. И галерея. Поскольку ситуация долбано-адская и гребано-паршивая, скажи, как выглядит эта Джули.

– Хочешь назначить свидание? Она джекпот, но, по-моему, не в твоем вкусе.

Аш перевернул салфетку и в нескольких точных чертах набросал легкий портрет Джули.

Люк взял в руки «произведение»:

– Высокая. Фигурка что надо. Глаза цвета техасских колокольчиков. Рыжая.

– Ты что, ее знаешь? – опешил Аш.

– Знал.

Люк сделал большой глоток.

– Я был женат на ней. Около пяти минут. В другой жизни.

– Не морочь мне голову… Или… Это Джули Брайант, которая от тебя сбежала?

– Та самая. Ты никогда не упоминал о ней.

– Она управляет галереей. Мы деловые друзья. Не встречались вне галереи. Никогда не назначали свиданий, на случай, если это тебя волнует. И это не твой тип. Обычно тебя притягивает сгусток энергии. И уж никак не бизнес-леди покруче в сфере искусства.

– Потому что у меня до сих пор шрамы.

Он ткнул пальцем в то место, где билось сердце.

– Джули Брайант. Черт возьми. Вот что я называю неловкой ситуацией, и поэтому мне требуется еще пива.

– Позже. Я должен поговорить с Лайлой. Узнать подробности этого взлома. Поначалу я как-то не обратил на это внимания. Тебе следует пойти со мной.

– Следует?

– Убийца, возможно, в туфлях твоей бывшей жены…

– Это было сто лет назад.

– Ты сам знаешь, что хочешь это проверить.

Аш швырнул на стол деньги за их заказ и пододвинул Люку салфетку:

– Пиво и карандашные портреты за мой счет. Идем.

Поскольку Лайла с утра работала и прервалась только, чтобы развлечь Томаса под один из ди-ви-ди изумительной Мейси с комплексом физических упражнений, душ ей был сейчас просто необходим.

Они с Джули еще не решили, оставаться ли им дома и навести порядок или выйти развлечься. Но поскольку уже почти половина седьмого и Джули будет здесь с минуты на минуту, стоило бы привести в порядок себя.

– Я книжный червь, – бросила она Томасу, разгибая спину. – А та веселенькая блондинка на ди-ви-ди была сущей садисткой.

Хорошо бы отмокнуть в горячей ванне.

– Нет, ванна отменяется, – пробормотала она, услышав звонок. – Но уж под душ-то на пару секунд я все же нырну.

Она подошла к двери и распахнула ее и не подумав проверить, кто там пришел.

– Ты рано. Я не… ой.

Аш. Она смотрела в его глаза, и мысли ее метались. Голова не мыта три дня, лицо без косметики, на ней спортивный топ и старенькие обтягивающие штанишки – и то, и другое с запахом пота.

Он улыбнулся ей, и она в ответ выдавила еще одно «ой».

– Мне надо было бы позвонить. Но мы были всего в паре кварталов отсюда, и я хотел кое о чем потолковать с вами. А это Люк.

С ним был кто-то, она прекрасно это видела. Просто образ шикарного парня с обалденным разворотом плеч просвистел мимо ее сознания вхолостую, когда она увидела Аша.

– Ой, – повторила она в третий раз. – Я тут поработала, а потом немножко пилатеса… впрочем, неважно, – пролепетала она, отступая, чтобы дать им пройти.

Да плевать, как она выглядит! В конце концов, они не встречаются. Главное, что он кажется менее напряженным, чем в прошлый раз.

– Рад познакомиться. И с тобой тоже.

Люк нагнулся и почесал за ухом Томаса, который деловито обнюхивал его джинсы.

– Вы работаете в полиции?

– Нет. Я не коп. Я кондитер.

– Профессиональный кондитер?

– Да. Мое заведение в нескольких кварталах отсюда. «Бейкерз Дазн».

– Бисквитики и корзиночки?!

Удивленный взрывом, Люк выпрямился.

– У нас они тоже есть.

– Нет, я хочу сказать, что ела их. Со слезами счастья. На следующий день пришла купить еще и хлеба на закваске и карамельный латте. Такое чудесное место! Вы давно его открыли?

– Года три назад.

– Я всегда гадала, каково это – работать в пекарне. Вы когда-нибудь перестаете замечать, как чудесно там пахнет и как красиво смотрятся торты, и все такое? Вы всегда хотели быть кондитером? О, простите, я задаю слишком много вопросов и даже не предложила вам сесть. Хотите выпить? У меня есть вино, холодный чай, который я наконец удосужилась приготовить, – добавила она с быстрой улыбкой для Аша.

– Не стоит, мы сейчас пили пиво, так что этого пока хватит.

Люк снова нагнулся, чтобы погладить пришедшего в восторг кота, и его темные очки упали на пол.

– Чертов винтик, – буркнул он и, подняв очки, поискал на полу крохотный выпавший винтик.

– О, я могу завинтить. Минуту. А вы пока садитесь.

– Она может это завинтить? – переспросил Люк, когда она вышла.

– Меня не спрашивай.

Лайла вернулась с тем, что показалось Ашу ядерным вариантом швейцарского армейского ножа.

– Сейчас посмотрим, – проговорила она и взяла из рук Люка очки и винтик. – Я хотела спросить, нет ли чего-то нового?

Она уселась. И не успел Аш последовать ее примеру, как Томас прыгнул ему на колени, словно к старому другу.

– Мне ничего не говорят. Но позволили забрать вещи Оливера из квартиры.

– Трудно пришлось? Хорошо, что с вами кто-то был, – заметила она, прежде чем открыть нож и выбрать крошечную отвертку.

– В таких случаях лучше, чтобы рядом оказался кто-то свой.

– Копы не нашли никаких признаков насильственного взлома, поэтому предположили, что хозяева сами впустили убийц. Возможно, знали их. Если им известно больше, мне ничего не говорят.

– Копы найдут тех, кто сделал это. Наверняка не я одна что-то видела.

Может, и нет, подумал он, но она одна добровольно дала показания.

– Ну, вот.

Она проверила очки, пошатала дужку.

– Как новые.

– Спасибо. Никогда не видел ничего подобного.

Люк кивнул в сторону ее набора инструментов.

– Триста основных инструментов в одном корпусе. Не знаю, как можно без такого жить.

Она сложила набор и убрала в сторону.

– Я большой поклонник скотча.

Она улыбнулась Люку.

– Бесконечные области его применения еще не изучены. Но вообще-то хорошо иметь друга.

– Да, – кивнул Аш. – Кстати, о друге: когда я в прошлый раз был здесь, вы упомянули, что квартиру Джули взломали. Что-нибудь новое есть по делу?

– Нет. Полиция считает, что она потеряла или куда-то засунула пропавшие вещи. То есть Джули считает, что они так думают. Она сменила замки, поставила второй засов, так что все в порядке, если не считать того, что она не может пережить кражу туфель.

– Вы указали ее квартиру в качестве официального адреса.

– Он нужен для всякой деловой переписки. И поскольку я иногда живу там между работами, то даже храню у Джули сезонные вещи.

– Этот адрес указан во всех официальных документах, и кто-то вломился туда на следующий день после убийства моего брата. В тот день, когда вы давали показания полиции и говорили со мной.

– Да. Кажется, все сплелось в один огромный клубок…

Он понял, что до нее дошло, и увидел, как лицо ее приняло задумчивое выражение. Не боязливое.

– Вы считаете, что все это связано. Я об этом как-то и не подумала. А стоило бы. Если кто-то, кто не знает меня, хотел бы меня найти, то по логике это было бы именно тем местом, где стоило поискать. Я никого не видела, не узнала, но им-то откуда знать! Они вполне могли вломиться к Джули, когда искали меня.

– Вижу, вы спокойно восприняли эту идею, – вмешался Люк.

– Потому что Джули не было дома, и она не пострадала. И потому что теперь они, возможно, знают, что я не представляю собой угрозы. А жаль. Жаль, что я не смогла дать полиции описание убийцы. Но поскольку не смогла, нет причин возиться со мной. И уж конечно, нет причин вламываться в квартиру Джули или беспокоить ее.

– Возможно, тот, кто убил Оливера и его подругу, не так логичен, как вы, – возразил Аш. – Вам нужно быть осторожнее.

– Кто будет искать меня здесь? А через несколько дней я буду где-то еще. Никто не знает, где я.

– Я знаю, – вновь возразил он. – Люк знает, Джули. Ваши клиенты, возможно, их друзья, родственники. Швейцар. Вы выходите, делаете покупки. Едите. Вполне возможно, они знают, что вы здесь живете. Почему бы им за вами не проследить?

– Пока что это пустые предположения.

Знакомое раздражение охватило ее – как всегда, когда кто-то предполагал, что она не способна позаботиться о себе.

– Всякий, кто живет и работает в Нью-Йорке, умеет быть разумно осторожным.

– Вы открыли дверь, даже не посмотрев, кто за ней.

– Обычно я так не делаю, но ожидала… этого, – закончила она, услышав звонок.

– Простите.

– Ты попал не в бровь, а в глаз, – тихо заметил Люк.

– И готов попадать сколько угодно, лишь бы убедить ее принять меры предосторожности.

И тут мозг Люка временно прекратил функционировать. Прошедшие двенадцать лет изменили ее, конечно, изменили, но только к лучшему.

– Джули, ты знаешь Аштона.

– Конечно. Я вам сочувствую, Аш.

– И Люк, друг Аша. Помнишь те изумительные бисквитики? Это из его пекарни.

– В самом деле? Они…

И тут ее рот потрясенно открылся. Годы вдруг куда-то пропали, но тут же вернулись снова.

– Люк.

– Джули. Как чудесно видеть тебя.

– Но… не понимаю. Что ты здесь делаешь?

– Я живу здесь. В Нью-Йорке, – уточнил он. – Уже почти восемь лет.

– Вы знаете друг друга. Они знакомы? – спросила Лайла Аша, не дождавшись ответа.

– Когда-то были женаты.

– Они… он… все это становится…

– Еще более неловким?

Лайла послала ему страдальческий взгляд.

– Думаю, нам неплохо бы выпить вина, – весело заявила она. – Джули, помоги-ка мне!

Взяв подругу за руку, она решительно потянула ее на кухню.

– Ты о’кей?

– Не знаю… Это Люк!

Своим видом она напоминала сейчас единственную выжившую в землетрясении. Ошеломленную и почему-то благодарную.

– Я попрошу их уйти, – всполошилась Лайла. – Хочешь, чтобы их тут через минуту не было?

– Нет. Нет, дело не в этом. Мы были… это было сто лет назад. Просто никак не опомнюсь. Как я выгляжу?

– Учитывая то, как выгляжу я, это подлый вопрос. Ты выглядишь фантастично. Скажи, чего ты хочешь, и я все сделаю.

– Вино – прекрасная мысль. Мы будем цивилизованными и утонченными.

– В таком случае мне нужен душ, но начнем мы с вина.

Лайла достала стаканы.

– Он ужасно хорош собой, – потрясенно пробормотала Джули.

– Правда? – улыбнулась Лайла. – И всегда был хорош. Хм… Поскольку ты не возражаешь, отнесем вино и стаканы, а потом будешь их развлекать, пока я приведу себя в порядок. Мне и нужно-то минут пятнадцать.

– Ненавижу тебя. Потому что знаю – ты действительно способна привести себя в порядок за пятнадцать минут. О’кей. Цивилизованные и утонченные. Давай такими и будем.

6

Все оказалось не так уж плохо. Лайла не слишком разбиралась в утонченности и никогда не была так уж в этом хороша. Но все было весьма цивилизованно.

Во всяком случае, до той минуты, когда Аш рассказал им свою версию взлома, и, к удивлению Лайлы, Джули полностью ее приняла.

– Почему я об этом не подумала? Это имеет смысл! Все сходится!

– Ты же говорила, что девчонка-подросток имеет смысл, – напомнила Лайла.

– Потому что была расстроена. Но какая глупая девчонка может открыть замки, не оставив следов? Копы проверяли каждый замок.

– А убийца сперла твои туфли и помаду? Разве у того, кто совершил двойное убийство, нет… как бы это выразиться… несколько иных приоритетов?

– Туфли были просто супер, помада идеально красного цвета, а эти духи купить не так легко. А потом, кто сказал, что убийца не может быть вором? Если способен убить двоих, кража – это сущие пустяки. Лайла, тебе следует быть осторожной.

– Я не видела ничего, что помогло бы полиции, и убийца на каблуках, благоухающий чужими духами, и с идеально красными губами должен был бы уже это сообразить.

– Но это не шутка.

– Прости.

Лайла немедленно обратилась к Ашу:

– Это ваш брат, и я сознаю, что это не шутка. Но вам не стоит волноваться за меня. И никому не стоит.

– Если она когда-нибудь сделает тату, – заметила Джули, – там будет написано то же самое.

– Потому что это правда. И даже если все это тоже правда, что, по-моему, весьма сомнительно, через несколько дней я буду жить в роскошной квартире на Аппер Ист-Сайд, с карликовым пуделем по кличке Эрл Грей.

– Как вы получаете всю эту работу? – поинтересовался Люк. – Как люди вас находят?

– Передают легенду из уст в уста. Рекомендации клиентов. И боги Интернета.

– У вас есть свой сайт?

– Подозреваю, что сайт есть даже у Эрл Грея. Но нет, – продолжала она, – по этому сайту нельзя засечь мое место жительства. Там есть календарь, показывающий, в какие дни я уже занята. Но не где именно. И я никогда не обнародую имена клиентов.

– Твой блог, – напомнила Джули.

– Я не даю адресов. Только зоны. И никогда не даю имена клиентов. Даже их комментарии идут только под инициалами. Послушайте, вот что я бы сделала на месте убийцы, который задается вопросом, видела ли его лицо назойливая баба в окне напротив. Видела ли достаточно, чтобы узнать его. Я бы подошла к ней на улице и спросила, как пройти куда-то. Если она ответит, не моргнув глазом, значит, волноваться не о чем. Если она ахнет «Это вы!», я бы ударила ее стилетом в бедренную артерию, чтобы она истекла кровью. Так или иначе, проблема была бы решена. Кстати, кто-нибудь хочет пообедать? – спросила она, решительно меняя тему. – Можем заказать еду на дом.

– Нет, мы ведем вас обедать, – немедленно среагировал Люк. – В двух кварталах отсюда есть итальянский ресторанчик. Классная еда, потрясающее мороженое.

– «Эко Эко»!

Он улыбнулся Джули.

– Именно. Я знаю владельца. Позвоню и закажу столик. Лайла, договорились?

– Конечно, почему нет?

Она рассудила, что это не свидание. Не какое-то идиотское двойное свидание между ней, братом мертвеца, лучшей подругой и его лучшим другом, а заодно и бывшим мужем лучшей подруги, который, в общем-то, и мужем не считается. Это просто обед.

И обед хороший, решила она за жареными кальмарами и бручеттой, принесенными в качестве закусок. И к тому же ей было легко поддерживать беседу, что было для нее самым главным. Она засыпала Люка вопросами о пекарне.

– Где вы учились печь? Да еще в таких количествах?

– У бабушки. Остальное подхватывал по пути.

– А что случилось с юридическим факультетом? – удивилась Джули.

– Я его ненавидел.

– Я же говорила!

– Да. Но я все равно попробовал. Родители хотели видеть меня доктором или адвокатом, и поскольку медицинский факультет был еще хуже юридического, я решил попробовать. Работал в кондитерской недалеко от кампуса, чтобы платить за учебу. Но выдержал два года. И печь мне понравилась куда больше.

– Как твои родители?

– Прекрасно. А твои?

– Аналогично. Я помню печенье с кусочками шоколада – рецепт твоей бабушки – и сказочный торт, который ты испек мне на восемнадцатилетие.

– И твоя мать сказала: «Люк, ты мог бы зарабатывать этим на жизнь».

Джули рассмеялась.

– Точно. Но я и представить себе не могла, что ее слова сбудутся.

– И я тоже. Собственно говоря, это идея Аша. Он умеет надавить на тебя, потому что обычно ты этого не замечаешь, пока не сделаешь, как он хочет.

– Я всего лишь сказал: «Почему ты работаешь на кого-то, когда можешь сделать так, чтобы люди работали на тебя?»

– Ну да, или вовремя подсказать идею, – согласился Люк. – А ты работаешь в галерее? Ты всегда любила искусство. Поговаривала о том, чтобы изучать историю искусства, все в этом роде.

– Я так и сделала. Вернулась в школу, переехала в Нью-Йорк и сумела пробиться в галерею. Вышла замуж. Встретила Лайлу, развелась и дослужилась до управляющей.

– Я не имею с этим ничего общего, – объявила Лайла.

– О, пожалуйста.

– Во всяком случае, намеренно.

– Мы встретились на занятиях йогой, – пояснила Джули. – То есть мы с Лайлой. А не я с Максимом. Моим бывшим. Подружились во время занятий и стали вместе посещать безалкогольный бар. Одно вело к другому, ну и…

Лайла вздохнула.

– Я кое с кем встречалась, и, похоже, это могло бы стать серьезным. Как типичные женщины, мы говорили о мужчинах в нашей жизни. Я рассказала о своем. Он был успешным и очень красивым. Много путешествовал, но был очень внимателен ко мне. Когда мы были вместе. А Джули рассказала о своем муже.

– Тоже красив и успешен. Очень много работал и постепенно становился не таким внимательным, как вначале. Собственно говоря, отношения уже портились, но мы старались их наладить.

– Поэтому после нескольких занятий йогой, нескольких смути и задушевных бесед оказалось, что парень, с которым я встречалась, женат на Джули. Я спала с ее мужем, а она, вместо того чтобы утопить меня в моем же смути, договорилась со мной.

– Мы договорились.

– Мы!

Лайла чокнулась с Джули.

– Наша дружба записана его кровью. Фигурально говоря, – поспешно добавила она.

– Насилие не обязательно, когда приводишь потаскуху мужа…

– Ой.

– Когда приводишь потаскуху мужа домой, выпить и повеселиться, и представляешь ее как новую лучшую подругу. Он упаковал все, что успел за двадцать минут, которые я дала ему, и убрался. А мы с Лайлой съели почти половину галлона мороженого.

– «Кофе Хит Бар Кранч» от «Бен энд Джерри», – с улыбкой вспомнила Лайла. – По-прежнему самое любимое. Ты была так изумительна, что мне хотелось заползти в глубокую темную нору стыда. И заползла бы, если бы не Джули.

– Давай достанем подонка – вот была ее реакция. Мы и достали.

– Я бросила ублюдка, но сохранила потаскуху.

– Это я бросила ублюдка, – поправила Лайла, – и сохранила жалкую, ничего не подозревавшую жену. Кто-то должен же был.

– Я хочу написать вас.

Лайла уставилась на Аша. Недоуменно моргнула.

– Простите. Что?

– Я хочу, чтобы вы пришли в мою мансарду для предварительных набросков. Для начала сойдет и пара часов. Какой у вас размер?

– Что?

– Второй, – вставила Джули, – как у большинства потаскушек. А что вы ищете, Аш?

– Земную, чувственную цыганку. Широкая красная юбка, а нижние – яркие, цветастые.

– В самом деле?

Завороженная, Джули повернулась к Лайле и оценивающе оглядела ее с головы до ног.

– В самом деле.

– Прекрати! Нет! Спасибо… Польщена, но еще больше озадачена. Я не модель. И не знаю, как позировать.

– Зато я знаю, чего хочу. Так что вам необязательно что-то знать.

Он подозвал официанта и заказал пасту, фирменное блюдо ресторана.

– Послезавтра, если вам подходит. Часов в десять.

– Я не… Мне то же самое, – сказала она официанту. – Спасибо. Послушайте, я не…

– Я могу платить вам. Почасовая оплата. Мы договоримся. Знаете, как играть глазами?

– Что?

– Конечно, знает, – вмешалась Джули. – Портрет во весь рост? У нее длинные и совершенно идеальные ноги.

– Я заметил.

– Прекратите же, в самом деле!

– Лайла не любит быть в центре внимания. Держись, Лайла-Лу. Только сейчас тебя выбрал в натурщицы высоко ценимый современный художник, чье причудливое, иногда тревожащее, иногда капризное, но всегда чувственное творчество широко востребовано. Она будет там. Я сама ее доставлю.

– Могли бы сразу сдаться. Все равно кончится тем, что будете стоять там, где ему угодно, – заверил Люк.

– Я так или иначе вас напишу, – пожал плечами Аш, – но в работе будет больше глубины и смысла, если вы будете моей натурщицей, Лайла-Лу.

– Лайла-Луиза, второе имя дано в честь моего отца подполковника Луиса Эмерсона. И вы не можете написать меня, если я скажу «нет».

– Ваше лицо, ваше тело…

Он дернул плечом.

– Они у меня в голове.

– Она там будет, – повторила Джули. – Простите, девочкам пора попудрить носики.

И чтобы не слушать протестов, она просто взяла Лайлу за руку и подняла со стула.

– Он не может сделать из меня натурщицу, – прошипела Лайла, пока Джули тащила ее вперед. – И ты не можешь.

– Бьюсь об заклад, ты ошибаешься.

– Кроме того, я не земная чувственная цыганка.

– И тут ты определенно ошибаешься.

Она повела Лайлу по узкой лестнице, ведущей в туалеты.

– Ты смуглая брюнетка. И образ жизни кочевой.

– Одна интрижка с женатым человеком, о женитьбе которого я не знала, и у меня уже чувственный, земной тип женщины и я веду кочевой образ жизни.

– Цыганский, – подтвердила Джули. – Это сказочная возможность и шанс получить весьма интересный опыт, а к тому же обессмертиться.

– Мне не по себе, и я как-то стесняюсь.

«Раз уж я тут, можно и пописать», – подумала Лайла и вошла в кабинку.

– Ненавижу, когда я стесняюсь.

– Он сумеет найти способ успокоить тебя.

Следуя ее примеру, Джули вошла во вторую кабинку.

– А я упрошу его позволить мне посидеть на парочке сеансов. Хотелось бы понаблюдать, как он работает, и поговорить об этом с клиентами.

– Вот и позируй ему. Ты и есть земная чувственная особа.

– Он хочет тебя. У него свое ви́дение, и он хочет тебя.

Джули подошла к раковине, понюхала розовое мыло с запахом грейпфрута, одобрительно кивнула.

– Ты дашь ему новые идеи, вдохновение, и это облегчит его скорбь.

Лайла, стоя у зеркала, подозрительно прищурилась в самодовольное лицо Джули.

– А это грязные приемы!

– Так оно и есть.

Джули освежила блеск для губ.

– Совершенно верно. Дай ему шанс. Ты же не трусиха!

– Опять грязные приемы.

– Сама знаю.

Джули, смеясь, похлопала Лайлу по плечу и пошла к выходу. На середине лестницы она тихо взвизгнула.

– Что? Мышь? Что?!

– Мои туфли.

Джули взбежала по ступенькам, обошла стойку, обогнула компанию только что вошедших людей и выскочила на улицу. Вертя головой, она сбежала с крыльца на тротуар.

– Джули, какого черта!

– Туфли, мои туфли! Туфли, шикарные ноги, что-то вроде тату на щиколотке. Короткое красное платье. Больше я ничего не успела увидеть.

– Джули, Маноло сделал больше одной пары туфель.

– Это были мои! Подумай об этом.

Она, пылая яростью, развернулась.

– Ты видишь убийство, кто-то врывается в мою квартиру. Крадет туфли. Теперь я вижу женщину в этих туфлях. Она покидает ресторан, куда мы пришли пообедать, ресторан всего в двух кварталах от места преступления!

Лайла, хмурясь, потерла внезапно озябшие на вечерней жаре руки.

– Теперь мне уж точно не по себе.

– Аш может быть прав. Тот, кто убил его брата, следит за тобой. Тебе нужно снова поговорить с полицией.

– Ты серьезно меня пугаешь. Ладно, я все расскажу им. Обязательно. Но они посчитают меня спятившей.

– Просто скажи им. И сегодня сунь ножку стула в дверную ручку.

– Они вломились в твою квартиру. Не в ту, где остановилась я.

– Я тоже суну ножку стула в дверную ручку.

Джей скользнула в свою машину примерно в то же время, когда Джули добралась до верхней площадки лестницы. Ей не нравились отношения между братом идиота и этой чересчур любопытной особой, которая следила за квартирой в отсутствие хозяев.

Похоже, она видела недостаточно, чтобы вызвать проблемы. Но нет, Джей все равно не нравились эти отношения.

Ее нанимателю были безразличны эти несостыковки.

Которых бы не было, если бы Иван не вытолкнул из окна глупую шлюху и если бы идиот не отключился после нескольких порций спиртного. Не так уж много она положила таблеток в бурбон.

Не повезло. Конечно, ей плевать и на неудачу, но в этот раз действительно не везло.

Может, братец что-то знал. Что-то имел в заначке.

Недаром его мансарда укреплена, как крепость, но у нее есть время проникнуть туда. Пара часов, пока он ужинает с этой назойливой девкой.

– Квартира брата, – сказала она Ивану. – Вези меня туда, потом возвращайся и последи за братом и остальными. Позвони, когда они будут уходить.

– Мы зря тратим время. Сука ничего не знает, и у них ничего нет. Если бы и было, давно все продали.

Ну почему ей приходится работать с кретинами?!

– Тебе платят за то, чтобы выполнять мои приказы. Делай, что тебе велено.

А потом она разделается по крайней мере с одной несостыковкой.

Лайла не возражала, когда Аш настоял, чтобы проводить ее домой, потому что Люк настоял на том же самом, только с Джули, и они разошлись в противоположных направлениях.

– Интересно, что вы знаете и Джули, и Люка, учитывая их историю.

– Жизнь полна неожиданностей.

– Верно, и странно было видеть молнии между ними.

– Молнии?

– Прежнее пламя, правда, тлеющее, но несколько новых искорок тоже промелькнуло.

Она чмокнула воздух и взмахнула руками.

– Прежнее пламя – это рухнувший брак? Давно погашено.

– Пари.

– Пари?

– Вы не слишком обращаете внимание на мои слова, потому что продолжаете повторять все, что я скажу. А я говорю: пари, скажем, десять баксов, – что это вспышка, а не шипение намокшего угля.

– Принимается. Он уже почти встречается с кем-то.

– Почти встречается – это всего лишь секс, а кто-то – не Джули. Они прекрасно смотрятся вместе. Красивые, здоровые, прекрасно сложенные.

– Пойдемте ко мне.

– Погодите. Что?

Она ощутила быстрое жужжание – новые искры – и подумала, что с ее стороны мудрее всего постараться не обжечься.

– Это всего в нескольких кварталах отсюда. Еще не поздно. Увидите мастерскую, расслабитесь. Я не собираюсь на вас набрасываться.

– Теперь мой вечер испорчен. Шучу, – поспешно добавила она, увидев, как что-то мелькнуло в его глазах. – Джули не отвяжется, пока я не соглашусь, чтобы вы сделали хотя бы несколько набросков. А потом сами увидите, как ошибались насчет всего этого.

– Пойдем, посмотрим мастерскую. Вы же любите бывать в новых местах, и это поможет вам изменить свое мнение.

– Очень мило. Но я действительно люблю бывать в новых местах. А это не слишком далеко. И поскольку вам неинтересно набрасываться на меня, я знаю, что в полной безопасности, так почему бы нет?

Он свернул за угол, к своему дому.

– Я не говорил, что мне неинтересно набрасываться на вас. Я сказал, что не наброшусь. Как вы встретили этого похотливого подонка? Которого делили с Джули?

Она все еще пыталась осознать сказанное им.

– Когда вы так выражаетесь, это звучит неприлично сексуально. Шел дождь. Мы сели в одно такси. Это было так романтично, типично нью-йоркская встреча. Он не носил кольца и определенно заявил, что не женат и у него никого нет. Кончилось тем, что мы выпили в баре, а несколько дней спустя пошли поужинать, и так далее, и так далее. Но не было бы счастья, да несчастье помогло – у меня появилась лучшая подруга, так что и ублюдок на что-то сгодился.

У нее был особенный талант – мгновенно менять тему.

– А когда вы поняли, что можете писать?

– Вы не любите говорить о себе, верно?

– Особенно не о чем говорить. И другие люди мне более интересны. Может, вы рисовали пальцем сказочные и пророческие картины еще в детском саду, а ваша мать потом вставляла их в рамки?

– Моя мать не настолько сентиментальна. Вторая жена моего отца вставила в рамку карандашный набросок своей собаки, который я нарисовал лет в тринадцать. Чудесный пес. А вот и мой дом.

Он подвел ее к трехэтажному зданию, старому, кирпичному, с большими окнами. Одному из бывших складов, переделанных в квартиры с мансардами. Она любила такие места.

– Хотите угадаю? Вы живете на третьем этаже, где освещение лучше.

– Угадали.

Он открыл большую стальную дверь, вошел, повозился с сигнализацией.

Лайла ошеломленно повернулась, крутанувшись вокруг себя. Она ожидала маленькой обычной площадки, со старыми грузовыми лифтами, стенами и дверями первого этажа.

Но вместо этого оказалась в большом свободном холле с арочными входами из красного кирпича. Полы из широких планок, выщербленные, но сверкающие, яркие тона на фоне нейтральных стен, такие же яркие стулья, очарование камина, встроенного в стену арки…

Потолок взмывал вверх, открывая пространство второго этажа с тонкими перилами и медными полосами цвета ярь-медянки.

– Поразительно, – выдохнула она и, поскольку он ее не останавливал, пошла бродить по кухонной зоне, выложенной черно-белыми изразцами, со стойками полированного бетона, и обеденной зоне с большим черным столом и полудюжиной стульев с высокими спинками.

Она предположила, что стены нейтральных тонов служат фоном для картин, набросков карандашами и углем, акварелей – коллекция, за которую любая галерея отдала бы все.

– Это ваше. Все ваше.

Она ступила в другую зону, что-то вроде кабинета, совмещенного с библиотекой и гостиной, с собственным маленьким камином. Очень уютное местечко, несмотря на отсутствие перегородок.

– Все это ваше, – повторила она. – И вполне хватает места для семьи из десяти человек.

– Иногда так и бывает.

– Вы… о!

Она рассмеялась и покачала головой.

– Полагаю, это правда. Ваша огромная семья часто здесь собирается.

– Время от времени. Иногда.

– И вы сохранили старый лифт.

Она подошла к широкому решетчатому лифту.

– Но он не выпадал из общего стиля. Если хотите, можем воспользоваться лестницей.

– Да. Пожалуйста, потому что мне не терпится увидеть второй этаж. Вы прекрасно использовали пространство: цвет, текстура, все!

Она не шутила насчет любопытства и подошла к лестнице с ее старыми медными перилами.

– Я провожу время в разных квартирах и домах и часто удивляюсь, о чем думают люди. Почему ставят это здесь, а не там, и почему убрали или оставили ту или иную стену. Во всяком случае, если вам понадобится домоправительница, вспомните обо мне.

– Обязательно.

Она широко улыбнулась:

– Мой номер у вас есть. Кстати, сколько здесь спален?

– На этом этаже? Четыре.

– Четыре… как вы богаты… Ох… я это говорю вовсе не потому, что прицелилась выйти за вас из-за денег. Это чистое любопытство.

– Теперь вы испортили мне ночь.

Она снова рассмеялась – и пошла дальше, к тому, что казалось симпатичной гостевой спальней – с кроватью под балдахином и большой картиной с целым полем подсолнухов, насыщенных цветом.

Но на самом пороге остановилась и свела брови.

– Подождите, – велела она и последовала туда, куда вело ее обоняние.

Шагала быстро, удаляясь от лестницы, и снова остановилась в комнате, которая, по-видимому, была хозяйской спальней – с большой железной кроватью серо-стального цвета и смятым синим покрывалом.

– Я не собирался принимать здесь гостей, когда…

– Нет! Стойте здесь!

Она подняла руку и быстро вошла в комнату.

– «Будуар»! – провозгласила она тоном открытия и недоумения.

– У мужчин не бывает будуаров, Лайла-Лу. Только спальни.

– Нет-нет. Духи. Духи Джули, ощущаете?

Он не сразу понял, что давно принюхивается к этому свежему, кокетливому аромату. Но потом уловил более глубокие, чувственные нотки, все еще висевшие в воздухе.

– Теперь ощущаю.

– Это безумие. Господи. Это безумие, но вы правы.

С колотящимся сердцем она стиснула его руку.

– Вы были правы насчет взлома квартиры Джули. Потому что тот, кто вломился туда, побывал здесь. Может быть, и сейчас здесь.

– Оставайтесь на месте, – приказал он, но она не только сильнее сжала его пальцы, но и вцепилась в его руку своими обеими.

– Ни за что, потому что большой храбрый мужчина, который приказывает мне остаться здесь, это тот, кого порежет в клочья безумный маньяк, который прячется в чулане.

Он подошел прямо к чулану, таща ее за собой, и распахнул дверь.

– Никакого маньяка.

– Не в этом чулане. Полагаю, их в этом месте еще двадцать.

Не желая спорить, он вместе с ней стал систематически обыскивать второй этаж.

– Нужно было обзавестись оружием.

– Мой АК-47 в ремонте. Наверху никого нет, и внизу тоже, потому что вы обошли весь первый этаж. И запах сильнее всего в моей спальне.

– Не означает ли это, что спальня – последнее место, где она побывала? Или провела здесь больше всего времени. Она, потому что я не представляю себе киллера, который душится крадеными духами, будучи при этом мужчиной.

– Возможно. Мне нужно проверить мастерскую. Если боитесь, заприте дверь спальни.

– Я не запрусь в спальне. Вы читали «Сияние»?

– Ради всего святого!

Смирившись, он вернулся к лестнице и стал подниматься. Она шла за ним, вцепившись в его ремень.

В иной ситуации большое захламленное и красочное пространство заворожило бы ее. Теперь же она прислушивалась к каждому звуку, готовясь к нападению. Но видела только столы.

Мольберты, холсты, баночки, пузырьки, тряпки. На стене висела массивная пробковая доска, вся сплошь в фотографиях, набросках, наспех нацарапанных записках.

Она почувствовала запах краски, скипидара, мела.

– Здесь много запахов, – констатировала она. – Не знаю, можно ли ощутить духи.

Она взглянула вверх, в большой купол света над зоной гостиной с длинным кожаным диваном, парой столов, лампой и сундуком.

И тревога несколько сгладилась – настолько, что она отпустила его ремень и отступила, чтобы лучше рассмотреть комнату.

Десятки холстов были прислонены к стенам. Она хотела спросить, что вдохновило его написать эти картины, а потом составить таким образом. Что он делает с ними?

Но сейчас, похоже, не время для вопросов.

И тут она увидела русалку.

О, боже, как она прекрасна. И ужасна. Ужасает так, как способна только истинная красота. Она не спасет их, верно? Она не Ариель, ищущая любви, мечтающая о человеческих ногах. Море – единственный любовник, который ей нужен. Она будет хладнокровно наблюдать, как тонут моряки. Если кому-то удастся добраться до ее скалы, его участь будет еще страшнее, чем судьба утопленников. И все же последнее, что он увидит, – ее красоту.

Ей хотелось коснуться этого гибкого, всеми красками переливающегося хвоста. Пришлось заложить руку за спину, чтобы удержаться.

– Как вы назовете картину?

– «Она ждет».

– В самую точку. Интересно, кто это купит? И увидят ли они, что именно вы нарисовали, – или только прекрасную русалку на скалах над бушующим морем?

– Зависит от того, что они захотят увидеть.

– Значит, они не умеют смотреть. И это меня отвлекло. Здесь больше никого нет. Она приходила сюда – и ушла.

Лайла повернулась и увидела, что Аш наблюдает за ней.

– Нам следовало бы вызвать полицию… – нерешительно сказала она.

– И что мы им скажем? Что мы унюхали запах духов? Но он рассеется, прежде чем они успеют доехать… Да и все в порядке, ничего не пропало.

– У Джули пропало. Она, возможно, и здесь что-то взяла. Какую-нибудь мелочь. Сувениры, безделушки. Или это неважно?

– Неважно. И здесь она искала не вас. Но что-то искала! У Оливера было что-то, что ей было нужно. Что? Она бы не нашла это здесь.

– Это означает, что она будет продолжать поиски. И это не мне нужно быть осторожной, а вам, Аш!

7

Возможно, она и права. Но он все же проводил ее до квартиры и прошелся по каждой комнате, прежде чем оставил ее одну.

Потом поспешил домой. Почти уверенный, что кто-то задумал недоброе. У него руки чесались ответить по достоинству. Даже если, по словам Джули, это женщина в дизайнерских туфлях, с тату на щиколотке.

Тот, кто убил его брата или был сообщником убийцы, вошел в его дом, невзирая на надежную сигнализацию, и прогулялся по всем комнатам.

Спокойно и решительно.

И не означает ли это, что кто-то следит за ним? Женщина знала, что дорога свободна. И более того, знала, как выйти из дома. Она была там за несколько минут до того, как они с Лайлой вошли. Иначе запах бы выветрился.

Итак? Два убийства, два взлома и, несомненно, слежка.

– Во что, черт возьми, впутался Оливер?

На этот раз не игра. Не наркотики. Не сходится. Что же это? Какое это «такое бывает раз в жизни»? Какую вынашивал он сделку, какой куш пытался сорвать? Чем вообще была забита его голова?

Но все это умерло вместе с ним. Женщина, с кем бы она ни работала или на кого бы она ни работала, может следить за ним и обыскивать его дом сколько хочет. Но не найдет ничего, ибо у него ничего нет.

Ничего, кроме мертвого брата, скорбящей семьи и моря вины и ярости.

Он вернулся домой и сменил код сигнализации, хотя что это даст? Но пока что придется попытаться понять, прихватила ли с собой незваная гостья какие-то сувениры на память.

Он постоял немного, рассеянно приглаживая волосы. Слишком большой дом. Ему нравилось большое пространство, когда много комнат, когда можно принять всех членов семьи.

Теперь придется обыскать все, зная, что кто-то здесь побывал.

Почти час ушел на то, чтобы составить короткий – и странный – список пропавшего.

Соли для ванны, которые особенно любила мать, серьги, которые сестра (единокровная сестра от второго брака матери) оставила, когда вместе с матерью гостила здесь несколько недель назад, маленький отражатель солнечного света из цветного стекла, который сестра (единоутробная, от четвертого брака отца) сделала для него на Рождество, и пара кованых серебряных запонок в маленькой синей коробочке с логотипом Тиффани.

Она проигнорировала наличные, которые, видимо, обнаружила в ящике письменного стола. Всего несколько сотен. Но почему она не взяла деньги? Только соли для ванны.

Слишком для нее незначительно? Не так привлекательно?

Кто, черт возьми, знает?

Как потерянный, поднялся он в мастерскую. Над русалкой работать – не то настроение, но он завис над картиной в раздумьях. Как точно Лайла выразила его мысли и чувства! Он не ожидал, что она увидит то, что видит он. И тем более что поймет.

Он не думал, что так заинтересуется ею, этой женщиной с глазами цыганки, которая орудует инструментами, как другая управляется с помадой. Той, которая разделяет его ви́дение незаконченной картины и предлагает утешение незнакомому человеку.

Женщиной, пишущей об оборотнях-подростках и не имеющей своей квартиры. Причем по своему выбору.

Или он не до конца ее разгадал?

Но разгадает, когда нарисует.

Думая об этом, он установил мольберт и стал натягивать холст.

Лайла стояла у дома Аша, изучая его в ярком свете дня. Выглядит так обычно! Просто старое кирпичное здание. Невысокое. Любой прохожий может посчитать, как когда-то она, что тут не меньше полудюжины квартир. Прекрасных квартир, которые расхватали молодые профессионалы, гоняющиеся за атмосферой даунтауна.

Но в реальности ничего подобного не было. В реальности Аш устроил себе дом, точно отражающий его суть и характер. Художник. С большой семьей. Тот, кто смог сочетать обе части своей жизни и создать пространство, в котором могли сосуществовать эти части.

По ее мнению, это требовало точного глаза и немалого самосознания.

Аштон Арчер точно знает, кто он и чего хочет.

И по причинам, не имеющим смысла, он хотел написать ее.

Она подошла, нажала кнопку звонка.

Он, возможно, дома. Разве ему не надо работать? Да и ей тоже бы надо работать, но она просто не могла сосредоточиться. Зато теперь помешает его работе. А ей стоило просто послать ему эсэмэску и предупредить…

– Что?!

Голос был такой резкий, что она подскочила от неожиданности. Она явно не вовремя.

– Простите. Это Лайла. Я только хотела…

– Я в мастерской.

– О, тогда я…

Что-то зажужжало, что-то щелкнуло. Она осторожно повернула дверную ручку. Дверь открылась: очевидно, это означало приглашение.

Она осторожно вошла, закрыла за собой дверь. Что-то снова щелкнуло, определенно щелкнуло. Лайла направилась к лестнице, но повернулась и подошла к решетке лифта.

Кто не захотел бы подняться в таком, спросила она себя.

Войдя в лифт, она закрыла за собой дверь, нажала кнопку с цифрой три и улыбнулась, когда кабина со стонами и скрипом стала подниматься.

Как только она остановилась, Лайла сквозь решетку увидела Аша. Он что-то набрасывал на холсте.

Нет, не на холсте. На большом листе бумаги.

– Я хотела прогуляться. У меня полно дел. Я принесла кофе. И маффин.

– Прекрасно.

Он даже не взглянул на нее.

– Положите все это и встаньте вон там.

– Я ходила в полицию и хотела рассказать…

– Встаньте вон там и рассказывайте. Нет, это положите.

Он подошел, выхватил у нее пакет из кондитерской, поставил на захламленный рабочий стол и подвел ее к длинному ряду окон.

– Изогнитесь вот так, но смотрите на меня.

– Я пришла не для того, чтобы позировать, да и звали вы меня прийти завтра.

– Сегодня тоже неплохо. Смотрите на меня.

– Я не соглашалась позировать. Честно говоря, мне неловко…

Он зашипел на нее:

– Да помолчите же хоть минуту! Нет, не так…

Она обреченно вздохнула.

На несколько секунд она почувствовала себя бабочкой на булавке.

– Я говорила, что не подойду вам.

– Нет, вполне подходите. Дело в настроении.

Он отбросил карандаш и прищурился. Ее сердце забилось сильнее. В горле пересохло.

Он запустил пальцы в волосы.

– Какой маффин?

– Э… французское яблоко. Звучит сказочно. Я проходила мимо пекарни Люка, по пути из полицейского участка. Вот и подумала, что нужно зайти и рассказать вам все.

– Прекрасно. Рассказывайте.

Он порылся в пакете, вытащил два стаканчика кофе и огромный маффин.

Когда он вгрызся в маффин, она нахмурилась.

– Это очень большой маффин. Я думала, мы его разделим.

Он откусил второй кусок.

– Вряд ли. Итак, полиция?..

– Я пошла туда и застала Файн и Уотерстона, как раз когда они уходили. Но они задержались, чтобы послушать вашу теорию взлома и насчет духов.

Наблюдая за ней так пристально, словно в руках у него был карандаш, он глотнул кофе.

– Они сказали, что подумают, но таким тоном, что стало ясно: никто не станет тратить время на то, что, по их мнению, чистая глупость. Они были слишком вежливы, и это вывело меня из себя. А вас? Почему вы не вышли из себя?

– Потому что понимаю их точку зрения. Даже если они поверили бы, что очень сомнительно, что они должны делать дальше? Куда двигаться? Никуда. У меня нет ничего определенного, у вас нет ничего определенного. Тот, кто вломился сюда и в квартиру Джули, возможно, уже успел это понять. В какой бы пакости ни были замешаны Оливер и его подружка, мы тут ни при чем. Я намерен расспросить родственников, узнать, не сказал ли он чего-то им. Но это вряд ли, особенно если он впутался во что-то нелегальное или скользкое, а возможно, в то и другое.

– Мне очень жаль.

– Не о чем тут жалеть. Может, он хвастался родным: слово там, слово здесь. И я смогу сложить все обрывки в единое целое.

Он разломил остаток маффина, протянул ей половину.

– Спасибо.

– Очень вкусно. Вам нужно было купить два.

Он схватил стаканчик с кофе, пересек мастерскую и рывком открыл двойные двери.

– О господи! Это что, костюмерная?

Лайла пришла в полный восторг и почти подбежала к нему.

– Взгляните только! Платья, шарфы, украшения! А белье! Его почти не будет на теле, если надеть! В старших классах я играла в школьном театре, недолго, потому что отца перевели, но больше всего любила наряжаться!

– Все это не подходит, но пока придется обойтись вот чем.

Он вытащил мягкий голубой сарафан.

– Не тот цвет, не та длина, но фасон лифа приблизительно тот, что требуется. Наденьте и снимите туфли.

– Не надену.

Но она коснулась юбки, мягкой летящей юбки.

– Это так красиво!

– Наденьте его на час. Дайте мне час, и оно ваше.

– Вы не можете подкупить меня… но это «Прада»!

– Оно ваше на один час.

– У меня дела… и Томас…

– Я помогу вам с проклятыми делами. И мне все равно нужно забрать почту. Я не забирал ее много дней. А Томас – кот, с ним все будет в порядке.

– Он кот любящий, когда рядом кто-то есть.

«Прада», подумала она, снова коснувшись юбки. Она купила пару черных лодочек «Прада», убедив себя, что они долго проносятся. К тому же на распродаже. По правде говоря, она выдержала жесточайшую битву на ежегодной распродаже в «Сакс» на восьмом этаже, чтобы их получить.

Лейблы не имеют значения, напомнила она себе, пока коварный внутренний голосок шептал «Прада», «Прада»…

– Почему вам приходится забирать почту? – спросила она, чтобы отвлечься от «Прада». – Разве ее не приносят?

– Нет, у меня абонентский ящик на почте. Один час, и я сделаю за вас все дурацкие дела.

– Класс, – просияла она, показав крошечную ямочку. – Мне нужно кое-что в отделе личной гигиены женщин. Я дам вам список.

Зеленые глаза весело прищурились.

– У меня есть сестры, мать, целый выводок мачех, а также бесчисленные тетки и кузины. Думаете, меня можно таким смутить?

– Час, – сдалась она. – И я забираю платье.

– Заметано. Можете переодеться там. И освободите волосы из этой штуки. Мне они нужны распущенными.

Следуя указаниям, она вышла в просторную ванную, черную с белым, как кухня, но с трельяжем. Того сорта, от которого ей хотелось проливать слезы в каждой примерочной большого магазина.

Она переоделась в мягкое голубое платье. Восхитилась не только ощущением того, что на ней надето, – она и раньше примеряла платья модных дизайнеров, – но сознанием того, что оно может принадлежать ей.

Немного велико в бюсте, большой сюрприз, но сидит неплохо. И она может отдать его в переделку. И поскольку она очень хотела получить проклятое платье, то сбросила босоножки и освободила волосы.

Когда она снова вышла, он стоял у окна и смотрел на улицу.

– Со мной нет косметики, – начала она.

– Она не понадобится. Только предварительная работа. – Он повернулся, изучая ее.

– Цвет вам идет. Но вам лучше в более ярких тонах. Идите сюда.

– Вы любите командовать, когда входите в роль художника, – заметила она и, проходя мимо мольберта, остановилась. На бумаге было ее лицо. Рисунок повторялся снова и снова, в разных ракурсах, с разными выражениями.

– Это все я? Странно.

Она снова почувствовала себя выставленной напоказ.

– Почему бы не пригласить ту девушку, которая позировала для русалки? Она прекрасна.

– Есть много типов красоты. Мне нужны ваши волосы…

Он запустил руки в ее волосы, взбил и показал, где встать.

– Взмахните волосами!

Она повиновалась. Глаза сверкнули. Не гневом. Чисто женским весельем.

– Вот так.

Он сжал ее подбородок, приподнял голову.

– Стойте в такой позе. Вы знаете куда больше, чем я, чем любой мужчина. Я вижу вас в лунном свете, в свете звезд, в свете костра, но никогда не проникну в ваши думы, в ваши мысли. Мужчины, любующиеся танцем, воображают, что могут вас получить. Но они не могут. Пока вы не выберете кого-то одного. Вы не принадлежите никому, пока не сделаете выбор. В этом ваша сила.

Он шагнул к мольберту.

– Подбородок вверх. Голову откинуть. Взгляд на меня.

Опять ее сердце колотится. Опять во рту пустыня. И на этот раз она ощутила, как ее ноги подкашиваются.

Как он это делает?

– Скажите, все женщины, которых вы пишете, влюбляются в вас?

– Некоторые успевают возненавидеть. Или испытывают острую неприязнь.

Он отбросил страницу с набросками. Начал новую.

– А вам это безразлично, поскольку вы получаете то, чего добиваетесь.

– Конечно. Смотрите на меня. А скажите, почему романы ваши – для подростков?

– Потому что это весело. В юности и отрочестве так много драм. Желание. Открытие. Ужасная потребность принадлежать кому-то. Ужасный страх не быть, как все. Добавьте оборотней. И получается аллегория, и становится еще веселее.

– Ну, да, оборотни – настоящее веселье, что тут скажешь! Но моей сестре Райли действительно понравилась ваша первая книга.

– Правда?

– Кейли рулит, и Эйден крут, но особенно она любит Мела.

– Вот это мило. Мел – лучший друг главного персонажа и очень неуклюжий болван.

– Вполне логично, поскольку она сама глупа, как пробка, и поэтому всегда на стороне неудачника. Я пообещал ей, что куплю вторую книгу, а вы ее подпишете.

Она зажмурилась от удовольствия.

– Через месяц у меня будет несколько сигнальных экземпляров. Я подпишу один и пришлю вам.

– Здорово. Я тут же стану ее любимым братом.

– Держу пари, вы уже ее любимый брат. Вы ее выслушиваете, и даже когда дела плохи, дарите что-нибудь на счастье.

– Развернитесь.

– Что?

Он покрутил в воздухе пальцем.

– Нет-нет, круто развернитесь.

На этот раз палец быстро дернулся.

Она почувствовала себя глупо, но все же быстро покружилась.

– Еще раз. Руки вверх, постарайтесь увлечься тем, что делаете.

Он включил музыку, чтобы отвлечь ее, помочь стать естественной.

– Так лучше. Замрите в этой позе, рук не опускайте. Ваш отец служил за океаном?

– Раза два. В Германии. Но тогда я была совсем маленькой и ничего не помню. А в Италии было славно.

– Ирак?

– Да, а вот это уже было скверно. Он дислоцировался в Форте Ли в Виргинии. Так что мы там жили.

– Тяжко.

– Армейская жизнь не для слабаков.

– А сейчас?

– Стараюсь не быть слабачкой. Но вы спрашиваете, что он делает сейчас? Вышел в отставку, и они переехали на Аляску. Им там нравится. Купили небольшой магазин, едят бургеры с лосятиной.

– О’кей… Свободнее! Снова тряхните волосами. Вы там бывали?

– В Джуно? Пару раз. Устроилась на работу в Ванкувере, потом отправилась в Джуно. Нашла место в Миссуле, а когда работа закончилась, снова добралась до Джуно. Бывали там?

– Да, это потрясающе.

– Точно.

Она мысленно представила себе город.

– Все равно что другой мир. Новая планета. Не ледяная планета Хот, но что-то вроде.

– Что?

– Хот, ледяная планета. «Звездные войны», «Империя наносит ответный удар».

– Ах, да…

Видимо, не слишком рьяный фанат «Звездных войн», решила Лайла и вернулась к прежней теме.

– Что вы рисовали на Аляске?

– Пейзажи, ибо только безумец откажется от такого. Одну из женщин инуитов в образе Снежной королевы, возможно, правительницы ледяной планеты Хот, – добавил он, чем заработал ее сияющую улыбку.

– Почему у вас в основном женщины? Вы пишете много и разное, но почему по преимуществу женщин – и такие причудливые сюжеты? Либо добрые, вроде ведьмы, играющей на скрипке посреди луга, либо русалки, пожирательницы мужчин.

Его взгляд изменился. От пристального, видящего ее насквозь, до более спокойного, исполненного любопытства.

– Почему вы считаете, что женщина на лугу – это ведьма?

– Потому что там ощущается власть и ее наслаждение этой властью, не меньшее, чем музыкой.

– Вы правы. Она застигнута в момент слияния: ее музыка, ее волшебство. Если бы картина по-прежнему была у меня, я бы отдал ее вам, потому что вы все это поняли. Но куда бы вы ее повесили?

– Это небольшая проблема, – согласилась она. – Но еще раз, почему почти всегда женщины?

– Потому что они обладают силой. Жизнь исходит от них, и в этом их волшебство. Пока этого достаточно.

Он отбросил карандаш.

– Нужно найти подходящее платье. Что-то, что обладало бы неким движением.

Поскольку она не была уверена, что он согласится, то не спросила, можно ли посмотреть, что он нарисовал. А просто подошла и посмотрела.

О… Ее лицо, тело – в самых разных ракурсах…

– Проблема? – спросил он, увидев ее растерянность.

– Как отражение в трельяже примерочной…

Она повела плечами.

– Вы слишком много видите.

Он увидит больше, когда уговорит ее позировать ню, но не все сразу.

– Итак…

Он снова взял стакан с кофе.

– Теперь дела.

– Вам необязательно помогать мне с делами. Я получила новое платье.

– Все равно мне нужно забрать почту.

Он оглядел мастерскую.

– И нужно выйти отсюда.

– Да, конечно, дайте мне минуту.

Оставшись один, он вынул телефон, снова включил. Увидел дюжину сообщений, видеосообщений и эсэмэсок, отчего мгновенно разболелась голова. Положительно необходимо выйти.

Все же он задержался, чтобы ответить на несколько самых важных посланий, и убрал телефон. Вышла Лайла – в капри и топе, в которых пришла сюда.

– Платье в сумке. Я действительно могу его забрать?

– Да. Это же не мое платье.

– И все же…

– Я же сказал, возьмите.

– Но у него должна быть владелица, она его не потребует?

– Его оставила Хлоэ… а может, Кора, сто лет назад. И она, кем бы ни была, знает правила. Если оставить вещи здесь больше чем на два месяца, – он мягко подтолкнул ее к лифту, – они либо окажутся в гардеробной, либо в мусоре. Иначе тут бы все было ими завалено.

– Сурово, но справедливо. Кора. Сестра? Модель? Подружка?

– Единокровная сестра со стороны отца.

И поскольку одно из сообщений было от Коры, его мысли снова вернулись к Оливеру.

– Завтра выдадут его тело.

Она коснулась его руки:

– Это хорошо. И означает, что вы сможете заказать заупокойную службу, попрощаться.

– Это означает эмоциональный цирк. Но что тут можно поделать? Ни к чему вытаскивать метлы, пока слоны не закончат танец.

– Понимаю, – ответила она, немного подумав. – Вы нелестно отзываетесь о семье.

– Сейчас я чувствую, что немного устал от своей семьи.

Он схватил ключи, темные очки, маленький матерчатый мешочек.

– Положите в свою сумку. Это для почты.

Она не могла поверить, что для почты нужен мешок, но послушалась.

Он сунул ключи в карман, нацепил очки.

– Просто такое тяжелое время, – заметила она.

– Вы не представляете.

Он повел ее на улицу.

– Вам следует прийти на похороны.

– О, не думаю…

– Определенно. Вы немного отвлечете их и сохраните ясную голову в минуты кризиса. А там будет немало кризисов. Я пришлю за вами водителя. В десять утра.

– Я не знала его.

– Между вами существует связь, и вы знаете меня. Люк поедет с вами. В воскресенье. Воскресенье вас устраивает?

Солги, приказала она себе, но знала, что не сможет.

– Вообще-то это мой свободный день, между Килдербрандами и Ловенсштайнами, но…

– Тогда все в порядке.

Он взял ее за руку и повел в противоположном направлении.

– Я собиралась домой.

– Сначала одна остановка. Здесь.

Он показал на дорогой женский бутик.

Ожидая зеленый свет, пропуская огромный грузовик фирмы доставки, она получила секунду, чтобы перевести дыхание.

– Аштон, не посчитает ли ваша семья мой приход на похороны вашего брата вторжением любопытной случайной соседки?

– Лайла, у меня двенадцать братьев и сестер, многие из которых имеют мужей и жен, бывших мужей и жен, детей, приемных детей. У меня множество теток, дядей, бабушек и дедушек. И ничто не считается вторжением.

Он потащил ее через улицу, обогнув женщину с вопящим ребенком в коляске, и почти втолкнул в магазин: высокий стиль и яркие краски. А цены!

– Джесс.

– Аш.

Стройная блондинка в черно-белом мини и красных босоножках на невероятных каблуках подставила Ашу щеку.

– Приятно видеть тебя.

– И мне тебя. Ну как, нашла ты что-нибудь или нет?

– Есть пара вещей, которые, кажется, подойдут. Это твоя модель? Я Джесс.

– Лайла.

– Ты прав насчет красного, – сказала она Ашу. – Думаю, я знаю, что подойдет. Идите в заднюю комнату.

Она повела их в невероятно забитую кладовую и сняла с тремпеля два красных платья с широкой юбкой.

– Не это. Это.

– Точно.

Прежде чем Лайла успела разглядеть платья, Джесс повесила одно на тремпель и протянула другое.

Аш растянул широкую юбку с оборками и кивнул.

– Должно получиться, но под ним мне нужен цвет.

– С этим все в порядке. Думаю, это вот подойдет. Вместо нескольких объемных нижних юбок здесь внизу разноцветные оборки. А если не подойдет, найду портниху, чтобы сшить то, что нужно.

– Давай посмотрим.

Он сунул юбку и платье Лайле.

– Примерьте.

– Но у меня дела, – напомнила она.

– Успеется.

– Позвольте показать вам примерочную, – вкрадчиво включилась Джесс, выталкивая Лайлу из кладовой и вталкивая в примерочную с чертовым трельяжем.

– Воды с газом?

– Пожалуй. Спасибо.

Она снова переоделась. Юбка была широка в талии, так что она выудила из сумки зажим для бумаг и стянула ее.

И платье село в точности по фигуре.

Не ее стиль, конечно. Слишком красное, слишком бросается в глаза, слишком глубокий вырез. Но заниженная талия зрительно увеличивала рост, и с этим трудно поспорить.

– Вы уже облачились?

– Да, я только… ну, заходите, – пробормотала она, когда Аш уже сделал это.

– Да, то, что надо.

Он снова покрутил пальцем в воздухе, что означало, что он просит ее повернуться. Она закатила глаза, но повернулась.

– Почти. Нам нужно…

Он поднял юбку.

– Эй!

– Спокойно. Это примерка. Держите юбку. Покажите ногу повыше. И больше цвета.

– Нижняя юбка слишком широка в талии. Я ее заколола.

– Джесс.

– Без проблем, и ей нужен лифчик получше. Ммммм… Тридцать два «А»?

Унизительно точно.

– Да, – буркнула Лайла.

– Подождите.

Она выбежала.

Пытаясь восстановить душевное равновесие, Лайла потихоньку пила воду. Аш изучал ее.

– Уходите.

– Через минуту. Золотые серьги-обручи, много…

Он провел пальцем по ее запястью.

– …браслетов?

– Да.

– Минуту!

Вернулась Джесс с огненно-красным лифчиком и выставила Аша.

– Иначе бы он остался, – улыбнулась она. – Пока вы надеваете лифчик, я измерю вам талию.

Лайла со вздохом отставила стакан и попыталась не думать о том, что обнажается до пояса перед незнакомой женщиной.

Спустя четверть часа они вышли из примерочной – с платьем, лифчиком и такими же трусиками, на которые она согласилась в минуту слабости.

– Как это все вышло? Все, что я сделала, – выглянула в окно.

– Физика? – предположил он.

– Действие и противодействие?

Она снова вздохнула.

– Полагаю, что все могу свалить на науку.

– Какие дела теперь нужно сделать?

– Не уверена, что припомню.

– Подумайте. А пока мы пойдем на почту.

– На почту.

Она покачала головой.

– Вы купили мне нижнее белье.

– Это гардероб.

– Это нижнее белье. Красное нижнее белье. Чуть больше недели назад я даже вас не знала, а теперь вы купили мне красное нижнее белье. Вы вообще видели ценники?

– Вы сказали, что выходите за меня не из-за денег.

Она невольно рассмеялась и тут же вспомнила:

– Игрушка! Я хотела купить игрушку для Томаса!

– Мне казалось, у него есть игрушки.

Мимо прошаркал мужчина в длинном пальто, бормоча непристойности и оставляя за собой невероятную волну вони.

– Я люблю Нью-Йорк, – сказала она, наблюдая, как пешеходы старательно обходят и огибают разгневанного безумца. – Действительно люблю.

– Он живет где-то недалеко. Я вижу его или обоняю раза два в неделю, – сообщил Аш. – Он никогда не снимает это пальто.

– Отсюда и запах. Если верить прогнозу, сегодня тридцать пять градусов жары, и я бы сказала, что прогноз верен. И, да, у Томаса есть игрушки, но это прощальный мой ему подарок. И мне нужно купить бутылку вина для Килдербрандов. Цветы я закажу в субботу.

– Вы оставляете им бутылку вина и цветы.

– Да. Этого требует вежливость. Одной из ваших многочисленных матерей следовало бы научить вас этому.

Она вдохнула запах хот-догов, идущий от уличного лотка, – куда приятнее, чем от человека в длинном пальто.

– Почему я иду с вами на почту?

– Какая разница? Мы уже здесь.

Они вошли, он взял ее за руку и повел к стене из ящиков. Вытащил ключ, открыл один и вздохнул:

– Черт!

– Он почти полон, – заметила она.

– Это за несколько дней. Может, неделю. В основном всякий мусор. Почему люди убивают деревья, чтобы печатать рекламу?

– О, в этом мы абсолютно единодушны.

Он порылся в почте, бросил пару конвертов в матерчатый мешок, который ему протянула Лайла, и вытащил конверт с подкладкой.

И замер.

– Что это?

– Письмо от Оливера.

– О…

Она уставилась на письмо. На адрес, написанный большими буквами, размашистым почерком.

– На штемпеле…

– День, когда он был убит.

Аш не глядя высыпал содержимое ящика в мешок и разорвал конверт.

Оттуда выпали ключи и записка на карточке с монограммами.

«Привет, Аш.

Я приду через день-другой, чтобы забрать ключ. Посылаю это тебе на хранение, пока не завершу сделку. Клиент немного обидчив, поэтому если мне понадобится уехать из города на пару дней, я дам тебе знать. Можешь забрать товар и принести мне домой. Он находится в отделении «Уэллс Фарго», рядом с моим домом. И поскольку я подделал твою подпись на карте – совсем как в старые времена! – ты без проблем доберешься до сейфа. Цени это, братец.

Скоро поговорим. Оливер».

– Черт побери.

– Какой товар? Какой клиент?

– Полагаю, мне нужно это выяснить.

– Нам, – уточнила она. – Я в этом тоже по уши завязла.

– Хорошо.

Он сунул записку в мешок, а ключи положил в карман.

– Тогда – в банк.

– Именно там может найтись причина убийства.

Ей пришлось почти бежать, чтобы успеть за его широким шагом.

– Но разве не лучше отдать ключ полиции?

– Оливер послал его мне.

Она схватила его за руку, чтобы немного придержать.

– Что он имел в виду, когда писал, что подделал вашу подпись, как в старые времена?

– Детские проделки. Школьные табели, все в этом роде. В основном.

– Но вы не были его официальным опекуном!

– Нет. Не совсем. Это очень сложно.

Не его опекун. Но тот, на кого он рассчитывал.

– Он знал, что попал в беду, – продолжал Аш, – но он постоянно попадал в беду. Обидчивый клиент – означает, что клиент был в бешенстве. И Оливер не хотел, чтобы у него или в его квартире что-то нашли. Поэтому положил в банковский сейф и прислал мне ключ.

– Поскольку знал, что вы сохраните ключи для него.

– Я бы швырнул конверт в ящик стола и разозлился бы настолько, что бросил бы ему в лицо, когда он пришел, и сказал бы, что не хочу ничего об этом и слышать. Он знал это, потому так и сделал, прислал этот ключ. Потому что ему не пришлось бы все объяснять – я просто бы не позволил ему ничего объяснять мне.

– Это не означает, что во всем виноваты вы.

– Не означает. Где, черт возьми, этот банк?

– Нужно на следующем углу свернуть влево. Но они не позволят мне войти с вами, чтобы открыть сейф. Вам необходимо удостоверить свою личность.

– И правда.

Что-то обдумав, он остановился.

– Я возьму то, что там лежит. Полагаю, нужно отнести это в вашу квартиру. Я иду в банк. Вы – в магазин, купите, что нужно. Взгляните на меня.

Он повернул ее лицом к себе.

– Вполне возможно, что кто-то следит за нами или одним из нас. Поэтому нужно вести себя как ни в чем не бывало. Делать намеченные дела.

– Как было запланировано.

– Вот и придерживайтесь намеченного. Купите пока что-нибудь, а потом пешком пройдемся до вашего дома. Мирная, спокойная прогулка.

– Вы действительно думаете, что за нами следят?

– Вполне вероятно. Поэтому…

Он наклонился и легонько коснулся губами ее губ.

– Потому что я купил вам красное белье, – напомнил он. – Идите в магазин.

– Я… я собиралась в маленький маркет, вон там.

– Погуляйте по маркету, пока я не приду за вами.

– О’кей.

Все это как странный сон, твердила она себе, топчась вдоль рядов товара. Позирование для картины, красное белье, записки от мертвых братьев, поцелуй на тротуаре… И какая-то предполагаемая слежка…

Так что остается купить вино и посмотреть продолжение странного сна.

8

Это не отняло много времени. Аш часто думал, что Оливер мог бы сделать блестящую карьеру фальсификатора. В подлинности подписи никто не усомнился. Оливер с легкостью подделывал подписи отца, да и бесчисленное множество других. Ключ подошел, банковский служащий вышел, и Аш остался один, глядя на коробку, содержимое которой стоило жизни Оливеру и женщине, которую тот, возможно, любил. Содержимое привело киллера в его дом и дом друга.

Аш был в этом уверен.

Он открыл коробку.

И взгляд его остановился. Стопки перехваченных бумажными лентами сотен, новеньких, хрустящих, как молодой салат. Толстый конверт из оберточной бумаги. И коробка поменьше, тщательно втиснутая между ними. Шкатулка из дорогой коричневой кожи, с позолоченными петлями.

Аш открыл ее. И увидел блеск и сияние, роскошь, лежавшую на толстой подложке.

За это? Умирать вот за это?

Аш вынул конверт, вытащил документы, прочитал все, что мог. И снова задумался. За это вот – умирать?

Сдерживая гнев, он закрыл и снова запер шкатулку. Вынул из магазинного пакета завернутые в тонкую бумагу покупки, уложил туда шкатулку, сунул в пакет деньги и конверт, прикрыл бумагой и платьем и вышел, оставив пустой сейф на столе.

Так. Теперь ему нужен компьютер.

Лайла бродила по маркету столько, сколько сочла разумным. Купила вино, два огромных прекрасных персика, небольшой клинышек сыру «Порт Салю» и долго стояла над оливками, словно собиралась сделать важнейшее приобретение дня. А может, и года.

Наконец она наполнила маленькую корзинку всякой всячиной и, оказавшись у прилавка, поморщилась, когда узнала, сколько стоила ей эта всякая всячина. Но постаралась улыбнуться кассиру и сохраняла улыбку, даже когда обернулась и взглянула на удивительно красивую азиатку в изумрудно-зеленых босоножках на высокой танкетке.

– У вас изумительные туфли, – небрежно бросила она, поднимая пакет, как сделала бы при любых обстоятельствах.

– Спасибо.

Женщина скользнула взглядом экзотических глаз по красивым, многоцветным, но видевшим много миль босоножкам на плоской подошве.

– У вас тоже симпатичные.

– Для повседневной ходьбы. Но не для торжественных случаев.

Довольная собой, Лайла вышла и пошагала к банку.

Скучные туфли, решила Джей, для скучной жизни. Но что братец так долго делает в банке? Неплохо бы последить за ними подольше, и поскольку платят ей хорошо и Нью-Йорк ей нравится, она последит.

Аш вышел из банка, как раз когда Лайла спорила с собой, подождать еще или войти.

– Я больше не могла торчать в магазине…

– Все прекрасно. Пойдем.

– Что было в сейфе?

– Поговорим, когда будем на месте.

– Хоть намекни! – Она убыстрила шаг, чтобы не отставать, попутно отметив мысленно, что их обращения друг к другу уже не первый раз демонстрируют укорачивание дистанции, спровоцированное чувством опасности – но и чем-то еще… – Кровавые бриллианты, кости динозавров? Золотые дублоны, карта с местоположением Атлантиды? Она же где-то на дне океана…

– Нет.

– Да! – запальчиво возразила она. – Океаны покрывают большую часть планеты, так что…

– Я про сейф. Ничего из того, что вы перечислили, в сейфе не было. Мне нужно кое-что проверить на вашем компьютере.

– Коды запуска ракет, ключ к тайне бессмертия, лекарство против мужского облысения?

В ответ он невесело улыбнулся.

– Стоп! Он работал в антикварной фирме. Любимый резец Микеланджело? Эскалибор? Тиара Марии-Антуанетты?

– Уже горячее.

– Привет, Этан, как вы сегодня?

Аш не сразу сообразил, что это она швейцару.

– Ничего, мисс Эмерсон. Занялись шопингом?

– Новое платье! – кивнув, просияла она.

– Носите на здоровье. Нам будет вас недоставать.

Этан открыл перед ними дверь и обменялся с Ашем кивками.

– Он работает здесь одиннадцать лет, – сообщила Лайла, когда они шли к лифту. – И знает все обо всех. Но никогда не сплетничает. Но откуда кто-то узнал, что это был любимый резец Микеланджело?

– Чего не знаю, того не знаю. Я и без того с трудом следую по лабиринту ваших мыслей.

– Вы расстроены.

Она провела ладонью по его руке.

– Я это вижу. Что-то плохое? Что вы нашли?

– Он умер за это. По-моему, вполне достаточно.

Больше не пытаясь утешить его, она приказала себе успокоиться и не нервничать.

Вынула ключи, когда открылась дверь лифта, и молчала, пока они шли к квартире.

Погладила Томаса, который ринулся ей навстречу с таким видом, будто пробыл с ней в разлуке много недель.

– Знаю-знаю, я отсутствовала дольше, чем собиралась. Но теперь я вернулась. Им бы стоило завести для него котенка, – заметила она, относя пакет с едой в кухню. – Бедняга не любит быть в одиночестве. Хотя котенок вырастет… И они начнут делить территорию… Нет, этот вариант не проходит.

Пытаясь загладить вину, она вытащила кошачье лакомство и, протягивая коту, что-то нежно проворковала.

– Ну, теперь скажете? – осторожно спросила она Аша.

– Покажу.

Свой пакет он поставил на стол в столовой. Убрал бумагу и вынул кожаную шкатулку.

– Какая чудесная, – прошептала Лайла. – Особенная. И то, что в ней, конечно же, тоже чудесное и особенное.

Она затаила дыхание. Аш поднял крышку.

– Удивительно! Что-то старинное. Такая затейливая штуковина не может не быть старинной. Это золото, настоящее золото?! Столько золота! А бриллианты – они настоящие? А сапфир?

– Это мы и узнаем. Мне нужен ваш компьютер.

– Валяйте!

Она махнула рукой, показывая, где у нее ноутбук.

– Можно я это вытащу?

– Разумеется.

Пока она возилась, Аш вбил в строку поисковика «яйцо, ангел, колесница».

– Умопомрачительно! Немыслимая работа! Тонкая и изящная!

Она подняла вещицу, как маленькую бомбу – осторожно, едва касаясь.

– Какое затейливое! Даже немного вызывающее, на мой взгляд. Но прекрасное. Изумительно, когда видишь такую работу. Золотой ангел тянет золотую колесницу, в которой лежит яйцо. А яйцо… Боже, вы только взгляните на этот блеск! Должно быть, настоящие драгоценные камни! Если это так…

И тут до нее дошло:

– Это Фаберже? Разве он… они… я не слишком в этом разбираюсь… Не русские ли ювелиры изготавливали такие яйца? Мне и в голову не приходило, что они могут быть такими изысканными. Это куда больше, чем просто игрушка.

– Фаберже, это он. И они, – рассеянно обронил Аш, вчитываясь в найденную статью.

– Коллекционеры их собирают, так? Или они находятся в музеях. По крайней мере старые. Они должны стоить тысячи, сотни тысяч.

– Больше.

– Миллион?

Он покачал головой, продолжая читать.

– Бросьте, кто заплатит больше миллиона за какое-то там яйцо, даже такое? О, оно открывается! А там… Аш, смотрите!

Ее природное любопытство и вечное стремление допытаться, «как это работает», просто вопили от восторга.

– В яйце маленькие часики! Часы ангела! Ладно, согласна на миллион, учитывая часы.

– Сюрприз. То, что в яйце, называют сюрпризом.

– Потрясающе! Я хочу еще его поразглядывать…

Пальцы невыносимо чесались при мысли о возможности понять, как все это сделано.

– Но как-то боязно… Миллион!

– Возможно, в двадцать раз больше.

– Что?!

Она чуть не отпрыгнула и спрятала руки за спину.

– Легко. Золотое яйцо с часами, – прочитал он вслух, – украшенное бриллиантами и сапфиром, в золотой двухколесной колеснице, которую везет золотой херувим. Сделано под руководством Петера Карла Фаберже для царя Александра Третьего в одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году. Одно из императорских яиц. Одно из восьми утерянных императорских яиц.

– Утерянных?

– Согласно тому, что я читаю, всего яиц было около пятидесяти, сделанных Фаберже для царей Александра и Николая. Сорок два находятся в музеях или личных коллекциях. Восемь не найдены. Херувим с колесницей – один из восьми.

– Если оно настоящее…

– Это первое, что мы должны проверить.

Он постучал пальцем по конверту из оберточной бумаги.

– Здесь документы. Некоторые, по-видимому, на русском языке. Но то, что я сумел прочесть, удостоверяет подлинность этих предметов. Если только сами документы не подделка.

– И без документов яйцо слишком изысканное, чтобы быть подделкой. Если у кого-то такой талант, зачем заниматься подделками? Впрочем, все же люди этим занимаются. Не понимаю.

Она присела и приблизила глаза к диковинной вещице.

– Если это подделка, тот, кто соберется купить это, обязательно проверит подлинность. Я знаю, что иногда особенно искусные подделки проходят все испытания, но тут это вряд ли возможно. Если оно настоящее… вы не шутили насчет двадцати миллионов?

– Возможно, больше, судя по тому, что я читаю. Очень легко все выяснить.

– Как?

– Дядя Оливера. Его босс. Владелец и собственник «Олд Уорлд Энтикс». Если Винни не знает, то он знаком с людьми, которые знают.

Яйцо сверкало, переливалось, отражая эру роскоши. Не просто великое искусство, но история.

– Аш, нужно отнести его в музей.

– Ну да, войти в «Метрополитен» и сказать: «Эй, смотрите, что я нашел!»

– В полицию.

– Рано. Мне нужны ответы, а они их не дадут. Нужно узнать, откуда все это у Оливера. Была это сделка? Он украл все – или купил?

– А он мог его украсть?

– Ну разумеется, он не вламывался в чужой дом. Но если выманил у кого-то обманом? Лгал? Манипулировал? Он вполне на такое способен. Вот пишет, что у него был клиент. Он получил все от клиента – или собирался ему доставить?

– А вы все документы прочли? Может быть, есть какая-то… купчая?

– Ничего подобного, но я не прочитал еще всех бумаг из его квартиры. В банковском сейфе лежало около шестисот тысяч долларов наличными.

– Шестьсот тысяч?!

– Приблизительно, – ответил Аш так рассеянно, что Лайла молча уставилась на него.

– Сама по себе сумма таких размеров означала в случае с Оливером, что она была у него не очень долго. И у него были планы. Возможно, он не хотел или не мог сообщить об этих деньгах. А если ему заплатили, а он понял, что этого недостаточно, и попытался выжать из клиента еще денег…

– Если это стоит столько, сколько вы сказали, почему бы не заплатить больше? Зачем убивать двоих?

Он хотел было ей напомнить, что людей иногда убивают и за несколько бренных монет. Или просто потому, что хотят кого-то убить. Но не стал развивать этих тем.

– Возможно, они с самого начала планировали лишить его жизни, а может быть, он просто вывел из себя не того клиента. Я знаю одно: нужно удостовериться в подлинности этих сокровищ. Узнать, где Оливер их раздобыл и для кого.

– А потом?

Взгляд зеленых глаз был кинжально-острым.

– А потом кто-то заплатит за убийство брата и его женщины.

– Как только вы все распутаете, нужно идти в полицию! – жестко отвечала она.

Он слегка поколебался. В своем воображении он уже заставлял преступника платить за содеянное. Но, глядя Лайле в глаза, понял, что не сможет этого сделать. Он упадет в ее глазах, если начнет мстить сам!

Поразительно, как много ее мнение стало для него значить.

– Да, я пойду к копам.

– О’кей. Я приготовлю ланч.

– Вы собираетесь приготовить ланч?

– Нам нужно поесть и подумать.

Она снова осторожно подняла яйцо из гнездышка.

– Вы делаете это, потому что любили его. Иногда он был настоящим, как вы сказали, чирьем в заду, иногда позором, часто разочарованием. Но вы любили его и потому будете делать все, что можете, лишь бы узнать, почему это произошло. Да, вы скорбите, но в самой скорби кроется ярость. А это неправильное, нехорошее чувство.

Она положила руку поверх его руки, словно в желании усмирить эту скорбь.

– Конечно, естественно его испытывать и даже хотеть наказания для того, кто это сделал. Но вы не такой. Благородство вам не позволит вершить самосуд. Поэтому я очень хочу вам помочь – и предлагаю начать с ланча.

Она пошла на кухню и стала рыться в продуктах, разложить которые еще не успела.

– Почему вы не прикажете мне убираться вон, проваливать и держаться от вас подальше?

– Зачем?

– Потому что я принес в ваш дом…

– Не мой!

– …на место вашей работы, – поправился он, – предмет, потенциально стоящий миллионы и, несомненно, раздобытый нечестными средствами. То, во что замешан мой брат, побудило кого-то вломиться в квартиру вашей подруги, чтобы искать вас или информацию о вас, и вполне возможно, пока вы встречаетесь со мной, эта особа – вероятно, убийца – будет следить за вами.

– Вы забываете трагическую потерю туфель Джули!

– Лайла…

– Их нельзя не принимать в расчет, – возразила она, ставя на огонь кастрюльку, чтобы сварить пасту. Салат с пастой – это то, что им надо сейчас. Быстро и вкусно.

– И ответ прост: вы – не ваш брат.

– Странный ответ.

– Первая часть ответа, – уточнила она. – Может быть, Оливер мне бы понравился. А может быть, выводил бы меня из себя, потому что зря растратил такой потенциал, столько возможностей. А вы не тратите. И это вторая часть ответа. Вы не растрачиваете себя зря. И это для меня важно. Не тратить зря ничего: ни времени, ни способностей, ни возможностей. Вы будете стоять за него горой, хотя уверены, что он сделал не только нечто глупое и опасное, но и просто немыслимое. Но все равно будете стоять за него. Верность. Любовь, уважение, доверие? Все это имеет существенное значение, но ничто не значит без верности. И это все, что я об этом думаю.

Ее темные глаза были исполнены чувств.

– Так почему я должна вас выгнать?

– Потому что вы не знали его. А ваша жизнь немыслимо усложнилась.

– Я знаю вас. И жизнь состоит из сложностей. Да и если я вышибу вас, вы не станете меня писать.

– Но вы не хотели, чтобы я вас писал.

– Не хотела… И все еще не уверена, что хочу, но теперь меня разбирает любопытство.

– У меня сложился сюжет и второй картины.

– Видите, ничто не потрачено зря. И какой же этот второй сюжет?

– Вы лежите в беседке, на густой зеленой траве, на закате. Только что проснулись, и волосы ваши рассыпаны.

– Просыпаюсь – на закате?

– Да, как ночная фея.

– Я фея…

Ее лицо осветилось радостью.

– Мне это нравится. А костюм?

– Изумруды.

Она перестала помешивать пасту и замерла.

– Изумруды?

– Изумруды, как капли волшебного моря, сверкающие на вашем теле – на шее, груди… Я собирался чуть-чуть подождать, прежде чем предложить вам вторую картину. Но теперь, думаю, стоит выложить карты на стол, пока у вас еще есть время передумать.

– Я могу передумать в любое время.

Он улыбнулся, подступил ближе.

– Я так не cчитаю. Теперь самое время подхватиться и убежать.

– Куда бежать-то? Я нам еду готовлю…

Он взял у нее вилку для пасты и помешал в кастрюльке.

– Теперь или никогда.

Она отступила.

– Мне нужен дуршлаг.

Он сжал ее руку и притянул к себе.

– Теперь.

Поцелуй был не тот, что на тротуаре, не легкое прикосновение губ, а долгое, чувственное, неспешное обладание с электрическими вспышками требовательности, потрясавшими ее до глубины естества.

Неужели ее ноги ослабели тогда, в его мастерской, когда он смотрел на нее? Теперь они просто растворились, оставив ее без всякой опоры, теряющей равновесие.

Если бы он не обнимал ее, она просто рухнула бы на пол.

Она держалась.

Он увидел ее всю до донышка, еще когда в первый раз заглянул ей в глаза, и этому не могли помешать ни потрясение, ни боль свежей раны. Он мгновенно распознал ее талант отдавать, дарить свое внутреннее сияние – но она могла и отнять его, это он тоже мгновенно про нее понял. И сейчас он забирал ее свет и позволял ему окутывать себя им, как жизнью.

– Необыкновенная, – пробормотал он, снова заглядывая ей в глаза, – ты словно просыпаешься в первый день бытия… Вот такую тебя я и буду писать…

– Поэтому вы меня поцеловали? Ради картины?

– Вероятно, это одна из причин. Не основная, но одна из…

Он откинул назад ее волосы.

Она молча сняла кастрюльку с огня.

– Вы спите со всеми женщинами, которых рисуете?

– Нет. Близость – в самой работе, и обычно чувственность – тоже. Но это работа. Я сразу же захотел, чтобы ты мне позировала, едва увидел тебя. Хотел спать с тобой… Когда я впервые пришел сюда, ты обняла меня перед уходом. Это был не чисто физический жест: я не так глуп.

Он уловил промелькнувшую на ее лице улыбку, но она тут же отвернулась и опрокинула кастрюльку над дуршлагом.

– Это было сочувствие. Я хотел его – и хотел тебя. Может быть, тогда я искал утешения. Сейчас – нет.

Нет, не утешения, мысленно согласилась она. И сама хотела того же. Их чувства опять совпадали.

– Меня всегда привлекали мужчины сильные. Сложные. И это всегда скверно кончалось.

– Почему?

– Почему скверно?

Она дернула плечом и выложила пасту в миску.

– Они от меня уставали.

Лайла добавила в пасту томаты-черри, блестящие черные оливки. Порезала пучок свежего базилика, добавила розмарин и перец.

– Меня нельзя назвать волнующей, я не слишком люблю сидеть дома, готовить и поддерживать огонь в очаге, а также терпеть не могу ежевечерних развлечений и тусовок. И то, и другое должно быть в меру, но во мне всегда было недостаточно одного или слишком много другого. Ну вот, можно есть. Я схитрю и воспользуюсь готовой заправкой.

– Зачем же придавать огласке этот безобидный штришок?

– Забудьте.

– Мне не нужна кухарка или хранительница очага. Или еженощные вечеринки. И в этот момент я считаю тебя самой волнующей женщиной, которую знаю.

Волнующей? Никто никогда еще не говорил ей такого.

– Всему виной ситуация. Напряженная ситуация, порождающая волнение и беспокойство. Возможно, даже приводящая к язве, хотя теперь доктора считают, что причина не в этом. И все же просто позор тратить зря это волнение и напряжение.

Перемешав салат, она открыла хлебницу.

– О, всего одна булочка.

Она взяла пальцами бездрожжевую булку.

– Напополам?

– Конечно!

– Я хотела попросить вас об одном одолжении. Дайте мне немного времени обдумать все это, перед тем как нырнуть. Потому что обычно я ныряю очертя голову и оказываюсь на чересчур большой глубине. Прибавьте сюда обстоятельства – ваш брат, сказочное яйцо, необходимость решить, что со всем этим делать… Я попытаюсь делать шажки помельче, а не нырять сразу.

– Как далеко ты зашла в воду?

– Вода была чуть выше колен, когда вы стали меня рисовать. Теперь доходит до бедер.

– О’кей.

Ее ответ, неординарный, простой, искренний, поразил его чувственностью большей, чем у черного шелка. Ему хотелось коснуться ее. Но он довольствовался тем, что стал играть кончиками ее волос, довольный, что она оставила их распущенными.

– Хотите поесть на террасе? И пока что оставить ситуацию в комнате?

– Превосходная идея. Давайте именно так и сделаем.

«Однако оставлять ситуацию надолго они не могли», – думала она, ибо ситуация имела значительный вес. Но она наслаждалась солнцем, вкусной едой и загадкой человека, ее хотевшего.

С другими мужчинами… были спринтерские забеги, иногда дело кончалось одной ночью. Марафона она не знала. Впрочем, вся ее жизнь была серией коротких забегов. Пока что постоянство не посещало ее, поскольку она решила, что желание постоянства заранее обречено на провал.

Она считала, что построила свою жизнь на основе временности, весьма интересной и продуктивной.

Но отношения с Ашем могут стать точно такими же.

– Если бы нас познакомила Джули на вашей выставке, все это не казалось бы таким странным. Но тогда это, возможно, не было бы таким интересным.

– Ошибаешься.

– Приятно слышать. Но мы познакомились не на выставке.

Она бросила взгляд на окно, все еще закрытое наглухо.

– Слишком много всего в вашей жизни, Аш!

– С каждым часом все больше. Ты не выкинула меня, когда был шанс, так что и с тобой будет то же самое.

– О, я привыкла. Через пару дней у меня будет вид на реку, маленький песик, орхидеи, за которыми нужно ухаживать, и в личном распоряжении тренажерный зал, который либо испугает меня, либо подвигнет на упражнения. Нужно дописывать книгу, вести блог, купить подарок маме на день рождения – думаю, лучше всего лимонное деревце, потому что представляете, как это круто – растить на Аляске собственные лимоны? А еще у меня есть то, что может оказаться краденым императорским яйцом, стоящим больше, чем я могу себе представить, легкое беспокойство по тому поводу, что киллер может следить за мной, и загадка потенциально классного секса с мужчиной, которого я встретила, потому что он потерял брата. Это требует немалой изворотливости. Поэтому мне придется быть ловкой.

– Ты забыла сеансы в моей мастерской.

– Потому что это пугает меня больше, чем личный тренажерный зал или секс.

– Секс так отпугивает тебя?

– Раздеться в первый раз перед мужчиной – это безумно страшно.

– Я буду тебя отвлекать.

– И это плюс.

Она нарисовала маленькое сердечко на запотевшем боку стакана с лимонной водой.

– Что будем делать с яйцом?

Ну вот, ситуация вернулась.

Он вздохнул.

– Я покажу его дяде Оливера. Тому, на которого он работал. Если Винни не сам проверит подлинность, найдет того, кто это сможет.

– Прекрасная мысль. Но оно так или иначе достаточно ценное. Либо цена разумная, если учесть поразительную работу, либо пугающая. А когда он оценит яйцо, что вы собираетесь делать дальше?

– Возьму с собой в дом отца. Там охрана получше, чем у президента. Там оно будет в безопасности. Пока я разбираюсь со всем остальным.

– Но как?

– Я это обдумываю. Винни должен знать коллекционеров, богатых коллекционеров. Или, опять же, знает того, кто с ними водится.

У нее было превосходное воображение. И сейчас она попыталась представить кого-то с бесчисленными миллионами, позволяющими иметь любое хобби. Она ежегодно вела дом у пары геев, собиравших антикварные дверные ручки. А зимой работала у дважды вдовы, имевшей удивительную коллекцию эротических нэцке.

Но бесчисленные миллионы? Пришлось подстегнуть воображение, чтобы представить такое.

Она решила, что ей нужно фото, лицо или хотя бы имя, чтобы добиться успеха.

– В файлах Оливера должно быть что-то о клиенте, а может, в его корреспонденции.

– Я просмотрю.

– Я могу помочь. Могу, – повторила она, когда он не ответил. – Иногда клиенты платят мне дополнительно, чтобы я привела в порядок бумаги и кабинеты, пока их нет дома. В любом случае она должна была знать эту Сейдж, подругу Оливера. Она должна была что-то знать обо всем этом. Все их напряженные разговоры, споры, волнение, беспокойство, я-то считала, что они выясняли отношения, но теперь понимаю, что речь наверняка шла об этих сокровищах, о клиенте. И о том, что он – или они, пытались осуществить.

– Она что-то знала, – согласился Аш. – Но недостаточно. Вы сказали, Сейдж плакала, умоляла, перепугалась смертельно. Думаю, знай она, где Оливер спрятал яйцо, то все бы выдала сразу.

– Возможно, вы правы. Она знала, что именно он прячет, что задумал, но может быть, не то место, где он прячет яйцо. Поэтому она не могла сказать. А он отключился. Тот, кто их убил, сделал огромную ошибку, когда подсыпал снотворное в алкоголь, предположив, что справиться с женщиной будет легче. И что она скажет все, если ее напугать или избить.

Она поднялась и собрала посуду.

– У вас дела. Визиты.

Он встал, взял у нее посуду и снова поставил. И сжал ее руки.

– Он сказал Сейдж примерно вот что: «Послушай, красавица, меньше знаешь, лучше спишь. Я забочусь о тебе». И сам отчасти верил тому, что говорил.

– Тогда это было отчасти правдой.

– Он не сказал ничего Сейдж, потому что не доверял ей и потому что не хотел, чтобы у нее было столько же власти, сколько у него. Это была его сделка. А она умерла за эту сделку.

– И он тоже, Аштон. Скажите мне…

Она сжала его плечи: контакт за контакт.

– Если бы он был в сознании, выдал бы то, что знал, чтобы спасти ее?

– Да.

– Тогда пусть этого будет достаточно.

Она приподнялась на носочки и прижалась губами к его губам. Он порывисто притиснул ее к себе, и она снова начала тонуть, ощущая, как колотится сердце.

– Я мог бы отвлечь тебя сейчас.

– Вне всякого сомнения. Но…

Он провел ладонями по ее рукам, сверху вниз.

– Но?

Они ушли с террасы в квартиру. Он уложил шкатулку в магазинный пакет, прикрыл бумагой. За шкатулкой последовали конверт и деньги.

– Завтра мне нужно уехать. Необходимо кое-что уладить. Поскольку я вынуждаю тебя присутствовать на похоронах, позвони Джули и спроси, не хочет ли она поехать с тобой в воскресенье, если тебе так удобнее.

– Но она и Люк…

– Они взрослые люди.

– Много вы знаете.

– Спроси ее. И пошли мне эсэмэску с адресом дома, куда переедешь. Ты сказала – Аппер Ист?

– Верно. Тюдор-сити.

Он нахмурился.

– Это очень далеко от моего дома. Я договорюсь, чтобы тебя возили на сеансы, когда начнешь позировать.

– Метро… вы слышали о метро? Идет прямо через город. Как такси и автобусы. Таково чудо общественного транспорта.

– Я договорюсь о машине с водителем. Сделай одолжение. Не выходи одна.

– Я не собиралась, но…

– Вот и прекрасно.

Он подхватил пакеты и направился к двери.

– Вам следовало бы взять такси или машину, а не разгуливать с этими дурацкими пакетами. А еще лучше – бронированный автомобиль.

– Мой бронированный автомобиль в автосалоне. Увидимся через пару дней. Оставайся дома. Позвони Джули.

А не слишком ли он любит командовать, подумала Лайла.

И очень ловко умеет сделать так, что эти приказы кажутся одолжениями или просто доводами здравого смысла.

– Сейчас вот пойду и обойду несколько раз квартал, просто ему назло! – пожаловалась она Томасу. – Только не стоит оно того. Посуда, потом книга. И… какого черта?.. Позвоню-ка я Джули!

9

Аш заморозил высокий стакан. Ледяной джин-тоник – любимый летний напиток Винни. И поскольку Аш собирался вторгнуться в мир бедняги и нарушить его покой, самое меньшее, что он мог для него сделать, – это обеспечить ему любимый напиток.

Винни не стал задавать вопросов, когда позвонил Аш. Просто согласился заехать после того, как закроет магазин. Аш слышал нотки печали в его голосе, а также готовность помочь, и знал, что воспользуется и тем, и другим, когда втянет Винни… в сложившуюся ситуацию.

Он был хорошим человеком. Аш думал об этом, обшаривая Интернет в поисках новой информации о яйце. Счастливо женатый почти сорок лет, умный, проницательный бизнесмен, с безошибочным чутьем, отец троих детей, сумасшедший дедушка шестерых внуков. Правда, к этому времени мог появиться и седьмой.

Нужно проверить таблицу.

Он принял к себе Оливера, прекрасно зная, что берет ненадежного и взбалмошного единственного сына сестры. Но это, похоже, сработало. Все ладили с Винни, но он ожидал и требовал честной оценки от всех своих служащих.

Когда бы Аш ни спросил, Винни всегда говорил, что Оливер прекрасно справляется, становится самостоятельным, умеет обращаться с клиентами и имеет талант к антикварному делу.

Да, умеет, по-своему, и в этом, вероятно, корень проблемы.

Он немного посидел, изучая яйцо. Где он был раньше, этот изысканный и причудливый дар, созданный для русских монархов? Кто смотрел на него, нежно трогал детали?

И кто хотел его получить? Настолько, чтобы убить за него?

Услышав звонок, Аш встал.

– Арчер, – проговорил он в домофон.

– Привет, Аш, это Винни.

– Заходите.

Он нажал кнопки замков, вышел из гостиной и спустился вниз.

Винни стоял с кожаным портфелем в руках. Несмотря на жару и рабочий день, на нем был шикарный серый в тонкую белую полоску костюм и крахмальная белая сорочка, дополненная изящно завязанным платком от Эрме с ярким пестрым узором.

Туфли блестели. Волосы были зачесаны назад, белые пряди оттеняли загорелое лицо с аккуратной эспаньолкой.

Он более походил на одного из своих богатых клиентов, нежели на человека, продававшего им антиквариат.

Услышав шаги, он поднял глаза.

– Аш!

В голосе все еще звучал джерсийский выговор его детства.

– Ужасные времена.

Поставив портфель, он крепко обнял Аша.

– Как держишься?

– Очень много дел. Это помогает.

– Это всегда помогает. Что я могу сделать? Олимпия прилетает сегодня, но сразу поедет в дом Оливера. Она не велела мне приезжать до воскресного утра, но, думаю, Энджи и дети приедут завтра.

– Она и Энджи всегда были близки.

– Как сестры, – согласился Винни. – Она предпочла бы иметь в сестрах и братьях не меня, а Энджи и Найджела. Но раз уж мы все собрались, могли бы тебе помочь.

– Не сумеешь ли отговорить ее от волынок?

Винни коротко засмеялся.

– Да ни в коем случае. Она убеждена, что Оливер хотел бы волынки. Полиция что-нибудь узнала?

– Если и да, то мне ничего не говорят.

– Но кто мог решиться на такое? Сейдж… они так друг другу подходили! Думаю, они могли быть счастливы вместе. Возможно, ревность бывшего парня? Я так и сказал полиции, когда они пришли со мной поговорить.

– У нее кто-то был до Оливера?

– У такой женщины? С ее внешностью, образом жизни? Разумеется. Оливер никогда ни о ком не упоминал, хотя я просто уверен, что кто-то был. Но он был счастлив, и это мы должны помнить. Последние несколько недель он был словно наэлектризован. Поговаривал, что хочет куда-то поехать. Думаю, он собирался сделать предложение. Он так и излучал возбуждение и беспокойство, как человек, собирающийся предпринять важный шаг в жизни.

– Кажется, вы правы. Я хочу кое-что вам показать. Наверху.

– Конечно.

Аш повел его к лифтам.

– Он говорил вам что-то о сделке, которую собрался заключить? О каком-то особом клиенте?

– Ничего необычного. Последние несколько месяцев он очень хорошо работал. Занимался ликвидацией имущества, приобрел несколько превосходных вещиц, имея в виду определенных клиентов. У этого мальчика был настоящий талант.

– Да, вы говорили. Сейчас налью вам выпить.

– Не откажусь. Последние дни были трудными. Все любили Оливера, и, благослови его боже, он любил всех. Даже когда выводил вас из себя, все равно его любили. Ты знаешь, каким он был.

– Знаю.

Аш повел Винни в небольшую кухню при мастерской, взял замороженный стакан из кулера под баром с напитками.

– Джин-тоник, верно?

– Сам знаешь. У тебя прекрасный дом, Аш. Когда ты купил его, я подумал: во имя Господа, почему мальчик не разделит его на две квартиры и не поимеет с этого какой-то доход?

– Да, но…

Аш смешал напитки, добавил сок лайма и открыл бутылку пива.

– Жизнь в шумном, людном городе тяжела. Нужно иметь спокойный уголок, куда можно прийти и отдышаться.

– У тебя он есть.

Винни коснулся бокалом его бутылки.

– Я горжусь тобой. Знаешь, что Сейдж купила одну из твоих картин? Оливер упоминал об этом.

– Я видел картину, когда собирал его вещи. Большую часть вещей. Заходите сюда и скажите, что думаете об этом.

Он повел Винни в кабинет.

Яйцо стояло на его письменном столе.

Обычно у Винни было бесстрастное выражение лица типичного игрока в покер, и Аш прекрасно это знал, потому что не раз ему проигрывал. Но теперь лицо Винни осветилось потрясенным восторгом новичка, выложившего на стол четыре туза.

– Где ты взял это? Аштон!!!! Где ты взял это?

– Что это такое?

– Не знаешь?

Винни выпрямился, обошел яйцо, наклонился так низко, что почти коснулся носом золота.

– Это либо яйцо Фаберже «Херувим с колесницей», либо самое великолепное его воспроизведение, которое я когда-либо видел.

– Можете точно сказать, это первое или второе?

– Где ты его достал?

– Из банковского сейфа. Сейфа Оливера. Он послал мне ключи и записку с просьбой сохранить ключ, пока он со мной не свяжется. Сказал, что у него обидчивый клиент и в перспективе выгодная сделка. Думаю, он попал в беду, Винни. И эта беда сейчас стоит на моем столе. Думаю, то, что убило его, стоит на моем столе. Можете сказать, оно настоящее?

Винни упал на стул и сильно растер ладонями лицо.

– Мне следовало знать. Следовало знать. Его энергия, возбуждение, смешанное с беспокойством. Не о женщине. Об этом. Об этом. Я оставил портфель внизу. Он мне понадобится.

– Сейчас принесу. И простите меня.

– За что?

– За то, что впутал вас в это.

– Он мой племянник, Аш. Мальчик моей сестры. Ее единственный мальчик. Я научил его разбираться в антиквариате. Коллекциях. Их ценности. Как продавать и покупать. Конечно, ты позвонил мне.

– Пойду принесу портфель.

Аш знал, что только добавит ему скорби. Цена, которую приходится платить. Но родные прежде всего звонят родным. По-другому у него не выходит.

Когда он вернулся с портфелем, Винни, согнувшись, стоял над яйцом. Очки сползли на кончик носа.

– Всегда теряю эти штуки.

Он снял очки, отложил подальше.

– Пары очков не хватает на месяц. Но я двадцать лет храню лупу ювелира.

Он открыл портфель.

Вынул тонкие хлопчатые перчатки, натянул, включил настольную лампу и стал изучать яйцо через лупу, дюйм за дюймом, с тщательностью хирурга, вглядываясь в крошечные механизмы, сверкающие камни.

– Я приобрел два яйца, не императорских, конечно. Но прекрасные образцы, относящиеся к тысяча девятисотому году. Когда-то мне посчастливилось увидеть и даже осмотреть императорское яйцо из частной коллекции. Так что ведущим экспертом в этой области меня не назовешь.

– Вы мой родственник.

Винни слегка улыбнулся.

– По моему мнению – и это только мое мнение, – перед нами подлинное яйцо Фаберже «Херувим с колесницей», одно из восьми пропавших императорских яиц. Существует только одна фотография этого яйца, причем очень плохая, и несколько не слишком совпадающих описаний. Но работа, качество материала, дизайн… И на нем клеймо Перхина, лучшего мастера фирмы Фаберже того периода. Для меня это совершенно определенно, но ты захочешь получить свидетельство настоящего эксперта.

– У него есть документы. Большая часть на русском.

Аш вынул бумаги из конверта и отдал Винни.

– Я не могу это перевести, – сказал тот, проглядев бумаги. – Но это выглядит как свидетельство о продаже, датированное пятнадцатым октября одна тысяча девятьсот тридцать восьмого года. Цена в рублях. Кажется, три тысячи. Не уверен в курсе обмена валют в тридцать восьмом, но сказал бы, что кто-то совершил выгодную покупку.

Он снова сел.

– Я знаю человека, который может перевести эти документы.

– Буду очень благодарен. Оливер знал, что это такое и чего стоит. Иначе пришел бы к вам.

– Думаю, ты прав. Он знал или знал достаточно, чтобы самостоятельно добыть информацию.

– У вас есть клиент, особенно интересующийся подобными вещами?

– Нет, но всякий искренне любящий антиквариат и коллекционирующий его был бы счастлив это приобрести. При условии, что у него есть тридцать миллионов, а может, и больше. На аукционе она была бы продана за гигантскую сумму. Богатый коллекционер тоже мог бы не пожалеть денег. И Оливер, несомненно, это знал.

– Вы сказали, что он за последние два месяца распоряжался продажей имущества в двух поместьях.

– Да. Дай мне подумать.

Винни потер висок.

– Он оценивал и распоряжался имуществом Суонсона, Лонг-Айленд, и Хилла-Клейборна в Парк-Слоуп.

– Суонсон.

– Да. Но никто не объявлял о продаже чего-то подобного.

– Кто делал списки?

– В этих случаях с клиентами работал Оливер. Он мог сам приобрести яйцо, а я бы уж точно заметил миллионную покупку.

– Оливер вполне мог позволить себе такое. Если продавец не знал истинной цены, а сам он имел в виду определенного клиента.

– Вполне возможно. Некоторые считают наследственный Веджвуд дешевкой. Другие такого же мнения о вазах Даум с журавлями.

– В его бумагах есть купчая. На фигурку антикварного ангела с тележкой. Продано Мирандой Суонсон, за двадцать пять тысяч долларов.

– Господи боже! Миранда Суонсон – это и есть клиентка. Наследство ее отца. Она хотела продать всю или почти всю обстановку дома, и Оливер это устраивал. Он словом не обмолвился…

Винни снова оглядел яйцо.

– Он знал, что это такое?

– Даже если не был уверен, мог и проверить. Возможно, так и сделал. Двадцать пять тысяч за это?

– Чертовски выгодная сделка, – заметил Аш.

– Но… если он знал, это было неэтично. Мы так дела не ведем. И с клиентами так не обращаются. Но… за то, что узнал, нашел это яйцо, я бы гордился им. Он мог бы принести яйцо ко мне. Я был бы горд.

– Он не сказал вам. Потому что вы не позволили бы ему. Это не прямое воровство. Многие даже не посчитали бы это обманом. А вы посчитали бы. Он не мог вам сказать.

Винни не ответил. Аш отошел.

– Он сказал своей подруге и, скорее всего, взял у нее деньги на покупку. Он разыскал собирателя, либо через нее, либо через людей, с которыми познакомился в вашем магазине. Попытался его продать. Изрядный куш. Он знал, что бы вы подумали. Чего бы хотели. Но блеск денег слепил его.

– И он заплатил огромную цену за свою сомнительную этику. Ты ничего не скажешь его матери.

– Нет. И больше никому в семье.

– Уже хорошо. Я бы гордился им, – снова пробормотал Винни и тряхнул головой, словно пытаясь избавиться от назойливых мыслей. Выпрямился и взглянул на Аша.

– Он оставил тебя с кучей проблем. Это за ним всегда водилось, как ни жаль это признавать. Сделай копии документов. Я не хочу брать оригиналы. Попробую отдать на перевод и осторожно поспрашиваю, если хочешь, чтобы это осмотрел настоящий эксперт.

– Пока что с этим воздержимся.

– Я почти ничего не знаю об истории этих яиц. Знаю только, что было заказано пятьдесят императорских яиц и что Ленин во время большевистской революции приказал обыскать дворцы и забрать все сокровища. В тридцатых Сталин продал несколько яиц, чтобы раздобыть валюту. В этом есть сюрприз, что повышает его стоимость. Многие из тех, что находятся сейчас в коллекциях, лишились сюрпризов или каких-то их деталей. Восемь были утеряны после революции. Украдены, проданы, спрятаны или хранятся в очень-очень личных коллекциях.

– Я пошарил в Интернете. Одно из описаний яйца взято из инвентаризационного списка награбленных сокровищ. Похоже, оно не попало в сундуки Ленина – кто-то его стащил.

Аш отнес бумаги к копировальному устройству.

– Где ты собираешься хранить все это, пока разберешься?

– Отвезу в дом отца с охраняемой территорией.

– Вот это правильно. Даже лучше, чем мое хранилище. Но если ты положишь все в основной сейф и скажешь отцу, что это трогать нельзя, он все равно сунет туда нос.

– У меня есть пара мест, куда можно спокойно положить яйцо и бумаги.

Он нашел другой конверт, сложил туда копии.

– Давайте, я налью вам еще.

– Лучше не надо. Энджи сразу поймет, что я выпил две порции. У нее просто радар. Одна порция между работой и домом вполне приемлема. Две – недопустимы.

Он говорил спокойно, даже деловито, но в голосе звучали печаль и, хуже того, разочарование.

– Мне все равно пора. Вернусь домой, позвоню насчет перевода. И когда приеду в дом твоего отца, передам тебе. А ты? Поедешь завтра?

– Да.

– Предложение все еще действительно. Все, что мы можем сделать.

Винни поднялся, положил документы в портфель.

– Это очень важная находка. Оливер сделал что-то большое, то, что имеет значение в этом мире. Просто сделал это неправильно.

– Согласен.

– Не провожай, – попросил Винни, снова обнимая Аша. – И спрячь яйцо подальше. Побереги его и себя. Если раздобуду какую-то информацию перед отъездом, позвоню.

– Спасибо, Винни.

– Поскольку оно не украдено, незачем возвращать его прежнему владельцу. Ему место в музее.

– Я об этом позабочусь.

– Знаю.

Печаль снова блеснула в его глазах. Винни похлопал Аша по спине и спустился вниз.

Да, яйцо должно лежать в безопасном месте, но пока прояснится его история, оно полежит здесь.

Миранда Суонсон. Пора узнать больше.

Он снова сел и набрал в поисковике имя.

Джей намеревалась снова обыскать дом братца. Визит в банк заинтриговал ее. Но появление дяди заинтриговало еще больше.

Второй обыск может быть более продуктивным.

Стоило бы взять братца. Слегка надавить – и он скажет все, что знает.

Джей выбрала серьги с нефритом и жемчугом. Очень стильные. Очень традиционные, чтобы подчеркнуть коротко стриженный парик.

– Именно так, как все рассказала шлюха, перед тем как ты выкинул ее из окна?

– Никого я не выкидывал. Просто все пошло не так. Возьмем братца, привезем сюда. Тихо, спокойно, никто не мешает. Времени займет немного.

Иван говорил с русским акцентом. Джей знала – в ее привычках всегда было знать все о своих помощниках, – что он родился в Куинзе у мелкого мафиозного бойца и стриптизерки, чей роман с героином свел ее в могилу.

– Идиот Оливер неделями не общался с братом. Разве я не проверяла его телефон и компьютер? Ни звонков, ни имейлов. Но он работал на своего дядю.

Хотя она терпеть не могла присутствия Ивана в комнате, когда одевалась, все же, выбрав помаду «Ред Табу», стала тщательно красить губы.

Однажды он попытался дотронуться до нее. Но нож, который она поднесла к его яйцам, быстро охладил пыл.

Больше он ее не беспокоил.

– Дядя – успешный антиквар, – продолжала она. – Дядин бизнес и привел идиота к яйцу.

– А дядя ни хрена об этом не знал.

– Тогда – да, – согласилась Джей. – Возможно, теперь он знает больше. Брат посетил банк, потом дядя посетил брата. Думаю, брат, который трахает тощую суку, видевшую падение шлюхи, теперь знает больше. Может, Оливер не был таким уж идиотом, как мы считали, и положил яйцо в банк.

– Но ты сказала, что брат вышел из банка без свертков.

– Все, что я видела. Если оно было в банке, он мог оставить его там. Или узнал информацию о яйце и его местонахождении. И должно быть, информация обнадеживающая, если он проконсультировался с дядей Оливера. Его боссом. С чего бы вдруг?

Она взяла из коробки обручальное кольцо. Жаль, что брильянт – квадратная огранка, пять карат – фальшивка, но очень хорошая. Она надела кольцо.

– Дядя лучше разбирается в Фаберже, дядя старше и не так силен, как братец. У дяди было больше контактов с идиотом. Поэтому я навещу дядю.

– Зряшная трата времени.

– Наш наниматель назначил меня главной, – холодно напомнила она. – И решения принимаю я. Свяжусь с тобой, если и когда понадобишься.

Она долго и тщательно изучала себя в зеркале. Яркий узор платья консервативного покроя, леденечно-розовые босоножки на каблуках, рыжеватая сумка, неброские украшения ничего не говорили о характере самой женщины.

На первый взгляд все было, как она хотела. Богатая, замужняя, следующая традициям азиатка.

Она в последний раз проверила содержимое сумки. Бумажник, визитница, мобильник, косметичка, складной нож, две пары наручников и девятимиллиметровый «зиг-зауэр».

Она ушла не оглянувшись. Иван сделает все, что она скажет, иначе она просто его убьет. И оба это знали.

Он не знал одного: что она все равно намерена его убить. Покорность только отодвинет неизбежное.

Винни помогали держаться работа, клиенты, помощь служащим. Сердце и ум разрывались между скорбью по искренне любимому племяннику и волнению из-за найденного сокровища.

Он послал копии документов старому другу, который мог их перевести. И хотел сообщить об этом Ашу эсэмэской, но решил, что не стоит. Завтра они увидятся на похоронах. Лучше говорить о находке исключительно с глазу на глаз.

Он не хотел рассказывать все жене. Как только они узнают больше, он расскажет, но все равно лучше не распространяться. Не стоит омрачать и без того мрачное событие. Что бы ни сделал Оливер, он заслуживает погребальной церемонии, где те, кто его любил, могут скорбеть без дополнительной тяжести на сердце.

Поэтому Винни нес эту тяжесть в одиночку. Последние две ночи он почти не спал. А когда бодрствовал, все больше расстраивался.

Он любил мальчика своей сестры. Видел его возможности. Но не был слеп к его недостаткам. И понимал, что стремление Оливера к легким деньгам, к быстрой наживе довело его до гибели.

И ради чего? Ради чего?

Обнаружение потерянного яйца могло бы высоко поднять его репутацию. Принесло бы ему восторженные похвалы – и деньги. Но Винни опасался, что племянник хотел больше. Еще больше. И в результате не получил ничего.

– Мистер Ви, я хотела бы, чтобы вы пошли домой.

Винни взглянул на Дженис, покачал головой. Она работала на него пятнадцать лет, но неизменно называла его «мистер Ви».

– Это помогает мне отвлечься. И, по правде говоря, моей сестре лучше с Энджи, чем со мной. Поэтому я приеду завтра. Дам ей время побыть с Энджи. Дома я только мешаю.

– Если передумаете, мы с Луи закроем магазин. А вам стоило бы побыть с семьей.

– Я подумаю об этом. Но пока… поговорю с этой хорошенькой молодой леди, – объявил он, завидев Джей. – Она уж точно отвлечет меня от моих бед.

– Ох уж вы, – хихикнула Дженис, потому что он этого хотел, но с тревогой наблюдала, как он пересекает магазин. Бедняга скорбит и должен дать себе время опомниться.

– Добрый день. Что показать вам сегодня?

– Так много чудесных вещей!

Джей позволила себе акцент, который всегда тщательно скрывала.

– Я увидела эту вещь, когда проходила мимо. Но тут очень много всего!

– На чем остановился ваш взгляд?

– Мой взгляд?

Она засмеялась, коснулась пальцем уголка глаза.

– У вас превосходный глаз. Это бюро времен Людовика Четырнадцатого. Прекрасное маркетри.

– Можно потрогать?

– Конечно.

Она провела кончиками пальцев поверху.

– Прелестно. Старое, верно?

– Конец семнадцатого века.

– Мой муж… он хочет старину для нью-йоркской квартиры. Я должна найти то, что мне нравится, и то, что понравится ему. Понимаете? Простите мой английский, он не слишком хорош.

– Ваш английский очень хорош и весьма очарователен.

Джей кокетливо похлопала ресницами.

– Вы так добры. Думаю, ему это понравится. Я бы… о, и это!

– Это тоже Людовик Четырнадцатый. Комод буль, с маркетри из меди и черепахового панциря. Как видите, прекрасно сохранилось.

– Да, выглядит новым. Но старое. Именно этого хочет мой муж. Но я не должна выбирать одно и то же. Понимаете? Они должны…

– Дополнять друг друга.

– Да. Они дополняют друг друга?

Винни взглянул на бюро, привлекшее ее взгляд, и улыбнулся.

– Очень.

– А это! В квартире есть небольшая библиотека, и смотрите, этот столик выглядит так, будто на нем книги. Но это ящик. Мне очень нравится.

– Это тюльпановое дерево, – начал Винни.

– Тюльпановое дерево. Как красиво. Мне очень нравится. И эта лампа. Лампа… чтобы видеть ее на… комоде, я правильно произнесла слово «комод»?

– У вас исключительный вкус, миссис…

– Миссис Касл. Я миссис Касл, и очень рада с вами познакомиться.

– Винсент Тартелли.

– Мистер Тартелли.

Она поклонилась и протянула ему руку.

– Вы помогите мне, пожалуйста, выбрать мебель для нашей квартиры. Так много прелестных вещей, – повторила она с мечтательным видом. – Мой муж приедет. Я не могу покупать без его одобрения. Но знаю, что он захочет почти все. Это возможно?

– Конечно.

– Тогда я выберу и позвоню ему. Он будет так доволен!

С ним легко завести беседу!

Они расхаживали по магазину, и он показывал ей мебель, а она восторженно восклицала или немного путалась в английском.

Джей нашла и отметила все видеокамеры наблюдения, пока они обходили оба этажа магазина. Она постепенно подводила его к предметам искусства и коллекционирования.

– Я бы хотела купить подарок матери. От меня. Она любит красивые вещи. Что в этой шкатулке? Она из нефрита?

– Да. Изысканная нефритовая бонбоньерка. Резьба в китайском стиле.

– Мама полюбит ее, – заметила Джей, когда Винни открыл витрину и поставил коробочку на бархатную подушку.

– Она старая?

– Конец девятнадцатого века, Фаберже.

– Француз?

– Нет, русский.

– Да-да-да. Я это знаю. Русский, не француз. Он делает знаменитые яйца.

Она взглянула в глаза Винни и позволила своей улыбке померкнуть.

– Я сказала что-то не так?

– Нет-нет, вовсе нет. Вначале Фаберже изготавливал пасхальные яйца для царя, его жены и детей.

– Это так очаровательно. Яйцо к Пасхе. У вас есть эти шедевры Фаберже?

– Я… – Он чуть замялся, словно хотел скрыть внезапно проявивший себя болевой синдром. – Есть несколько копий, – продолжил он уже гладко, не останавливаясь, – и одно яйцо, выполненное в начале двадцатого века. Но большинство императорских яиц и тех, что были созданы в ту эпоху, находятся в личных коллекциях и музеях.

– Понятно. Возможно, мой муж захочет купить такое яйцо и когда-нибудь найдет, но эта коробочка… бон… бон…

– Бонбоньерка.

– Бон… боньерка, – старательно повторила она. – Думаю, она понравится матери. Можете оставить это для меня? Вместе с другими отобранными вещами? Но это я покупаю для матери, понимаете?

– Превосходно.

Я тоже поняла, констатировала она. Он знает о яйце. Знает, где оно.

– Я уже отняла у вас столько времени, – пробормотала она.

– Вовсе нет.

– Я бы хотела позвонить мужу, попросить его приехать, увидеть все, что я отобрала. Понимаете, он может увидеть и другие вещи или найти что-то такое, что я выбрала неправильно. Но, по-моему, с вашей ценной помощью мне все удалось. И скажу… надеюсь. Это вас не оскорбит, но он бизнесмен и захочет поторговаться.

– Естественно. Буду счастлив обсудить с ним цены.

– Вы очень любезны. Я немедленно ему позвоню.

– Уйду, чтобы не мешать вам.

В это время Дженис отпустила покупателя и, когда Винни к ней подошел, спросила шепотом:

– Как по-вашему, она это всерьез?

– По-моему, да. Нужно взглянуть на ее мужа, но у нее острый глаз. И она может изображать покорность, хотя знает, кто в их семье главный.

– Да, от нее так и несет деньгами, причем совсем не вызывающе. И она роскошная. Готова поспорить, вы правы, и она уговорит его купить большую часть того, что она выбрала, и это сделка, мистер Ви.

– Неплохая суббота выдалась.

– Через полчаса закрываемся.

– Идите. И Луи тоже. Для того чтобы завершить эту сделку, понадобится больше получаса.

– Могу остаться. Никаких проблем.

– Нет, идите. Я закрою магазин. Если все обернется, как я ожидаю, просто поеду вечером в Коннектикут. Это даст мне неплохой старт. Вернусь в Нью-Йорк во вторник. В понедельник звоните, если что-то понадобится.

– Берегите себя, мистер Ви.

Она обняла его. Крепко.

– Берегите себя.

Джей, засовывая телефон в сумочку, подошла к ним.

– Простите. Мой муж рад приехать, но это не близко. Займет, возможно, минут двадцать. Но вы должны закрывать магазин.

– Да, но я останусь и буду работать с вашим мужем.

– Переговоры в неурочное время? Но это слишком большие проблемы для вас.

– О, для меня это удовольствие, уверяю вас. Почему бы мне не заварить вам чаю, пока мы ждем? Или налить бокал вина?

– Бокал вина?

Она послала ему обворожительную улыбку.

– Небольшой праздник?

– Я буду через минуту.

– Ваш хозяин, – заметила Джей, отметив, куда направился Винни и через какую дверь туда вошел. – Он такой знающий и такой терпеливый.

– Он самый лучший.

– Должно быть, вы счастливы работать здесь каждый день с такой красотой и таким удивительным искусством.

– Я люблю свою работу и босса.

– Если это не слишком грубо… нет, не грубо… не слишком невежливо, можно я спрошу? Наверху я нашла бонбоньерку для матери – в подарок. Это Фаберже?

– Нефритовая? Да. Она чудесна.

– Я тоже так думаю, и мама будет в восторге. Но я спросила об этом Фаберже и есть ли у мистера Тартелли его знаменитые яйца. Он, похоже, расстроился, когда я спросила. Вы не знаете, чем я его огорчила?

– Уверена, что нет. Он, должно быть, расстроился, что разочаровал вас, потому что у нас нет лучших образцов Фаберже.

– Вот как?

Джей кивнула. Эта продавщица ничего не знает.

Поэтому она улыбнулась.

– Если это все, тогда нет, я не разочарована.

Винни вышел с вином, сыром и маленькими крекерами на подносе.

– Вот и мы. Маленький праздник.

– Спасибо. Как любезно! Я нашла здесь друзей.

– Мы считаем клиентов нашими друзьями. Пожалуйста, садитесь и наслаждайтесь. Дженис, можете идти.

– Уже. Рада была познакомиться, миссис Касл. Надеюсь, вы снова придете повидаться с нами.

– Хорошего вам уик-энда.

Джей села на красивый стульчик и подняла бокал с рубиново-красным вином.

– Я рада быть в Нью-Йорке. Мне он очень нравится. И рада познакомиться с вами, мистер Тартелли.

– А я – с вами, миссис Касл.

Он чокнулся с ней.

– Сколько вы пробыли в Нью-Йорке?

– Несколько дней. Но не в первый раз. У моего мужа здесь много дел, поэтому мы приезжаем и живем здесь, а потом летим в Лондон, где тоже много дел. И в Гонконг. Там живет моя семья, так что я люблю возвращаться, но и здесь быть хорошо.

– Какой бизнес у вашего мужа?

– Он делает много всего с финансами и недвижимостью. Это больше, чем я способна понять. Мы должны принимать гостей среди уникальных вещей, таких, какие у вас здесь. Это очень важно. И он должен иметь то, что радует его, чтобы он был счастлив дома и на работе.

– Думаю, ему очень повезло.

– Надеюсь, он чувствует то же самое. Вот он!

Она вскочила и поспешила навстречу Ивану. Рука нырнула в сумочку, на случай, если Иван сделает что-то не так при встрече.

– Мой муж. А это очень добрый и любезный мистер Тартелли.

– Мистер Касл!

Винни протянул руку.

– Рад знакомству. Я с радостью помог вашей жене выбрать мебель для вашего нью-йоркского дома. У миссис Касл необыкновенный вкус.

– Пожалуй, что и так.

– У нас будет частная беседа, – сообщила Джей. – Мистер Тартелли был так добр, что остался после закрытия магазина, чтобы работать с нами.

– Я только запру двери, чтобы нас не беспокоили.

– Мистер Тартелли принес вино.

Когда Винни отвернулся, Джей показала на заднюю комнату.

Они отошли подальше от окон, пока Винни запирал двери.

– У нас есть несколько вещей, которые необходимо одобрить, – начал Винни, подходя к ним.

Джей отступила в сторону и прижала дуло пистолета к его спине.

– Мы обсудим все в задней комнате.

Куда девались легкий акцент и все ее очарование!

– Для наших частных переговоров.

– В этом нет нужды.

Холодный пот струился по лицу Винни.

– Можете забирать, что хотите.

– И заберем.

Джей сильно толкнула его.

– В заднюю комнату. Если будете сотрудничать, все пройдет быстро, гладко и легко для всех нас. Иначе мой помощник вас покалечит. Ему нравится мучить людей.

Она вынудила Винни пройти в заднюю комнату. То, что она и предполагала: кладовая, совмещенная с офисом.

Она быстро, умело сковала ему руки за спиной и толкнула на стул.

– Один вопрос, один ответ, и мы уходим. Никто вас пальцем не тронет. Где яйцо?

Он уставился на нее.

– Яйцо? Я не знаю, о чем вы.

Она вздохнула.

– Один вопрос. Неверный ответ.

Она сделала знак Ивану.

От первого удара кровь брызнула из носа Винни и стул опрокинулся. Джей подняла палец, прежде чем Иван успел ударить снова.

– Тот же вопрос. Где яйцо?

– Я не знаю, о чем вы.

Джей села на край стола и скрестила ноги.

– Остановишься, когда я прикажу, – сказала она Ивану.

Тот размял плечи, поднял стул и принялся за дело, которым наслаждался больше всего.

10

Наблюдая, как Иван выполняет свою работу, Джей чувствовала прилив восхищения и уважения. Не к Ивану – к существу, представлявшему собой всего лишь уродливую пару кулаков с бритой башкой. Но дядя… он не только джентльмен, но джентльмен с этическими принципами. Она восхищалась этикой точно так же, как могла восхищаться блестящим жонглером. Интересное мастерство, в котором ей не было нужды.

Благодаря этому восхищению она убьет его быстро и по возможности безболезненно. Как только он сообщит необходимую информацию.

После каждой серии ударов она выступала вперед, чтобы остановить Ивана и спокойно заговорить с Винни:

– Яйцо, мистер Тартелли. Вещь великой красоты и огромной цены, конечно. Но она не стоит вашей боли. Вашей жизни, вашего будущего. Только скажите, где оно, и все это прекратится.

Он повернул правый глаз в направлении ее головы. Левый, окруженный огромным фиолетовым синяком, заплыл и закрылся. Из него лились кровь и слезы. Но окровавленный правый все же приоткрывался.

– Вы убили Оливера?

Она наклонилась, чтобы он мог увидеть ее яснее.

– Оливер был глупцом. Вы знаете это, потому что сами неглупы. Он был жадным. А теперь мертв. Я не думаю, что вы человек алчный, мистер Тартелли. И думаю, вы хотите жить. Где яйцо?

– Фаберже? У Оливера был Фаберже?

– Вы знаете, что был. Не испытывайте моего терпения.

Она нагнулась еще ниже.

– Есть вещи худшие, чем смерть. Мы можем вам их обеспечить.

– У меня нет того, что вы хотите…

Он захлебнулся, выплюнул сгусток крови, от которого Джей ловко увернулась.

– Можете обыскать магазин, берите что хотите. Я не могу дать вам то, чего не имею.

– Что взял из банка брат, как не яйцо?

– У меня нет брата.

Она кивнула Ивану и отступила подальше от фонтанов крови.

– Брат Оливера, Аштон Арчер. Вы ездили к нему.

– Аш.

Голова Винни упала на грудь. Иван ударил его, чтобы привести в себя.

– Оставь его! – рявкнула она. – Аштон Арчер.

Она говорила мягко. Ободряюще.

– Брат Оливера. Почему вы ездили к нему в четверг?

– Аш. Похороны. Оливер. Помочь Ашу.

– Да, помогите Ашу. Вы видели яйцо? Все это сверкающее золото? Где оно сейчас? Скажите нам, мистер Тартелли, и боль прекратится.

Он снова взглянул на нее, приоткрыв распухшие веки, и медленно процедил сквозь разбитые зубы:

– У меня нет яиц Фаберже.

Иван размахнулся и изо всех сил ударил Винни в солнечное сплетение.

Пока Винни мучительно рвало, Джей размышляла.

Она что-то видела в единственном залитом кровью глазе. Страх, да, но и стальную решимость. Не за себя. За этого брата? Единокровного брата племянника? Как странно, как интересно найти такую преданность. Это более чем этика и, вероятно, может пригодиться.

– Мне нужно позвонить. Не трогай его! Понял? Я принесу ему воды. Пусть немного оправится.

Она решила, что позвонит нанимателю, и вышла в магазин. Хотя он дал ей карт-бланш, она не будет рисковать его гневом, изменяя стратегию без его одобрения.

И этот дядя, этот этичный, преданный, решительный дядя может принести больше пользы, если использовать его как предмет торговли. Обменяет ли брат жизнь дяди на это яйцо?

Возможно.

Да, брат тоже обладает этическими принципами и преданностью.

Они убьют его. Несмотря на невыносимую боль, Винни понимал этот неоспоримый факт. Что бы ни обещала женщина, они не оставят его в живых.

Он скорбел по жене, детям и внукам, которых никогда не увидит взрослыми. Он с радостью бы обменял яйцо на свою жизнь, на то, чтобы хоть раз увидеть семью. Но они все равно его убьют. А если он скажет им, что яйцо у Аша, убьют и его тоже.

Как убили Оливера и женщину, которая, должно быть, любила его.

Он должен быть сильным. Что бы с ним ни делали, он должен быть сильным. Он молился, чтобы бог дал ему эту силу. Молился о том, чтобы с достоинством встретить смерть. Молился о благополучии своей семьи.

– Заткнись, мать твою!

Винни опустил голову и продолжал молиться отрывистым шепотом.

– Я сказал: заткнись, мать твою.

Иван сжал Винни горло. Стиснул и дернул его голову вверх.

– Думаешь, это плохо? Думаешь, тебе больно? Погоди, когда мне дадут волю. Прежде всего я переломаю тебе все пальцы.

Он выпустил Винни и схватился за его левый мизинец.

Пока Винни задыхался и ловил окровавленными губами воздух, Иван резко отогнул мизинец, пока не хрустнула сломанная кость, после чего снова сжал ему горло, чтобы заглушить потрясенный пронзительный вой.

Китайская сука услышит, придет и остановит его. Китайская сука считала себя выше Ивана. Он представил, как всадит кулак в ее морду, изнасилует, будет убивать долго, дюйм за дюймом.

И сломает еще один палец этому с бородкой, в костюмчике – потому что хочет.

– Потом я отрежу их, один за другим.

Единственный глаз выкатился из орбиты. Тело Винни тряслось в конвульсиях.

– Скажи, где гребаное яйцо.

Взбешенный, полный садистского восторга, Иван сомкнул другую руку на горле Винни. Стиснул. Представил лицо Джей.

– Это не гнилой базар. Скажи, где яйцо, или я порежу тебя на кусочки. Потом убью жену и детей. Убью твою гребаную собаку.

Но сколько Иван ни бушевал, сколько ни стискивал Винни горло, дыша все тяжелее от восторга и бешенства, единственный глаз бесстрастно смотрел на него в упор.

– Задница вонючая.

Иван отпустил жертву. Отступил. И почувствовал запах своего пота. Мочи вонючей задницы. Обмочился! Старая сволочь обмочилась!

Но он заговорит. Сука даст ему больше воли, и он заставит задницу вонючую заговорить.

Джей вошла в комнату с маленькой бутылкой воды, которую нашла за прилавком. И сразу унюхала пот и мочу.

Учуяла смерть, особый смрад которой прекрасно знала. Поэтому молча подошла к Винни, подняла его голову.

– Он мертв.

– Чушь собачья. Просто отключился.

– Он мертв, – повторила она так же бесстрастно. – Я велела оставить его в покое. Не ломать пальцы.

– Я оставил его в покое. Должно быть, у него случился сердечный приступ или что-то в этом роде.

– Сердечный приступ.

Она вдохнула и выдохнула.

– Жаль.

– Не моя вина, что эта вонючая задница откинул копыта.

– Конечно, нет.

Она заметила багровые синяки на шее Винни.

– Но это большая неприятность.

– Да ни хрена он не знает! Знай он что-то, все выложил бы после первых оплеух. Только зря время потратили. Как я говорил раньше, нужно взяться за брата.

– Мне опять нужно позвонить. Тело оставим тут. Завтра магазин закрыт, и это даст нам день форы.

– Обставим так, будто произошло ограбление. Возьми какого-нибудь дерьма, остальное сбросим на пол.

– Можно. Или…

Она потянулась к сумочке, но вместо того чтобы вытащить телефон, выхватила пистолет и сделала Ивану аккуратную дырку между глаз, так, что тот глазом не успел моргнуть.

– Или мы можем сделать это, что, по-моему, гораздо лучшая идея.

Она сожалела о Винни, которого посчитала интересным и потенциально очень полезным человеком. Но мертвый Винни не принесет ей никакой пользы. Поэтому, не обращая внимания на Винни, она опустошила карманы Ивана, забрав бумажник, телефон, оружие. И, как подозревала с самого начала, обнаружила пузырек с амфетамином.

И это хорошо. Наниматель не одобрял наркотики и, если не полностью согласится с ее действиями, по, крайней мере, стерпит убийство, когда узнает об амфетамине.

Она вышла в лавку, взяла пакет, пузырьковую упаковку, поднялась наверх, вынула бонбоньерку.

Нанимателю она очень понравится. Гораздо больше, чем может не понравиться убийство Ивана.

Джей тщательно завернула ее и спустилась вниз. Ей доставили удовольствие поиски красивой коробки и очень стильной тонкой золотой ленты. Положила бонбоньерку в коробку, перевязала лентой. Сложила в пакет телефон, бумажник, нож и пистолет, добавила коробку и оберточную бумагу.

Немного подумав, она отперла витрину и выбрала женский портсигар. Ей понравился блеск перламутра и рисунок из крохотных цветочков, напоминавший павлина.

Его можно использовать как визитницу, решила она и уронила портсигар в сумочку.

Немного поколебалась, размышляя, не стоит ли уничтожить пленки с камер и систему сигнализации. Но без тщательного изучения нельзя быть уверенной, что она не пошлет сигнал тревоги. Джей предпочитала иметь хорошую фору. Но в любом случае продавщица и охранник видели ее и дадут описание. У нее нет ни времени, ни желания разыскивать и убивать их.

Она вернется в дом, который определил ей наниматель как временное жилище в Нью-Йорке. Теперь рядом не будет вертеться Иван, подглядывая, подслушивая, в надежде увидеть ее голой.

Но лучше пройти несколько кварталов, прежде чем взять такси. А прогулка и поездка дадут время обдумать, как представить отчет нанимателю.

Лайла поставила на стол голубую вазу с подсолнухами – прекрасное теплое приветствие хозяевам – и прислонила к вазе записку.

Она дважды проверила, все ли на месте и согласно списку: такова была ее обычная политика.

Свежее белье на кроватях, свежие полотенца в ванной, свежие фрукты в чаше. Кувшин лимонада в холодильнике, вместе с охлажденным салатом с пастой.

Кто захочет думать о стряпне или заказывать еду, когда только что вернулся с каникул?

Вода и еда для Томаса, цветы политы, пыль с мебели стерта, полы почищены пылесосом.

Она попрощалась с котом, обняла его и погладила.

– Они будут дома через пару часов, – пообещала она. – И так обрадуются, увидев тебя! Будь хорошим мальчиком. Может быть, я еще приеду и побуду с тобой.

Оглядевшись в последний раз, она повесила на плечо сумочку и чехол с ноутбуком. Взялась за ручки чемоданов и с умением, выработанным опытом, выкатила их за дверь.

Ее приключение в квартире Килдербрандов закончено. Скоро начнется новое.

Но сначала она поедет на похороны.

Швейцар заметил ее, как только она вышла из лифта, и тут же подбежал.

– Ну, мисс Эмерсон, вы должны были вызвать меня. Я бы помог вам.

– Я привыкла. У меня своя система.

– Вижу, что так и есть. Ваша машина только что подъехала. Должно быть, вы уже спускались, когда они позвонили и попросили вам передать.

– Видите, я успела.

– Идите в машину. Я положу вещи в багажник.

Она как-то странно почувствовала себя при виде лимузина. Не самого шикарного, но все-таки длинного, темного и сверкающего.

– Спасибо за все, Этан.

– Не за что. Хоть иногда заходите к нам.

– Обязательно.

Она скользнула в машину и взглянула на Джули и Люка. Водитель закрыл за ней дверь.

– Как-то мне не по себе. Простите, Люк, вы его знали, но мне не по себе.

– Я едва его знал. Но…

– Зато мы знаем Аша.

Лайла положила сумочку на сиденье.

– Но хоть день хороший. При мысли о похоронах мне всегда представляется дождь.

– Пари на то, что у тебя в сумке зонтик.

Лайла пожала плечами.

– На всякий случай.

– Если ты когда-нибудь окажешься на необитаемом острове, или в зоне военных действий, или в лавине, вспомнишь Лайлу и ее сумку, – с доброй усмешкой проговорила она, повернув лицо к Люку. – Если у тебя отрежут руку, она, возможно, что-нибудь найдет в сумке, чтобы ее пришить. Она однажды починила мой тостер отверткой длиной с мой мизинец и парой щипчиков.

– И без скотча?

– Он в сумке, – заверила Лайла. – Маленькая катушка. Может быть, вы дадите описание игроков? Кто там будет?

– Все там будут.

– Вся таблица?

– Вся или большинство из нее.

Люк заерзал, словно чувствовал себя неловко в темном костюме и галстуке.

– Они всегда съезжаются в связи с важными семейными событиями. Похороны, свадьбы, церемонии по случаю окончания университета, серьезная болезнь, рождение ребенка… Я не назвал бы дом отца Аша демилитаризованной зоной. Но чем-то весьма к тому близким.

– А что, бывают войны?

– Случаются. Иногда небольшие сражения. Но никаких глобальных конфликтов. На свадьбы собираются все. На последней мать невесты и отец подружки невесты подрались: вырванные волосы, исцарапанные лица, разорванная одежда, и зрители под конец были вынуждены окунуть их в пруд с карпами.

Люк вытянул ноги.

– У нас сохранилось видео.

– Ну и веселые же люди!

Лайла потянулась к крышке встроенного кулера и пошарила в нем.

– Кто-нибудь хочет имбирного эля?

Аш сидел в открытой беседке, увитой толстыми лозами глицинии. Нужно идти в дом, общаться со всеми, но хоть на несколько минут он может вдохнуть свежего воздуху? Побыть в покое?

Несмотря на размеры, дом казался душным, тесным и слишком шумным.

С того места, где он сидел, был виден изящный силуэт гостевого дома с многоцветным садом. Мать Оливера еще не выходила и заперлась вместе с невесткой, дочерью и теми, кого его отец шутливо называл стаей гусей.

Но это к лучшему, и у нее есть время искать утешения у этих женщин еще до похорон.

Он сделал все, чтобы обрисовать ей заупокойную церемонию. Только белые цветы, и казалось, их целые акры. Десятки белых стульев, расставленных рядами по длинному северному газону. Белая трибуна для ораторов. Выбранные ею снимки Оливера в белых рамках. Струнный квартет (Иисусе!), которому велено одеться в белое. Всех скорбящих просили одеться в черное.

Только волынщику было позволено одеться в цветное.

Он считал, и, к счастью, отец согласился, что матери необходимо дать все, что она хочет, если уж приходится планировать похороны своего ребенка.

Хотя он надеялся на небольшую церемонию, собралось больше трехсот гостей. Большинство членов семьи и несколько друзей прибыли еще вчера и теперь разошлись по всему дому с десятью спальнями, гостевому дому, дому у бассейна и саду.

Им нужно было поговорить, задать вопросы, на которые у него не было ответов, есть, спать, смеяться, плакать. Они всасывали каждую каплю воздуха.

Претерпев более тридцати шести часов всего этого, Аш только и мечтал что о своей мастерской, своем доме. И все же улыбнулся, когда его единокровная сестра Гизела, черноволосая красавица, вошла под тенистые плети. Села рядом и склонила голову ему на плечо.

– Я решила прогуляться, прежде чем сброшу Катрину с балкона Джульетты в бассейн. Но не уверена, что доброшу, так что прогулка показалась лучшей идеей. И нашла тебя.

– Гораздо лучшей. Что она сделала?

– Рыдала, рыдала, рыдала, рыдала. Она и Оливер почти не разговаривали, а когда открывали рты, то лишь для того, чтобы оскорбить друг друга.

– Может, поэтому она и плачет. Некого теперь оскорблять.

– Полагаю, им нравилось трепать друг другу нервы.

– Тяжко тебе пришлось.

Он обнял ее за плечи.

– Я любила его. Он был поганцем, но я его любила. И ты тоже.

– По-моему, я употребил это же слово, чтобы описать его кому-то. Он особенно любил тебя.

Гизела на секунду прижалась лицом к плечу Аша.

– Будь он проклят! Я так зла на него за то, что он умер!

– Знаю. Я тоже. Ты видела его мать?

– Заходила сегодня утром. Немного поговорила с Олимпией. Она опиралась на Энджи. И кто-то дал ей валиум. Она переживет. И все мы тоже. Но мне так будет его не хватать! Он всегда смешил меня. Выслушивал, а потом смешил. И мне нравилась Сейдж.

– Ты ее знала?

– Черт, да я их познакомила!

Гизела вытащила из нагрудного кармана платок и промокнула глаза.

– Я встретила ее в прошлом году в Париже, и мы сразу поладили. Когда возвращались в Нью-Йорк, вместе ходили на ланч. То есть я ела ланч. А она – листочек салата и ягодку. Половину ягодки.

Она ловко сложила платок, влажной стороной внутрь, и сунула его обратно, в нагрудный карман.

– Она пригласила меня на вечеринку, и я решила взять Оливера. Мне показалось, что они могут друг другу понравиться. Знаю, это глупо… и можешь мне не говорить, что это глупо…

Она вновь прижалась лицом к его плечу.

– …но теперь я жалею, что привела его. А может, если бы не это, оба были бы и сейчас живы?

Он нежно коснулся губами ее волос.

– Ты сказала, не нужно говорить, что это глупо, но приходится.

– Он впутался во что-то скверное, Аш. Наверняка. Кто-то убил его, значит, это было что-то скверное.

– Он что-то говорил тебе? О сделке? О клиенте?

– Нет. Когда я говорила с ним в последний раз, за несколько дней до его смерти… он позвонил мне. Сказал, что все классно, лучше некуда, и он скоро приедет ко мне. Я могла помочь ему найти квартиру в Париже. Он вроде бы даже хотел ее купить. Теперь этого никогда не будет… Но правда, было бы здорово, если бы все так вышло?

Она выпрямилась, смаргивая слезы.

– Ты знаешь больше, чем говоришь. Я не стану спрашивать, не уверена, что готова это слышать, но ты знаешь больше, чем говоришь нам. Я помогу, если сумею.

– Конечно, поможешь.

Он поцеловал ее в щеку.

– Если что, я позову тебя. А сейчас проверю цветы и волынки.

– А я загляну к Олимпии. Скоро прибудут гости.

Она поднялась вместе с ним.

– Пусть Боб тебе поможет. Боб – скала.

Верно. И он уже попросил Боба – брат со стороны матери – следить, чтобы некоторые не слишком напивались.

Не хотел, чтобы кто-то кончил свои дни в пруду с карпами.

Лайла решила, что «огороженная территория» – название чересчур военизированное и давящее на сознание. Да, высокие толстые стены, но камни поблескивают с царственным дружелюбием. Да, мрачные крепкие запертые ворота. Но с роскошным чугунным литьем и стилизованным «А» посередине. Очаровательный домик привратника утопает в тигровых лилиях.

Двое охранников в черных костюмах проверили их документы, прежде чем пропустить лимузин. Возможно, эта процедура соответствовала названию. Но не более того.

Высокие стройные деревья поднимались над бархатными газонами. Густые кусты, невиданные растения пестрели среди зелени вдоль прямой, как стрела, подъездной аллеи, ведущей к довольно громоздкому дому.

Он должен был производить гнетущее впечатление, но сливочно-желтый камень вносил светлую ноту, а форма – в виде буквы U – смягчала общий вид. Красивые балконы, острые крыши на каждом крыле добавляли очарования гостеприимства.

Она увидела фигурные кусты: дракон, единорог, крылатый конь.

– Нынешняя жена, – пояснил Люк. – Ей нравится все причудливое.

– И мне тоже.

Водитель остановился перед крытым портиком. Густые лозы с фиолетовыми цветами, размером с блюдце, обвивали колонны, поднимались на балконы. Подобные штрихи, по мнению Лайлы, превращали дом из устрашающего в приветливый.

Все же придется купить новое платье. Ее черное, на торжественные случаи, пережившее уже три сезона, пожалуй, не годится.

Она надеялась, что волосы обеспечат ее облику необходимый штрих и некоторый флер достоинства, особенно если она уложит их на затылке в узел.

Водитель помог ей выйти, и Лайла остановилась, любуясь домом. Через несколько секунд из массивной двери выпорхнула блондинка, помедлила на ступеньках крыльца и бросилась Люку на шею.

– Люк! – всхлипывала она. – О, Люк!

За ее спиной Лайла обменялась скептическим взглядом с Джули.

– Оливер! О, Люк!

– Мне так жаль, Рина.

Он провел рукой по спинке ее черного платья с кокетливым кружевным лифом и коротким подолом.

– Мы больше никогда не увидим его. Я так рада, что ты здесь.

Очень рада, полагала Лайла, особенно судя по тому, как женщина льнула к Люку еще несколько секунд после того, как он попытался освободиться.

Года двадцать два, предположила Лайла. С длинными прямыми белыми прядями, длинными загорелыми ногами и безупречной кожей, на которой идеальные хрустальные слезы кажутся искусственными.

Зло, сказала она себе. Все правда, но зло.

Блондинка обвила руками талию Люка, прижалась к его боку и окинула Лайлу и Джули долгим оценивающим взглядом.

– Кто вы?

– Катрина Картрайт, это Джули Брайант и Лайла Эмерсон. Они друзья Аша.

– О, вот как! Он на северной стороне. Делами занимается. Я покажу вам. Гости прибывают. Все эти люди, – сказала она, рассеянно глядя на другой лимузин, подъезжающий к дому, – хотят воздать честь Оливеру.

– Как его мать? – спросил Люк.

– Я не видела ее сегодня. Она заперлась в гостевом доме. Совершенно сломлена. Как и мы все.

Она продолжала по-хозяйски прижиматься к Люку, ведя их по мощеной дорожке.

– Не знаю, как мы теперь будем жить. Как все мы будем жить. Да. Мы открыли бар в патио.

Она беспечно показала на стол, накрытый белой скатертью, за которым суетилась женщина в белом жакете.

За большим патио простирался газон. Ряды белых стульев выстроились перед беседкой, увитой розами. Под ее аркой стоял большой стол, на котором возвышалась урна. Все белое, как у невесты, включая мольберты, на которых стояли увеличенные снимки Оливера Арчера в белых рамках.

Квартет сидел под второй аркой, играя тихую классическую музыку. Люди, одетые в похоронно-черное, общались друг с другом. Некоторые уже побывали у бара и держали в руках стаканы с вином и коктейлями. Остальные сидели, приглушенно разговаривая.

На одной женщине была шляпа с круглыми, широкими, как луна, полями. Она то и дело подносила к глазам платок.

Сквозь красивую рощицу деревьев она видела то, что могло быть теннисным кортом. А к югу – синела поблескивавшая на солнце вода бассейна, рядом с которым стоял маленький каменный домик.

Кто-то слишком громко смеялся. Кто-то говорил по-итальянски. Женщина в белой униформе молча, скользя, как призрак, собирала пустые стаканы. Другая принесла женщине в шляпе бокал шампанского.

И подумать только, что она не хотела приезжать! Да это лучше любого театра! Словно перед ней сцена, на которой разыгрывается действие!

Ей хотелось написать об этом. Наверняка она сможет вставить это в книгу!

Поэтому она стала запоминать лица, ландшафт, маленькие детали.

И тут она увидела Аша. У него такое усталое, печальное лицо.

Не пьеса. Не театр.

Смерть.

Думая только об Аше, она подошла к нему.

Он взял ее руку. Несколько секунд они стояли молча.

– Я рад, что ты приехала.

– Я тоже. Здесь… какая-то неземная красота. Все белое и черное. Драматично. Судя по тому, что вы говорили, ему бы понравилось.

– Да. Понравилось бы. Олимпия – его мать – была права. Черт, Рина добралась до Люка. Нужно ее увести. Она влюблена в него с ранней юности.

– Думаю, он сам справится. Я могу чем-то помочь?

– Все сделано. Или будет сделано. Позволь мне раздобыть вам всем места.

– Мы найдем места. У вас полно дел.

– Мне нужно пойти за Олимпией или послать кого-то за ней. Я вернусь.

– Не волнуйтесь за нас.

– Я рад, что ты приехала, – повторил он. – Правда.

Ему пришлось проталкиваться сквозь толпу гостей, тех, кто хотел принести соболезнования, и тех, кто хотел перекинуться словом. Он направился к дому, решив обойти его сбоку. Но остановился, увидев Энджи.

Вид у нее был измученный. Она словно согнулась под грузом собственной скорби и попыток взять на себя часть скорби невестки.

– Она хочет увидеть Винни.

Энджи запустила руку в копну курчавых волос.

– Видели его?

– Нет. У меня было много дел, возможно, просто пропустила момент появления.

– Я попытаюсь ему дозвониться. Он должен быть тут уже час назад. Два.

Она тихо вздохнула.

– Он водит машину, как старая леди, и не пользуется громкой связью. Так что, если он еще в дороге, не ответит.

– Я поищу его.

– Нет, лучше постарайся начать церемонию. Она еще держится, но это долго не продлится. Если он опоздает, значит, опоздает. Пусть распорядитель похорон усаживает людей. Твой отец?

– Я приведу его. Десяти минут достаточно?

– Десять минут. Он будет здесь.

Энджи вынула из маленькой сумочки телефон.

– Черт побери, Винни, – пробормотала она, отходя.

Аш решил, что Винни может быть в доме. Он поищет его и скажет отцу, что уже пора.

Он дал знак распорядителю, проводил бабушку Оливера с материнской стороны, усадил и направился к дому.

Но успел мельком увидеть Лайлу, сидевшую слева от Люка. Джули сидела справа. А слева от Лайлы сидела Катрина и изливала той душу.

Наверняка история состоит из восклицательных знаков.

Но когда представил все это, стало немного легче.

«Да, я рад, что она приехала», – подумал Аш в последний раз, прежде чем поспешить в дом за отцом и сказать последнее «прости».

Часть II

Судьба выбирает нам родственников,

Мы выбираем себе друзей.

Жак де Лилль

11

Лайла никогда не испытывала ничего подобного. Несмотря на открытый бар и море белого цвета, скорбь была подлинной и глубокой. Она видела это в бледном потрясенном лице матери Оливера, слышала в прерывавшихся голосах тех, кто стоял за белой трибуной. Чувствовала, как скорбь тяжело висит в воздухе, несмотря на солнечное сияние и аромат лилий и роз, разносимых легким ветерком.

И все же было во всем этом нечто от театра. Костюмированной, срежиссированной пьесы, исполняемой поразительно красивыми людьми на элегантно оформленной сцене.

Когда Аш ступил на возвышение, она подумала, что он тоже мог стать актером – из плеяды высоких, красивых брюнетов. Сегодня он был гладко причесан, чисто выбрит и в безупречном темном костюме. Возможно, она предпочитала его прежнего, его беспечно-небрежный каждодневный стиль, но и гламур ему очень шел.

– Я просил Гизелу сказать прощальное слово Оливеру. Из всех братьев и сестер они с Оливером были ближе всего. Мы все любили его, нам всем его не хватает, но Гизела понимала Оливера лучше всех и ценила его вечный оптимизм. От имени его матери и нашего отца благодарю всех за то, что пришли сегодня попрощаться с нашим сыном. Нашим братом. Нашим другом.

Неужели весь клан Арчеров состоит из одних красавцев, гадала Лайла, наблюдая, как к трибуне идет ошеломляюще прекрасная женщина. Они с Ашем крепко обнялись и встали лицом к собравшимся.

Ее голос не дрожал. Оставался сильным и отчетливым.

– Я пыталась вспомнить, когда впервые увидела Оливера, но не смогла. Он всегда был частью моей жизни. И неважно, сколько времени мы провели в разлуке. Он был воплощенным смехом, весельем, дурачествами, в которых нуждается каждая жизнь.

– Оптимист.

Теперь она слегка улыбнулась и взглянула на Аша.

– Некоторые из нас реалисты, некоторые циники, некоторые – будем справедливы – просто задницы. В большинстве все это смешано. Но насчет Оливера Аш прав. Его самым главным качеством был оптимизм. Он мог быть беспечным. Но никогда – жестоким. И о скольких людях мы можем сказать то же самое? Он был импульсивен и неизменно великодушен. Общителен, и одиночество было для него видом наказания. И он редко оставался один, потому что был так обаятелен, так весел. Так красив.

За спиной Гизелы пролетела птица, ярко-синий штрих, сверкнувший на фоне белых цветочных гор и тут же исчезнувший.

– Он любил тебя, Олимпия, глубоко и искренне. И тебя, папа.

На какой-то момент ее глаза повлажнели, но влага тут же исчезла, как синяя молния.

– Он так хотел, чтобы вы им гордились, может быть, слишком хотел. Он хотел совершить нечто значительное. Ничего среднего или обыденного для Оливера. Он делал ошибки, и некоторые были грандиозны, но он никогда не был злым, никогда жестоким. И да, всегда оптимистичным. Если кто-то просил что-то у него, он всегда отдавал. И не в его природе было отказывать. Может быть, то, что он покинул нас молодым и красивым, было неизбежным. Поэтому я не буду пытаться вспомнить, когда впервые увидела Оливера, или зацикливаться на прошлом. Я благодарна, что он всегда будет частью моей жизни и что он дал мне смех, веселье и дурачества! А теперь устроим вечеринку, потому что этого Оливер хотел бы больше всего на свете.

Когда она сошла с возвышения, заиграл волынщик. И словно по волшебству, когда скорбные ноты «О, благодать» разнеслись в воздухе, сотни белых бабочек поднялись и забили крыльями за аркой.

Лайла зачарованно наблюдала, как Гизела оглянулась на белое облако, посмотрела на Аша и рассмеялась.

Поскольку это казалось в порядке вещей, Лайла отпила немного вина. Официанты разносили еду и приглашали гостей к длинным белым столам, где предлагались более существенные блюда. Люди собирались компаниями или гуляли по газонам, заходили в дом. Но хотя ее разбирало любопытство, она считала, что заходить в дом не стоит.

Выждав некоторое время, она подошла к матери Оливера, чтобы выразить соболезнования.

– Не хотелось бы навязываться. Я друг Аштона. И так сожалею о вашей потере.

– Друг Аштона.

Женщина была бледна, как полотно, глаза стеклянные. Но она протянула руку.

– Аштон позаботился о всех деталях.

– Церемония была такой прекрасной.

– Оливер всегда дарил мне белые цветы на день матери. Не так ли, Энджи?

– Он никогда не забывал.

– Они прекрасны. Могу я принести вам воды?

– Воды? Нет, я…

– Почему бы нам не зайти в дом? Там прохладнее. Спасибо вам, – сказала Энджи Лайле и, обняв Олимпию за талию, увела.

– Друг Аштона?

Лайла узнала женщину, которая произносила надгробную речь.

– Да, из Нью-Йорка. Ваша надгробная речь была великолепна. Трогательна.

– Трогательна?

– Потому что вы говорили от всего сердца.

Гизела изучала Лайлу, отпивая шампанское из высокого бокала с таким видом, будто родилась с этим бокалом.

– Это правда. Вы знали Оливера?

– Нет, простите, не знала.

– Но Аш просил вас приехать. Интересно…

Она взяла Лайлу за руку и подвела к маленькой компании.

– Моника? Извините меня на минуту, – сказала она остальным и отвела в сторону воплощенный гламур в полном цвету.

– Это друг Аша. Он просил ее приехать сегодня.

– Правда? Рада знакомству, даже при таких обстоятельствах.

Проницательный взгляд зеленых глаз был явно оценивающим.

– Я мать Аштона.

– О… миссис…

– В данный момент – Кромптон. Путаница может сбивать с толку. Откуда вы знаете Аша?

– Я… э…

– История, – констатировала Моника. – Мы любим хорошие истории, правда, Гизела?

– О, да.

– Давайте найдем уютное местечко и послушаем.

Пойманная в ловушку Лайла огляделась. Куда, черт возьми, пропала Джули?

– Я только…

Но смысла спорить, казалось, было мало, поскольку на нее наехал паровой каток, очень стильный и элегантный, и повлек к большому внушительному зданию.

– Аш не сказал мне, что в его жизни появилась новая женщина.

Моника открыла дверь в комнату, которая, по мнению Лайлы, была музыкальным салоном, если учесть рояль, виолончель и скрипку.

– Я не сказала, что…

– Но Аш про вас умолчал.

Совершенно ошеломленная, Лайла обнаружила, что ее ведут мимо игровой комнаты с темными панелями, где двое мужчин играли в пул, а женщина сидела у стойки бара, наблюдая, как идет партия, мимо чего-то вроде гостиной, где кто-то плакал, в роскошный вестибюль с высокими потолками, настоящими колоннами и двойной изящной лестницей, хрустальными люстрами и мимо двухуровневой библиотеки, где тихо разговаривали.

– Это подойдет, – объявила Моника, когда они оказались в ботаническом чуде солярия со стеклянными стенами и видом на ошеломляющие сады.

– Вы можете каждое утро проходить положенное расстояние, просто пересекая дом из конца в конец.

– Похоже, что так.

Моника села на диван, обтянутый желто-рыжеватой кожей, и похлопала по подушке рядом с собой.

– Садитесь и расскажите все.

– Но рассказывать мне нечего.

– Он уже написал вас?

– Нет.

Огненные брови вскинулись, губы идеального оттенка розового искривились.

– Теперь вы меня удивляете.

– Он сделал несколько набросков, но…

– Но как он вас видит?

– Цыганкой. Не знаю почему.

– Дело в глазах.

– Это он так говорит. Вы, должно быть, так им гордитесь! Его работы удивительны.

– Могла ли я предполагать, что выйдет, когда купила ему первую коробку с фломастерами! Так как вы встретились?

– Миссис Кромптон…

– Моника. Что бы ни случилось, я всегда Моника.

– Моника. Гизела.

Лайла шумно выдохнула и приказала себе сказать все быстро.

– Я встретила Аша в полицейском участке. Я видела, как выпала из окна Сейдж Кендалл.

– Это вы позвонили девять-один-один, – догадалась Гизела, переплетая пальцы с пальцами Моники.

– Да. Мне очень жаль. Должно быть, вам обеим неловко это слышать.

– Мне – нет. А тебе, Гизела?

– Нет. Я благодарна. Благодарна за то, что позвонили в полицию. Но еще более благодарна за то, что поговорили с Ашем, потому что большинство людей поспешили бы поскорее убраться в противоположном направлении.

– Ему всего лишь нужно было узнать, что я видела. Вряд ли большинство людей не захотели бы поговорить с ним об этом.

Гизела, все еще держа Монику за руку, обменялась с ней насмешливыми взглядами.

– Вы забываете то, что я сказала в надгробном слове о задницах.

– Тогда я счастлива не быть таковой в этом случае, но…

– Ваше имя не появилось в прессе, – перебила Гизела.

– Просто не было причин меня освещать. Я не видела ничего полезного.

– Вы помогли Аштону.

Моника протянула свободную руку, на миг сжала пальцы Лайлы, так что все три женщины казались едины.

– Ему было необходимо найти ответы, решение, а вы помогли ему.

– Вам нужно вино, – решила Гизела. – Я принесу.

– Пожалуйста, не беспокойтесь. Я…

– Принеси нам шампанского, солнышко.

Моника крепко сжимала руку Лайлы, чтобы удержать ее на месте, когда Гизела поспешила уйти.

– Аш любил Оливера, все мы любили. Но он взбешен. Считает себя виноватым в его гибели. Но если делал наброски и пригласил вас сюда, вы помогли ему перемахнуть через первую колдобину.

– Иногда легче говорить с кем-то, кого не знаешь слишком уж хорошо. И, как оказалось, у нас есть общий друг, что немало помогло.

– Значит, ваши глаза и все остальное.

Моника наклонила голову и снова оглядела ее.

– Не его обычный тип, впрочем, у него вообще нет обычного типа. Но танцовщица. Вы должны знать о балерине, с которой у него был роман. Прекрасная молодая женщина, необыкновенный талант, но с эго и характером под стать. Аш очень вспыльчив, если нажать на нужные кнопки. Думаю, он наслаждался страстью… я имею в виду не секс, а именно страсть. Всей этой драмой. Но недолго. В душе он больше всего любит свой покой и одиночество. Вы кажетесь женщиной менее ветреной.

– Я могу быть настоящей стервой, если нажать на нужные кнопки.

Моника блеснула улыбкой, и сразу стала очень похожа на сына.

– Надеюсь на это. Не выношу слабых женщин. Хуже, чем слабые мужчины. Чем занимаетесь, Лайла? Работаете?

– Да. Пишу книги. И управляю домами в отсутствие их хозяев.

– Домоправительница. Клянусь, будь я в вашем возрасте, делала бы то же самое. Путешествовала бы, наблюдала, как живут другие люди, наслаждалась новыми местами. Новыми видами. Это приключение.

– Настоящее.

– Но для того чтобы заработать деньги, вы должны быть человеком ответственным, надежным, достойным доверия.

– Вы ухаживаете за чужим домом, вещами, растениями, домашними любимцами. Если они не будут вам доверять, приключению конец.

– Без доверия ничего не выходит. А что вы пишете?

– Молодежные сериалы. Романы. Школьные драмы. Политика, романы и тому подобное на фоне враждующих оборотней.

– Не «Луна встает», случайно? – спросила Моника с восторженным удивлением. – Вы не Л.Л. Эмерсон?

– Да… вы действительно знаете… Ах, да, Райли, – вспомнила она. – Аш сказал, что его сестре Райли нравится книга.

– Нравится? Да она ее проглотила! Я должна вас познакомить. Она будет счастлива.

Она обернулась и наклонила голову.

– Спенс!

Отец Аша и Оливера, – догадалась Лайла. Безумно красив, загорелый и стройный, в густых темных волосах проблескивает седина, особенно на висках. Взгляд голубых глаз холоден и расчетлив.

– Лайла, это Спенс Арчер. Спенс, Лайла Эмерсон.

– Да, знаю. Мисс Эмерсон, мы очень благодарны.

– Мне так жаль, мистер Арчер.

– Спасибо. Позвольте налить вам шампанского, – сказал он, когда слуга в белом пиджаке внес серебряное ведерко. – А потом я собираюсь украсть ее ненадолго, Моника.

– Тебе не впервые сбегать с хорошенькой девушкой, – выпалила Моника, но тут же подняла руки и покачала головой.

– Прошу прощения. Привычка. Не сегодня, Спенс.

Она поднялась, подошла и поцеловала его в щеку.

– Сейчас уберусь с дороги. Еще увидимся, Лайла. Готовьтесь к безоговорочному поклонению нашей Райли.

Она бегло пожала Спенсу руку и ушла.

– Вы так добры, что пришли сегодня, – начал Спенс, подавая Лайле бокал шампанского.

– Это было важно для Аштона.

– Да, понимаю.

Она подумала, что он выглядит усталым и мрачным, что вполне понятно, и искренне пожелала оказаться в другом месте. Она не знала, что можно сказать отцу погибшего сына и отцу второго, с которым она делила странную и опасную тайну.

– Это была прекрасная трогательная церемония. Я знаю, Аштон хотел сделать все… как можно более утешительным для вас и матери Оливера.

– Ашу всегда все удается. Как долго вы знали Оливера?

– Совсем не знала. Простите, вам может показаться странным, что я здесь, хотя не была знакома с ним. Я не была, просто в ту ночь я смотрела в окно.

– В бинокль.

– Да.

Она почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо.

– Всего лишь совпадение? Мне, скорее, кажется, что вы шпионили за квартирой Оливера, потому что были одной из его женщин. А еще вернее – были связаны с его убийцей.

Слова, произнесенные столь деловитым тоном, были таким неожиданным ударом, что она не сразу опомнилась.

– Мистер Арчер, вы скорбите по сыну. Вы рассержены и хотите ответов. У меня их нет. Я не знала Оливера и не знаю, кто его убил.

Она отставила нетронутое шампанское.

– Мне нужно идти.

– Вы убедили Аша пригласить вас сегодня. В наш дом. Мне сказали, что вы проводите вместе много времени, с самой «случайной» встречи в полицейском участке, на следующий день после смерти Оливера. Что Аштон уже начал вас писать. Быстрая и эффективная работа, мисс Эмерсон.

Она медленно встала. Он сделал то же самое.

– Я не знаю вас, – осторожно начала она. – Не знаю, в вашей ли природе оскорблять людей. И поэтому постараюсь списать все это на шок и скорбь. Я знаю, что может смерть сделать с людьми, потерявшими близких.

– Зато я знаю, что вы женщина без определенного адреса, которая постоянно живет по чужим домам и одновременно пишет фэнтези для впечатлительных тинейджеров. Связь с Аштоном Арчером, его именем и славой представляет собой определенный шаг наверх.

Всякая нотка симпатии тут же умерла.

– Я прокладываю собственный путь, предпринимаю собственные шаги.

– Поверьте мне, – бросил он вслед уходящей Лайле, – какую бы игру вы ни вели, вам не выиграть.

Она остановилась, чтобы в последний раз взглянуть на него, такого красивого и лощеного, такого жесткого и сломленного.

– Мне жаль вас, – пробормотала она, прежде чем выйти.

Ослепнув от ярости, она пошла не туда, но тут же вернулась и нашла верное направление. Ей нужно немедленно уйти, выбраться отсюда. Она ненавидела тот факт, что Спенсу Арчеру удалось заставить ее почувствовать вину и бешенство, но знала, что со всем этим нужно справляться где-то в другом месте.

Где-нибудь подальше от этого огромного и удивительного поместья, полного людей, связанных странными и запутанными отношениями.

Пропади пропадом гигантский и роскошный дом, дорогие газоны и фонтаны и гребаный теннисный корт. И пропади пропадом этот человек, пытающийся изобразить ее золотоискательницей и карьеристкой.

Она вышла во двор, вспомнила, что Люк знает, где водитель, и что у водителя в багажнике ее чертовы вещи. Но не хотела разговаривать с Люком или Джули или с кем бы то ни было, черт побери.

Она нашла одного из парковщиков, спросила номер телефона компании такси. Она поедет в Нью-Йорк на такси.

И не оставить ли тут свои вещи? Джули их привезет. Она напишет ей эсэмэску, даст знать и попросит доставить вещи в ее квартиру.

Но она не останется здесь терпеть унижения, бессмысленные атаки и обвинения бог знает в чем дольше, чем это абсолютно необходимо.

Она заметила такси, едущее по длинной подъездной дорожке, и расправила плечи. Напомнила себе, что сама прокладывает свой путь и сама за себя платит. Живет, как считает нужным.

– Лайла!

Она отвернулась от открытой дверцы такси и увидела спешащую к ней Гизелу.

– Вы уезжаете?

– Да. Приходится.

– Но Аш только что искал вас.

– Мне нужно спешить.

– Такси может подождать.

Гизела решительно взяла ее за руку.

– Давайте вернемся и…

– Я в самом деле не могу.

Лайла так же решительно сжала руку Гизелы.

– Очень сожалею о вашем брате.

Она села в такси, закрыла дверь и дала водителю адрес, пытаясь не думать о том, какую большую брешь в ее бюджете проделает плата за такси до города.

Гизела помчалась назад и нашла Аштона у гостевого дома, где тот разговаривал с явно расстроенной Энджи.

– Ты знаешь, на него это не похоже, Аш. Он не отвечает на звонки ни на домашний телефон, ни на мобильный. Боюсь, с ним что-то случилось.

– Я скоро возвращаюсь, но пока давай попросим кого-то проверить его дом.

– Я могла бы позвонить Дженис, попросить у нее запасные ключи от их офиса в магазине. Я уже говорила с ней сегодня. Она не видела его со вчерашнего дня, когда уходила с работы.

– Давай позвоним ей. И я отвезу тебя назад.

– Не хотелось бы покидать Олимпию, но я очень встревожена. Позвоню сейчас и скажу Олимпии, что мне нужно возвращаться.

– Не только ты уезжаешь, – вмешалась Гизела, когда Энджи вошла в гостевой домик. – Твоя приятельница Лайла только сейчас отбыла на такси.

– Что? Почему?

– Не знаю точно, но отец о чем-то с ней говорил, и потом я увидела, как она садится в такси. И выглядела она взбешенной. Держалась в рамках, но сильно была взбешена.

– Черт бы все побрал! Останься с Энджи, пожалуйста. Мне нужно несколько минут, чтобы все устроить.

Он вытащил телефон и пошел к дому кружным путем, чтобы не столкнуться с гостями. Звонок был перенаправлен в голосовую почту Лайлы.

– Лайла, попроси водителя повернуть обратно. Если хочешь уехать, я сам тебя отвезу. Я все устрою.

Он сунул телефон в карман и прошел через утреннюю комнату, где обнаружил мать.

– Ты видела папу?

– По-моему, он поднялся наверх минуту назад. Возможно, в свой кабинет. Аш…

– Не сейчас, прости, но не сейчас.

Он тоже поднялся наверх, свернул в западное крыло, прошел спальни, гостиные и наконец добрался до личного кабинета отца.

Годы муштры заставили его сначала постучать, но, небрежно стукнув в дверь, он тут же повернул ручку.

Спенс поднял руку. Он сидел за массивным дубовым письменным столом, принадлежавшим еще прадеду Аша.

– Я вам перезвоню, – сказал он в трубку. – Мне нужно кое с чем разобраться, и я тут же спущусь.

– Насколько я понимаю, одна из тем, в которых ты должен разобраться, – это Лайла. Чем ты ее так расстроил?

Спенс откинулся на спинку стула и положил руки на подлокотники.

– Я просто задал ей несколько важных вопросов. Думаю, на сегодня нам хватит драм.

– Более чем. Какие это важные вопросы?

– Не находишь странным, что эта женщина – каким-то образом связанная с директором той галереи, в которой выставляются твои работы, – оказалась свидетельницей того, что случилось в квартире в ту ночь, когда убили Оливера?

– Нет.

– И эта ее подруга была когда-то замужем за человеком, с которым ты дружишь?

Аш ясно видел, куда может привести эта каменистая тропа. Он не хотел проделать этот путь именно сегодня.

– Совпадения случаются. И связи тоже. Эта семья – живое тому доказательство.

– Тебе известно, что Лайла Эмерсон когда-то была любовницей мужа Джули Брайант?

Вспыльчивость, которую он надеялся сдержать, закипела в крови Аша.

– В этом случае ты неверно употребляешь слово «любовница», но я абсолютно точно знаю, что Лайла когда-то спала с бывшим мужем Джули. И поскольку об этом знаешь ты, я теперь понял, что ты нанял частных сыщиков покопаться в ее прошлом.

– Разумеется.

Спенс открыл ящик стола, вынул файл и компакт-диск.

– Копия отчета. Тебе наверняка захочется ее прочитать.

– Зачем ты сделал это?

Пытаясь сдержать раздражение, он смотрел на отца и понимал, что стоит перед неприступной стеной.

– Она позвонила в полицию. Говорила со мной. Отвечала на вопросы, хотя вовсе не была обязана, и на ее месте мало кто решился бы на это.

Спенс ткнул пальцем в отчет, словно эти слова доказывали его правоту.

– А теперь ты покупаешь ей одежду, проводишь время в ее компании. Собираешься рисовать, приводишь сюда, да еще в такой день.

– Я не обязан ничего тебе объяснять, но, учитывая, что сегодня именно такой день, скажу вот что: я купил костюм, который выбрал для картины, как часто делаю. Я провожу время в ее обществе, потому что она помогла мне и потому что мне это нравится. Я попросил ее приехать сюда по своим причинам. Я первым подошел к ней в полицейском участке и потом. Попросил позировать для меня и преодолел ее колебания. И почти заставил ее приехать сюда. Потому что хотел видеть здесь.

– Сядь, Аштон.

– У меня нет времени рассиживаться. Слишком много дел, а оттого, что я стою здесь и пытаюсь с тобой объясниться, они сами собой не сделаются.

– Как угодно.

Спенс поднялся, подошел к резному буфету, налил из графина на два пальца виски.

– Но ты выслушаешь меня. Женщины определенного сорта умеют заставить мужчину почувствовать, что выбор остается за ним и что решения он принимает сам, хотя на деле подводят его к этому решению и выбору. Можешь ты твердо быть уверен, что она не имеет никакого отношения к тому, что случилось с Оливером?

Он вскинул брови и отсалютовал стаканом, прежде чем отпить виски.

– Она видела падение модели из окна, потому что шпионила за этой квартирой с помощью бинокля.

– И это говоришь ты, который платит сыщикам, чтобы шпионили за ней?

Спенс подошел к столу, сел.

– Я защищаю то, что принадлежит мне.

– Нет, в этом случае ты используешь все, что у тебя есть, чтобы нападать на женщину, которая не сделала ничего, кроме как пыталась помочь. Она пришла сюда, потому что я попросил ее, и уехала, когда стала ясно, что ты ее оскорбил.

– Она слоняется по свету, как цыганка, и едва зарабатывает на хлеб. У нее был роман с женатым человеком, значительно богаче ее.

Более уставший, чем злой, Аш сунул руки в карманы.

– Ты действительно собираешься морализировать на тему романов с женатыми мужчинами? Именно ты?!

Глаза Спенса раздраженно блеснули.

– Я все еще твой отец.

– Да. Но это не дает тебе права оскорблять женщину, которая мне небезразлична.

Спенс снова откинулся на спинку кресла и, покачиваясь, изучающее смотрел на сына.

– И насколько небезразлична?

– Это мое дело.

– Аштон, ты просто не сознаешь реальности. Многие женщины охотятся за мужчинами ради их статуса и денег.

– Интересно, сколько раз ты был женат? До сих пор. Скольким любовницам платил откупного?

Спенс вскочил.

– Тебе никто не говорил, что нужно уважать отца?

– Но сам ты никого не уважаешь.

Ярость вернулась так быстро и ошеломляюще, что ему пришлось усилием воли подавить ее. Не здесь, приказал он себе. Не сегодня.

– Теперь ясно, что дело вовсе не в Оливере. Полицейский отчет и тот, что лежит на твоем столе, должны были тебя удовлетворить. Лайла не имеет ничего общего с Оливером и тем, что с ним случилось. Все дело во мне и моих отношениях с Лайлой.

– Суть та же самая, – сказал Спенс. – И ты находишься в уязвимом положении.

– Полагаешь, что множество жен, любовниц, романов, разорванных помолвок и измен делает тебя экспертом? Мне так не кажется.

– Долг родителей – уберечь детей от ошибок, которые они когда-то сделали сами. Этой женщине нечего тебе предложить, и она использует трагедию, чтобы завоевать твое доверие и симпатию.

– Ты ошибаешься по всем статьям. Тебе следует помнить, что это Оливер нуждался в твоем одобрении и гордости. Я рад получать и то, и другое, но не собираюсь жить так, как жил он. Ты перешел границы.

– Мы не закончили разговор! – крикнул Спенс, когда Аш повернулся, чтобы уйти.

– Опять ошибаешься.

Он позволил гневу унести себя отсюда вниз и едва не вытолкнуть из дома. Но мать вовремя успела его перехватить.

– Аш, ради всего святого, что происходит?

– Ничего, кроме того, что отец нанял сыщиков покопаться в личной жизни Лайлы, а потом так оскорбил ее, что она вызвала такси и уехала. Белоснежная мемориальная церемония и Винни среди пропавших без вести – весьма типично для сборища Арчеров, ничего не скажешь!

– Спенс… боже, мне следовало знать. Я оставила бедную девочку наедине с ним.

Она бросила яростный взгляд на лестницу.

– Помирись с ней. Кстати, если это имеет значение, она мне нравится.

– Имеет.

– А что с Винни?

– Пока не знаю. Нужно идти к Энджи. Она волнуется.

– Еще бы! Это так не похоже на Винни. Я бы подошла к гостевому дому, но туда только что направилась Кристал, – сказала она, имея в виду нынешнюю жену бывшего мужа. – Она очень порядочно вела себя с Олимпией, так что буду держаться на расстоянии и не стану ее бесить.

– Это даже к лучшему.

– Я могла бы поговорить со Спенсом.

– Не стоит…

– Возможно, тоже к лучшему.

Она взяла его под руку, заставила замедлить шаг – и он это понял – намеренно охлаждая его пыл.

– Хочешь, чтобы мы с Маршаллом отвезли Энджи в город?

– Я сам. Спасибо, но мне все равно нужно возвращаться.

– Когда увидишь Лайлу, передай, что я бы хотела как-нибудь пригласить ее на ланч.

– Конечно.

Он остановился – перед ним появились Люк и Джули.

– Мы слышали, что Лайла уехала, – начала Джули.

– Да, когда поднялась пыль, – мы это так называем. Скажите ей, что я сам все объясню.

– Мне нужно ехать. – Джули взглянула на Люка. – Она сегодня ночует у меня, так что мне нужно ехать.

– Тогда мы едем. Подвезти тебя? – спросил Люк.

– Нет. У меня кое-какие дела. Я позвоню.

– Я провожу вас, – немедленно предложила Моника.

Никто не сделает это лучше матери!

Аш вошел в беседку, потом снова оказался на солнце. Блаженно вздохнул, наслаждаясь покоем, и решил снова позвонить Лайле. Но тут его телефон звякнул.

Надеясь, что это она, он проверил дисплей. И нахмурился, увидев имя.

– Дженис?

– Аш, господи, Аш, я не могу… не могу сказать Энджи.

– Что?! Что случилось?

– Мистер Ви… мистер Ви… полиция… я вызвала полицию, они едут.

– Отдышитесь. Расскажите, где вы.

– В магазине. Я пришла взять ключи от квартиры мистера Ви. В его офисе. Аш…

– Отдышитесь, – повторил он, когда она разразилась рыданиями. – И скажите, что случилось.

Но в животе уже сжимались невидимые кулаки, подсказывая ответ.

– Говорите.

– Он мертв. Мистер Ви. В офисе. Кто-то пытал его. И еще там мужчина.

– Мужчина?

– Тоже мертв. Он лежит в крови на полу. Думаю, кто-то его застрелил. Мистер Ви… он привязан к креслу, и его лицо все… не знаю, что делать.

Эмоции должны подождать. Теперь нужно как-то справляться с немыслимым, и притом быстро.

– Вы вызвали полицию?

– Они едут. Но я не могу позвонить Энджи. Не могу. Поэтому и позвонила вам.

– Ждите на улице, пока не приедет полиция. Выходите и ждите. Я еду.

– Поскорее. Вы можете поспешить? Можете сказать ей? Я не могу. Не могу.

Он закончил разговор. Несколько секунд смотрел на телефон.

Неужели это его рук дело? Неужели это он всему причиной, потому что попросил помощи Винни?

Лайла.

Он набрал ее номер.

– Ответь на чертов звонок! – рявкнул он ее голосовой почте. – Слушай меня. Винни убит! Не знаю пока, что случилось, но возвращаюсь в Нью-Йорк. Поезжай в отель. Запри дверь и не открывай никому. И когда я в следующий раз позвоню, возьми, черт побери, трубку!

Он сунул телефон в карман, прижал пальцы к глазам. И спросил себя, как сказать Энджи, что ее муж мертв.

12

Она не хотела ни с кем говорить. А телефон то и дело разражался начальными бравурными нотами бум-бум-бум-бам песни группы «Квин».

При первой же возможности она сменит этот идиотский рингтон.

Достаточно паршиво уже то, что ее сунули в такси после словесной выволочки сверхбогатенького папаши того человека, с которым она только недавно решила переспать, так что выдерживать постоянную бомбардировку от «Квин» было сверх меры возможного… а она любила «Квин».

Миль через двадцать она немного остыла и остаток пути тонула в липком пруду жалости к себе.

Лучше уж злилась бы.

Она проигнорировала «Квин», африканскую племенную музыку из радио водителя и гитарный перебор «На полпути к аду» – сигнал о получении эсэмэски.

Став спокойнее, обретя некоторую ясность ума, хотя все еще злилась, она немного оттаяла, когда они въехали в город. Достаточно, чтобы вынуть телефон и просмотреть входящие звонки.

Три звонка от Аша, два – от Джули. И по эсэмэске от каждого. Она выдохнула и решила, что Аш выиграл по количеству звонков.

Прослушала первое сообщение. Закатила глаза.

Он справится.

Мужчины!

Она сама справится со всеми неприятностями. И постоит за себя. Это правило Лайлы Эмерсон номер один.

Вторым она прослушала звонок Джули.

– Лайла, я наткнулась на Гизелу Арчер. Она сказала, что ты уехала. Что происходит? Что случилось? С тобой все в порядке? Позвони.

– О’кей, о’кей. Позже.

Она прослушала второе сообщение Аша. Недобро оскалилась в ответ на его требование немедленно ответить. И тут все вокруг замерло. Дрожащим пальцем она провела справа налево, чтобы прослушать сообщение во второй раз.

– Нет-нет-нет, – повторяла она. И немедленно прочитала его эсэмэску.

«Ответь, черт побери. Я лечу вертолетом. Мне нужно название твоего отеля. Запри дверь. Не выходи».

Повинуясь инстинкту, Лайла подалась вперед.

– Изменение в планах. Отвезите меня в…

Какой там этот чертов адрес?

Она лихорадочно шарила в памяти. Откуда-то выскочило название магазина, которое упомянул Аш. Она забила его в строку поиска на телефоне.

И скороговоркой выпалила водителю.

– Это будет стоить больше, – сообщил он.

– Только отвезите меня туда.

Аш стоял в дверях офиса Винни за спиной полицейского в мундире. Ярость, сознание собственной вины, скорбь спрессовались в толстый слой онемения. Короткий адский полет, ошеломленность, паника – все растаяло при виде человека, которого он знал и любил.

Обычно безукоризненный костюм Винни сейчас был залит кровью и мочой. Лицо, всегда такое гладкое и красивое, было в ужасных синяках – свидетельство жестокого избиения. Один глаз неподвижно смотрел в пустоту смерти.

– Да, это Винсент Тартелли. В кресле, – уточнил Аш.

– А другой парень?

Аш глубоко вздохнул. Наверху слышались рыдания тетки, жуткие звуки, которые, как он думал, отныне всегда будут отдаваться в его голове. Женщина-полицейский увела ее наверх, подальше от этого ужаса. Вернее, увела ее и Дженис. Слава богу.

Аш заставил себя взглянуть на распростертое на полу тело.

Широкоплечий здоровяк. Большие руки в ссадинах и царапинах. Бритая голова. Квадратное бульдожье лицо.

И крошечная черная дырочка ровно в центре между бровями.

– Я его не знаю. И никогда не видел раньше. Его руки… это он избивал Винни. Только взгляните на его руки.

– Мы отведем вас к миссис Тартелли. Детективы поговорят с вами.

Файн и Уотерстон. Он сам позвонил им из вертолета. Попросил прислать Файн и Уотерстона.

– Она не может это видеть. Энджи… миссис Тартелли. Она не может видеть Винни таким.

– Мы позаботимся об этом.

Он вывел Аша в магазин.

– Можете подождать наверху, пока…

Он осекся – другой коп посигналил ему от входной двери.

– Оставайтесь здесь.

– Куда он пошел? – удивился Аш. И оглядел магазин, которым так гордился Винни: блестящее дерево, сверкающее стекло, гламур позолоты.

Старые вещи, дорогие вещи. И ничто не тронуто, ничто не разбито, не потревожено.

Не просто грабеж. Не просто какая-то тварь, искавшая денег или чего-то, что можно заложить.

Все возвращается к Оливеру. Все возвращается к яйцу.

– Вас ищет женщина. Лайла Эмерсон.

– Она…

Кто она ему? Он не мог сразу определить.

– Она друг. Сегодня днем мы были на похоронах моего брата.

– Скверный день для вас выдался. Мы ее не впустим, но вы можете выйти, поговорить с ней.

– Хорошо.

Она не должна быть здесь. Но и Энджи не должна сейчас плакать наверху. Все не так, как следует быть, а он мог пытаться справиться только с тем, что вставало у него на пути.

Она мерила шагами тротуар и остановилась, когда увидела, что он выходит на улицу. Сжала его руки, и как впервые, когда он встретил ее, из этих больших темных глаз полилось сострадание.

– Аш!

Она снова стиснула его руки.

– Что случилось?

– Что ты здесь делаешь? Я велел тебе ехать в отель.

– Я получила твое сообщение. Твой дядя убит. Дядя Оливера.

– Его избили.

Он подумал об уродливой багровой полосе на шее Винни.

– И, думаю, задушили.

– О, Аш!

Хотя он чувствовал, как дрожат ее руки, они по-прежнему твердо держали его пальцы.

– Не знаю, что сказать… Его жена. Я видела сегодня его жену.

– Она в доме. Наверху. Ее туда отвели. А тебе не следует здесь быть.

– Почему ты должен все выносить в одиночку? Скажи, что мне делать, как помочь.

– Здесь нечего делать.

Ее пальцы сжались крепче.

– Здесь ты.

Прежде чем он успел ответить, прежде чем успел придумать ответ, подъехали детективы.

– Я просил прислать Уотерстона и Файн. Они здесь. Тебе нужно ехать в отель. Нет, поезжай ко мне.

Он стал искать ключи.

– Я приеду, как только смогу.

– Я пока останусь. Они видят, что я стою здесь, – тихо сказала она. – Вряд ли я способна убежать и оставить тебя одного во всем этом ужасе.

Она повернулась и встала рядом с Ашем.

– Мистер Арчер.

Файн внимательно глянула ему в глаза.

– Мы снова сожалеем о вашей потере. Давайте поговорим. Вы тоже, мисс Эмерсон.

Они вошли с жары в прохладу магазина, навстречу рыданиям.

– Его жена, – начал Аш. – Я знаю, что вам придется поговорить с ней, задать вопросы. Нельзя ли только побыстрее? Ей нужно ехать домой. Подальше от всего этого.

– Мы все устроим. Офицер, найдите мисс Эмерсон спокойное место, где она сможет подождать. Мистер Арчер, можете подняться наверх, к миссис Тартелли. Мы поговорим с вами, как только освободимся.

Копы решили их разделить.

Лайла сжала его руку, прежде чем уйти с полицейским.

Аш полагал, что это стандартная процедура, но все же она действовала на нервы. И угрызения совести продолжали терзать его.

Он поднялся наверх, сел рядом с Энджи и обнял ее дрожащие плечи. Потом держал за руку Дженис, пока та старалась не плакать.

И подумал о том, что необходимо сделать.

Копы послали за Дженис. Прежде чем спуститься к ним, она бросила на Аша и Энджи взгляд, полный тоски и отчаяния.

– Дженис сказала, что у него был посетитель перед закрытием.

– Что?

До сих пор Энджи не могла говорить связно. Плакала, раскачивалась, тряслась. Но сейчас, прислонившись к нему, заговорила сорванным от крика голосом.

– Когда вчера Дженис уходила с работы, у него была покупательница. Женщина, которая сказала, что обставляет новую квартиру. Выбрала много дорогих вещей. Ее муж должен был приехать и одобрить покупку, Так что Винни был здесь после закрытия магазина. Кто-то вошел, прежде чем он успел все закрыть, или его застали врасплох до того, как закончились переговоры. Он был здесь один, Аш. Все это время, когда я думала, что он опаздывает или где-то развлекается, он был здесь один. Я даже не позвонила ему вчера вечером. Так устала после всех разговоров с Олимпией. И даже не позвонила.

– Не терзайся, – глупо пробормотал он.

– Когда он вчера уезжал на работу, я твердила, что он опаздывает и надо поторопиться. Иногда он теряет представление о времени. Ты знаешь, какой он. Он так сокрушался по Оливеру. Хотел немного побыть один, но я привязывалась к нему, требуя не опаздывать, пока он не ушел. Он бы дал им все, что они хотели.

Слезы лились дождем по ее лицу, но она не сводила глаз с Аша.

– Мы постоянно говорили об этом. И он говорил, что если кто-то захочет его ограбить, он отдаст все, что хотят грабители. Он вечно повторял одно и то же. Ни одна вещь в магазине не стоит твоей жизни и скорби твоей семьи. Им необязательно было пытать его. Необязательно было делать такое с ним.

– Знаю.

Он снова обнял ее. Наверх пришли детективы.

– Миссис Тартелли. Я детектив Файн, а это детектив Уотерстон. Мы очень сожалеем о вашей потере.

– Можно мне увидеть его сейчас? Мне не позволяют его увидеть.

– Немного погодя. Я знаю, это трудно, но нам нужно задать вам несколько вопросов.

Файн села в кресло розового дерева с большими розами на обивке сиденья. Она говорила мягко, как в тот раз, когда детективы пришли сказать ему об Оливере.

– Вы знаете кого-то, кто желал бы зла вашему мужу?

– Люди вроде Винни? Можете спросить любого, кто его знал. Никто из знакомых пальцем бы его не тронул.

– Когда вы в последний раз видели его или говорили с ним?

Аш держал ее руку, пока Энджи объясняла, почему ее не было вчера дома.

– Олимпия хотела видеть меня. Мать Оливера. Она сестра Винни, но мы очень близки. Мы как сестры. Она нуждалась во мне.

Ее губы задрожали.

– Я поехала туда с детьми и внуками. Винни должен был приехать вчера вечером или сегодня утром. В зависимости от того, как себя чувствовал. Я могла бы заставить его поехать. Он бы поехал с нами, если бы я надавила. Но я этого не сделала, и теперь…

– Не нужно, Энджи, – пробормотал Аш. – Не нужно.

– Он отдал бы им все, что они попросили бы. Почему им захотелось так его мучить?

– Наша обязанность – узнать это, – сказала Файн. – Здесь много ценных вещей. А хранилище есть?

– Да. В кладовой на третьем этаже. Там в основном вещи, отложенные для клиентов или для оценки.

– Кто имеет туда доступ?

– Винни. Дженис. Я.

– Нам нужно его осмотреть. Вы поймете, пропало ли что-то?

– Нет, но у Винни в офисе есть записи на компьютере. Да и Дженис знает.

– Прекрасно. Сейчас мы попросим отвезти вас домой. Может быть, кому-то еще позвонить от вашего имени?

– Аш звонил… Моим детям. Нашим детям.

– Они уже в доме. И побудут с вами.

– Но Винни не будет.

Ее глаза снова наполнились слезами.

– Можно мне видеть Винни?

– Нам нужно соблюсти кое-какие формальности, но мы известим вас, когда будет можно увидеть его. Офицер отвезет вас домой. Мы сделаем все возможное, миссис Тартелли.

– Аш…

Он поднял ее с кресла:

– Поезжай домой, Энджи. Я обо всем позабочусь. Обещаю. Все, что тебе понадобится, все, что я смогу сделать. Только позвони.

– Я провожу вас, миссис Тартелли.

Уотерстон взял ее за руку.

– Это родные вашего единокровного брата, – заметила Файн, когда Энджи спустилась вниз. – Вы, кажется, очень близки.

– В семье, подобной моей, – все всем родственники.

Он прижал ладони к глазам.

– Они были женаты дольше, чем я живу на белом свете. Что она будет делать сейчас?

Он уронил руки.

– Нужно проверить записи с камер. У него хорошая система безопасности.

– У нас есть компакт-диски.

– Тогда вы увидите, кто это сделал. Их было не меньше двух.

– Почему вы так считаете?

– Потому что не Винни пристрелил этого человека. Человека, который, судя по виду рук, избивал Винни. Не нужно быть детективом, чтобы понять такое, – добавил Аш. – Достаточно обычной логики.

– Когда вы в последний раз видели мистера Тартелли?

– Я видел Винни в четверг вечером. Он приехал ко мне. Позвольте мне увидеть диски.

– Логика еще не делает вас детективом.

– Вы подозреваете, что убийства Винни и Оливера связаны. Я тоже. Никогда не видел застреленного парня в его офисе, но, может быть, видел другого или других. Детектив, неужели вы думаете, что Энджи полагалась бы так на меня, будь между мной и Винни какие-то трения? Она права, все любили Винни. Он был хорошим человеком, хорошим другом, и это может не соответствовать вашим представлениям, но он был мне родным.

– Почему он приехал к вам в четверг вечером?

– Я потерял брата. Он потерял племянника. Если хотите услышать больше, позвольте мне просмотреть записи.

– Вы торгуетесь со мной, мистер Арчер?

– Не торгуюсь. Прошу. Два члена моей семьи убиты. Мой брат работал на Винни, здесь, в этом магазине. Если есть какой-то шанс, что я могу как-то помочь найти, кто сделал это, я готов.

– Винни хранил что-то для вашего брата?

– Нет, но кто-то мог посчитать, что так оно и есть. Винни был абсолютно честен. Можете не верить мне на слово, да и не поверите. Проверьте, сами увидите.

– А Оливер…

Грохот в висках был так силен, что почти заглушал ее голос.

– Оливер мог сойти с прямого пути в угоду обстоятельствам и никогда не понимал, искренне не понимал, что переходит границы. Детектив, мои родные в огромном горе.

Он вспомнил об отце: несгибаемом, неприступном в гневе и скорби.

– Найти, кто сделал это, – способ вернуть их к нормальной жизни.

– А семья так важна?

– Да. Даже когда ей нанесли такой удар.

Он снова прижал ладони к глазам.

– Может быть, особенно когда ей нанесли такой удар.

Файн встала.

– Что ж, можно и показать. Не повредит. Почему мисс Эмерсон здесь?

– Она была на похоронах и уехала до меня.

– Она приезжала на похороны вашего брата?

– По моей просьбе. Я хотел этого. Когда Дженис нашла Винни и позвонила, я послал ей сообщение. Если все это связано с Оливером, она окажется в центре событий.

– Каковы ваши отношения?

– Развиваются, – просто ответил он.

– Мы хотим, чтобы она взглянула на записи. Проблема с этим?

– Нет, – покачал он головой.

Они спустились вниз.

– Возможно, так будет лучше.

– Потрясенная семья может запретить развивающиеся отношения.

О, господи. Разве это уже не произошло?

– Полагаю, будет время выяснить.

Аш заметил, что копов стало больше. И экспертов, криминальных экспертов. Файн знаком велела Ашу подождать, потом отошла, чтобы поговорить с одним из полицейских. Аш подошел ближе и заглянул в офис.

В какой-то момент во время бесконечной тягомотины ожидания, утешений и снова ожидания они унесли тела.

– Пусть увидит Винни, как я видел Оливера, – попросил он Файн, когда та вернулась. – На каталке. Прикрытым простыней. Через стекло. Она никогда не сотрет из памяти это воспоминание, сколько бы лет ни прошло. Но это никогда не сотрется из памяти.

– Идемте со мной.

Она принесла ноутбук и запечатанный пакет с дисками.

– Миссис Тартелли понадобится священник, пастор, раввин?

– Они не были особенно религиозны.

– Я могу назвать вам имена психологов, которые дают советы в подобных случаях.

– Да.

Он ухватился за совет.

– Да, спасибо.

Они вернулись назад, пробираясь мимо стульев, столов, витрин и полок.

Лайла сидела с Уотерстоном за обеденным столом. Лайла внимательно слушала Уотерстона.

Заметив их, тот слегка покраснел. Откашлялся и сел прямее.

– Я хочу, чтобы они взглянули на записи с камер, – объявила Файн.

Уотерстон свел брови. Ашу показалось, что он хотел что-то сказать, возможно, возразить, но, получив некий молчаливый сигнал от напарницы, промолчал.

– Я хочу начать с того места, когда мистер Тартелли остался в магазине вместе с неопознанной женщиной.

– Женщиной?

Лайла наблюдала, как Файн открывает и включает ноутбук.

– Это сделала женщина? Впрочем, глупо удивляться, – быстро заметила она. – Женщины делают такие же ужасные вещи, как мужчины.

Она коснулась руки Аша.

– Энджи?

– Ее отправили домой. Приехали их дети.

Файн вставила диск.

Аш наблюдал, как Винни предлагает вино женщине в легком летнем платье, в туфлях на высоких каблуках. Короткие темные волосы, загорелые мускулистые руки, классные ноги. Она повернулась, и Аш увидел ее профиль. Азиатка. Полные, красиво вылепленные губы, миндалевидные глаза, густые ресницы.

– Вы видите, что она не обращает внимания на камеры и знает, что они здесь. На предыдущих записях она идет через магазин вместе с жертвой. Поднимается на верхние этажи. То и дело дотрагивается до вещей, не боясь оставить отпечатки пальцев.

– Мне не удается отчетливо увидеть ее лицо, – сказала Лайла.

– Увидите.

Зато Аш смог. Глазу художника было достаточно увидеть профиль, чтобы дорисовать все остальное. Экзотическая, необыкновенная, с точеными чертами лица.

Он нарисовал бы ее в образе сирены, которая своим пением завлекает и губит людей.

В этот момент женщина с улыбкой повернулась.

– Подождите… не можете ли вы… подождите… Нельзя ли остановить изображение? Отмотать на несколько кадров и остановить?

Лайла сжала губы и придвинулась ближе.

– Я видела ее раньше. Видела где-то… но… в магазине! В магазине между банком и квартирой, где я позировала. Но тогда у нее были длинные волосы. Она была в магазине. Я говорила с ней.

– Вы говорили с ней? – переспросила Файн.

– Да. Я стояла у кассы со своими пакетами, и она тоже. Мне понравились ее туфли. Шикарные. Она сказала, что ей нравятся мои, но это неправда. Это были обыкновенные повседневные босоножки.

– Уверены, что это та же самая женщина? – спросил Уотерстон.

– Взгляните на ее лицо. Поразительное. Скажите, по-вашему, у многих женщин такие сказочные лица?

– У нее был акцент? – спросила Файн.

– Вовсе нет. На ней было платье… короче того, что на ней сейчас. Более вызывающее. Больше кожи. И босоножки на высоких танкетках. Она показалась немного удивленной, когда я заговорила с ней, но люди так часто реагируют, когда к ним обращаются незнакомцы. Но ответила вежливо. У нее потрясающая кожа, как золотая пыльца на фарфоре.

– Где этот магазин?

Уотерстон записал ответ Лайлы.

– А вы? Вы узнаете ее?

Аш покачал головой.

– Я бы запомнил это лицо. Она высокая. Ростом почти с Винни, чуть ниже, тут их глаза на одном уровне. Она разыгрывает клиентку с богатым мужем. И обещает купить большую партию мебели.

– Откуда вы знаете?

– Дженис сказала Энджи. Энджи сказала мне. Винни остался после закрытия магазина, чтобы подождать ее мужа.

Файн, ничего не ответив, продолжала демонстрацию записи.

Винни пьет вино с убийцей. Потом впускает ее сообщника.

И тут все изменилось. В глазах Винни появился страх. Он поднял руки, словно сдаваясь, готовый на все, прежде чем его увели в офис под дулом пистолета. На экране был пустой магазин.

– Вы узнаете мужчину? – спросила Файн Лайлу.

– Нет. По-моему, я его никогда не видела. Он мне незнаком. В отличие от нее.

Файн извлекла диск, сунула в коробку, пометила маркером.

– Они за чем-то пришли. Судя по всему, неизвестный мужчина пытался выбить информацию из жертвы. Приблизительно через полчаса после того, как они вошли в офис, женщина вышла и кому-то позвонила. Поговорила несколько минут. Казалась удовлетворенной звонком. Вошла в офис. Примерно через четыре минуты вышла одна. Выглядела раздраженной. Поднялась наверх, взяла с полки декоративную шкатулку и завернула в пузырьковую упаковку. Снова спустилась вниз, уложила ее в коробку и даже перевязала лентой. Поразмыслив, взяла с витрины еще один предмет, портсигар. Все уложила в пакет и сумочку и вышла из передней двери.

– Продавец определила портсигар как австрийский, – вмешался Уотерстон. – Конец девятнадцатого века. Цена приблизительно три тысячи. Шкатулка – это бонбоньерка Фаберже. Вещь куда более ценная. Таких примерно двести штук. Что вы знаете об этой бонбоньерке?

– Ничего. Я даже не знаю, что это.

– Это коробочка для сладостей или конфет, – вставила Лайла. – Антикварные бонбоньерки могут стоить очень дорого. Я использовала одну в книге. Она не издавалась. Но в книге бонбоньерка пригодилась на то, чтобы послать в ней отравленные трюфели. Аш, это Фаберже.

Он кивнул.

– Я ничего не знаю о бонбоньерке. Возможно, она взяла портсигар в качестве сувенира, как перед этим туфли и духи Джули. Должно быть, бонбоньерка предназначалась кому-то в подарок, иначе зачем перевязывать ее лентой? Но она взяла вещь Фаберже, и это, возможно, не случайно. Они пришли сюда за другой вещью этого мастера, стоимость которой в десятки раз больше, чем стоимость бонбоньерки. Миллионы. Одно из потерянных императорских яиц. Херувим с колесницей.

– Откуда вам это известно?

– Оливер. Это то, что я сумел узнать. Он приобрел яйцо на распродаже наследства, где представлял бизнес Винни. Но он купил яйцо тайком от босса. Ничего ему не сказал. Винни не знал, пока я не показал ему яйцо. В четверг вечером.

– И вы не позаботились сказать нам обо всем этом! – рявкнул Уотерстон.

– Я ничего не знал до позавчерашнего дня. Когда проверил свой абонентский ящик. Оливер прислал мне письмо, обезопасил себя – или воображал, что обезопасил.

– Он послал вам по почте яйцо Фаберже, стоящее миллионы долларов?

– Нет. Только ключ. Ключ от банковского сейфа. И записку с просьбой подержать ключ, пока он не позвонит.

– Я была с ним.

К добру или худу, подумала Лайла, пора все объяснить.

– В тот самый день я увидела женщину в магазине. Аш пошел в банк посмотреть, что спрятал там Оливер, а я тем временем пошла за покупками.

– Я связался с Винни, когда понял, что это. Сделал копии документов, прилагавшихся к яйцу. Большинство из них написаны на русском. Имелась также купчая на продажу яйца некоей Мирандой Суонсон, Саттон-плейс, но ее отец жил на Лонг-Айленде. Винни подтвердил, что именно Оливер распоряжался продажей этого наследства. Всего несколько недель назад. У Винни был человек, который мог перевести эти документы. Я не спрашивал, кто это.

– Где яйцо? – вскинулась Файн.

– В сейфе.

Он не сказал ни единого слова Лайле. Даже не взглянул на нее. Но та все поняла. Детали выкладывать необязательно.

– И там оно останется. Пока вы не найдете эту женщину и не посадите ее в тюрьму, – добавил Аш.

– Это улика, мистер Арчер.

– Насколько мне известно, какой бы нечестной ни была сделка, яйцо принадлежит моему брату. У него есть купчая. Подписанная, датированная, заверенная свидетелями. И если я отдам его вам, значит, потеряю возможность торговаться, когда эта сука придет за мной или моими близкими. Поэтому оно останется в сейфе.

Он сунул руку во внутренний нагрудный карман и вытащил снимок.

– Вот оно. Если вам пригодится, я сделаю копии всех документов, но яйцо останется там, где оно сейчас. Попробуете надавить на меня – я вызову адвокатов. Я предпочел бы избежать этого, и, думаю, вы тоже.

Уотерстон сел, побарабанил квадратными ногтями по изысканному столу.

– Давайте еще раз пройдемся по деталям и времени, начиная с ночи убийства вашего брата. И на этот раз ничего не утаивайте.

– Я и не утаивал. Нельзя утаить то, чего не знаешь.

13

Лайла отвечала на вопросы относительно ее дальнейших планов и, фигурально говоря, облегченно вздохнула, когда полицейские сказали, что они могут идти.

Покамест.

– Чувствую себя так, словно должна зафрендить их на Фейсбуке.

Аш непонимающе взглянул на нее и, схватив за руку, потащил за собой.

– Файн и Уотерстона. Я так много времени провожу с ними, что чувствую, мы должны оставаться на связи. Или нет. Аш, какой ужас, что Винни…

– Да.

Он ступил на обочину и поднял руку, чтобы поймать такси.

– Представить боюсь, что тебе предстоит. Я собираюсь ехать на метро к Джули. И останусь там сегодня, прежде чем начать новую работу. Если что-то понадобится, позвони.

– Что? Нет. Да, мне многое предстоит. И ты часть этого многого.

Он остановил такси, всунул ее в него и дал водителю свой адрес:

– Мы едем ко мне.

Она обдумала обстоятельства и проглотила порыв сказать, что не любит, когда ей приказывают.

– Хорошо, но я должна позвонить Джули, дать ей знать, что происходит. Она будет меня ждать.

– Я послал эсэмэску Люку. Он у нее. Они знают.

– Что ж… Ты все предусмотрел.

Он либо проигнорировал ее, либо не услышал сарказма и только пожал плечами.

– О чем ты говорила с Уотерстоном, когда мы с Файн спускались вниз?

– О его сыне. Бреннону шестнадцать, и он доводит Уотерстона до безумия. Выкрасил волосы в оранжевый цвет, как морковка, решил быть веганом, но разрешает себе пиццу с сыром и молочные коктейли. Играет на бас-гитаре в гаражном ансамбле, твердит, что хочет бросить школу и заниматься музыкальной карьерой.

Аш немного помолчал.

– Он сказал тебе все это?

– Все это, и мы только что дошли до его дочери. Джози тринадцать лет. И она проводит слишком много времени, рассылая эсэмэски друзьям, с которыми рассталась десять минут назад. Должно быть, это непросто – иметь в доме двух тинейджеров.

– Я думал, он тебя допрашивает.

– Сначала так и было, но мне почти нечего было сказать. Я спросила, есть ли у него семья. Должно быть, трудно работать копом. Особенно в Нью-Йорке. И пытаться как-то уравновесить семейную жизнь. А заставив его говорить о семейной жизни, я немного отвлеклась от нынешней ситуации. Но приятно знать, что он любит своих ребятишек, хотя и недоволен ими.

– Почему мне не пришло в голову спросить Файн, есть ли у нее семья?

– Она разведена. Детей нет.

Лайла рассеянно сунула почти выпавшую шпильку обратно в волосы. И поняла, что почти готова снова их распустить.

– Но сейчас она с кем-то встречается, и это серьезно. Это Уотерстон мне сказал.

– Теперь я буду брать тебя на все коктейль-пати и полицейские допросы, с какими мне придется иметь дело до конца жизни.

– Давай ограничимся допросами.

Она хотела спросить, что он намерен делать с яйцом, но не думала, что заднее сиденье такси – подходящее для этого место.

– Ты действительно летел вертолетом из Коннектикута?

– Самый быстрый способ доставить Энджи домой. А за теннисным кортом есть вертолетная площадка.

– Ну, разумеется.

– Мне нужно позвонить ей, – добавил он, вынимая бумажник, когда водитель остановил машину перед его домом. – И моей матери. Мне стоит один раз объяснить ей, что происходит, и она расскажет всем, кто захочет знать.

– Собираешься сказать ей… обо всем?

– Нет.

Он заплатил водителю, придержал для нее дверь.

– Пока нет.

– Почему?

– Я сказал Винни, и теперь он мертв.

– Это не твоя вина. Не твоя, – настаивала она. – Оливер приобрел яйцо. Оливер работал на Винни. Оливер приобрел яйцо, когда работал на Винни. Ты действительно считаешь, что эта женщина не сделала бы того, что сделала, не скажи ты обо всем Винни? Она понятия не имела, что ты сказал Винни, но, уверена, она знала, что Оливер работал на него.

– Может быть.

– Не может быть, а факт. Обычная логика. Если убрать эмоции, что труднее всего сделать, остается логика.

– Хочешь пива? – спросил он, когда они вошли в дом.

– Конечно, почему бы нет?

Она пошла за ним на кухню.

– Аш, это логика. И я, возможно, пришла к логическим выводам раньше, потому что не знала Оливера и Винни.

Она помедлила, пока он вынимал из холодильника две бутылки «Короны», прежде чем спросить:

– Хочешь услышать мою теорию?

– Разумеется…

– Ну слушай. Логика говорит, что женщина знала Оливера. Он или Сейдж, возможно, впустили ее в квартиру в ту ночь. Полиция говорит, замки не взломаны. Он написал, что у него есть клиент. Это наверняка она. Возможно, их познакомила Сейдж, потому что, похоже, она была главной мишенью. Мертвый бандит – должно быть, тот, кто бил ее. Но она не могла сказать им, где яйцо, потому что Оливер ей не сказал. Как все это звучит?

Он протянул ей открытую бутылку.

– Логично.

– Так и есть. Бандит зашел слишком далеко, и Сейдж вылетела из окна. Теперь, когда операция провалена, они должны действовать быстро. Оливер ничего не видел и не слышал, потому что его опоили. Что указывает на то, что источником информации они считали Сейдж. Да и из нее легче эту информацию вытянуть. Они должны были выйти. И не могли взять с собой Оливера. Поэтому инсценировали его самоубийство. Прости.

– Все уже сказано. Продолжай.

– Думаю, они оставались поблизости от дома. Наблюдали. Может быть, проверили телефон Оливера, увидели, что несколько дней назад он тебе звонил. Ага, думают они, может быть, брат что-то знает…

Несмотря на свинцовую усталость, он слегка улыбнулся.

– Ага?

– Ну или что-то в этом роде. Они провожают тебя до полицейского участка, видят тебя со мной. Видят, как мы разговариваем. Я – свидетель, мало ли что видела, разве не должны они интересоваться мной? И вот они – возможно, только она – едет к Джули, где, по ее мнению, я живу. Но там ничего нет. Тогда она берет сувениры на память. И тоже рассуждает логически, считая, что что-то происходит. Следит за мной в магазине, где я хвалю ее туфли. Должно быть, она видела, как мы входили в дом Килдербрандов.

– После чего проникает ко мне, осматривается.

– Но ты не приносил сюда ни яйцо, ни документы. Она может гадать, почему ты вошел в банк. Но судя по всему, ты вышел с тем же, с чем и вошел. Весьма вероятно, что она по-прежнему считает, что ты или мы в этом замешаны. Но следующая остановка – Винни.

– И если она видела, как он заходил сюда, это только укрепило ее подозрения.

– Да, но она бы так или иначе его достала. Вещь Фаберже, которую она взяла, заставляет меня думать, что она спрашивала о яйцах Фаберже, просто чтобы понять, что именно он знает. Не думаешь, что она так и сделала?

– Если бы я притворялся богатым клиентом – да. Я бы спросил о Фаберже.

– Логично, – подтвердила Лайла. – Она приводит бандита, который опять заходит слишком далеко. Но на этот раз избавляется от него.

Он выпил пива и стал заинтересованно наблюдать, как Лайла вынимает шпильки из волос.

– Вспыльчивость или жестокость?

– Может, и то, и другое. Он бандит, она – хищница.

Поскольку он думал то же самое, то опять был заинтригован. Сделал глоток, на этот раз медленный.

– Почему ты так считаешь?

– Сужу по тому, как она разыгрывала перед Винни богатую покупательницу, гуляла по магазину, выбирала вещи.

В ее платье не было карманов, поэтому она сложила шпильки на стойку, пригладила волосы, покрутила шеей.

– Она знала, что случится с ним, может быть, не то, как все случилось на деле, но они все равно убили бы его, даже если бы он отдал им яйцо. Она паучиха. И наслаждалась, сплетая паутину вокруг Винни. Сам видишь.

– С этим трудно спорить. Твоя теория почти незыблема. Только одно «но».

– Какое?

– Прекрасная паучиха – не клиент. Яйцо не для нее.

– Но она идеально вписывается…

– Тогда кому она звонила?

– Прости, что?

– Кому она звонила, когда оставила садиста-бандита наедине с Винни? Она не пожалела времени на разговор. Кому она звонила в перерыве между попытками выбить информацию из беззащитного человека?

– О, я и забыла.

Размышляя, она подняла волосы с плеч и шеи. Явно непреднамеренный жест: он прекрасно распознавал преднамеренные жесты. Но она подняла волосы и позволила им снова упасть. Освободила из узла, в который скрутила, и ему почему-то было хорошо.

Потому что непреднамеренный жест отозвался прямо в его чреслах.

– Может быть, она звонила своему бойфренду? – предположила Лайла. – Или матери… или женщине, которая кормит ее кошку, когда хозяйки нет в городе… Нет, черт возьми! Своему боссу.

– Вот!

– Она не клиент.

Вдохновленная идеей, она жестикулировала бутылкой, хотя едва притронулась к пиву.

– Она работает на кого-то. Того, кто может позволить себе купить яйцо, хотя она пыталась украсть его у Оливера. И при этом наверняка пыталась убедить его, что яйцо для нее. Но если ты можешь позволить себе купить яйцо, вовсе ни к чему бегать по всему Нью-Йорку, вламываться в квартиры, избивать людей. Ты нанимаешь кого-то для грязной работы. Черт, до этого я не додумалась. Но вместе мы родили прекрасную теорию.

– Мне совершенно ясно, что босс не возражает платить за убийство. Ты, может быть, и права, что Сейдж была связью между клиентом или его паучихой и Оливером. Важно понять, как и кто.

– Аш.

Лайла поставила бутылку: он вычислил, что она сделала три крошечных глоточка.

– Хочешь что-нибудь кроме пива? Может, вина?

– Нет, все нормально. Аш, трое людей – и это только те, о ком мы знаем, – мертвы из-за этого яйца. Яйцо у тебя.

– Верно.

– Ты мог бы отдать его полиции или кому угодно. Оповестить об этом всех. Давать интервью, появляться на телевидении, в газетах, журналах. Подумать только, отдал редкое бесценное сокровище властям на хранение.

– С чего это я должен его отдавать?

– Потому что тогда у них не будет причин тебя убивать, а я действительно не хочу, чтобы они пытались тебя убить.

– У них не было причин убивать Винни.

– Он видел их.

– Лайла, вспомни о логике. Они – или она – знали, что их лица будут на камерах наблюдения. Ей все равно. Они убили Сейдж, Оливера и Винни, потому что это их профессия. Как только я отдам яйцо, меня можно списать. Но сейчас они не уверены, у меня оно или нет. Я могу быть полезен им.

Она снова сделала крохотный глоточек пива.

– Неприятно думать, что ты прав. Почему ты не сказал это полицейским?

– Потому что они были бы чертовски паршивыми детективами, если бы не сообразили это сами. А паршивым детективам нет никакого смысла рассказывать что-то.

– Я не считаю их паршивыми.

– Хорошим детективам тоже нет смысла ничего рассказывать.

Он открыл винный кулер, выбрал бутылку «шираза».

– Не открывай это только ради меня.

– Мне нужно, чтобы ты позировала для меня. Не меньше часа. И если влить в тебя бокал вина, лучше расслабишься. Так что это и для меня тоже.

– Аш, я не думаю, что это подходящее время.

– Тебе не следовало распускать волосы.

– Что? Почему?

– Когда в следующий раз сделаешь это, обрати больше внимания на себя, – посоветовал он. – Твои волосы отвлекают меня от действительности.

Он вынул пробку из бутылки.

– Теперь пусть подышит, пока ты переоденешься. Костюм в гардеробной в моей мастерской. А я пока позвоню.

– Учитывая случившееся, не уверена, что сегодня смогу позировать. А следующие несколько дней я буду на другом конце города. Так что…

– Неужели ты позволишь моему отцу запугать тебя?

Он склонил голову, когда увидел, что она от удивления замолчала.

– Мы поговорим об этом. Но я должен позвонить. Иди переоденься.

Она вдохнула. Выдохнула.

– Примерь. Мне нужно позвонить, – уговаривал он. – Лайла, ты переоденешься и посидишь для меня часок? Я буду очень благодарен.

– Ну хорошо.

Он слегка улыбнулся в ответ на ее холодный пристальный взгляд и приподнял ее подбородок.

И поцеловал, медленно и крепко, достаточно крепко, чтобы в ее горле родилось блаженное мурлыканье.

– Я буду очень благодарен, – повторил он.

– Ладно, и я выпью вина, когда ты поднимешься наверх.

Так он знал, почему она уехала! Возможно, это к лучшему. И может быть, она еще решит не позировать ему, но не потому, что ее запугали.

Потому что она разозлилась. И в самом деле, какой смысл заводить интрижку, поскольку дело обстоит так: его отец взбесил тебя, а ты взбесила его отца?

Секс, пробормотала она, отвечая на свой вопрос. Секс. Вот он, смысл. Или часть его. Основная часть – сам Аштон. Он ей нравится. Нравилось говорить с ним, быть с ним, смотреть на него, нравилось думать, как она будет спать с ним. Ситуация, скорее всего, еще усугубила это, и полное разрешение ситуации, скорее всего, это рассеет.

И что из того? Ничто в мире не вечно. И поэтому жизненно важно выдавить весь сок из их отношений прямо сейчас.

Она сняла платье с вешалки. Изучила, вместе с цветным подолом нижней юбки. Ее очень быстро переделали, но для Аша, вероятно, все делают с молниеносной скоростью. К счастью для него или для нее, она надела сегодня новый лифчик.

Раздевшись, она повесила свое черное платье на все случаи жизни и скинула черные туфли. И превратилась в цыганку.

Теперь платье сидело идеально, а новый лифчик высоко поднимал груди. Иллюзия, но лестная. Лиф облегал ее торс, переходя в огненно-красную широкую юбку. Один поворот, и яркие оборки нижней юбки вспыхнули многоцветьем.

Он знал, чего хочет. И получал это…

Жаль только, что из косметики у нее только блеск для губ и салфетки для снятия макияжа. И нет изумрудов, которые он хотел на ней видеть.

Дверь открылась.

– Вот твое вино.

– Мог бы постучать.

– Зачем? Платье подошло, – продолжал он, не обращая внимания на ее негодующее фырканье. – То, что надо. Но теперь мне требуется выражение твоих глаз, чувственное, страстное… и темные губы.

– У меня нет макияжа.

– Вон там его полно.

Он показал на шкаф с дюжиной ящичков.

– Ты не смотрела?

– Я не открываю чужие ящики.

– Ты, возможно, одна из пяти человек в мире, которые могут сказать это и не солгать. Взгляни и воспользуйся всем, что нужно.

Она открыла первый ящик, и глаза у нее выкатились из орбит. Тени и карандаши для глаз и подводки, пудра, крем, туши с одноразовыми палочками, и все рассортировано по цвету и предназначению.

Она открыла следующий: основы, румяна. Бронзеры. Кисточки и еще кисточки.

Боже, Джули заплакала бы от счастья и благоговения.

Она открыла следующий ящик. Помада. Блеск для губ, карандаши для губ.

– Все мои сестры постарались…

– Ты мог бы открыть свой бутик.

В других ящиках лежали украшения: серьги, подвески, цепочки, браслеты.

– Просто глаза слепит.

Он встал рядом, порылся в содержимом ящика.

– Попробуй это, эти и да… вот это.

Все равно что играть в переодевания, решила она и пустилась в поиски.

Черт, может, у нее что-то и получится.

Она выбрала бронзер, румяна, тени для глаз и тушь и нахмурилась:

– Собираешься стоять здесь и наблюдать?

– Пока что да.

Она пожала плечами, повернулась к зеркалу и начала краситься.

– Мне извиниться за отца?

Их глаза встретились в зеркале.

– Нет. Ему пришлось сделать это ради себя. Я не стану злиться.

– Я не стану его оправдывать. Он может быть человеком трудным, даже при самых благоприятных обстоятельствах. А эти – далеки от лучших. Но у него не было никаких прав обращаться с тобой подобным образом. Ты должна была найти меня и поговорить.

– Считаешь, что твой папочка ранил мои чувства? Это его дом, и он явно не хотел моего присутствия. Какой отец пожелает видеть рядом с сыном женщину, которую считает интриганкой, золотоискательницей и лживой пираньей?

– Никаких оправданий, – повторил Аш. – Он был не прав во всем.

Она смешала тени, изучила эффект.

– Ты поссорился с ним.

– Это трудно назвать ссорой. Мы очень ясно высказали друг другу противоположные мнения.

– Я не хочу быть клином между тобой и твоим отцом. А теперь вам всем особенно нужна семья.

– Если ты клин, он сам вставил тебя между мной и им. И теперь пусть пожинает плоды случившегося. Но ты должна была прийти и сказать мне.

Она положила румяна на щеки.

– Я сама веду свои битвы.

– Это не только твои битвы. Выходи, когда закончишь. Я приготовлю холст.

Она помедлила ровно столько, чтобы сделать глоток вина, потому что снова обозлилась, чувствуя то, что ощущала, когда вышла из большого прекрасного дома в Коннектикуте.

Все же эта история закончена. Он знал, она знала, они знали, и на этом все.

Есть куда более важные вещи. Куда более неотложные проблемы, чем тот факт, что его отец презирает ее.

Не собираешься же ты спать с его отцом, пробормотала она, подводя глаза. Не помогаешь же его отцу понять, что делать с яйцом Фаберже и убийством.

То, что случилось, – только между нею и Аштоном. Точка.

Она закончила накладывать макияж, решила, что хорошо потрудилась.

И ради собственного удовольствия резко повернулась.

И то, что увидела в зеркале, заставило ее рассмеяться. Она взяла бокал и вышла.

Когда Аш поднял глаза от мольберта, она вздернула юбки и кокетливо потрясла ими.

– Ну?

Он пристально оглядел ее с головы до ног.

– Почти идеально.

– Почти?

– Подвеска не та.

Она, надувшись, приподняла подвеску.

– Мне вроде как нравится.

– Не то, что надо, но сейчас это значения не имеет. Иди к окну. Свет ушел, но я могу обойтись тем, что есть.

Он снял пиджак, галстук, закатал рукава сорочки.

– Ты же не собираешься писать в этом? Хотя бы халат у тебя есть? Или фартук?

– Фартучки – это для маленьких девочек на лугах. Сегодня я не пишу. Сегодня вечером, – поправился он. – Допивай вино или поставь бокал.

– Ты очень любишь командовать, когда входишь в образ художника.

Но она все же поставила бокал.

– Покрутись. Руки вверх, глаза на меня.

Она подчинилась. Вообще это было даже забавно. Платье, оборки – все заставляло ее чувствовать себя сексуальной и всемогущей. Она снова покружилась и попыталась представить себя под полной белой луной, перед золотым пламенем костра.

– Снова, и подбородок вверх. Мужчины будут наблюдать за тобой. Хотеть тебя. Заставь их хотеть тебя. Пусть хотят. На меня. Глаза на меня.

Она кружилась, пока комната не поплыла перед глазами. Поднимала руки, пока они не заболели. А его карандаш все бегал, бегал, бегал по бумаге.

– Я способна сделать еще один поворот, прежде чем упаду.

– Все в порядке. Отдохни.

– Ох…

Она взяла бокал и сделала большой глоток.

– И еще раз, ох.

Захватив бокал, она подошла к нему. И охнула в третий раз.

Она выглядела молодой, красивой, яркой и женственной. Он нарисовал ее с летящими волосами, развевающимися юбками, вполоборота, с ногой, выглядывающей из пены оборок.

Глаза смотрели на нее прямо с бумаги, уверенные, веселые и чувственные.

– Поразительно, – пробормотала она.

– Тут еще полно работы.

Он отбросил карандаш.

– Но начало неплохое.

Аш снова глянул на нее, так пристально, что она невольно поежилась.

– Умираю от голода. Сейчас закажу что-нибудь из ресторана.

– Я бы тоже поела.

– Пока ты переодеваешься, я закажу. Что ты хочешь?

– Все, где нет грибов, анчоусов и огурцов. В остальном я неразборчива.

– Ладно, я буду внизу.

Она вернулась в гардеробную, сняла платье – с большей неохотой, чем ожидала. Снова повесила, стерла лишнюю косметику и связала волосы в хвост.

Из зеркала на нее смотрела прежняя Лайла.

– На этот вечер представление окончено, – сказала она себе и спустилась вниз. Он говорил по телефону.

– Я дам тебе знать, когда сам все пойму. Все, что можешь сделать. Да, я тоже. Поговорим позднее.

Он положил трубку.

– Моя сестра.

– Которая?

– Гизела. Она передает привет.

– О, и ей тоже. Что мы едим?

– Я позвонил итальянцам. Они делают потрясающего цыпленка под пармезаном. И без грибов.

– Как раз то, что нужно.

– Сейчас налью тебе еще вина.

– Сначала воды со льдом. Когда хорошенько покружишься, очень пить хочется.

Она подошла к выходящему на улицу окну и стала смотреть на текущую по тротуару толпу пешеходов. Уличные фонари бросали на них белые отблески.

Позже она сообразила, о чем думала в тот момент.

Какой странный день. Долгий, сложный день.

– У тебя здесь настоящее шоу, – сказала она, услышав его шаги. – Даже бинокль ни к чему. Так много людей, и у них столько дел. Спасибо.

Она взяла у него стакан с водой.

– Я люблю наблюдать нью-йоркскую жизнь. Больше, чем жизнь другого города. Здесь всегда есть что посмотреть, куда пойти. И за каждым углом ждет сюрприз.

Она оперлась бедром о широкий подоконник.

– Я и не сознавала, что так поздно. Нужно поесть и бежать.

– Ты останешься.

Она повернулась к нему.

– Я?

– Здесь безопасно. Я включил сигнализацию и поменял код. Люк останется у Джули. На всякий случай.

– Теперь это так называют в светском обществе?

– Совершенно верно.

Аш чуть улыбнулся.

– Он сказал, что займет твою обычную комнату.

– И это оставляет меня без кровати. Или здесь – с кроватью, но без багажа.

– Я послал за ним.

– Ты… послал за ним…

– Это недалеко. Рассыльный будет через несколько минут.

– Опять ты все устраиваешь.

Она оттолкнулась от подоконника и пошла через комнату.

– Ты куда?

Лайла на ходу взмахнула рукой.

– Вино. Сейчас принесу.

– Заодно налей и мне.

Он улыбнулся про себя. Нужно признать, она просто завораживала его. Столько участия, всяких познаний, такая наблюдательность. И спина, которая может застывать, как стальной стержень.

Сейчас он ясно представил себе, как она уходила от отца. С огнем в глазах и стальной спиной.

Когда она вернулась с двумя бокалами, огонь едва тлел.

– Думаю, нам нужно выяснить…

– Это либо еда, либо вещи, – перебил он ее, когда зазвонил звонок. – Постарайся не забыть свою мысль.

Оказалось, что это привезли вещи и вкатили в комнату. Рассыльный ушел, сунув в карман банкноту неизвестного достоинства, которую дал ему Аш.

– Я сама могу заплатить.

– Когда отдаешь распоряжения, тогда и платишь. Нет проблем.

Он не возражал против огня или тлеющих углей, но немного устал от конфронтаций и поэтому попробовал иного подхода.

– День был кошмарным, Лайла, и я легче вздохну, зная, что ты здесь и в безопасности. Ты могла бы остановиться в отеле. Но не остановилась.

– Не остановилась. Но…

– Ты пришла прямо ко мне, потому что хотела помочь. Позволь мне помочь тебе сейчас. Останешься сегодня здесь, а утром я отвезу тебя на новую работу. Или днем. Когда захочешь.

Она подумала, что он попрощался с братом, и белые бабочки улетели. Он потерял дядю в жуткой трагедии. Да еще она поссорилась с его отцом.

Если сложить все это… он заслужил отдых.

– Я ценю помощь. Но лучше сначала спросить меня.

– Где-то это я уже слышал.

– В общем, это правда. Но мне нужно переодеться, пока я не запачкала платье едой. Мне кажется, я носила его целую неделю.

– Тогда отвезем это наверх.

Он покатил чемоданы к лифту.

– Можешь занять любую комнату. Спать со мной необязательно. Я этого не требую.

– Прекрасно. Не люблю требований.

Она подождала, пока он открыл решетку лифта.

– Но если выбор зависит от меня, это прекрасно.

Он повернулся к ней.

– Определенно зависит.

Он притянул ее к себе.

Она утонула в поцелуе: немного яростном и очень властном.

Они уже были на полпути к лифту, когда в ушах зазвенело.

– Черт побери. Цыпленок с пармезаном, – пробормотал он ей в губы. – Быстрая доставка.

– О! Полагаю, нужно его впустить.

– Минуту!

Он подошел к двери, проверил, кто за ней стоит, и впустил коротышку в бейсболке.

– Привет, мистер Арчер. Как поживаете?

– Неплохо, Тони.

– Привез двух цыплят с пармезаном, два салата и ваши любимые хлебные палочки. Все записано на ваш счет, как вы просили.

Аш обменял очередную купюру на большой бумажный пакет.

– Спасибо. Доброго вам вечера, мистер Арчер.

– Спасибо.

Аш закрыл дверь и запер, не отрывая глаз от Лайлы.

– Он у меня определенно будет.

Лайла улыбнулась.

– А цыпленок прекрасно подогреется в микроволновке. Позже.

– Мы это проверим.

Он поставил пакет на стол и последовал в лифт за ее манящим пальцем и улыбкой.

14

Он рывком закрыл решетку лифта, стукнул ладонью по кнопке и, пока лифт, скрипя, поднимался на третий этаж, прижался спиной к боковой стенке. Его руки скользнули от бедер, талии, ребер к грудям, зажигая крохотные костры на своем пути, пока он не сжал ее лицо.

И завладел губами.

Он хотел ее, может быть, с самого начала. Когда сидел напротив нее в маленьком кафе. Когда был убит шоком и скорбью и она потянулась к нему.

Он хотел ее, когда она заставляла его улыбаться даже в пучине скорби. Когда стояла в его мастерской, на свету, позируя для него, смущенная и взволнованная.

Она предложила ему утешение. Дала ответы и зажгла в нем что-то. То, что помогло сгладить острые углы этой скорби.

Но сейчас, когда пол медленно поднимался под ними, он понял, что не сознавал глубины своего желания.

Оно распространялось в нем как нечто живое, напрягая чресла, живот, горло… когда она поднялась на носочки, обвилась вокруг него, запустила пальцы в его волосы.

Поэтому он не думал. Он действовал. Его руки упали ей на плечи, вцепились в бретельки платья и спустили их вниз, до локтей, отчего она мгновенно оказалась в плену. Достаточно долго, чтобы его пальцы сомкнулись на ее грудях. Гладкая кожа, кружевная отделка и быстрый, быстрый стук ее сердца.

Потом она, извиваясь, ловко стянула платье вниз. Но вместо того чтобы выступить из него, подтянулась и обхватила ногами его талию, а сильными руками – шею.

Лифт остановился.

– Держись, – велел он, отпуская ее бедра, чтобы открыть решетчатую дверь.

– Не беспокойся, – тихо промурлыкала она и слегка укусила его за шею.

– Только не споткнись.

Он продолжал идти и на ходу вытянул ленту из ее волос. Намотал на руку, откинул ее голову и снова нашел ее губы своими.

В темноте, разрываемой синими сполохами уличной рекламы, он понес ее в спальню, по полу с широкими досками, и упал с ней на кровать, которую не позаботился застелить с тех пор, как спал в ней в последний раз.

Она немедленно повернулась и успела толкнуть его на спину. И оседлала его. Ее волосы упали двойной занавеской вокруг его головы, когда она наклонилась и быстро прикусила его нижнюю губу. Ее руки уже деловито расстегивали пуговицы его сорочки.

– Давно я не была…

Она откинула волосы, и они темным шелком повисли по одну сторону лица.

– Но думаю, что помню, как это делается.

– Если забудешь очередное па…

Он снова сжал ее бедра.

– …я тебе подскажу.

Распахнув его сорочку, она с силой провела ладонями по его груди.

– Хорошо сложен, особенно для человека, работающего с кистями и красками.

– Не забывай шпатель.

Лайла с тихим смехом провела руками по его плечам.

– Очень мило.

Она снова нагнулась, легко поцеловала его в губы – касание, отступление, касание, осыпала поцелуями его горло и плечи.

– Ну как я?

– Не пропустила ни одного па.

Он повернул голову, и их губы снова встретились. Когда она опустилась на него, он повернулся, сменил их позиции и добавил жара.

Она намеревалась на этот раз – их первый раз – установить собственный ритм и постепенно наращивать напряжение.

Но он поломал эти намерения, поломал безвозвратно.

Как она могла планировать свои движения, свой ритм, когда его руки ласкали ее? Он касался ее точно, как рисовал, уверенными, сильными движениями, умея разбудить страсть. И когда эта страсть поднялась в ней, она потянулась к нему, выгнулась, предлагая, обвивая, беря.

Выпуклые мускулы, длинные ноги, все принадлежит ей, чтобы исследовать и владеть в этом мягком синем свечении.

Теперь они катались по кровати вместе, лихорадочно лаская друг друга. Сердца колотились, кровь текла быстрее, быстрее под разгоряченной кожей.

Он расстегнул застежку ее лифчика, отбросил его в сторону и взял губами ее грудь.

Она выгнулась, по-кошачьи мурлыкая, впиваясь пальцами в его плечи, уносимая волной ощущений. Он провел языком по ее шее. Губы мучили, терзали, пытали, сосредоточенные на одной точке ее тела, пока она не задрожала. Пока не стала раскачиваться. Открытая, такая открытая наслаждениям, скорости этих наслаждений, омывавших их. Кожа стала скользкой от пота.

Они сплелись, но ее пальцы сражались с пуговицей его брюк. Потом ее губы пробежали по его торсу, вниз, вниз, вниз, пока ее мир не взорвался.

Она вскрикнула, открываясь навстречу восхитительному потрясению, скользя все выше к пику, от которого перехватывало дыхание… задержалась на секунду, прежде чем погрузиться в наслаждение бесконечного падения.

– Сейчас, о, господи! – всхлипывал разум, но она едва сумела простонать его имя, вцепиться в него, безмолвно требуя вернуться, вернуться к ней. Взять ее. Совсем. Окончательно.

Он наблюдал за ней. Смотрел в темные цыганские глаза, черные луны в ночи. На грациозный изгиб шеи, когда вонзался в нее. Он весь трясся в попытке удержаться самому и удержать момент открытия, когда он в ней, захвачен ею, когда ее глаза смотрят на него, а волосы вольно раскинулись по простыне.

Она содрогнулась, взяла его руки, крепко сжала.

Соединенные, они перестали сдерживаться, отдались потребности, скорости, движениям и окутывающему, удушливому жару.

Она лежала без сил. Руки упали с его плеч на смятые простыни. Она чувствовала себя восхитительно использованной и хотела только одного: нежиться в сознании этого, пока не наберется сил быть использованной снова.

– О, господи, – прошептала она.

Аш издал какой-то звук, принятый ею за одобрение. Он до сих пор лежал на ней, придавив своей тяжестью, что она находила абсолютно уместным и естественным. Ей нравилось ощущать кожей галоп его сердца. Нравилось, что он обмяк всем телом.

– Сеанс ты обычно заканчиваешь подобным образом?

– Зависит от модели.

Она фыркнула. И ущипнула бы его или стукнула, если бы смогла поднять руку.

– Обычно я пью пиво. Иногда иду на пробежку или становлюсь на беговую дорожку.

– Не люблю беговые дорожки. Только вспотеешь, но никуда не доберешься. А вот секс – другое дело. Весь вспотеешь и доберешься куда угодно.

Он поднял голову.

– Теперь, когда становлюсь на беговую дорожку, буду думать о сексе.

– Ради бога.

Он засмеялся, откатился от нее и лег на спину.

– Ты уникальна.

– Главная цель достигнута.

– Почему главная цель?

Она пожала плечами.

Он обнял ее, повернул на бок, так что теперь они лежали лицом к лицу.

– Почему цель? – повторил он.

– Не знаю. Возможно, следствие воспитания в военной среде. Мундиры, регламент. Может, быть уникальной – это мой личный мятеж.

– И у тебя получилось.

– Но ты! Не должен ли ты вести жизнь богатого бездельника-сибарита, путешествовать по всему свету в престижные места или вращаться в замкнутом обществе Монте-Карло? А вдруг ты проводишь лето в Монте-Карло?

– Предпочитаю озеро Комо. Нет, я не из богатых бездельников и тусовщиков. Конечно, мне не пришлось проходить стадию голодающего художника, но мог бы.

– Дело не в том, чем ты занимаешься, а в том, кем должен быть. Прекрасно иметь талант и любовь. Не у всех это есть.

– А писательское ремесло – это то, чем должна заниматься ты?

– Пожалуй, что так. Я люблю это ремесло и думаю, что постепенно в нем совершенствуюсь. Но без работы «стражем домашнего очага» я была бы голодающим писателем. Мне это тоже нравится, и я хороша на своем месте.

– Ты не роешься в ящиках, которые тебе не принадлежат.

– Абсолютно верно.

– Я бы рылся, – хмыкнул он. – И большинство людей на моем месте. Этого требует любопытство.

– Отдашься любопытству, кончишь безработной. Плюс это просто грубо.

– Грубость приводит к суровому наказанию.

Он легонько коснулся пальцем крошечной ямочки у ее губ.

– Как насчет ужина?

– Теперь, когда ты упомянул об этом, официально заявляю, что умираю от голода. А мое платье в лифте.

Он выждал секунду.

– Окна покрыты непрозрачной пленкой. В них можно смотреть только изнутри. Специально, чтобы выводить из себя таких, как ты.

– Все равно. У тебя есть халат? Или рубашка? Или мой багаж?

– Если настаиваешь.

Он поднялся, и она подумала, что он видит в темноте, как кошка, если так легко двигается в полутьме.

Открыв шкаф, он пропал в нем, и она рассудила, что шкаф приличных размеров.

Аш вернулся с рубашкой, которую бросил ей.

– Она слишком тебе велика.

– Это означает, что она закроет мою задницу. В обеденное время просто необходимо закрывать задницу.

– Строго.

– У меня не так много правил, – заметила она, надевая рубашку, – зато те, что есть, очень строгие.

Рубашка действительно закрыла ее попу и верхнюю часть бедер, а также руки. Она старательно застегнула ее и закатала рукава.

Он подумал, что нарисует ее и такой. Мягкой, расслабленной после секса, с тяжелыми веками и в мужской рубашке.

– Ну, вот.

Она одернула подол.

– Теперь у тебя есть, что снять с меня после ужина.

– Поскольку ты изложила это подобным образом… правила есть правила.

Он схватил спортивные брюки и майку.

Они спустились по лестнице вниз.

– Ты ненадолго отвлекла меня от всего случившегося. У тебя это получается.

– Может быть, позволить себе мысленно уйти куда-то далеко – это поможет нам сообразить, что делать дальше.

Она сунула нос в пакет с едой.

– Боже, все еще хорошо пахнет!

Он провел рукой по ее волосам.

– Имей я возможность вернуться назад, ни за что не впутал бы тебя в это. Я бы по-прежнему хотел, чтобы ты была здесь, но не впутал бы тебя во все это.

– Я уже впуталась, и я уже здесь.

Она подняла пакет и протянула ему.

– Поэтому давай есть. И возможно, сумеем понять, что делать дальше.

У него были кое-какие мысли на этот счет. Он попытался изложить их, пока они грели еду и устраивались в уголке, где он обычно обедал.

– Ты был прав, – признала она, откусив первый кусочек. – Это вкусно. Итак… что у тебя на уме? У тебя такой вид, словно ты напряженно думаешь. Решаешь, что писать и как? Взгляд сосредоточенный, яростно-пристальный, как перед нападением…

– У меня такие взгляды?

– Совершенно верно, и сам увидишь, когда будешь писать автопортрет. О чем ты думаешь?

– Если копы найдут горячую азиатскую девушку, это будет большим достижением.

– Но ты так не думаешь, и я тоже. Заметь, ее не волновали камеры наблюдения. Так что либо ей все равно, найдут ее или нет, либо она отсутствует во всех системах идентификации.

– Да, она не казалась особенно встревоженной, что полиция начнет искать ее или подозревать в многочисленных убийствах.

– Возможно, на ее совести куча трупов, не считаешь? Господи, как странно – есть цыпленка под пармезаном и рассуждать о многочисленных убийствах.

– Можно и не рассуждать.

– Однако нужно.

Она поддела пасту на вилку.

– Приходится рассуждать, и даже если это странно, все же не становится менее необходимым. Я думала, что могу использовать это для сюжета, немного изменив, конечно. Но ничего не получается. Это реальность, и приходится иметь дело только с реальностью. Итак: возможно, она убивала раньше.

Аш вспомнил аккуратную черную дырочку между бровями убитого.

– Да. Думаю, в этом она не новичок. И если ты права, у ее босса должны быть глубокие карманы. Он не нанял бы любителей.

– Если он нанял ее, чтобы забрать яйцо у Оливера, то она не выполнила задания.

– Совершенно верно.

Лайла махнула вилкой в его сторону:

– Ты придумываешь способ поймать ее на яйцо как на приманку. Если она не принесет яйцо, рискует потерять работу или плату, а возможно, случится кое-что и похуже, поскольку его не волнует, что для исполнения его желаний приходится убивать людей. Он просто дает деньги, а каким образом она исполнит приказ, его не интересует.

– Если он хочет именно яйцо – а что еще? – у нее не так много вариантов. Не знаю, что мог сказать ей Винни под пытками. Полагаю, учитывая, каким он был, вряд ли он что-то сказал. Но если и сказал, то он знал только, что я спрячу его в доме отца. Но не где именно.

– Даже если она узнает, что яйцо там, все равно окажется в затруднении. Это очень большое поместье. И если она сумеет каким-то образом войти…

– Большое «если». Учитывая охрану. Но даже если она достаточно умна, чтобы наняться туда служанкой или выпросить приглашение, она все равно не знает, откуда начать поиски. Я положил его…

– Не говори мне!

Она инстинктивно зажала уши:

– Что, если…

– Что, если что-то пойдет не так и она доберется до тебя? В этом случае скажешь, что херувим и колесница – в маленьком сейфе в офисе конюшни. Там сейчас нет лошадей, и офис не используется. Код из пяти цифр. Три один восемь девять ноль. Это день рождения Оливера. Число, месяц, год. Если бы я сказал Винни, возможно, он был бы жив.

– Нет.

Она коснулась его руки.

– Они с самого начала намеревались его убить. Если бы они оставили его в живых, он рассказал бы тебе. Рассказал бы полиции. Я думаю, искренне считаю, что даже если бы ты дал ему яйцо, они все равно бы его убили.

– Знаю.

Он разломил хлебную палочку. Больше из желания что-то уничтожить, чем по необходимости. Но все же протянул половину Лайле.

– С этим трудно смириться. Но ты должна знать, где оно.

– Чтобы иметь возможность поторговаться или забрать его, если она доберется до тебя?

– Будем надеяться – ни то ни другое. Оно было у Оливера. Должно быть, он отказался от сделки или изменил условия, решив получить больше. Ему в голову не приходило, что его могут за это убить. Убить его даму. А он мог использовать ее в качестве контакта.

– Оптимист, – тихо заметила Лайла. – Оптимист всегда верит в лучшее. Не в худшее.

– Он бы поверил в лучшее. Правда, нужно отдать ему должное, он принял меры, отослав мне ключ. Но он считал, что убедит их платить, возможно, пообещал найти и другие, особенно интересные вещи.

– Какая дурацкая игра!

– Он и был глупцом.

Аш уставился в бокал.

– Я смог бы сыграть вариацию этой игры.

– Какую?

– У Оливера наверняка был способ связаться с этой женщиной или ее боссом. А может быть, он просто знал человека, умевшего с ними связаться. Нужно понять, каким образом. А потом написать им и предложить новую сделку.

– Но если они наверняка узнают, что яйцо у тебя, что помешает им выследить и уничтожить тебя, как Оливера и Винни? Аш…

Она положила ладонь на его руку.

– Не хотелось бы, чтобы они попытались тебя убить.

– Я дам понять, что яйцо хорошо охраняется. Скажем, лежит в таком месте, которое непременно требует моего присутствия и присутствия уполномоченного представителя, чтобы его достать. Если что-то случится со мной, если меня убьют, если я попаду в аварию или пропаду, я оставил у другого представителя инструкции, в которых требую немедленно пожертвовать коробку с ее содержимым в музей искусств «Метрополитен».

По ее мнению, он слишком небрежно произнес все это, особенно слова «если меня убьют».

– Возможно, это сработает. Мне нужно подумать об этом.

– Поскольку мне нужно сообразить, как дать ей или ее боссу знать, что я продаю яйцо, время подумать есть.

– Или ты мог бы пожертвовать яйцо сейчас, сделать это всеобщим достоянием, и у них не будет причин преследовать тебя.

– Тогда она исчезнет. Либо сбежит от властей, либо сбежит от них и своего хозяина. Трое мертвы, и двое из них значили для меня много. Я не могу отойти в сторону.

Ей нужно отдышаться, столько чувств на нее навалилось! Теперь они связаны на множестве уровней, включая интимную близость. И все же она не была уверена, как до него достучаться.

Нужно действовать прямо, решила она. Это всегда лучше.

– Думаю, возможно, ты прав насчет исчезновения. Если это случится, тревогам и риску придет конец.

– Может быть. Может, и нет.

– Давай сами будем оптимистами, хотя бы сейчас. И все же – ты никогда не получишь правосудия и ареста. Хотя бы возможности правосудия и ареста. И в этом все дело, так ведь? Ты хочешь и того, и другого, причем стремишься вершить правосудие собственными руками. Должен разделаться с ней так, как разделался с тем пьянчужкой в баре.

– Я бы не ударил ее, она женщина, а некоторые правила в меня вколочены твердо.

Она откинулась на спинку стула, изучая его лицо. Он мог казаться спокойным и рассудительным. Но под всем этим крылась стальная решимость. Он знает, что делать, и пойдет вперед – с ее помощью или без.

– О’кей.

– О’кей – что?

– Я с тобой. Нам понадобится все уточнить, поработать над планом. Ибо я сомневаюсь, что мошенничество – в твоем репертуаре.

– Может быть, утром подумаем?

Она подняла бокал, улыбнулась.

– Пожалуй.

Джули не могла уснуть. Неудивительно, учитывая обстоятельства. День начался с того, что пришлось ехать на похороны, где ее ближайшая подруга вылетела из дома, после того как ее оскорбил отец усопшего. А закончился тем, что ее бывший муж спит в гостевой комнате.

И между этими двумя событиями случилось еще убийство, ужасное убийство! Она встречала Винсента Тартелли и его жену на одной выставке Аша. И потому терзалась особенно.

Но с момента, как стало известно, что причиной всему – одно из утерянных императорских яиц… Интересно…

Хотелось бы ей увидеть это яйцо! Однако восторг созерцания редкостной красоты сейчас неуместен – из-за нее погибли люди. Она пристыдила себя за непрошеный интерес к сокровищу.

Впрочем, этот стыд куда меньший, чем то, что Люк сейчас спит в соседней комнате и она о нем думает.

Она перевернулась – в который раз – и уставилась в потолок. Попыталась представить на его фоне херувима и колесницу.

Но стрелка компаса ее мыслей снова показала на Люка.

Они поужинали вместе как два цивилизованных человека – обсуждали за тайской едой убийство и бесценные российские сокровища. Она не спорила по поводу того, должен ли он здесь остаться. Слишком нервничала и пыталась убедить себя, что это вполне понятно. Теперь совершенно ясно, что тот, кто убил Оливера и бедного мистера Тартелли, вломился к ней в квартиру. Она не вернется, конечно. Не вернется. А если…

Джули могла стоять за права женщин и равенство и все же чувствовала себя в большей безопасности, если в доме будет мужчина.

Но когда этот мужчина – Люк… сразу приходят воспоминания. И в большинстве своем хорошие. Преимущественно сексуальные. Хорошие сексуальные воспоминания не способствуют сну.

Очевидно, ей не следовало ложиться так рано, но так казалось безопаснее. Изобретательнее. Лечь у себя, зная, что Люк сделает то же самое, но в другой комнате.

Она могла взять свой айпад, поработать, поиграть. Она могла почитать. Все это вполне может ее отвлечь. Так что она пойдет на кухню, примет таблетку, заварит травяной чай, рекомендованный диетологом, которого она уволила за дурацкие советы: ее тело нуждалось в регулярных вливаниях кофеина и искусственного подсластителя. Но чай ее успокоит.

Поднявшись, она на всякий случай накинула халат на ночную сорочку. Потихоньку открыла дверь и осторожно, как вор, прокралась на кухню. При слабеньком свете, исходящем от часов на плите, она налила воды в чайник, поставила на огонь. Лучше, куда лучше, чем метаться и ворочаться, воскрешая старые неприличные воспоминания, решила она, открывая буфет, где стояла жестянка с чаем. Горячий успокаивающий напиток, немного работы, а потом, возможно, очень скучная книга.

И она уснет, как младенец.

Немного успокоившись, она вынула хорошенький чайничек – ей нравились мягкий зеленый фон и кисти сирени. Пока кипятишь воду, отмеряешь чай, достаешь ситечко, не думаешь о проблемах.

– Не можешь заснуть?

Она издала постыдный визг, уронила жестянку с чаем, которую, к счастью, только что закрыла, и воззрилась на Люка.

На нем были только брюки, застегнутые на молнию, но не на пуговицу, так что не ее вина, что первой ее мыслью было восхищение статями мальчика, за которого она когда-то вышла замуж.

Второй было сожаление по поводу того, что она смыла макияж.

– Не хотел тебя пугать.

Он подошел, поднял жестянку.

– А я не хотела тебя будить.

– Ты не разбудила. Я услышал шаги. Но хотел убедиться, что это ты.

Цивилизованные люди, напомнила она себе. Зрелые.

– Я не могу отключиться. И не знаю, что думать или что чувствовать, потому что убийства все множатся. И яйцо. Я не могу отделаться от мысли, что в этой находке, таком событии в мире искусства, замешана моя ближайшая подруга.

Перестань тараторить, приказала она себе. Никак не можешь говорить внятно.

Почему у нее такая маленькая кухня? Они сидят чуть ли не на головах друг у друга.

– Аш позаботится о Лайле.

– Лайла сама о себе позаботится, но да, я знаю, он попытается.

Она поспешно пригладила волосы. Представить страшно, в каком диком виде ее грива, после того как она несколько часов проворочалась в постели.

Лицо без косметики, спутанные волосы. Слава богу, что не включила верхний свет!

– Хочешь чаю? Это травяной сбор с валерианой, боярышником, ромашкой и лавандой. Очень помогает при бессоннице.

– Часто бывает бессонница?

– Не очень. В основном стресс и невозможность успокоиться.

– Следует попробовать медитацию.

– А ты медитируешь?

– Нет. Не могу отключить мозги.

Рассмеявшись, она потянулась ко второй кружке.

– Я пару раз пробовала. Но мое «омммм» превращалось в «ох, мне все же надо было купить ту сказочную сумочку, которую я видела в «Барнис». Или «может, мне следовало рекламировать того художника не так, а этак». Или «ну зачем я съела лишний бисквитик»?

– А я начинаю думать о найме новых служащих или о визитах санитарной инспекции. И о бисквитиках.

Она закрыла чайник, чтобы чай настоялся.

– Сегодня я не могла успокоиться. Убийство, Фаберже и…

– И…

– Да еще бог знает что.

– Странно, а я думал об убийстве, Фаберже – и о тебе.

Она взглянула на него, но тут же отвела глаза, однако их взгляды успели встретиться, и в животе у нее затрепетало.

– Что ж, учитывая обстоятельства…

– Я столько думал о тебе…

Он провел пальцем от ее плеча до локтя – старая привычка, она хорошо ее помнила.

– Все гадал, как ты. Что, если бы мы сделали не то, а это? Что, если бы я сказал не то, а это? Спросил бы не то, а это?

– Ага… я тоже. Хочешь меду? Я пью просто чай, но у меня есть мед, если…

– Нет, меду я не хочу. А ты когда-нибудь спрашивала себя, почему мы не смогли сохранить наш брак от разрушения? Почему оба наделали глупостей, вместо того чтобы постараться понять, как все исправить?

– Мы предпочитали злиться один на другого, ведь это куда проще, чем задуматься о себе и поискать собственную вину… Но мы были совсем еще дети, Люк!

Он взял ее руку, повернул к себе, взял другую. Обнял ее так, что их лица сблизились почти вплотную.

– Мы больше не дети.

Его руки, такие сильные, согрели ее кожу сквозь тонкий шелк халата. Он не сводил с нее глаз. И все мысли, воспоминания, чувства – хлынули через границу, именуемую обычно здравым смыслом.

– Да, – прошептала она. – Не дети.

Больше ничто ее не держало. Она упала к нему в его объятия – взять то, чего так хотела.

А позже, когда чай остывал на стойке, она, прижавшись к нему, заснула, как младенец.

15

Осознавая необходимость нагнать упущенное и не имея никакого иного занятия, Лайла сварила кофе и организовала себе временное рабочее место в обеденном уголке Аша.

И там, все в той же его рубашке, вновь с головой погрузилась в роман-фэнтези – в среднюю школу и войну оборотней. Аш вернулся спустя два часа, так что ей удалось продвинуться в повествовании.

Заслышав его шаги, она сохранила текст, подняла глаза и улыбнулась.

– Доброе утро.

– Привет. Что поделываешь?

– Пишу. Мне нужно срочно входить в график, а ты пришел как раз вовремя. Хорошее место в тексте, чтобы остановиться.

– Так почему же ты плачешь?

– О…

Она смахнула слезы.

– Я только что убила хорошего персонажа. Это нужно было сделать, но мне как-то не по себе. Я буду тосковать по нему.

– По человеку или по оборотню?

Она вытащила бумажный носовой платок из пачечки, которую всегда держала возле компьютера.

– Оборотни – это люди, если не считать трех ночей в месяц, по крайней мере, в моей истории. Но это был оборотень, и главная героиня будет вне себя от горя.

– Мои соболезнования. Хочешь еще кофе?

– Нет, спасибо. Я уже выпила две чашки. Подумала, что, если устроюсь здесь, не буду попадаться тебе под ноги, – продолжала она, когда он подставил чашку под кофемашину. – Мне нужно быть на новой работе только днем, и не хочется ехать к Джули. Не уверена, что я там найду.

– Надеюсь, у тебя все хорошо?

– А у тебя что-то не так?

– Все не так, пока не выпьешь кофе.

Он глотнул черного напитка.

– Если хочешь, я могу приготовить яичницу.

Она взглянула на него: волосы растрепаны, щетина снова вылезла. Вокруг глаз морщинки.

– Яичница – одно из немногих блюд, которые я готовлю действительно хорошо. Меняю это на место, где можно было бы переждать до двух.

– Продано.

Он подошел к холодильнику, отыскал картонку с яйцами.

– Садись и пей кофе, а я пока выполню свою часть сделки.

Он не сел – и наблюдал, как она идет к холодильнику и, порывшись там, достает масло и сыр. Продолжая пить кофе, он оперся о стойку, пока она искала в шкафах сковороду, маленькую миску, венчик, о котором он напрочь забыл.

– Ты хорошо выглядишь утром, – довольно заметил он.

– А! Кофе делает свое дело.

Она с улыбкой оглянулась, свежая и жизнерадостная, как весенний тюльпан.

– Я по утрам и чувствую себя хорошо, как правило. По утрам жизнь начинается заново.

– Скажи, есть ли способ отказаться от этой работы? Останься здесь, пока, говоря о яйцах, мы будем иметь в виду исключительно яичницу и омлет.

– Не могу. У меня не будет времени найти замену или договориться с клиентами. Они на меня рассчитывают. Ну и…

Она принялась разбивать яйца в миску.

– …откуда азиатке узнать, где я?

– У тебя есть сайт.

– Там указано только, когда я занята – не где. Я не выдаю информацию о клиентах. У нее нет причин искать меня в Тюдор-сити.

– Возможно, и нет, но если что-то случится, отсюда это весьма далеко.

Она добавила в яйца сыр, немного соли и перца.

– Ты все время стремишься позаботиться обо мне, но не забывай, что у меня много способов позаботиться о себе. У тебя просто не было случая видеть эти способы в действии.

Прежде чем вылить яйца на сковороду, она растопила в ней кусочек масла.

– Хочешь тост к яичнице? У тебя есть хлеб?

Он, задумавшись о ее словах, взял хлеб, сунул пару ломтиков в тостер.

– Сколько времени тебе требуется, чтобы закончить на сегодня работу?

– Если смогу написать следующую сцену, где Кейли находит изуродованное тело Джастина, буду собой гордиться. Она уже сложилась у меня в голове. Так что еще пара часов – и можно отдохнуть.

– Тогда у тебя будет еще пара часов, чтобы снова мне позировать. Все получится.

Он допил кофе и тут же приготовил вторую порцию, затем вынул две тарелки, вытащил тосты и уронил по ломтику на каждую.

– Согласна, Лайла?

– Не вижу, почему нет?

Она разделила яичницу, разложила по тарелкам, протянула одну ему.

– Посмотрим, как пойдет сцена.

– Резонно.

Проснувшись – в нескольких кварталах от дома Аша, – Джули почувствовала себя восхитительно отдохнувшей. Она вздохнула и потянулась. На секунду ее настроение слегка упало, когда она увидела, что Люка нет рядом. Но она быстро вспомнила, что он управляет пекарней. И предупредил, что встать ему нужно в начале пятого.

Прошли те дни, когда она считала, что пять утра – это нормальное время, чтобы лечь спать после вечеринки, но уж точно еще не считала это нормальным, чтобы подняться с постели и начать бодрствовать.

Однако ленивый утренний секс им бы не помешал. Особенно если сопроводить его завтраком, где она могла бы блеснуть и кулинарным искусством. Оно у нее ограниченное, да, но она делает потрясающие французские тосты.

Поймав себя на том, что мечтает о ленивом утреннем сексе и долгих ночах, она взяла себя в руки. Эти дни в прошлом, напомнила она себе, как и ночные вечеринки.

И это был просто секс. Классный секс между двумя людьми, когда-то связанными узами брака, но всего лишь секс.

Нет смысла все усложнять, бубнила она под нос, вставая и разыскивая халат, отброшенный неизвестно куда ночью и оказавшийся на абажуре настольной лампы. Они оба взрослые, взрослые, которые могут относиться к сексу, неважно, одноразовому или длительному, как разумные, здравомыслящие люди.

А больше ни о чем не стоит загадывать.

И теперь, как разумный, здравомыслящий взрослый человек, она выпьет кофе, съест бейгл или йогурт, потому что не помнила, чтобы покупала бейглы, и приготовится к работе.

Напевая привязавшуюся песенку, она вышла на кухню… и замерла.

На стойке, на самой красивой ее тарелке сидел большой золотистый маффин, поблескивая сахарной крошкой, прикрытый большой стеклянной миской, как куполом.

Она медленно и осторожно подняла миску. Наклонилась. Понюхала.

Голубика. Он нашел купленную ею накануне голубику и испек маффин. Она не удержалась и – пусть это граничило со святотатством – отломила кусочек верхушки. Попробовала.

Умопомрачительный вкус – как и вид.

Он испек ей маффин. Считай, из ничего.

Что же это означает? Благодарность за действительно хороший секс? Или начало новых отношений? Означает ли это…

Откуда, черт возьми, ей знать, что это означает? Никто, кроме бабушки, не пек ей маффинов. И он заморочил ей голову, прежде чем ей удалось прояснить мозг чашкой кофе.

Она отломила еще кусочек и, пока ела, размышляла над случившимся.

Люк в подвале пекарни вымешивал тесто. У него была тестомеска, которая вполне могла сократить процесс. Но он, когда мог, старался делать это руками.

Это давало ему время подумать… или ни о чем не думать, отдавшись ритму движений, ощущая текстуру теста. Сегодня первые утренние партии были вымешены, дважды поднялись и уже пеклись в кирпичной печи.

Но нужна еще одна партия хлеба по требованию клиента.

Он и его пекарь приготовили маффины, булочки, венский хлеб, пончики и бейглы для ранних посетителей и принялись за печенье, пироги, лепешки и корзиночки.

Как только тесто поднимется, он сможет передохнуть.

Люк взглянул на часы, стоящие на стальной полке у дальней стены. Почти восемь. Джули, наверное, встала.

Пришелся ли ей по душе маффин? Она всегда любила голубику.

И темный шоколад.

Боже, как ему ее не хватает! Куда больше, чем он позволял себе признавать. Он тосковал по ее лицу, звуку голоса, ощущениям, какие она в нем вызывала.

После Джули он и близко не подходил к рыжим. Высоким рыжеволосым девицам с шикарными фигурами и смелыми голубыми глазами. Много месяцев, может быть, лет после развода с Джули бывали моменты, когда он томился по ней. Когда видел что-то, что смешило его, пока он продирался сквозь ад юридического факультета. Даже в тот день, когда он открыл «Бейкерз Дазн», он все равно думал о ней, желал показать, что нашел свой путь, чего-то достиг.

Каждая женщина, проходившая через его жизнь после Джули, делала именно это. Проходила. Увлечения, интрижки, все временное, и неважно, что он так хотел чего-то прочного и реального. Она всегда была там, в глубине сознания. В центре сердца.

Теперь нужно придумать, как осторожно вернуть ее в его жизнь и удержать там.

– Почти готово! Еще пять минут! – крикнул он, услышав, как кто-то спускается сверху по лестнице.

– Мне разрешили прийти сюда. То есть она разрешила, с фиолетовыми волосами, – поправилась Джули, когда он поднял голову.

– Конечно. Иди сюда.

У него дух перехватило при виде пылающих волос, усмиренных серебряными гребнями, и прекрасного тела в платье цвета голубики, которую он насыпал в маффин.

– Не ожидал тебя увидеть, но добро пожаловать в мою пещеру. Я почти закончил. Айпад вон на той полке, приглуши музыку.

Она приглушила Спрингстина, вспоминая, что он всегда очень любил Брюса.

– Я провожу много времени здесь или на главной кухне, поэтому и не увидел, как ты вошла. В кулере холодные напитки, – добавил он, искоса наблюдая за ней и продолжая месить.

– А хочешь, принесу сверху кофе?

– Не стоит, все в порядке. Спасибо. Мне нужно знать, что это означает.

– Ты о чем? О смысле жизни?

Он нажал на тесто ребром ладони, проверяя текстуру. Еще пара минут.

– Я пока не пришел к твердому заключению.

– Маффин, Люк.

– Смысл маффина?

Боже. От нее так изумительно пахнет! Этот аромат, смешанный с дрожжевым запахом теста, накрепко врежется его память…

– Значение и цель маффина одно: съешь меня. Разве неясно?

– Я хочу знать, почему ты испек мне маффин. Это простой вопрос.

– Я пекарь!

– Значит, печешь по утрам маффины для каждой женщины, с которой ты переспал?

Он знал этот сухой тон, прекрасно помнил. Нервы и раздражение. Из-за маффина?

– Некоторые предпочитают венский хлеб – и нет, не пеку. Но я не вижу ничего предосудительного в том, что испек тебе маффин. Это всего лишь маффин.

Она поправила ручку объемистой сумки у себя на плече.

– Мы переспали.

– Определенно.

Он продолжал месить, находя занятие рукам, но удовольствие от работы, от этого утра развеялось.

– Думаю, нужно все выяснить.

– Продолжай.

– Не стоит говорить со мной таким тоном. Вчера у нас был трудный день, и наши друзья оказались замешаны в нечто пугающее и сложное. У нас с тобой есть история, и мы… мы не могли спать и поэтому занялись сексом. Хорошим сексом. Как взрослые люди. Без всяких там… сложностей. Потом ты испек мне маффин.

– Не могу отрицать. Я испек маффин.

– Я хочу ясности во всем, что касается прошлой ночи. По-моему, нам ни к чему что-то усложнять, особенно когда из-за Лайлы и Аша мы и так попали в сложную ситуацию.

– Все проще простого. Я считал, что это обычный маффин.

– Ладно, тогда хорошо. Спасибо. Мне пора на работу.

Она поколебалась еще, будто ждала, что он скажет ей что-то вдобавок. И, более ничего не услышав, ушла. Ушла, а он остался. В точности, как больше десяти лет назад.

Аш настоял на том, чтобы отвезти Лайлу к очередным клиентам, и спорить она не стала. Если ему станет легче оттого, что он увидит, где она, сам проверит сигнализацию, – что в том дурного?

– Это постоянные клиенты, – сказала она ему, пока такси везло их в Тюдор-сити. – Я работала на них дважды, не только в этом доме – сюда они перебрались всего несколько месяцев назад. И Эрл Грей тоже новенький. Но он очень милый.

– Новое место может оказаться даже лучше старого.

– Потрясающее! Прекрасные виды. И есть где прогуляться с Эрл Греем. А сегодня утром я получила имейл от Мейси.

– Мейси?

– Килдербранд. Те последние. Они очень довольны моей работой, и она считает, что Томас скучает по мне. В январе они планируют покататься на лыжах на Западе и хотели бы, чтобы я снова присмотрела за домом. Так что, несмотря на случившееся, очко в мою пользу.

– Но эта работа покороче.

– На Ловенстайнов? Да, всего на восемь дней, пока они навестят друзей и проверят, как обстоят дела с собственностью в Сент-Барте.

Водитель остановился на Восточной Сорок пятой улице перед массивным комплексом в неоготическом стиле. Лайла вытащила кредитную карточку.

– Я заплачу, – запротестовал было Аш.

Она покачала головой:

– Моя работа. Мои деловые расходы. Пусть у меня богатый любовник, но я использую его исключительно в целях секса.

– Счастливчик, – хмыкнул таксист.

– Да уж, – кивнула она и, сунув чек в карман, вышла. – Привет, Дуайн!

К такси уже спешил швейцар, и она приветливо улыбнулась ему.

– Я Лайла Эмерсон. Вряд ли вы меня помните…

– Да, мисс Эмерсон, я предупрежден, вы к Ловенстайнам. Я помню вас. И вы вовремя.

– Надеюсь. Хозяева благополучно уехали?

– Сам проводил, не больше часа назад. Я возьму это.

Он вытащил один и второй чемодан из багажника, опередив Аша.

– Это мой друг Аштон Арчер, – пояснила Лайла швейцару. – Он поможет мне здесь устроиться. Не знаете, когда они в последний раз гуляли с собакой?

– Мистер Ловенстайн выводил пса как раз перед отъездом. Так что пока он потерпит.

– Превосходно. Какое чудесное здание! С удовольствием поживу здесь.

– Если у вас есть вопросы или будет нужен транспорт, вы только дайте мне знать.

– Спасибо.

Лайла взяла оставленные для нее в ячейке на стойке ключи, Аш принял из рук швейцара ее чемоданы, и они вошли в вестибюль. Свет, как в соборе, лился сквозь витражные стекла.

– Вот и скажи после этого, что у меня не потрясающая работа! – улыбнулась она Ашу в лифте. – Как еще мне удалось бы провести неделю в пентхаусе Тюдор-сити? Знаешь, у них есть маленькое поле для гольфа. И теннисный корт. На нем играли знаменитости, только не могу вспомнить, кто, я в общем-то равнодушна к теннису.

– Мой отец вместе с партнерами подумывали купить этот комплекс, когда Хелмсли его продавал.

– В самом деле? Вот это да!

– Не помню деталей. Почему не купил… так, обрывочные разговоры.

– Мои родители купили территорию бывшего маленького палаточного лагеря на Аляске. По этому поводу было много разговоров и споров. Я люблю работать в зданиях вроде этого. Старых. Ничего не имею против новых, но в этих есть нечто особенное.

Лайла отперла замки, открыла дверь.

– Как здесь.

Она обвела рукой помещение, прежде чем набрать код сигнализации.

Ряд окон от пола до потолка позволял обозревать жизнь Нью-Йорка – чего стоил один Крайслер-билдинг. Высоченные потолки, блестящее дерево, мягкое, богатое свечение антикварной мебели служило обрамлением для великолепного вида.

– Потрясающе. Мне следовало бы отвезти тебя на второй этаж, это триплекс, но я подумала, что ты оценишь удивительную обстановку первого.

– Оценил.

– Мне нужно проверить кухню. Эрл Грей либо там, либо прячется в хозяйской спальне.

Она прошла через обеденную зону с длинным столом красного дерева, маленьким газовым камином и большим шкафом с застекленной серединой и умело подобранной коллекцией разнокалиберного фарфора – и оказалась на кухне с темными резными шкафчиками орехового дерева и множеством медной посуды.

Там, на полу цвета сланцевых плит, лежал маленький белый собачий матрасик. На нем свернулся клубочком самый маленький песик, какого когда-либо приходилось видеть Ашу.

Белый, как и его матрасик, с традиционной для пуделя стрижкой и маленьким галстуком-бабочкой вместо ошейника. Фиолетовым в горошек. Бедняга дрожал, как лист на ветру.

– Привет, бэби.

Лайла говорила приветливо, но очень тихо.

– Помнишь меня?

Она открыла крышку ярко-красного контейнера на стойке и вынула крошечный собачий бисквит.

– Хочешь печенья?

Она присела на корточки.

Дрожь прекратилась. Хвостик – вернее, то, что могло сойти за него, – начал ходить ходуном.

Песик спрыгнул с постельки, поднялся на задние лапы и, по-игрушечному взрыкнув, потянулся к бисквиту.

Аш улыбнулся, наблюдая за парочкой – Лайлой и ее бравым питомцем:

– Тебе не о чем волноваться, имея такого защитника.

Вместо ответа Лайла подхватила собачку и зарылась лицом в завитки шерсти у него на макушке.

– Хочешь его подержать?

– Не уверен, – Аш опять улыбнулся. – Как не уверен, что собака должна помещаться в нагрудный карман.

– Он маленький, но очень умный.

Она чмокнула пуделька в нос – Аш инстинктивно скривил лицо – и поставила на пол.

– Хочешь, проведу тебя по дому, прежде чем раскладывать вещи?

– Не возражал бы.

– В основном для того, чтобы ты усвоил маршрут и расположение комнат на случай, если придется мчаться меня спасать, – хихикнула Лайла.

– Да нам все равно нужно нести чемоданы наверх.

После его ухода она наверняка устроит себе рабочее место в столовой и будет наслаждаться изумительным видом. Она хотела было поднять чемодан, но он схватил сразу оба.

– Так должен поступать мужчина – или воспитанный человек?

– Воспитанный мужчина.

– Здесь тоже есть лифт, маленький, но нам хватит.

– Не сомневаюсь.

– Три спальни, все с ванными. Мужской кабинет, женский кабинет, скорее, гостиная, где она держит свои орхидеи. Сказочные. Я обоснуюсь вот в этой комнате.

Она вошла в небольшую гостевую комнату, отделанную в голубых и зеленых тонах, с белой мебелью и рисунками маков на стене, добавляющими неожиданно яркие пятна.

Все предстоящие восемь дней эта комната будет только ее!

– Она самая маленькая, но очень уютная и успокаивающая. Можешь оставить здесь чемоданы, и мы отправимся на третий этаж. Чтобы осмотреть все до конца.

– Веди.

– У тебя есть телефон?

– Да.

– Пойдем в лифт, чтобы убедиться, что все в порядке. Там есть кнопка срочного вызова, но всегда неплохо иметь телефон.

Лифт он принял за шкаф с весьма хитрым дизайном.

– Не так весело, как у тебя, – заметила Лайла, когда они поднимались наверх.

– Гораздо спокойнее.

– Думаю, что могу убрать клацанье.

– Ты чинишь лифты своим инструментом?

– Это «Лезермен». Фирменный. Он удивительный. Твой лифт будет моим первым, но мне, честно говоря, нравятся скрип и клацанье. Дай мне знать, если захочешь убрать их.

Лифт остановился, они вышли в кинозал, больше, по его мнению, чем любая из квартир-студий.

Здесь были огромный экран, шесть больших кожаных шезлонгов, еще один туалет, бар для напитков со встроенным винным кулером.

– У них просто невероятная коллекция ди-ви-ди. Мне позволено ею пользоваться. Но вот мое любимое.

Она взяла пульт. Черные шторы раздвинулись, открывая широкие стеклянные двери и красивую кирпичную террасу с фонтаном в центре, сейчас не работающим.

– Нет ничего приятнее, чем иметь открытое пространство в Нью-Йорке.

Она отперла замок и раздвинула двери.

– Никаких томатов и трав, но горшки с цветами. И маленький сарайчик, где держат садовые инструменты и лишние стулья.

Она механически проверила землю большим пальцем. И обрадовалась, найдя ее слегка влажной.

– Прекрасное место, чтобы выпить до или после ужина. Хочешь поужинать со мной позже?

– Я использую тебя только в целях секса.

Она рассмеялась и повернулась к нему.

– Тогда мы закажем ужин из ресторана.

– У меня кое-какие дела. Я мог бы вернуться около семи или половины восьмого и принести ужин.

– Чудесно! Тогда жду сюрприза.

Он отправился повидать Энджи и вышел из такси за несколько кварталов до ее дома, решив прогуляться. Ему нужна прогулка. Да и если женщина-азиатка за ним следит, она может запомнить номер такси и сумеет дознаться, откуда он приехал, а ведь Лайла пока в безопасности.

Может быть, это все паранойя, но зачем рисковать?

Он провел тяжелый, несчастный час с Энджи и ее семьей и решил оттуда идти пешком.

В каком состоянии его радар? Почувствует ли он слежку? Он бы узнал ее, если б заметил, в этом нет никакого сомнения. Поэтому он не торопился, почти надеясь… очень надеясь, что она сделает какой-то ход.

Ему попался безумец в длинном пальто. Тот шел, бормоча что-то, и распространял вокруг себя невероятную вонь. Попалась женщина с детской коляской, и он вспомнил, как несколько недель назад она с огромным животом гуляла по окрестностям.

Но никакой ослепительно красивой азиатки ему не попалось.

Он зашел в книжный магазин, побродил вдоль полок, одним глазом поглядывая на дверь. Нашел и купил альбом с фотографиями яиц Фаберже. И еще один, по истории, после чего затеял беседу с продавцом, чтобы тот запомнил его, на случай, если спросят.

Он считал, что оставляет след.

И может быть, у него кольнуло в затылке, когда он переходил улицу в квартале от своего дома. Он вытащил телефон из кармана якобы для того, чтобы ответить, и немного повозился с магазинным пакетом, чуть поменял позу, оглянулся.

Но женщины не увидел.

Прежде чем он сунул телефон обратно в карман, раздался звонок. На дисплее высветился незнакомый номер.

– Да. Арчер.

– Мистер Арчер? Я Алекси Киринов.

Аш замедлил шаги. Акцент был слабым, но определенно восточноевропейским.

– Мистер Киринов…

– Я друг Винсента Тартелли… Винни. И только недавно узнал о случившемся, когда пытался дозвониться ему. Я… это кошмар.

– Откуда вы знали Винни?

– Как клиента. А иногда консультанта. Он недавно попросил меня перевести кое-какие документы с русского на английский и дал мне ваше имя и телефон.

Не босс женщины. Переводчик.

– Он сказал, что собирается отдать документы вам. У вас была возможность взглянуть на них?

– Да-да. Я еще не закончил перевод, но нашел… хотел немедленно поговорить с Винни. Но когда позвонил ему домой, Энджи сказала… у меня нет слов!

– Да.

– Он так тепло говорил о вас. Сказал, что вы нашли документы и должны знать, что в них говорится.

– Да. Он сделал мне одолжение.

И это будет вечно висеть на нем тяжким грузом.

– И отослал их вам.

– Мне нужно обсудить их с вами. Не можем ли мы встретиться и поговорить? Меня до завтрашнего дня не будет в Нью-Йорке. Пришлось ненадолго уехать в Вашингтон, и я захватил их с собой. Возвращаюсь завтра. Мы можем встретиться?

В этот момент Аш добрался до дома, вынул ключи и прошел сложный процесс открывания замков – это было сложнее обычного: код был новый.

– Да. Без проблем. Вы бывали у Винни?

– Много раз.

– Ужинали у него?

– Да, а что?

– Какое фирменное блюдо Энджи?

– Жареный цыпленок с чесноком и шалфеем. Пожалуйста, позвоните Энджи. Понимаю, вы тревожитесь. Она скажет вам, кто я.

– Вы упомянули о цыпленке, этого достаточно. Не объясните ли вкратце, что вы обнаружили?

Аш вошел в дом, оглядел комнату и новый монитор и, удовлетворившись, запер за собой дверь.

– Знаете ли вы что-то о Фаберже?

– Да. И о восьми потерянных яйцах, особенно херувиме с колесницей.

– Вы уже знаете? Поняли смысл документов?

– Нет, не этих. Там были и на английском.

– Тогда вы знаете, что с помощью этих документов можно разыскать яйцо. Это очень важное открытие. И второе тоже.

– Какое второе?

– Второе потерянное яйцо. В этих бумагах документы на два яйца. Херувим с колесницей и несессер.

– Два… – пробормотал Аш. – Когда вы приезжаете завтра?

– После часа дня.

– Никому не говорите об этом.

– Винни просил, чтобы я говорил только с ним или с вами. Даже не с нашими женами. Он был моим другом, мистер Арчер. Хорошим другом.

– Понял и очень ценю. Сейчас дам вам адрес, и там встретимся. Завтра, как только вы приедете.

Он дал Киринову адрес Лайлы в Тюдор-сити. Так будет безопаснее. Подальше от его дома и магазина Винни.

– Если что-то случится, у вас есть номер моего телефона. Если вам что-то покажется подозрительным, звоните мне или в полицию.

– Винни поэтому убили?

– Думаю, да.

– Завтра я сразу поеду к вам. Вы представляете себе ценность яиц, если найти их?

– У меня довольно четкое представление.

Повесив трубку, Аш, схватив обе книги, поднялся к себе кабинет. Что там пишут о другом пропавшем яйце?

16

Лайла разложила вещи, наслаждаясь, как всегда, ощущением новизны. Клиенты оставили ей продукты, за что она была очень благодарна. Но все равно, когда повела песика гулять, кое-что купила. Немного поиграла с пуделем, который, как и было обещано, любил гонять красный резиновый мячик по полу. Поэтому они играли, и Эрл Грей даже приносил мячик, но скоро устал и улегся на одну из своих белоснежных постелей, чтобы подремать.

Лайла в тишине и покое установила ноутбук, налила себе высокий стакан воды с лимоном и обновила блог, ответила на имейлы, подтвердила готовность взяться за две новые работы. И уже хотела было приняться за книгу, как зазвонил домофон.

– Квартира Ловенстайнов.

– Мисс Эмерсон, это Дуайн, швейцар. К вам пришла Джули Брайант.

– Это моя подруга. Можете впустить ее. Спасибо, Дуайн.

– Что вы, не стоит.

Лайла посмотрела на часы и нахмурилась. Джули? Слишком поздно для ланча – и несколько рановато, чтобы она уже закончила на сегодня работу. Но хорошо, что она пришла. Необходимо рассказать ей об Аше. О себе и о нем, о ночи после кошмарного дня.

Лайла подошла к двери. Открыла и стала ждать. Нет смысла заставлять Джули звонить и будить собаку.

Но только заслышав короткий звонок лифта, увидев, как раздвигаются двери, она вдруг сообразила: а если это не Джули, а убийца, назвавшаяся ее именем? Она уже хотела захлопнуть дверь, как из лифта вышла Джули.

– Это ты!

– Конечно. Я же сказала, что это я.

– Так, временное помрачение.

Лайла покрутила пальцем у виска.

– Ты рано закончила?

– Скорее рано сбежала. Мне нужно время, чтобы хорошенько обо всем поразмыслить.

– Ты пришла в нужное место.

Она обвела рукой окна.

– Потрясающий вид, верно?

– Абсолютно.

Не отрываясь от окон, Джули бросила сумку на кресло с плетеной спинкой.

– В прошлом году я была на вечеринке в этом здании. Но та квартира и рядом не стоит с этой. А она казалась шикарной.

– Видела бы ты террасу на третьем этаже! Я могла бы жить там все лето! Ты принесла вино? – добавила она, когда Джули выхватила из сумки бутылку с ловкостью фокусника, вынимающего кролика из цилиндра. – Это винный визит.

– Определенно.

– Хорошо, потому что я должна сказать тебе что-то в дополнение к вину.

– Я тоже – тебе, – вздохнула Джули, следуя за Лайлой к бару. – Вчера все было безумно и ужасно, а потом…

– Знаю. Именно, – кивнула Лайла, откупоривая вино укрепленным на стойке штопором. – Все дело в тогда и потом…

Она вытащила пробку.

– Я спала с ним, – в унисон объявили они. И уставились друг на друга.

– Ты?

– Ты? – второй унисон.

– Потаскуха, – бесстрастно констатировала Лайма, имея в виду Джули.

– Потаскуха? Мне до тебя далеко. Все-таки я когда-то была замужем за Люком.

– Вот именно. Спать с бывшим мужем?

Лайла весело прищелкнула языком и потянулась к стаканам.

– Определенно, стезя потаскушки. Ну и как прогулка по дорожкам памяти?

– Никакая это не прогулка… то есть да, определенным образом. Я его знала. Мне с ним хорошо. Но мы оба стали взрослыми. Так что это не повтор пройденного. Я подумала… что это род близости, которой у нас никогда не было. Мы были так друг на друга злы и так растеряны, когда расстались! Так молоды и глупы. Оглядываясь назад, я понимаю, что мы видели все это как игру в дом и не понимали, что денег у нас нет и за квартиру платить нечем, а родители постоянно толкали его на юридический факультет. У нас вовсе не было внятных планов. Сбежали, поженились, совершенно не думая о реальности.

– Реальность – штука тяжелая.

– И с ней нужно было считаться, но мы не могли разобраться в ней. Полагаю… Нет, знаю, я решила, что во всем виноват он, а это было не так. Он, возможно, посчитал, что во всем виновата я, но никогда не сказал этого вслух. И в этом вторая причина. Он просто соглашался со всем, что я говорила, и это сводило меня с ума. Скажи, что думаешь, черт возьми!

– Он хотел, чтобы ты была счастлива.

– Да. А я хотела, чтобы был счастлив он. Но мы не были счастливы, в основном потому, что не желали считаться с реальностью. Маленькие ссоры нагромождались, превращаясь в большой скандал, пока я не ушла. Он меня не остановил.

– А ты хотела, чтобы он тебя остановил.

– Боже, хотела, конечно! Но я ранила его, и он меня отпустил. И я всегда…

– …жалела об этом, – докончила Лайла. – О разводе. Не о Люке. Ты сказала мне это когда-то после двух шоколадных мартини.

– Шоколадные мартини должны быть запрещены законом, но да, я всегда жалела о том, как это кончилось, и возможно, всегда задавалась вопросом «что, если»… А теперь…

– Теперь все опять запуталось, усложнилось и смешалось.

– Почему? Нет, не отвечай. Давай поднимемся наверх. Захватим бутылку и сядем на террасе.

– Сядем на террасе. Но оставим бутылку здесь, – вздохнула Джули. – Мне еще нужно заняться документацией, поскольку я рано ушла. Один стакан – и это все за то, что я сегодня сбежала.

– Достаточно справедливо.

Она не стала будить собаку и повела Джули на террасу.

– Ты права. Могла бы здесь жить. Мне нужно переехать! – вдруг провозгласила Джули. – Найти квартиру с террасой. Но сначала дождаться повышения жалованья. Большого.

– Почему? – Лайла села и подняла лицо к небу.

– Я про Люка. Не про повышение. – Он испек мне маффин.

Лайла снова бросила взгляд на Джули. И улыбнулась:

– Ооо!

– Знаю-знаю, это что-то означает. Не просто «это выпечка». Он испек маффин для меня. На рассвете. Еще до рассвета. Это что-то означает.

– Это означает, что он думал о тебе еще до рассвета и хотел, чтобы ты думала о нем, когда проснешься. Это так замечательно.

– Но почему он не сказал, когда я спросила?

– Что же он сказал?

– Что это просто маффин. Я пришла к нему в пекарню, а он был внизу, в… подвале. Месил тесто. Черт подери, почему это выглядит так сексуально? Почему это выглядит так сексуально, когда он по локти в муке?

– Потому что он вообще сексуален, а мужчина в подвале да еще работающий руками – тройная угроза.

– Все это неправильно. Секс, потом маффин, сексуальный подвал. Я пришла туда, чтобы получить обычный ответ.

– Вот как?

– Что ты хотела этим сказать? Я знаю это твое «вот как?».

– В таком случае можно не пояснять, но так и быть, он испек тебе маффин, который, соглашаюсь, имеет значение. А ты вторглась в его рабочее пространство и пристала с тупым вопросом.

– Пристала. Что тут плохого?

– Да ты должна была просто съесть маффин, а позже поблагодарить его.

– Я хотела знать.

Джули опустилась на стул рядом с Лайлой.

– Это я понимаю. Но с его точки зрения… хочешь, я обрисую его точку зрения?

– Возможно, не хочу. Нет, определенно не хочу. Но следовало бы, поэтому валяй.

– Он сделал что-то хорошее. Что-то заботливое. И учитывая его профессию, то, что соответствует умению и способностям. Он хотел заставить тебя улыбнуться и подумать о нем, потому что он думал о тебе и, держу пари, улыбался. Но ты наговорила всякой всячины на этот простой факт.

– Но меня действительно озадачило это, хотя рациональная женщина в моей голове кричала: не глупи! перестань, перестань, перестань!

Она глотнула вина.

– Я хотела, чтобы это был одноразовый секс. Простой, легкий, как у взрослых людей. Но в ту минуту, как увидела этот чертов маффин…

– Ты все еще любишь его.

– Я все еще люблю его. С Максимом у нас никогда бы ничего не вышло. Я знала это, но не хотела смириться, когда вышла за него. Не сработало бы, даже если бы ты с ним не спала. Глупая потаскуха.

– Наивная жена.

– Люк никогда бы мне не изменял. Он не такой. И прошлой ночью я все равно что вернулась домой, но все было лучше, имело больше смысла.

– Почему же ты сейчас такая несчастная?

– Потому что не хочу второй раз ошибиться, Лайла. Не хочу быть женщиной, не желающей отпустить призрачную иллюзию прошлого. Я могла бы обойтись сексом. И была уверена, что это всего лишь секс.

– Но маффин все изменил.

– Знаю, звучит абсурдно.

– Вовсе нет.

Лайла положила ладонь на ее руку.

– Абсолютно нет.

– Полагаю, именно это я хотела бы услышать. Мне стоило сразу понять, что он заботлив и мил, поскольку всегда был таким, и оставить его в покое, вместо того чтобы гадать, что это значит. Черт, я хотела, чтобы это значило больше, хотя ужасно боялась.

– Вторые шансы всегда пугают больше первых, потому что во второй раз знаешь, чем рискуешь.

– Да.

Джули закрыла глаза.

– Я знала, что ты поймешь. Мне придется помириться с ним, поскольку он близкий друг Аша, а я твоя лучшая подруга. Но сегодня я чертовски дерьмовая подруга, потому что не спросила тебя про твои чувства. Относительно себя и Аша.

– Я прекрасно себя чувствую, хотя и не получила маффин. Сделала для нас обоих яичницу.

– Вы так хорошо смотритесь вместе. Я раньше этого не говорила, потому что ты тут же стала бы возводить препятствия.

– Нет. Не стала бы… то есть стала. Возможно. Ты действительно так думаешь? Он просто роскошный, в обоих обличьях.

– В обоих?

– Художник. Я имею в виду джинсы, майку… пара мазков краски тут и там, двухдневная щетина. И богатый наследник – в костюме от Армани. Впрочем, точно сказать не могу. Откуда мне знать?

– Вчера? Том Форд. Точно.

– Ты в этом лучше разбираешься.

– Еще бы! И да, вы прекрасно смотритесь вместе. Вы оба роскошны.

– Вот это могла сказать только моя лучшая подруга и, возможно, мать. Но я могу неплохо выглядеть, когда потрачу на это время и усилия.

– У тебя удивительные волосы, целый ярд, сказочные глаза, очень сексуальный рот и идеальная кожа. Так что заткнись.

– Ты просто бальзам для моего эго. Прошлая ночь тоже была бальзамом для моего эго. Думаю, он сделал шаг – знаешь, это всегда видно.

– На радость или на горе.

– Но я сделала его первой – или открыла дверь. Он вошел… и это было не похоже на возвращение домой. Скорее, на обнаружение нового континента. Но…

– Здесь появляются препятствия.

Джули отсалютовала стаканом в сторону Крайслер-билдинг.

– Нет, никаких препятствий, я по-прежнему исследую новый мир. Дело в том, что он терзается своей виной, Джули. Неправильно, что он так мучается. Но насколько я его успела узнать, особенно после встречи с его родными, он действительно глава семьи. Его отец – фигура номинальная. Это к Ашу бегут за всякими пустяками.

– Из того, что мне сказал Люк, так было годами. Отец управляет бизнесом, но Аш стоит на защите семьи. Люк говорит, что семейным девизом стало «Аш справится».

Лайла передохнула. Отпила вина.

– Это проблема. Не препятствие. По мне, так он слишком много берет на себя. Сам решил, что я останусь у него ночевать, потому что Люк был у тебя, и это имело смысл. Но «обсуждать» лучше, чем «решать». А он послал за моими вещами, прежде чем мы успели обсудить это.

– Его точка зрения?

– Пожинай то, что посеял.

Она выдвинула подбородок, постучала по нему пальцем.

– Ладно, бей меня.

– Он обращает внимание на детали – и, да, заботится о тебе. Не так плохо, когда кто-то заботится о тебе, пока этот кто-то готов узнать, где проходят границы, а ты готова немного эти границы расширить.

– Может быть. Я знаю, сейчас он меня пишет, хотя я не слишком желала этого, но теперь передумала. Так что я спрашиваю себя: хочу ли, чтобы он меня писал, или меня в это впутали уговорами? Я до сих пор не уверена. Уверена, что хочу быть с ним, и уверена, что хочу пройти испытание этой странной историей с Фаберже, и уверена, что хочу с ним спать. Вот все мои желания на данный момент.

Джули улыбнулась:

– Посмотри на себя! Ты просто счастливица!

– Так и есть! Это о чем-то говорит… не уверена, о чем, но странно, что я могу быть счастлива даже в такой ситуации. Трое мертвы, двое были очень близки Ашу. Он нашел и спрятал бесценное яйцо Фаберже. И имеется шикарная азиатка, которая убила или помогла убить этих троих и которая желает заполучить это яйцо. Она знает, кто я такая. У нее твои духи.

– Теперь я их и в руки-то не возьму – так из-за нее возненавидела этот запах. Понятно, что ты хочешь помочь Ашу. Мы все хотим. Но как бы я ни любила его, ты мне ближе. И должна быть сверхосторожной.

– Обязательно. Эта женщина, скорее всего, ищет и нас, и яйцо, но копы за нами приглядывают. Убийство Оливера и два других не дало ей желаемого. К чему ей совершать дважды одну и ту же ошибку?

– Не знаю. Потому что она киллер? Потенциальная шизофреничка. Тут нельзя полагаться на логику, Лайла.

Лайла, подумав, кивнула. Джули очень убедительна.

– Тогда я буду умнее. Думаю, я уже умнее ее. И нечего закатывать глаза. Если бы она была умнее, мы бы ни за что не догадались о ее существовании. Не слишком умно душиться твоими духами перед тем, как вломиться в дом Аша. Хотя нам отчасти повезло, что мы пришли слишком рано и запах не успел выветриться. И с ее стороны было не слишком умно оставить Винни наедине с бандитом, после того как он уже продемонстрировал полное отсутствие самообладания в случае с девушкой Оливера. Чванливость и тенденция поддаваться порывам не говорят о большом уме, Джули. А я буду умной.

– Главное – будь в безопасности. Я голосую за безопасность.

– Я сижу на крыше очень надежно охраняемого дома, и очень немногие знают, где я. Я бы сказала, что нахожусь в безопасности.

– Так и оставайся. А теперь мне нужно идти и садиться за документы.

– И подумать о том, как уладить дела с Люком.

– И это тоже.

– Я пройдусь с тобой. Все равно нужно вести собаку на прогулку.

– Какую собаку? Я не видела собаки.

– Ее легко проглядеть. Да, если не хочешь сидеть одна, приноси свои документы сюда, – предложила она. – Это большая квартира.

– Мне, скорее всего, нужно немного поразмышлять в одиночестве, да и Аш, наверное, придет сегодня вечером.

– Да, и с ужином. Но, как я сказала, это большая квартира. Ты ведь моя близкая подруга.

Джули подошла и благодарно приобняла ее, так они и пошли к лифту, чтобы спуститься на первый этаж квартиры.

– Значит, сегодня работа и размышления. Может быть, на этой неделе и я загляну к тебе.

Она подозвала собачку, взяла маленький белый шарик на руки и надела на шею пуделю маленький голубой, усаженный стразами поводок.

– Ой, просто чудо! – засмеялась Джули.

– Подержи, – попросила Лайла подругу. – Мне надо взять сумочку.

– Я тоже хочу такого! Интересно, можно брать его на работу? Он совершенно обезоружит клиентов, и они купят гораздо больше, – вдохновилась Джули, неизвестно, чем больше: собакой или ее возможностями.

– Ты всегда думаешь о выгоде.

– Но как иначе я собираюсь получить повышение и купить квартиру с террасой и маленького песика, которого смогу носить в сумке. Я рада, что зашла к тебе, – добавила она, когда они вышли на улицу. – Примчалась сюда расстроенная, а покидаю тебя с таким чувством, будто только сейчас закончила класс йоги.

– Не стоит благодарности.

Они расстались на тротуаре. Джули села в такси, пойманное услужливым швейцаром, и по пути проверила почту. От Люка ничего. Да и почему он должен ей написать? Она подумает, как помириться с ним, но пока что у нее достаточно сообщений с работы, чтобы было чем заняться.

Она ответила помощнице, связалась с клиентом, чтобы обсудить покупку картины, потом, проверив время, решила, что сможет переговорить с самим художником в Риме. Когда клиент желает вести переговоры, ее работа – заключить лучшую сделку для галереи, художника и клиента.

Остаток пути она пыталась вывести художника из депрессии, подогреть в нем гордость и напомнить о практической стороне дела. Потом посоветовала ему идти праздновать, поскольку считала, что сумеет убедить клиента купить и вторую картину, к которой он проявил интерес, если они смогут договориться.

– Ты должен купить краски, – бормотала она, закончив разговор. – И еду. Я сделаю тебя почти богатым… Мистер Барнселлер? Это Джули. У меня для вас очень выгодное предложение.

Она посигналила таксисту, показала на угол и поискала портмоне.

– Да, я только что говорила с Родериком. У него такая эмоциональная привязанность к «Каунтер Сервис». Я говорила, что он работал в этой закусочной, чтобы содержать себя в годы учебы? Да, но я объяснила вашу реакцию на эту картину и на вторую, сюжетно с ней связанную. «Прием заказа». Конечно, они и по отдельности хороши, но вместе прекрасно дополняют друг друга.

Она заплатила таксисту, выбралась из такси, стараясь не уронить телефон и сумку.

– Поскольку он не хочет разбивать комплект, поговорила с ним и убедила установить одну цену на обе картины. Мне не хотелось бы видеть, как кто-то уводит «Прием заказа», еще и потому, что уверена: работы Родерика очень быстро поднимутся в цене.

Она позволила ему ныть, колебаться, но по голосу уже было слышно, что он сдается. Клиент хотел обе картины, она лишь должна заставить его почувствовать, что он совершает выгодную сделку.

– Буду откровенна, мистер Барнселлер, Родерику так не хочется разбивать комплект, что он ни за что не сбавит цену только на одну картину. Но я смогла заставить его согласиться на двести тысяч за обе. И знаю, что могу уговорить его сбить цену до ста восьмидесяти пяти, даже если это означает уменьшение наших комиссионных. Лишь бы оба вы были счастливы.

Она чуть помедлила и немного поплясала прямо на тротуаре, хотя голос ее оставался профессионально холодным.

– У вас превосходный вкус и исключительно верный глаз. Я знаю, что вы будете радоваться всякий раз, взглядывая на картины. Сейчас же свяжусь с галереей и попрошу отметить их как проданные. Мы упакуем их и отошлем вам. Да, конечно, вы все можете уладить с моей помощницей по телефону или прийти и повидать меня завтра. Поздравляю, мистер Барнселлер. Вы всегда наш желанный гость.

Она снова исполнила маленький веселый танец и позвонила художнику.

– Покупайте шампанское, Родерик. Вы только что продали две картины. За сто восемьдесят пять тысяч. Да, знаю, я сказала, что буду просить сто семьдесят пять. Но снижать цену не пришлось. Ему нравятся ваши работы, и это повод для праздника. Как и ваши сорок процентов. Пойдите скажите Джорджу, отпразднуйте, и завтра начинайте рисовать мне нечто сказочное на замену проданных двух полотен. Да, я вас тоже люблю. Чао.

Широко улыбаясь, она послала эсэмэску с инструкциями своей помощнице и, обходя других пешеходов, все еще поглядывая на телефон, свернула к крыльцу своего дома. И едва не наткнулась на Люка, который сидел на этом крыльце уже битый час, ожидая ее. Наблюдая за танцами на тротуаре, быстрыми переговорами, счастливой улыбкой.

И теперь она ахнула от удивления.

– Я проходил мимо твоей галереи. Сказали, что ты рано ушла. Так что решил подождать.

– Вот как? Я поехала к Лайле.

– И получила хорошие новости по пути домой.

– Прекрасная продажа. Для галереи, для художника, для клиента. Как приятно заключить сделку сразу для трех сторон!

После секундного колебания она села на ступеньку рядом с ним, и они вместе стали наблюдать, как течет жизнь Нью-Йорка.

Боже, думала она, как может дважды замужняя, дважды разведенная женщина чувствовать себя восемнадцатилетней? Точно так же, как она чувствовала себя, сидя на крыльце родительского дома в Блумфилде, Нью-Джерси, вместе со своим мальчиком. Безоглядно, по-дурацки влюбленная…

– Что мы делаем здесь, Люк?

– Я получил ответ на твой утренний вопрос.

– Ах, это… я собиралась позвонить тебе. Это было просто глупо, я не знаю, что на меня нашло, и я…

– Я любил тебя с того первого дня, как увидел в первый день в средней школе, на убийственном уроке миссис Готлиб по истории Штатов.

Урок действительно был убийственным, мысленно согласилась Джули, но крепко сжала губы, чтобы сдержать слова, эмоции, слезы.

– Прошло почти полжизни. Может, мы были слишком молоды, может, сами все испортили.

– Так оно и есть.

Слезы все-таки затуманили ей глаза, но на этот раз она дала им волю.

– Так оно и было.

– Но я так и не смог забыть тебя. И никогда не смогу. В промежутке между тем и этим временем я многого добился. Но даже сейчас я не могу забыть тебя. Для меня всегда будешь ты одна. Вот и все. Вот все, что я хотел сказать.

Джули ощутила комок в горле. Слезы лились, но это были теплые и сладостные слезы. Дрожащими руками она сжала его лицо.

– Это был ты с самого первого дня. И по-прежнему ты. Всегда. И всегда будешь только ты.

Она прижалась к нему губами, теплыми и сладкими, пока мимо текла городская жизнь, и вспомнились ей гортензии, которые посадила мама, большие голубые шары, росшие рядом с крыльцом, где они с Люком как-то сидели летом, когда-то давным-давно.

Некоторые события расцветают снова, подобно гортензиям.

– Пойдем в дом.

Он прижался к ее лбу своим и глубоко, глубоко вздохнул.

– Да, пойдем в дом.

Лайла планировала на террасе свечи, вино, красивые тарелки, бокалы. Даже готовый ужин может быть романтичным и прекрасным в соответствующем антураже. И она считала летний Нью-Йорк лучшим из антуражей.

Но тут пошел дождь.

Пришлось менять планы. Уютный обед в столовой, перед залитыми дождем окнами. Все равно романтично, тем более что загремел гром.

Она позаботилась и о своей внешности – связала волосы в низкий хвост, сделала макияж – обстоятельный, но почти незаметный, результат которого оказался тем не менее превосходным. Узкие черные брюки и поверх кружевной кофточки прозрачный топ цвета меди, оттеняющий золотые искорки в ее глазах.

Хм… если они с Ашем будут продолжать встречаться, ей придется пересмотреть гардероб – кажется, он весьма устарел.

Аш опаздывал.

Она зажгла свечи, включила музыку, налила себе бокал вина.

К восьми часам она уже готова была позвонить ему, но домофон звякнул:

– Мисс Эмерсон, это Дуайн. Швейцар. В вестибюле мистер Арчер.

– О… дайте ему трубку.

– Лайла.

– Только чтобы увериться. Передай трубку Дуайну. Я скажу, чтобы он проводил тебя к лифту.

Вот так. Она осторожна. Умна. В абсолютнейшей безопасности. И она пошла открывать дверь.

С волос Аша текла вода. В руках он держал большущий ресторанный пакет.

– Входи. Какой же ты мокрый! Я принесу тебе полотенце.

– У меня стейки.

– Теперь стейки дают на дом? – прокричала она из ванной.

– Я знаю местечко, и мне захотелось. Подумал, какой взять для тебя, и выбрал среднепрожаренный. Если хочешь с кровью, то можешь взять мой.

– Нет, среднепрожаренного вполне достаточно.

Она вернулась с полотенцем, отдала Ашу и взяла у него пакет.

– Я открыла вино, но если хочешь, есть пиво.

– Пиво!

Энергично вытерев волосы, он пошел за ней и остановился в столовой.

– Ты здорово потрудилась.

– Красивые тарелки и свечи никогда не могут быть тяжелым трудом для девушки.

– Ты потрясающе выглядишь. Я должен был сказать это еще в дверях и принести тебе цветы.

– Ты говоришь мне сейчас – и принес стейк.

Она протянула ему бутылку пива. Он взял ее. Отставил. И обнял ее.

Вот он, этот озноб, этот жар в крови, подстегиваемые раскатами грома.

Он слегка отстранил ее.

– Есть, оказывается, второе яйцо.

– Что?!

Обрамленные золотой каемкой радужки стали огромными.

– Их два?!

– Переводчик, знакомый Винни, позвонил мне, как раз когда я вернулся домой. Он говорит, что в документах описывается и другое яйцо, называемое «Несессер». Он считает, что его можно найти.

Он снова притянул ее к себе и поцеловал.

– У нас появилось еще одно средство достижения цели. Я несколько часов изучал материалы по этому экспонату. Переводчик возвращается в Нью-Йорк завтра, и я встречусь с ним у тебя. Мы найдем второе яйцо.

– Погоди. Я должна все это осознать.

Она прижала пальцы к вискам.

– А Оливер знал? А азиатка знает?

– Чего не знаю, того не знаю. Однако не думаю. Почему же Оливер не отыскал второе сам? Не попробовал купить, а это было бы несложно, поскольку на руках был документ. Но кто знает?

Аш снова взял в руки бутылку.

– Я могу лишь следить за ходом мыслей Оливера. Он непременно попытался бы найти яйцо. Не устоял бы. Черт, я бы тоже не устоял, а я далеко не так импульсивен. И мне следовало бы просить разрешения поговорить с Кириновым здесь.

– Киринов – это переводчик?

– Да. Мне следовало спросить тебя. Так показалось мне безопаснее: чтобы он приехал сюда прямо с вокзала.

– Да все в порядке. Пусть приезжает. Голова идет кругом. Второе яйцо! Императорское яйцо!

– Да. Я хочу поговорить с женщиной, у которой он купил первое. Должно быть, документы он получил от нее. Она могла и не знать, что это. Но, возможно, что-то скажет по этому поводу. Судя по словам домоправительницы, ее нет в городе, и я не смог вытянуть из женщины, где же ее хозяйка. Но оставил имя и номер телефона.

– Одно – это уже невероятно, но два?!

Она присела на подлокотник плетеного кресла.

– Как оно выглядит, это второе яйцо?

– Оно сделано как маленькая декоративная шкатулка для женских туалетных принадлежностей. Инкрустировано бриллиантами, рубинами, сапфирами, изумрудами – если верить его описанию. Сюрприз – возможно, маникюрный набор, но фото или рисунков нет. Я могу проследить его путь от Гатчинского дворца до Кремля, где его конфисковали и в тысяча девятьсот двадцать втором году передали в Совнарком.

– Что это такое?

– Совет народных комиссаров, советников Ленина. Большевики. После этого следы экспоната теряются.

– Маникюрный набор, – пробормотала она. – Стоит миллионы. Оно тоже стоит миллионы?

– Должно быть, так.

– Все это кажется нереальным. Уверен, что можешь доверять этому Киринову?

– Винни доверял.

– О’кей.

Она кивнула и поднялась.

– Наверное, надо подогреть стейки.

– Там еще пара печеных подсоленных картофелин и спаржа.

– Мы подогреем ужин и поедим. Не помню, когда я в последний раз ела стейк… А потом будем решать и планировать.

Она открыла пакет.

– Я очень хорошо умею составлять планы и заговоры.

Он провел ладонью по ее волосам.

– Что? – спросила она.

– Меня только что осенило: помимо всего прочего и помимо всей этой ситуации, я рад, что здесь и что ужинаю с тобой. Рад, что потом поднимусь с тобой наверх. Буду с тобой. Буду касаться тебя.

Она повернулась и обняла его.

– Что бы ни случилось.

– Что бы ни случилось.

И это, решила она, все, о чем можно мечтать.

17

Лайла открыла один глаз – на тумбочке запел телефон.

Кто, черт побери, шлет ей эсэмэски в такой ранний час?

Скованный сном, мозг никак не мог осознать, кто это может быть.

Она велела себе игнорировать все сообщения и снова заснуть. Но уже через полминуты сдалась.

В конце концов, нет у нее такой силы воли, чтобы игнорировать телефон.

– Возьмешь позже, – промычал Аш и потянул ее назад.

– Я раба сотовой связи.

Положив голову ему на плечо, она потянулась за телефоном. И прочитала:

«Люк ждал меня у дома и испек мне пирог с начинкой, прежде чем уйти сегодня утром. Он мой маффин».

– Вот это да!

И послала такого содержания эсэмэску.

– Что там?

– От Джули. Она и Люк вместе.

– Прекрасно. Лучше, чтобы кто-то оставался с ней, пока все это не закончится.

– Нет… то есть да, но он там не для того, чтобы ее защищать.

Положив телефон, Лайла свернулась у Аша под боком.

– Конечно, он о ней позаботится. Но я хочу сказать, что они вместе.

– Ты уже говорила.

Его рука скользнула по ее спине, по ягодицам.

– Вместе-вместе.

– Хммм…

Рука снова поползла наверх, погладила грудь. Остановилась.

– Что?

– Они – пара. И не спрашивай, пара чего. Пара-пара.

– Занимаются сексом?

– Определенно, да, но это не все. Они по-прежнему любят друг друга. Что сказала мне и Джули, когда забегала вчера. Но она могла бы не говорить, потому что я уже знала.

– Ты уже знала?

– На них все написано! Всякий, у кого есть глаза, способен это увидеть.

– У меня есть глаза.

– Ты просто не посмотрел. Слишком был занят другим и…

Ее рука протиснулась между их телами. Нашла его, твердого и готового.

– …этим.

– Это отвлекает.

– Надеюсь, что так.

Ее губы растянулись в улыбке, прежде чем открыться для его поцелуя. Теплые, нежные…

Она была такой мягкой: волосы, кожа, изгиб щеки. Мягкой повсюду, где бродили его губы и руки. Она оставила небольшой просвет в шторах, когда сдвигала их на ночь, и в него струилось солнце.

Он коснулся ее в этом дремотном свете, пробудив ее тело, как она пробудила его и его желание. Никакой спешки при свете, спешки, в которой они так остро ощущали потребность ночью. И можно не торопить подъем. Вместо этого они наслаждались долгой, прекрасной ездой, погружались в ощущения: кожа на коже, скольжение языка по языку, прикосновение пальцев, пока они вместе не потянулись к вершине. До которой оставалось совсем немного.

И еще немного… когда он скользнул в нее, и начался медленный сонный танец. Ее руки обрамили его лицо. Глаза глядели в глаза.

Они следили друг за другом, ловя каждое движение.

Только сейчас. Только она.

Только это… думала она, когда выгнулась, чтобы дать ему больше.

Только он… когда она притянула его лицо к своему и влила все свои чувства в их поцелуй.

Мягкое, нежное, спокойное наслаждение текло потоком хмельного вина, пока они, не опьянев, перевалили через вершину.

Позже она медленно, сонно, удовлетворенно побрела вниз, чтобы сварить кофе. Эрл Грей побежал за ней по пятам.

– Только давай я сварю кофе, ладно? А потом поведу тебя на прогулку, – проговорила она и осеклась. Зачем она произнесла слово «прогулка»? И, как ее предупреждали, песик разразился радостным тявканьем, поднялся на задние лапки и стал в упоении пританцовывать.

– О’кей. О’кей. Моя ошибка. Минутку.

Она открыла чуланчик, вынула поводок, пластиковые штанишки для песика и шлепанцы для себя, которые положила туда для этой цели.

– Что это с ним? – озаботился Аш, входя. – У него приступ?

– Вовсе нет. Он счастлив. Я ошибочно произнесла слово «прогулка». И вот результат. Придется вывести его, пока он не дотанцуется до сердечного приступа.

Она схватила дорожную кружку. Наполнила черным кофе.

– Это не займет много времени.

– Давай я его выведу.

– Моя работа, – напомнила она, вынимая из кармана заколку и умело сворачивая в пучок волосы.

– Но вчера ты жарила для нас яичницу, а сегодня я могу «ответить» тебе собакой.

Она пристегнула поводок к ошейнику. Пес почти бился в истерике.

– Вчера Люк испек для Джули маффин, почти из ничего. Сегодня сделал пирог с начинкой.

– Этот ублюдок просто выпендривается. Я могу приготовить нам завтрак. Я прекрасно умею насыпать в миски сухие завтраки. Это одно из моих лучших умений.

– К счастью, я купила «Кокоа паффс», верхний шкафчик слева от холодильника.

– «Кокоа паффс»?

– Это моя слабость, – откликнулась она и, схватив ключи, помчалась к двери вслед за Эрл Греем.

– «Кокоа паффс», – повторил Аш пустой комнате. – Я их не ел с… по-моему, я никогда их не ел.

Он нашел пачку, открыл, стал изучать, и наконец, решившись, сунул туда ложку и попробовал.

И понял, что всю жизнь был снобом в отношении сухих завтраков.

Он сделал кофе, высыпал завтрак в две миски. И вспомнив, как она хлопотала вчера ночью, – а теперь казалось, что они с Люком просто состязаются в знаках внимания, – составил все на поднос. Нашел блокнот, написал свой вариант записки, прежде чем потащить поднос наверх, на террасу.

Лайла вбежала с такой же скоростью, с какой выбежала, но на этот раз с песиком на руках.

– Этот пес – просто кошмар какой-то! Хотел наброситься на тибетского терьера, то ли подраться, то ли заняться сексом, не уверена. После этого приключения мы оба изголодались, так что… так что… и я говорю тут сама с собой, – сообразила она и, нахмурившись, взяла записку. Мрачное лицо осветилось улыбкой.

Он нарисовал их сидящими за столом на террасе и чокающимися кофейными чашками. Он даже добавил Эрл Грея, стоящего на задних лапах.

– Ну и ну… – пробормотала она, когда ее сердце стало отплясывать, как песик на этом рисунке. – Кто знал, что он может быть таким милым? Похоже, мы будем завтракать на террасе, дружок! Я принесу и твою миску, дорогой наш Эрл Грей.

Аш стоял у высокой стены, глядя на запад, но обернулся, когда она вошла, едва удерживая пса и две миски.

– Какая чудесная мысль!

Она поставила Эрл Грея в тень, пододвинула ему миску с кормом, наполнила из шланга крохотную мисочку для воды.

– И как красиво разложено: ты, и твой глаз художника.

Он поставил две голубые миски с сухим завтраком и еще одну с клубникой. Стаканы с соком, белый кофейник с таким же молочником, сахарницу, а рядом разложил салфетки в белую и голубую полоску. И добавил – очевидно, украденную из садового горшка – веточку желтого львиного зева в маленькой вазочке.

– Это не пирог с начинкой, но…

Она подошла к нему, поднялась на носочки и поцеловала.

– Я помешана на «Кокоа паффс».

– Я бы так далеко не заходил, но они неплохи.

Она потянула его к столу и села.

– Особенно мне понравился рисунок. В следующий раз я вспомню о необходимости причесаться, прежде чем выводить собачку.

– Ты мне нравишься такой вот растрепанной.

– Мужчины любят дворняжек. Молока?

Он с сомнением взглянул на содержимое миски.

– Что будет с этой штукой, если налить в нее молока?

– Волшебство, – пообещала она и налила молока ему и себе. – Боже, какой роскошный день. Дождь вымыл все, включая влажность. Что будешь делать утром?

– Я подумывал заняться расследованием, но, кажется, это пустая трата времени. Можно и подождать, послушать, что скажет Киринов. А я поработаю, сделаю наброски. Нью-Йорк с высоты птичьего полета. И мне нужно сделать несколько звонков.

– Неплохо, – повторил он, принимаясь за еду.

Выглядит неприятно, но главное – не смотреть, решил он.

– Я тоже попытаюсь поработать. И когда этот парень придет, полагаю, мы все поймем. Как по-твоему, что, если они… кем бы ни были, уже завладели вторым яйцом? «Несессером»?

– Возможно.

Он не подумал об этом.

– Но получили они его не от Оливера. А у него все документы. Я долго рылся в его бумагах. Если яйцо и у них, они все равно захотят получить то, что осталось у нас. Зная Оливера, можно сказать, что он собирался получить за него большие деньги, чтобы на них попытаться найти второе яйцо, еще за большую сумму. Больше и больше – таков был девиз Оливера.

– О’кей, будем основываться на этом предположении. Возможно, оно все еще в России. А может быть, вывезено или продано тайком от властей. Шансы на то, что оно у того человека, с кем имел дело Оливер, почти несущественны. Трудно поверить, что у одного человека могут быть два яйца Фаберже, и он договорился о покупке обоих. Больше и больше?

Она откусила кусочек ягоды.

– Это потенциально устраняет Россию и одного человека в Нью-Йорке. Прогресс.

– Подождем Киринова.

– Подождем. Ненавижу ждать.

Она оперлась подбородком о ладонь.

– Жаль, что я не знаю русский.

– Мне тоже жаль.

– Я понимаю французский. Немного. Очень немного. Я учила французский в средней школе. Потому что мечтала, как перееду в Париж и буду жить в уютной маленькой квартирке.

Он понял, что мог видеть ее там. Видеть повсюду.

– Что ты собиралась делать в Париже?

– Учиться носить шарфы миллионом различных способов, купить настоящий багет и написать блестящий трагический роман. Я передумала, когда поняла, что всего лишь хотела увидеть Париж, и к чему писать блестящий трагический роман, когда не хочу читать такие.

– Сколько тебе было лет, когда ты поняла все это?

– Второй курс колледжа. Когда сухарь и узколобый сноб, преподававшая английскую литературу, заставила нас читать один блестящий трагический роман за другим. Вообще я не представляю, что в них было блестящего. Однажды послала короткий рассказ в «Удивительные истории» – что-то вроде предтечи, из чего потом и вырос мой книжный сериал, который пишу сейчас. Я была безумно взволнована своим успехом.

– Сколько тебе было? Девятнадцать или двадцать?

Он обязательно найдет рассказ и прочитает. Заглянет в ее молодость и, может, поймет, какой она была тогда.

– Есть отчего быть безумно взволнованной.

– Точно. Даже отец меня похвалил.

– Даже?

– Я не должна была так говорить.

Она пожала плечами и зачерпнула ложкой разбухшие в молоке хлопья.

– По его мнению, писать художественную прозу – прекрасное хобби. Но он предполагал, что я угомонюсь и стану преподавателем колледжа. Так или иначе, слух дошел до профессора, которая объявила о событии классу и добавила, что это плохо написанное популярное дерьмо и всякий, кто пишет или читает популярное дерьмо, тратит зря время в ее классе и колледже.

– Какая сука, и завистливая к тому же.

– Сука, несомненно. Но она верила в то, что говорила. Все, что написано за последние сто лет, для нее было дерьмом. Я приняла близко к сердцу все ею сказанное. Вышла из класса. Ушла из колледжа. К огромному огорчению родителей. Поэтому…

Она попыталась пожать плечами, он обнял ее.

– Ты показала им всем.

– Насчет этого я не знаю. Как ты…

– Нет, не спрашивай, как я провел студенческие годы. Что ты делала, когда бросила колледж?

– Брала курсы по основам сочинения беллетристики и стала вести блог. Поскольку отец стал твердить, что армия обязательно даст мне направление в жизни и научит дисциплине, я начала работать официанткой, чтобы не чувствовать себя виноватой за то, что беру у него деньги, не собираясь следовать его советам. Сейчас он мной гордится. И считает, что я пишу блестящие, хоть и не совсем трагические романы. Но он рад тому, что я делаю. В основном.

Он пока что выбросил из головы ее отца. Потому что все знал об отцах, недовольных направлением, какое принимали карьеры детей.

– Я купил твою книгу.

– Не может быть!

Она с восторгом уставилась на него.

– Правда?

– И прочитал. Забавно и умно и невероятно образно. Ты умеешь написать картину словами.

– Огромный комплимент от того, кто пишет настоящие картины. Помимо того, что известный художник взял на себя труд прочитать роман для юношества.

– Я не подросток. Но книга меня увлекла. Можно понять, почему Райли ждет не дождется выхода второй части. И я не упоминал об этом раньше: а вдруг ты решила бы, что я говорю это только для того, чтобы ты переспала со мной. А теперь для этого слишком поздно.

– Это… славно. Я, возможно, так и подумала бы, так что тут ты прав. Но так ты добьешься большего. А зато как здесь хорошо, – сказала она, обводя рукой горизонт. – В сравнении с этим императорские яйца и злобные собиратели кажутся фикцией.

– Кейли могла найти яйцо.

Подумав о героине своего романа, Лайла покачала головой.

– Нет. Не Фаберже. Но может быть, какое-то мистическое яйцо из легенды. Дракона. Или волшебный кристалл. Хм-мм… это может быть интересным. И если я хочу заставить ее что-то сделать, прежде всего нужно вернуться к ней.

Они встали одновременно.

– Я хочу снова остаться сегодня.

– О… потому что намерен спать со мной или не желаешь оставлять меня одну?

– И то, и другое.

– Мне нравится первая причина. Но ты не можешь сторожить меня вечно.

Он коснулся ее руки.

– Давай по крайней мере на сегодня оставим все как есть.

Краткосрочные планы, по ее мнению, удавались лучше.

– Хорошо.

– А завтра есть время посидеть для меня два часа в мастерской? Можешь привести собачку.

– Можно?

– И прогуляемся мимо пекарни Люка.

– Взятка бисквитиками? Мои любимые. Договорились. Увидим, как пойдут сегодня дела. Первым в списке у нас Киринов.

Он любил списки и долгосрочные планы и все этапы их выполнения. И ему нравилось быть здесь, с Лайлой. Но он начинал подумывать, как сделать так, чтобы все время быть здесь.

Вернувшись после дневной «собачьей» прогулки, Лайма увидела, как швейцар разговаривает с тщедушным пузатеньким коротышкой с длинной седеющей косицей. На нем были выцветшие джинсы, майка, на плече висел потрепанный рюкзачок.

Она приняла его за рассыльного и, улыбнувшись швейцару, хотела пройти мимо. Но услышала, как он говорит с очень слабым акцентом.

– Алекси Киринов.

– Мистер Киринов?

Она ожидала кого-то старше – этому на вид было лет сорок пять, – в костюме, с седыми волосами и, возможно, с небольшой эспаньолкой.

Он подозрительно взглянул на нее сквозь затемненные очки.

– Да.

– Я Лайла Эмерсон. Друг Аштона Арчера.

– Ах, да.

Он протянул руку, мягкую, как попка младенца.

– Рад познакомиться.

– Не покажете ли мне удостоверение личности?

– Разумеется.

Он вынул бумажник. И показал водительские права, годные, как она заметила, и для вождения мотоцикла.

Нет, она никак не представляла его таким.

– Я поведу вас наверх. Спасибо, Дуайн.

– Не за что, мисс Эмерсон.

– Могу я оставить здесь чемодан?

Он показал на чемодан на колесиках.

– Конечно. Я уберу его, пока вы не придете.

– Спасибо. Я был в Вашингтоне. Короткая деловая поездка, – сообщил он Лайле, следуя за ней к лифту. – Карликовый пудель?

Он дал понюхать пуделю руку.

– У моей тещи такой, по кличке Киви.

– Это Эрл Грей.

– Счастлив познакомиться.

– Значит, «Грейтфул Дед»? – кивнула она на его майку. Алекси расплылся в улыбке.

– Первый концерт, на который я пошел после приезда в Америку. Я просто преобразился.

– Сколько лет вы живете здесь?

– Мне было восемь, когда мы покинули то, что называлось Советским Союзом.

– Прежде чем занавес поднялся.

– Да. Моя мать была балериной Большого театра, отец – учителем истории и очень умным человеком, который хранил свои политические симпатии в тайне даже от собственных детей.

– Как же вы выбрались?

– Мне и моей сестре позволили посетить «Лебединое озеро» в Лондоне. Отец имел в Лондоне друзей. Он и мать планировали побег месяцами. Ничего не говоря нам, детям. Как-то после спектакля он посадил нас в такси. Мы с Наталией подумали, что нас везут на поздний ужин, но за рулем был друг моего отца. Он с бешеной скоростью провез нас по улицам Лондона в американское посольство, где нам дали убежище. Оттуда мы переместились в Нью-Йорк. Было столько эмоций!

– Еще бы! Для восьмилетнего мальчика. Его родители, наверное, умирали от ужаса.

– Тогда я не понимал, как они рискуют, пока все не закончилось. В Москве мы хорошо жили, как лишь немногие…

– Но они хотели свободы.

– Да. Больше для своих детей, чем для себя, и они сделали нам этот подарок.

– Где они сейчас?

– Живут в Бруклине. Отец ушел на покой, но у мамы есть маленькая школа танцев.

– Они бросили все, – покачала она головой, когда они вышли из лифта, – чтобы дать детям жизнь в Америке. Они герои.

– Да, вы понимаете, как я им обязан… Джерри Гарсия и все остальное… А вы тоже были другом Винни?

– Нет, не совсем. – Она открыла дверь.

– Он был хорошим человеком. И вот – похороны. Такое просто не могло прийти в голову… мы разговаривали несколько дней назад. Когда я читал документы, подумал: Винни с ума сойдет. Не мог дождаться, когда все ему расскажу, вернусь и встречусь с ним, и мы вместе сообразим, что делать. А сейчас…

– Я вас понимаю.

Она коснулась его плеча и повела в комнату.

– Потрясающе! Какой вид! А это Георг Третий!

Он устремился к позолоченному шкафчику:

– Прекрасно, само совершенство! Одна тысяча семьсот девяностый год. Вижу, вы собираете флакончики для духов. Этот опал особенно хорош. И это… простите!

Он повернулся к ней и воздел руки к небу:

– Я совершенно забываюсь, когда речь идет о моем хобби.

– Том, которое вы делили с Винни?

– Да. Мы встретились на аукционе, когда боролись за мягкий стул из атласного дерева.

Она услышала в его голосе сожаление и любовь.

– Кто выиграл?

– Он! Очень яростно торговался. У вас исключительный вкус, мисс Эмерсон. И блестящий глаз.

– Просто Лайла, и я не…

Из лифта вышел Аш и, глянув на Киринова, толкнул Лайлу себе за спину.

– Аш, это Алекси Киринов, я встретила его в вестибюле. Когда вернулась с Эрл Греем.

– Вы рано.

– Да, поезд пришел рано, и мне повезло с такси. Я приехал прямо сюда, как вы просили.

Киринов поднял руки, словно сдаваясь:

– Вы правы, нужно быть осторожными.

– Он показал мне свои права, прежде чем мы поднялись, – успокоила Аша Лайла. – У вас есть мотоцикл? – спросила она Киринова.

– Да. И моей жене это не нравится.

Он слегка улыбнулся, но продолжал настороженно глядеть на Аша.

– На столе маркетри эпохи Вильгельма и Марии в гостиной на первом этаже дома Винни среди фотографий его детей стоит ваш снимок с Оливером и вашей сестрой Гизелой. Он считал вас своими детьми.

– Я испытывал к нему глубокое чувство. И очень благодарен, что вы пришли.

Аш протянул руку.

– Я нервничаю, – признался Киринов. – Почти не спал после нашего разговора. Информация, содержащаяся в документе, очень важна. В моих кругах постоянно всплывают какие-то слухи, какие-то сведения о пропавших яйцах. В Лондоне, Праге, Нью-Йорке. Но ничего определенного. Того, что привело бы к любому из них, но это? Здесь есть нечто вроде карты. Список. Раньше я никогда ничего подобного не встречал.

– Давайте сядем, – предложила Лайла. – Я могу заварить чай. Кофе? Что-нибудь прохладительное?

– Да, что-нибудь похолоднее. Был бы очень рад.

– Давайте сядем в столовой, – решил Аш. – Там будет удобнее говорить.

– Можете сказать, что знает полиция? О Винни. И Оливере. Я… я выражаю вам свое соболезнование! Я встречал его в магазине Винни. Так молод, – с чувством искреннего сожаления проникновенно воскликнул Киринов, – и такой обаятельный!

– Да, так.

– Документы принадлежали ему? Оливеру?

– Они были у него.

Аш показал Киринову на стул за длинным столом.

– И умер он из-за них. Как и Винни. Эти яйца стоят почти бесчисленных миллионов. А исторически их открытие просто бесценно. Для собирателя их ценность невероятна. Есть среди собирателей и такие, которые, вне всякого сомнения, способны убить за то, чтобы завладеть ими. И – опять исторически – на них уже кровь царя.

Киринов сел, открыл рюкзак, вынул пакет из оберточной бумаги.

– Эти документы Винни дал мне. Вам следует держать их в сейфе.

– Обязательно.

– И мои переводы.

Он вынул еще два конверта.

– Это тоже следует хранить в сейфе. Документы были в основном на русском, как и посчитали вы и Винни. Некоторые были на чешском. На их перевод ушло больше времени. Можно? – спросил он, перед тем как открыть конверт. – Здесь дано описание, взятое из перечня конфискованных императорских яиц в тысяча девятьсот семнадцатом. Год революции.

Аш прочитал перевод описания херувима и колесницы.

– Это яйцо было заказано Александром Третьим для его жены Марии Федоровны. В то время оно стоило две тысячи триста рублей. Огромная сумма в те дни и непростительное расточительство, могут сказать некоторые, учитывая состояние страны, народа. И все же это ничто в сравнении с его нынешней ценой.

Вошла Лайла. В руках у нее был поднос с кувшином и высокими стаканами, в которых поблескивал лед. Едва она налила Киринову лимонаду, он поднял стакан и стал жадно пить.

– В горле пересохло. Все это так волнующе и так ужасно!

– Все равно что бежать из своей страны после балета?

– Да.

Он глубоко вздохнул.

– Да. Николай, унаследовавший трон после отца, послал миллионы крестьян на войну, где они гибли сотнями. В стране назревала революция. Рабочие объединились, чтобы свергнуть правительство. Временное правительство – банкиры и тому подобные – составили оппозицию Советам. Ленин взял власть, устроив кровавую баню осенью девятьсот семнадцатого, и конфисковал царские сокровища, всю собственность и велел расстрелять царя и членов его семьи. Что-то из ценностей он продал – это было задокументировано. Он хотел получить иностранную валюту и закончить войну. Это история, понимаю, но она важна для понимания настоящего.

– Вы научились у отца ценить историю.

Лайла взглянула на Аша:

– Его отец был преподавателем истории в Советском Союзе, прежде чем они сбежали на Запад.

Сказанное ничуть не удивило Аша. Она уже успела вызнать подробности о семье Киринова!

– Мой отец… да. Мы учили историю нашей страны, нашей родины и других стран.

Киринов снова выпил лимонаду.

– А пока что война продолжалась, и попытки Ленина заключить мир с Германией терпели неудачу. Он потерял Киев, и враг был всего в нескольких милях от Петрограда, когда Брестский договор был подписан и Восточный фронт перестал быть зоной военных действий.

– Страшное время, – пробормотала Лайла. – Почему мы ничему не учимся на чужом опыте?

– Мой отец сказал, что те, кто находится у руля, часто жаждут еще большей власти. Две войны, гражданская и мировая, стоили России крови и огромных денег, да и мир тоже имел цену. Некоторые из царских сокровищ были проданы сразу, некоторые потом, тайком. Что-то осталось в России. Из пятидесяти императорских яиц все, кроме восьми, оказались в музеях и личных коллекциях. Это все, что мы знаем, – добавил Киринов и постучал пальцем по распечатке.

– «Херувим с колесницей» продан в тысяча девятьсот двадцать четвертом. Уже после смерти Ленина и во время борьбы за власть как раз перед тем, как победил Сталин. Война и политика. Похоже, один из партийных вождей получил доступ в сокровищницу и продал яйцо Владимиру Старски за две тысячи рублей, возможно, прикарманив деньги. Ниже настоящей цены, но все же огромная сумма для советского человека. Далее известно, что Старски увез яйцо в свой дом в Чехословакии, в подарок жене.

– И это не было официально задокументировано, потому что яйцо фактически было украдено?

Киринов согласно кивнул в ответ на реплику Лайлы.

– Да. По законам того времени яйцо принадлежало Советам. Но оно уплыло в Прагу и оставалось там, пока снова не было продано в тысяча девятьсот тридцать восьмом. В том году наци вторглись в Чехословакию, и целью Гитлера было ассимилировать страну и народ, избавить его от интеллектуалов. Сын Старски продал яйцо американцу Джонасу Мартину из Нью-Йорка. За пять тысяч американских долларов.

– Старски, вероятно, был в отчаянном положении, – размышляла вслух Лайла. – Для того чтобы выбраться из Чехословакии вместе с семьей подальше от войны он, должно быть, продал почти все семейные ценности. Главное – путешествовать налегке, но с полными карманами. И убраться к черту с пути Гитлера.

– Я тоже так считаю.

Киринов подтвердил заявление, с силой опустив на стол кулак.

– Снова война, снова кровь. Богатый американский банкир – это все, что я смог найти на этого Джонаса Мартина. Для него деньги ничто. Думаю, яйцо он считал безделушкой, красивым сувениром. Сын продает его, возможно, не зная истинного происхождения предмета. Яйцо попадает в Нью-Йорк, в прекрасный дом на Саттон-Плейс.

– Где Оливер прослеживает его путь до Миранды Суонсон, наследницы Джонаса Мартина. Да, это его внучка. Последняя, к кому перешло яйцо. Но…

Киринов открыл второй конверт.

– Теперь несессер. Вот тут описание. И история приблизительно та же. Война, революция, смена власти. Конфисковано. Последняя официальная запись относится к тысяча девятьсот двадцать второму году и его перевозке в Совнарком. Оно тоже попало в Чехословакию, а оттуда в Нью-Йорк. Александр – Мария – Ленин, вор-большевик, – Старски – его сын – Мартин.

– Оба в Нью-Йорке.

Аш посмотрел на Лайлу.

– Этого мы не могли предположить.

– Оба, – подтвердил Киринов, – до двенадцатого июня тысяча девятьсот сорок шестого года, когда несессер отправился в другое путешествие. Это… извините…

Он открыл конверт с документами на русском.

– …вот здесь.

Он отметил место.

– Снова русский, но плохонький. Грамматика и орфография вкривь и вкось. Писал кто-то, знающий русский поверхностно.

Несессер тут называют яйцом в виде коробочки с драгоценными камушками. Женский маникюрный набор, тринадцать предметов. Выигран Антонио Бастоне у Джонаса Мартина-младшего в покер. Все это есть в моем переводе. Язык плохой, но вполне все понятно. Как видите, это сын Мартина.

– Сын ставит на кон, по его мнению, забавную безделушку – возможно, рассчитывал на удачу, хотел отыграться, думал, что повезет.

Киринов кивнул.

– Да-да, вероятно, так все и было, и цена поднялась до восьми тысяч. Не повезло. Я нашел младшего Мартина в «Кто есть кто» за тот год. Ему было двадцать. Студент Гарварда. Но на «Бастоне» ничего не найдено.

– Надо же, – вставила Лайла, – никто так и не озаботился полюбопытствовать, что же у них в руках. А этому Джонни точно было все равно. Поставлю на кон как никому не нужную цацку.

– Оливер тоже мог сделать что-то в подобном роде, – тихо проговорил Аш. – И так же бездумно. Круг замкнулся, вы не находите?

Лайла накрыла руку Аша своей, переплела пальцы.

– У Оливера не было возможности учиться на собственных ошибках. А у нас есть возможность все исправить.

– Мы можем найти их.

Киринов порывисто подался вперед.

– Я совершенно в этом уверен! Их история должна быть тщательно изучена, белые пятна стерты. Подумайте, где они были, куда путешествовали. Что перенесли. Они не потеряны. Потому что их можно найти. Винни… мы бы с ним налили водки и выпили за успешные поиски.

– Но что бы вы сделали, если б нашли Фаберже? – спросил Аш.

– Пожертвовал бы в музей. Музей величайшего в мире города. Русские, возможно, начнут протестовать. Но вот документы, здесь. Проданы и проданы. Это великое искусство, исторические ценности. Они должны принадлежать всему миру.

Он снова поднял стакан и тут же резко поставил его.

– Вы же не собирались забрать их себе? Спрятать у себя под стеклом? Мистер Арчер, вы человек богатый. И можете позволить себе быть щедрым. Вы художник и должны понимать ценность искусства – как и то, что оно должно быть доступным.

– Меня можно не убеждать. Я хотел знать ваше мнение. Лайла?

– Да.

– О’кей. Видите ли, – Аш с выражением посмотрел на Киринова, – Оливер приобрел эти документы – и херувима.

– Простите… – Киринов привстал. – «И»? Вы хотели сказать – «на».

– «И», – повторил Аш, – приобрел и документы, и саму эту фигурку.

Киринов рухнул в кресло. Смертельно бледное лицо его в одно мгновение побагровело.

– Мой Бог. Мой Бог. Одно из утерянных императорских яиц – здесь? Умоляю, я должен…

– Не здесь. Оно в сейфе. Думаю, Оливер заключил с кем-то сделку, а потом пошел на попятную, желая получить больше. Из-за этого и нашел свою смерть. Или она его. Пытаясь помочь мне найти убийц, погиб и Винни. Это не просто охота за сокровищами.

– Понимаю. Минуту…

Он поднялся, подошел к окну, затем снова к столу – и снова к окну.

– Не могу унять сердце. Так колотится… Что мне сказал бы отец, человек, изучающий прошлое и не придающий значения игрушкам богатых? Что бы сказал он, признайся я, что участвовал в том, чтобы вернуть миру этот исторический экспонат?

Он наконец сел, медленно и осторожно, как дряхлый старик.

– Возможно, с моей стороны это глупо – вспоминать сейчас об отце.

– Нет, – покачала головой Лайла. – Нет. Нам необходимо знать, что родители нами гордятся.

– Я в долгу у него…

Киринов показал на свою майку.

– В большом долгу. За то, что занимаюсь игрушками богатых людей, воспринимая их как искусство и дело всей своей жизни. Винни…

Он осекся, прижал пальцы к глазам. Потом опустил руки и сцепил пальцы.

– Вы мне доверились. Я благодарен вам. И я ошеломлен.

– Винни вам доверял.

– Я сделаю для вас то, что сделал бы для него. Все, что смогу. Он думал о вас как о своем сыне, – повторил Киринов. – Поэтому я сделаю, что смогу. Вы его видели? Херувима? Держали в руках?

Аш молча достал телефон из кармана и показал ему снимки. Утерянный Фаберже!

– Боже. Боже. Это более чем изысканно. Насколько мне известно, это единственное подробное фото шедевра. Музей. Метрополитен. Оно не должно быть снова заперто и лежать в безвестности.

– Когда все закончится, оно не будет заперто. За эту фигурку убили двух членов моей семьи. Это не только шедевр, не только история, но и возможность нажиться. И есть второе яйцо. Я хочу отыскать его прежде, чем кто-то найдет. Но для этого нужно отыскать Антонио Бастоне или, вероятнее всего, его наследников. Если он жив, ему, должно быть, за девяносто, так что шансы невелики.

– Но велик шанс, что он снова продал его, или проиграл в покер, или подарил какой-нибудь женщине.

Лайла подняла руку.

– Не думаю, что сынки богачей – если он из таких – каждый день выигрывали в карты блестящие безделушки. И кто знает, что случилось с выигрышем? Но след все-таки есть, и это уже неплохо.

– Гарвардская юридическая школа. Тысяча девятьсот сорок шестой. Они могли быть однокурсниками. И может быть, Миранда Суонсон что-то знает об этой истории. Я могу выяснить, – решил Аш.

– Я тоже попытаюсь что-нибудь обнаружить. У меня есть работа, но она терпит. Я благодарен за то, что мне выпало стать частью истории.

Еще раз всмотревшись в снимки, Киринов вернул телефон Ашу.

Лайла поднялась и отошла.

– Но это нужно держать в строгом секрете, – предупредил Киринова Аш.

– Понятно. Даю вам слово.

– Даже от вашей семьи.

– Даже от нее, – согласился Киринов. – Я знаю коллекционеров, знаю и тех, кому больше известно. С их помощью я могу доискаться, кто может особенно интересоваться Фаберже или российским антиквариатом.

– Только будьте осторожны. Они уже убили троих и не задумаются убить снова.

– Мой бизнес – задавать вопросы и собирать информацию по коллекционерам и коллекциям. Я не буду спрашивать ничего, что может возбудить подозрения.

Лайла вернулась с тремя стопками и замерзшей бутылкой водки на подносе.

Киринов взглянул на нее враз помягчевшими глазами.

– Вы очень добры.

– Думаю, момент того требует.

Она разлила ледяную водку по стопкам, подняла свою:

– За Винни.

– За Винни, – пробормотал Киринов, прежде чем выпить.

– И еще один тост: за выносливость искусства. Как будет «cheers» по-русски, Алекси?

– За ваше здоровье.

– О’кей. За ваше здоровье.

– У вас хороший слух. За выносливость искусства, за наше здоровье и за успех.

Они чокнулись: три яркие ноты слились в одну.

И это, по мнению Лайлы, означало следующий этап.

18

На остаток дня Лайла забыла о работе и принялась эксплуатировать достижения технологии. Пока Аш звонил гарвардским знакомым, она пошарила в социальных сетях.

Может ли человек, если он еще жив – ему ведь почти сто! – иметь страничку в Фейсбуке? Если не он, то его потомки. Возможно, внук, названный в честь деда. Внучка – Антония? Пожалуй, стоит порыться в Гугле и Фейсбуке, используя то немногое, что они знают.

Плюс Джонас Мартин. А вдруг они до сих пор друзья?

Заметив, что Аш переминается в арочном проходе кухни, она подозвала его.

– Я не пишу. Пытаюсь что-то найти. Тебе повезло?

– Друг попросил у друга одолжения и доступа к ежегоднику Гарвардской юридической школы. С тысяча девятьсот сорок третьего по сорок пятый они не публиковались, но есть за сорок шестой. Без фотографий. Я намерен получить к нему доступ и, учитывая возраст Мартина, доступ к ежегодникам за два последующих года.

– Здорово.

– Я мог бы нанять частного детектива, чтобы он проделал всю эту работу.

– И лишить нас такой радости и удовольствия? Я брожу по Фейсбуку.

– Фейсбук?

– У тебя есть страничка в Фейсбуке, – напомнила она Ашу. – Я, кстати, только что послала тебе запрос на дружбу. Похоже, у тебя два друга: один личный и один в профессиональной сфере.

– Говоришь, как мой агент, – пробормотал он. – Почему ты рыщешь по Фейсбуку?

– Почему у тебя своя страничка?

– Помогает лучше узнать, что в очередной раз затевает моя семейка.

– Совершенно верно. Держу пари, в семьях Бастоне и Мартина делают то же самое. Бастоне – фамилия итальянская. Ты наверняка не знал, что Италия на девятом месте по числу пользователей Фейсбука.

– Не знал.

– В Фейсбуке шестьдесят три Антонио Бастоне и три Антонии. Я проверяла тех, кто называет себя Тони. Я собираюсь проверить всех и, если возможно, прочитать списки друзей. Если я найду в них имена «Мартин» или «Суонсон», это может стоить затраченных усилий.

– Фейсбук, – протянул он, рассмешив ее.

– Ты не думаешь об этом, потому что редко заходишь на страницу.

Он сел.

– Лайла…

Она отодвинула ноутбук, сложила руки.

– Аштон.

– Что ты собираешься делать с шестьюдесятью тремя Антонио?

– Думаю, я добьюсь большего с «Тони». Списки друзей. Как я говорила. Потом начну связываться с каждым и спрашивать, не потомки ли они Антонио Бастоне, учившегося в Гарварде в сороковых. Мы не уверены, что так и было, черт, да они могли встретиться хоть в стрип-клубе! Но это называется «использовать трамплин для победного прыжка». Мне может повезти, если при этом я буду еще и Гугл обыскивать.

– Творческий подход к делу.

– Творчество – мой бог! Технологии – мой драгоценный любовник.

– Ты искренне этим наслаждаешься.

– Ага. Что-то подсказывает, что если мне повезет, там, за стенами, может подстерегать тот, кто убьет меня за это, если представится возможность. Но я ничего не могу с собой поделать. Это выше меня!

Он потянулся к ее руке.

– Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. И не говори, что можешь сама за себя постоять. Теперь ты со мной.

– Аш…

Он сильнее сжал ее руку.

– Ты со мной. Нам обоим нужно время, чтобы привыкнуть к этому. Но так уж случилось. Я говорил с Бобом.

До нее не сразу дошло.

– С кем?

– Со своим братом Бобом.

Среди Гизел, Райли и Эстебанов затесался Боб?

– Мне нужна копия твоей таблицы.

– Сегодня он у Энджи. Он и Фрэнки – старший сын Винни – лучшие друзья. Я попросил его поговорить с Фрэнки насчет информации, какую Винни имел по наследству Суонсонов и сделок, проводимых Оливером.

– Пытаешься найти ниточку, ведущую к несессеру или Бастоне?

– Весьма хлипкая возможность, но кто знает? Я позвонил Суонсонам и матери. Мать знает всех и немного знакома с Мирандой Суонсон. Из ее описания эта самая Миранда смахивает на идиотку, сдвинутую на моде. Мать согласилась сделать несколько звонков и узнать, где отдыхают Миранда и ее муж Бифф.

– Он не может быть Биффом. Никто не может быть Биффом.

– Если верить матери – он может.

Аш перевел взгляд на телефон, издавший рингтон.

– Очевидно, мне следовало раньше подумать о матери. Вот и она. Привет, ма! Быстро же ты работаешь.

Лайла оставила его разговаривать и поднялась наверх – за туфлями, бейсболкой и темными очками. Взяла маленькое портмоне: ключи, деньги, водительские права. Сунула все в карман. И стала спускаться. На полпути она встретила Аша.

– Куда ты ушла? – начал было он. – То есть куда идешь?

– Захватить кое-что для прогулки с Эрл Греем, вернее, захватить то, что нужно для нас обоих. Тебе тоже не вредно прогуляться по парку. Расскажешь, что говорила тебе твоя мать.

– Прекрасно!

Он присмотрелся к ее бейсболке, прищурился.

– Ты фанатка «Метс»?

– Давай, начинай ссору.

Он только головой покачал.

– Это суровое испытание наших отношений. Я возьму поводок.

– И штанишки, – добавила она.

Вооруженные и ведущие заходящегося от восторга Эрл Грея, они спустились вниз и пошли по лестнице, соединяющей Тюдор-сити с парком.

– Это знак? Идти по лестнице Щаранского, названной в честь русского диссидента, – гадала Лайла.

– Думаю, с меня довольно всего, что связано с Россией. Но ты права, прогулка в парке мне не помешает.

Он наслаждался теплым ветерком и шумом уличного движения, доносившегося с Первой авеню, пока они шли по широкой дорожке под кронами робиний.

Вскоре они очутились на поляне, где было тихо и спокойно. Здесь гуляли женщины с детьми и колясками, бегали собаки, шли молодые люди с блютусами в ушах, или в случае парня с тощими белыми ножонками, затянутыми в черные эластичные шорты, подпрыгивали в ритм тому, что неслось из наушников.

– Так что сказала тебе твоя мать? – спросила Лайла, пока Эрл Грей нюхал траву, виляя хвостом.

– Она заглянула в свою книгу – если считаешь, что моя таблица ого-го, то видела бы ты книгу записей моей матери! С информацией из нее можно планировать войну. Она позвонила еще одной приятельнице, которая дружит с Мирандой Суонсон. Они до Дня труда в Хэмптоне, хотя иногда возвращаются в город встретиться с подругами или заняться делами. Она раздобыла адрес и номер сотового Миранды.

– Позвони ей!

Лайла схватила его за руку и повела к скамье.

– Позвони прямо сейчас!

– Не стоит. Мать уже позвонила.

– Быстро она действует.

– Как молния. Моя мать, которая тоже сейчас в Хэмптоне, напросилась на коктейль к Суонсонам сегодня вечером. Приглашение включает меня и мою спутницу. Хочешь пить коктейли на берегу?

– Сегодня вечером? Но у меня нет подходящей одежды для коктейлей на берегу в Хэмптоне.

– Это побережье. Все достаточно просто.

– Мужчины, – пробормотала она. – Мне нужен наряд!

Эта связь окончательно ее разорит!

– Отведи Эрл Грея домой, хорошо?

Она выудила ключи, отдала ему и вручила собаку на поводке.

– Мне нужно кое-что купить.

С этими словами она умчалась, оставив его в пыли.

– Это всего лишь побережье, – тупо повторил он.

По своим ощущениям, она нашла чудо. Легкое, легкомысленно-розовое, с голой спиной, перекрещенной тонкими лямками. Бирюзовые гладиаторские сандалии на высоких каблуках и соломенная сумочка с полосами обоих цветов и достаточно большая, чтобы вместить ее главный аксессуар – очаровательного карликового пуделя – как приложение к чуду.

Сотовый зазвонил, когда она добавляла еще один слой туши.

– Готова? – спросил Аш.

– Две минуты!

Она отключилась, раздосадованная тем, что он ухитрился вернуться к себе, переодеться и быть готовым за меньшее время, чем у нее ушло на одевание. Она сунула все необходимое для песика в новую сумку и усадила туда и его.

Сложила шарф, который уговорила ее купить продавец: бирюзовый с розовыми волнами, и тоже спрятала его в сумку и помчалась вниз, чтобы уложиться в заявленные две минуты.

Аш стоял, прислонившись к винтажному «Корвету», и болтал со швейцаром.

– Давайте, я открою, – предложил швейцар, распахивая дверь машины. – Приятного вечера.

– Спасибо.

Она подождала, пока Аш сядет рядом с ней на место водителя.

– У тебя есть машина.

– Да, но езжу я нечасто.

– У тебя крутая машина.

– Если собираешься везти крутую женщину на побережье, машина тоже должна быть крутой.

– Прекрасно сказано. Я начинаю нервничать.

– Насчет чего?

Он вел машину так, как делал все: с безжалостной решимостью.

– Насчет всего. Представляю, как Миранда скажет: «А, Антонио! Ну да, старый друг! Он, кстати, сидит в углу, на случай, если вам понадобится. Пойдите поздоровайтесь…»

– Что-то не верится.

– Конечно, нет, но я начинаю об этом подумывать. Мы подойдем, и он скажет или закричит, потому что глух, как пень: «Покер? Неудачник Джонни? Вот были дни!» А потом расскажет, что отдал яйцо девушке, с которой в то время спал. Как ее звали? Он закудахчет от смеха. И тут же упадет мертвым.

– Отойдет, так сказать, в мир иной со счастливыми воспоминаниями.

– По иной версии, в этот момент ворвется азиатка в платье от Александра Маккуина, не меньше, и будет держать нас всех под дулом пистолета, пока не войдет босс. Копия Марлона Брандо. Не тот горячий и сексуальный Брандо из старых черно-белых фильмов, а нынешний, толстый, в белом костюме и панаме.

– Это лето на побережье, – рискнул он напомнить.

– Но у меня такая фантазия. Я знаю кунг-фу и умудряюсь сцепиться с азиаткой. И пока я стараюсь надрать ей задницу, ты скручиваешь босса.

Аш бросил на нее выразительный взгляд, прежде чем пролететь между двумя такси.

– Ты сцепилась с горячей азиатской женщиной, а мне достался Брандо? Несправедливо!

– Но так уж получилось. А когда мы думали, что уже все в порядке, случилось страшное. Я не смогла найти Эрл Грея. Искала всюду, но не смогла найти. Мне до сих пор плохо.

– Хорошо, что этого никогда не случилось на самом деле. И никогда не случится.

– Жаль, что я не знаю кунг-фу.

Она заглянула в сумочку, где мирно спал Эрл Грей.

– Что там? Ты не сунула пса в сумку? Ты взяла его с собой?!

– Я не могла его оставить. Я за него отвечаю. Кроме того, женщины, имеющие таких крошечных песиков, носят их в модных сумках.

Она в свою очередь бросила на него смеющийся взгляд.

– Они посчитают меня эксцентричной.

– С чего бы это?

Она любила новые места. И хотя не выбрала бы для себя дом Суонсонов в Хэмптоне, задумку архитектора все ж таки оценила. Белоснежный, акры стекла, изящный и ультрасовременный, с белыми террасами, украшенными белыми горшками с красными цветами.

Свидетельство богатства хозяев и воплощение жесткого современного стиля.

На террасы уже высыпали люди: женщины в легких платьях, мужчины в костюмах и спортивных куртках пастельных цветов. Солнце стояло еще высоко, и шум прибоя мешался с музыкой, струившейся в открытые окна.

Она увидела официантов, разносивших бокалы с чем-то вроде коктейля «Беллини» или шампанского, стаканы с пивом, закуски.

Наверное, в доме преобладали голубые тона моря и неба, проникавшие сквозь стеклянные стены. Но весь этот белый цвет резал глаза, леденил спину.

Обстановка с серебряными или зеркальными вставками в сочетании с неприятно яркими красными, голубыми и зелеными тонами стульев и диванов гармонировала с красками картин в серебряных рамах на белых стенах.

Ни одного скругленного края. Ни одного мягкого оттенка.

– Я не смогла бы работать здесь, – пробормотала она Ашу. – Сплошная головная боль обеспечена.

Женщина, опять же в белом, коротком и узком, поспешила к ним. Грива платиновых волос и глаза такие неестественно зеленые, что Лайла немедленно сообразила, что этим цветом владелица обязана контактным линзам.

– Вы, должно быть, Аштон!

Она схватила Аша за руку и по европейскому обычаю расцеловала его в обе щеки.

– Очень рада, что вы смогли присоединиться к нам. Я Миранда.

– Очень любезно с вашей стороны пригласить нас. Миранда Суонсон, Лайла Эмерсон.

– Вы свежи, как клубничное парфе! Позвольте предложить вам обоим выпить!

Она, не оглядываясь, повела пальцем в воздухе.

– У нас «Беллини». Конечно, вы можете заказать все, что хотите.

– Я бы выпила «Беллини», – просияла Лайла, ощущая к хозяйке некое даже сочувствие.

Лет ей приблизительно столько же, сколько матери Аша, но диетами Миранда довела себя до скелетообразного состояния. И жила, казалось, на нервной энергии и той легкой субстанции, что пенилась в ее бокале.

– Пойдемте, вы должны со всеми познакомиться. У нас здесь очень просто. Я была в восторге, когда позвонила ваша матушка, Аштон. Я и понятия не имела, что она здесь проводит лето.

Лайла взяла бокал с подноса официанта.

– У вас прекрасный дом.

– Мы его обожаем. И полностью переделали, когда купили в прошлом году. Приятно уехать из города, от всей этой жары и толпы. Уверена, вы знаете, о чем я. Позвольте представить вас…

Эрл Грей воспользовался возможностью высунуть нос из сумки.

Рот Миранды открылся, и Лайла затаила дыхание в ожидании вопля. Но услышала визг:

– Ой, щеночек! Совсем как маленькая игрушка!

– Это Эрл Грей. Надеюсь, вы не возражаете, но я не хотела оставлять его одного.

– Ой, какой он чудесный! Просто чудесный!

– Хотите его подержать?

– Еще бы!

Миранда прижала к себе собачку и засюсюкала.

Лайла искоса бросила взгляд на Аша и улыбнулась.

– Я могу его где-нибудь прогулять?

– Конечно! Я покажу вам! Хочешь прогуляться, малыш? – умильно проворковала Миранда, потерлась носом о нос пуделя и хихикнула, когда тот лизнул ее крошечным язычком.

На этот раз Лайла только похлопала глазами в сторону Аша и последовала за потерявшей голову Мирандой к входной двери.

К сыну подошла Моника с «Беллини» в руках.

– Умная она у тебя.

Он поцеловал мать в щеку.

– Не знаю, моя ли, но да, она чертовски умна.

– Мой сын знает, как получить то, что хочет, и всегда знал.

Она в свою очередь поцеловала его в щеку.

– Нужно немного пообщаться с гостями, а потом найдем тихое местечко в этом абсурдном доме, и ты расскажешь мне, зачем тебе понадобилась встреча с Мирандой.

– Резонно.

Но он то и дело посматривал на дверь.

– Думаю, Лайла сможет выполнить свою часть задания.

– Она всегда так говорит.

– Какой контраст для мужчины, привыкшего заботиться обо всех, и этих всех чересчур много. Пойдем общаться!

Она взяла его за руку и подвела к группе в гостиной.

– Тутс, по-моему, ты не знакома с моим сыном.

Тутс?!

Но Аш уже смирился с неизбежной светской беседой.

Лайла тем временем шла по широкой белой дорожке между острыми лезвиями декоративных трав и шипами розовых кустов. И ждала подходящего шанса.

– Мы с Биффом так много путешествуем, что я никогда не думала о собаке. Но теперь…

Миранда держала поводок, пока Эрл Грей нюхал траву.

– Я бы хотела получить имя вашего заводчика.

– Я узнаю и сообщу. Я очень благодарна за ваше приглашение и за то, что вы так отнеслись к Эрл Грею. Я не понимала, пока Аш не упомянул об этом, но вы знали его сводного брата Оливера.

– Кого?

– Оливера Арчера, он занимался продажей вашего наследства от «Олд Уорлд энтикс».

– О! Я и не сообразила! Он упоминал, что его отец – Спенс Арчер! Совсем забыла! Такая тягомотина – вся эта возня с наследством, а он очень помог.

– Уверена, что это действительно так.

– Мы с Биффом не видели смысла сохранять старый дом и все эти вещи. Моя бабушка собирала все подряд!

Она закатила глаза.

– Дом можно было принять за музей! Пыльное, заплесневелое старое здание, битком набитое чем попало.

– Все же, должно быть, трудно расставаться с фамильными ценностями.

– Предпочитаю жить в настоящем. Антиквариат – это всего лишь старые вещи, которыми кто-то уже пользовался, не так ли?

– Да… полагаю, – пробормотала Лайла. Что спорить с дурой?

– Там так много всего тяжелого, темного или аляповатого. Мы с Биффом любим чистые линии и современность. Оливер – я помню его, конечно, – оказал огромную помощь. Я должна обязательно пригласить его на уик-энд этим летом.

– Простите, я думала, вы знаете. Оливера убили. Совсем недавно.

В глазах Миранды вспыхнули потрясение и ужас.

– Какой кошмар! О, он был так молод и так красив! Такая трагедия! Как это вышло?

– Его застрелили. Это было во всех новостях.

– О, я стараюсь не слушать новости. Это так депрессивно!

– Совершенно верно, – согласилась Лайла.

– Застрелен.

Миранду передернуло.

– Полагаю, это было ограбление? Вооруженное?

– Что-то в этом роде. Вы продали ему яйцо.

– Какой хороший мальчик, делает пи-пи! Что?

Она оглянулась на Лайлу.

– Яйцо? Почему я должна была кому-то продать яйцо?

– Декоративное. Ангел с колесницей.

– Как странно… не помню… о, погодите! Да, боже. Оно было такое аляповатое и старомодное. И к нему прилагалась куча бумаг на каком-то непонятном иностранном языке. Но Оливеру оно понравилось, и он спросил, не захочу ли я сразу его продать. Я посчитала, что тут нет ничего особенного.

– Но документы были на два яйца.

– Неужели? Впрочем, как я сказала, дом был битком набит стариной. Но мы с Биффом – минималисты.

– Аш узнал об этом, когда распоряжался наследством покойного. Знаете, как это бывает.

Миранда на секунду устало прикрыла глаза.

– Невероятная трата времени и энергии.

– Да. И прочитав эти документы, он узнал, что Джонас Мартин-младший проиграл второе яйцо в покер. Антонио Бастоне.

– Бастоне? – несколько оживилась Миранда. – Да, была какая-то семейная легенда о проигранном сокровище. Мой дед, Джонас Мартин, был паршивой овцой с пристрастием к игре и женщинам.

– Вы знаете семью Бастоне?

– Как-то летом, когда мы были в Италии, между мной и Джованни разгорелся бурный роман. Мне еще не было восемнадцати. Я была безумно влюблена… Мой отец не одобрял этих встреч из-за пресловутой истории с покером.

– А где – в Италии, если уместен этот вопрос?

– Флоренция. Мы проводили много времени во Флоренции. Вилла Бастоне – в Тоскане. Джованни женился на какой-то итальянской модели и заимел целое стадо детей. Я не видела его много лет, но на Рождество мы все еще обмениваемся открытками. У женщины бывает только одна первая любовь.

– Вам повезло несказанно – встретить свою первую любовь в Италии, да еще на тосканской вилле! А вы когда-нибудь говорили о яйце, которое его дед выиграл у вашего деда?

– У нас были куда более важные предметы для обсуждения, если мы вообще разговаривали. Но мне пора возвращаться. Хотя я могла бы провести с этой крошкой всю ночь.

Она подхватила Эрл Грея на руки.

– Как, по-вашему, он все закончил?

– Думаю, да.

К тому времени, как они повернули к дому, Лайла поменяла тему и обе весело болтали о клиентах, которые тоже имели дома в Ист-Хэмптоне.

Прежде чем они расстались, Миранда успела представить ее двум парам на восточной террасе как Лилу.

Лайла не стала ее поправлять и быстро придумала, что Лила – дитя трастового фонда, занимающаяся модным дизайном. И несколько минут развлекала себя воображаемой ролью, прежде чем извинилась и пустилась на поиски Аша.

Он подкрался сзади и обхватил ее нежно за талию.

– Вот ты где! Посмотрела бы ты на вид со второго этажа!

– Я? – рассеянно переспросила она, мыслями все еще в разговоре с Мирандой. Но он уже увлек ее к белоснежной лестнице.

– Да, потому что моя мать здесь, и у меня приказ доставить тебя наверх. Пришлось все ей рассказать, – тихо добавил он.

– Правда?

– Ну, не совсем все! А ты можешь поразвлекать ее, пока я разыщу Биффа Суонсона и узнаю от него все, что могу, о яйце?

– В чем же проблема? Миссис Кромптон! Рада снова увидеться с вами.

– Моника, – поправила она Лайлу и улыбнулась: – Позвольте мне посмотреть на ваше орудие.

– Мое орудие?

– Знаменитого Эрл Грея.

При звуках своего имени тот поднял из сумки голову и радостно тявкнул.

– Я больше люблю огромных, солидных псов, но этот мил до невозможности. Очень счастливая мордочка.

– В этом и кроется его очарование. В счастливой мордочке.

– Прежде всего…

Моника взяла Лайлу за руку и отвела подальше в сторонку.

– …я хочу извиниться. За отца Аша.

– В этом нет необходимости.

– Знай я, что он так взбесится, никогда бы не оставила вас наедине с ним. Подумать только, у меня от него двое детей! У нас очень мало общего с его нынешней женой, и мы недолюбливаем друг друга, но и она возмутилась бы, узнав, как он обращался с гостьей в собственном доме. Как и бедная мать Оливера, и Изабелла, третья жена Спенса. Поэтому от лица всех его бывших жен и жены нынешней приношу извинения за то, что с вами так обошлись. Возмутительно дурно.

– Спасибо. Этот день был трудным для всех.

– Он был просто ужасным. А к концу стал настоящим кошмаром. Аш рассказал мне, что происходит, или рассказал ровно столько, сколько счел нужным. Хочу сказать, что я очень любила Винни. Он и Энджи, их дети были частью моей семьи, причем любимой. Я хочу, чтобы людей, ответственных за его смерть, за то, что сердце Энджи разбито, поймали и наказали. Но я не желаю, чтобы мой сын и молодая женщина, которой я симпатизирую, рисковали своими жизнями.

– Понимаю. Но пока мы всего лишь собираем информацию.

– Я не Оливер, ма, – вставил Аш, появившись рядом с ними.

– И слава богу!

Ветер подхватил волосы Моники и стал играть ее золотисто-рыжими прядями.

– Среди других бесчисленных отличий тебя от него, – сказала она задумчиво, – ты не жаден, не глуп, не самонадеян. А Оливер зачастую проявлял сразу все эти качества. Странно – вот считается, что некрасиво говорить плохо о мертвых. Но если это правда о человеке, которая многое объясняет в событиях его жизни… И мы все рано или поздно умрем… – Она не продолжила, и недолгая пауза объединила их в одном ощущении.

– А пока что мы живы, я хочу успеть сказать кое-что, – с мягкой иронией прервала молчание Лайла. – План мой сорвал джекпот! Вкратце: Миранда понятия не имела, что за яйцо купил у нее Оливер! Старомодное и безвкусное – это ее оценка. Просто хлам в старом доме.

– О! Поместье Мартинов – один из самых прекрасных домов на Лонг-Айленде, – с чувством воскликнула Моника. – Оно принадлежало еще бабке Миранды, а отец ее умер несколько лет тому назад. Когда-то я бывала там на званых вечерах… Какое это было время! Тогда я была беременна тобой, Аш.

– Мир тесен. И время в нем неумолимо летит. А что насчет Бастоне? – деловито отреагировал Аш.

– Первая любовь Миранды – Джованни Бастоне, и случилось это одним давним летом в Тоскане – у Бастоне там вилла. Должно быть, это недалеко от Флоренции, поскольку она сказала, что они с Джованни проводили там много времени. И она смутно припоминает историю о Джонасе Мартине – по ее словам, он слыл паршивой овцой в семействе! – который проиграл Антонио Бастоне фамильную драгоценность: одна из причин, по которой ее отец не желал, чтобы она встречалась с молодым Бастоне. И тогда Джованни женился – на какой-то итальянской модели, и у них целый выводок деток.

Моника одобрительно кивнула, еще более оживившись в лице.

– И вы разузнали все это, прогуливаясь с собачкой? Можно сказать, взяли след…

– Совершенно верно. Кроме того, оказалось, что она знать ничего не знает о том, что случилось с Оливером, но и узнав об убийстве, не связала его с яйцом. Очень своеобразная дама. Глуповатая, однако милая. Нужно не забыть ей прислать имя заводчика, она хочет такого же песика, как Эрл Грей. Так что, думаю, у меня подвернется удобный случай выудить из нее адрес Джованни Бастоне. Но нам, конечно, неплохо было бы самим его разыскать.

Довольная произведенным на собеседников впечатлением, Лайла ловко ухватила еще один бокал с подноса проходившего мимо официанта.

– Разве вы не любите коктейль-пати?

– Люблю.

Моника чокнулась с Лайлой.

– Бедный Аш терпит их, лишь когда нет другого выхода. Он уже планирует отступление. Подождите еще полчаса! Постарайтесь, чтобы вас увидело как можно больше людей. А потом я вас прикрою.

Моника легонько приобняла Лайлу.

– Когда я в следующий раз буду в Нью-Йорке, мы обязательно должны насладиться долгим-предолгим ланчем.

Тридцать минут! Аш сверился с часами и повел своих женщин вниз.

19

Они вернулись в Нью-Йорк. Еще не войдя в квартиру, Аш объявил, что теперь его очередь прогуливать Эрл Грея. Лайла по достоинству оценила порыв – ни один мужчина не взял бы на себя такую «постыдную» функцию – вести на поводке этакого хомячка! Хмыкнув, она стала рыться в продуктах.

Найденные закуски обострили ее аппетит. К тому времени, как вернулся Аш, она успела разогреть любимое блюдо – макароны с сыром – и сидела в Фейсбуке.

– Макароны с сыром!? Уму непостижимо! Когда ты успела?

– Разогреть готовые? Это несложно. Надеюсь, тебе понравится.

– Из голубой коробки?

– Конечно. У меня свои стандарты.

Он достал из холодильника пиво. Водительские обязанности накладывают свои досадные ограничения на удовольствия, так что на этом чертовом пати он вымучивал единственный бокал пива и теперь предвкушал реванш.

– Когда я купил свой первый дом, содержимое этой голубой коробки было вершинным моим кулинарно-гастрономическим достижением. И вафли «Эггос». Особенно когда все силы забирает работа. Ты только представь – макароны с сыром в три часа ночи! Объедение!

– Предлагаешь подождать до трех часов ночи, чтобы ощутить истинный вкус макарон? Неплохая сама по себе идея. Но только я теряю разум от голода… – Она на секунду умолкла. – О, Иисусе! Аш! Я попала в точку.

– В какую именно?

– Мне ответила Антония Бастоне! В ответ на вопрос, не родня ли она Антонио Бастоне, который играл в покер с Джонасом Мартином в сороковых годах, она ответила: «Я правнучка Антонио Бастоне, друга американца Джонаса Мартина. А кто вы?»

Аш со стоном вонзил вилку в еду в миске и несколько раз наткнул на нее гибкие макаронины.

– А вдруг Антония – сорокалетний мужик с пивным брюхом, надеющийся охмурить наивную девушку в Интернете?

Лайла укоризненно подняла на него глаза:

– Да кому это нужно – брать такое имя для какого-то там прикрытия? Давай уж поверим… И дай мне вилку! Если мы собираемся есть из одной миски, я имею право хотя бы на свою суверенную вилку.

– Привереда.

Он еще наткнул себе макарон и медленно пожевал их, блаженно-мечтательно воздев к потолку глаза.

– Боже, да это же самая настоящая ностальгия по прошлому! Я помню, как разогревал это блюдо…

– Разогрев блюда предполагал к макаронам голую женщину?

– Может быть.

Он встал и принес из кухни вилку и пару салфеток.

– К твоему сведению, у меня свежи воспоминания и о голых мужчинах, – сообщил он.

– Тогда все прекрасно.

Он сел.

– Ладно, средний возраст и пивное брюхо – это преувеличение. Она отвечает, возможно, потому, что побывала у тебя на странице, а об остальном догадалась, Но да, вполне возможно, что ты попала в точку. Ты очень мне пригодилась, Лайла. Мне бы в голову не пришло захватить песика на вечеринку. Тебе все удалось.

– Я бы сказала, что это везение. Но ложная скромность так раздражает. Вот только чем еще я могу приманить ее, Аш? Никогда не думала, что я так быстро добьюсь успеха, но не подумала о следующем шаге. Не могу же я брякнуть ей, что я друг единоутробного брата человека, убитого из-за яйца Фаберже, которое ее предок проиграл Джонасу Мартину. Но мне нужно сказать ей что-то такое, чего будет достаточно, чтобы продолжать диалог.

– Ты писатель. И перед тобой поле деятельности – сочиняй! Твои подростки говорят, как подростки. Диалоги прекрасные! Не подкопаться! Так в чем же дело?

– Да, я писатель, но эту сюжетную часть не продумала.

– Скажи ей, что ты писатель. Что чистая правда. Она может это проверить. Ты знакома с Мирандой Суонсон, что тоже правда, и Миранда приходится внучкой Джонасу Мартину, оставаясь в дружеских отношениях с Джованни Бастоне. Все это чистая правда. Ты изучаешь историю семьи, особенно связь Мартина с Бастоне, возможно, для будущей книги. Неправда. Зато правдоподобно.

– Сляпано наспех, но хорошо.

Она потыкала вилкой в миске.

– Возможно, когда-нибудь я и напишу книгу обо всем этом… Пожалуй, твоя версия не лишена оснований. Я собираю материал. Прекрасно. Правда – и вероятная правда.

Она отложила вилку и быстро настучала ответ.

– А закончим так: «Готовы ли вы поговорить со мной?»

Секунда – сообщение улетело.

– Итак…

Она с энтузиазмом принялась за макароны.

– Подождем и увидим.

– Можем сделать даже лучше. Какой у тебя график?

– Мой график? Я здесь до полудня понедельника, но у меня есть два дня до того, как я начну работу в Бруклине, а потом…

– Двух дней может быть недостаточно. Можешь найти замену на Бруклин?

– Могу, но…

– Найди. Мы летим в Тоскану.

Она воззрилась на Аша с недоумением.

– Ты точно знаешь, как придать изысканности макаронам с сыром, не дожидаясь трех часов ночи и обнаженной натуры!

Аш пропустил мимо ушей ее замечание.

– Мы летим в понедельник, как только ты освободишься. У нас будет достаточно времени, чтобы разыскать виллу Бастоне. А если повезет, мы получим туда приглашение. Если не повезет, что-нибудь придумаем.

– Вот так просто…

Она помахала руками как крылышками.

– …сели и полетели в Тоскану?

– Ты же любишь путешествовать.

– Да, но…

– Мне нужно сделать следующий шаг, увериться, что несессер на месте. Но я не могу лететь без тебя, Лайла. И не оставлю тебя одну, пока все не кончится. Понимаю, тебе не нравятся такие условия. Но ничего не поделать. Так что считай, что делаешь мне одолжение.

Немного помрачнев, она повертела вилкой в оранжевой пасте.

– Ничего себе шаги, Аштон.

– Виновен, но ты хочешь лететь. Хочешь быть со мной. И не захочешь оставаться здесь, пока я дергаю за итальянские ниточки.

В Бруклине были кот и пес, аквариум с морской рыбой и сад. Она так мечтала о двухнедельном пребывании в этом доме!

Но на другой чашке весов – Тоскана, еще один кусочек пазла, и Аштон…

– Мне придется найти замену на Бруклин, к удовлетворению моих клиентов.

– Согласен.

– Подожди, я подумаю, что сделать.

В галерее Джули, когда Лайла пришла туда с песиком в сумке, она нашла пару туристов – зевак, не покупателей. Один из служащих серьезно обсуждал с некоей остролицей дамой скульптуру: женщина безутешно плачет, прижав руки к лицу.

Интересно, что может толкнуть кого-то приобрести в дом подобную трагическую фигуру? Но искусство не спрашивает, к кому воззвать.

Джули она нашла, как и обсуждалось в утренних эсэмэсках, в задней комнате, где та упоенно готовила к отправке картину.

– Еще одна моя победа. Я обещала запаковать ее своими руками. – Ее взгляд упал на сумку Лайлы. – Шикарная. Когда ты ее купила?

– Вчера. Почему ты босая?

– Сломала каблук, когда шла на работу. Вернее, почти оторвала. Он шатается. Сегодня днем иду к сапожнику.

Лайла вытащила из внешнего кармана сумки наждачную бумагу и суперклей.

– Сейчас починю.

Она взяла туфлю, очень красивую, с открытым носком, от Джимми Чу, и принялась за работу.

– А сумка, – продолжала она, старательно натирая наждаком каблук и пятку туфли, – видишь ли, я поехала в Ист-Хэмптон на коктейль-пати, и нужно было в чем-то нести Эрл Грея.

– Ты брала собаку на коктейль-пати в Хэмптон?

– Да. Это держалось бы лучше с обувным клеем, но…

Лайла крепко прижала каблук к пятке.

– Должно держаться. Теперь о последних событиях. Мне нужен совет.

И она рассказала Джули все о вчерашнем дне. Прежде чем ответить, подруга отошла подальше и развернула рулон пузырьковой упаковки.

– Только ты могла вспомнить о Фейсбуке, чтобы искать шедевры и возможных убийц, – проговорила она с расстояния.

– Она не ответила на последнее сообщение. Так что все это может быть пустым номером. Но независимо ни от чего Аш хочет лететь в Тоскану на следующей неделе и просил меня сопровождать его.

– Он хочет взять тебя в Италию?

– Это не романтический побег, Джули, что мне даже в голову не пришло, поскольку я занята на той неделе.

– Ах, простите! Не побег, но поездка в Италию – в Тоскану! От которой так и разит романтизмом. – Джули бросила на нее суровый взгляд. – Скажи, что едешь.

– Именно этот совет мне и был нужен. Мне нужно найти замену. Это сильно пошатнет мой бюджет, но моя замена очень хороша, и клиенты будут довольны. Я хочу поехать… по стольким причинам! Я как-то должна объяснить ему, что так дальше продолжаться не может. Мне пришлось едва ли не вытолкать его из дома сегодня утром, чтобы он успел на похороны Винни, и поклясться, что я возьму такси и приеду днем…

– Разумная предосторожность!

– …которое я должна поймать не меньше чем в десяти кварталах от дома, где сейчас живу. Не хило? – Она пригладила волосы. – Джули, во что я впутываюсь?

– Думаю, с Ашем тебе ничто не грозит, но это опасно. Если ты нервничаешь или же не уверена…

– Не в этом дело. Я не могу так просто уйти. Да и это не выход. Я участвую в этом с тех пор, как выглянула в проклятое окно той злополучной ночью. Мы с Ашем связаны. Но во что я впутываюсь?

– Думаю, это совершенно ясно. У тебя роман, но ты ищешь проблем на свою голову.

– Вовсе не ищу. Честно. Но я люблю планировать, ко всему быть готовой. Если ты не готова к внезапным изменениям, они могут укусить тебя в зад.

– Ты лучше всех, кого я знаю, умеешь наслаждаться моментом, пока речь не идет о личном. Тебе нравится быть с ним. У тебя к нему чувства. Ясно, что в конце всегда одно и то же. Так зачем кликать беду?

– Он неотступно висит надо мной.

– К этому вынуждает его ситуация.

– Ладно, это справедливо. Он привык заботиться о каждой мелочи, и людях, и ситуациях. Добавь к этому все, что он испытывает из-за того, что не смог спасти Оливера. Это такое напряжение! Он умеет создавать события, а мне…

– А тебе не терпится самой позаботиться о деталях, все держать под контролем.

Удовлетворенная своей работой, Джули вынула упаковочную ленту.

– Иногда связать себя с чьей-то жизнью, позаботиться о деталях вместе – это и есть ответ на все. Другой род приключений, если угодно.

– У тебя звезды в глазах. И луна.

– Верно. Я была влюблена в Люка с пятнадцати лет. И очень долго отрицала это, но для меня всегда существовал один только Люк.

– Романтично.

Лайла прижала руку к груди.

– Вроде романа Элизабет и Дарси.

– Да нет, не романизм. Реальность.

– Что делает это еще более романтичным.

– Полагаю, так.

Улыбнувшись себе, Джули перевязала картину.

– Все же мне и одной неплохо жилось. Я могу быть счастлива и в одиночестве. Впрочем, как и ты. Думаю, это лишь делает происходящее более острым, особенным. Мы можем сказать: о’кей, есть кто-то, кому можно доверять, с кем можно быть. С кем можно вместе планировать будущее.

– Ты планируешь?

– Я говорила о тебе, но – да. Мы не торопимся на этот раз, – сказала она с улыбкой, когда Лайла прищурилась. – Но мы пустили на ветер последние двенадцать лет. Достаточно пустых трат. Хочешь моего совета? Не выбрасывай что-то лишь потому, что заранее предвидишь некие перемены и хочешь избежать чьей-то опеки. Лети в Тоскану. Будь в безопасности. Разгадай тайну и оставайся влюбленной. Потому что ты влюблена.

– Я не знаю, что такое любовь.

– Об этом расскажешь мне после. А пока спокойно отдайся чувству.

– Это все меняет.

Джули поводила в воздухе пальцем.

– И несмотря на тот факт, что ты меняешь места жительства по крайней мере двенадцать раз в году, перемены – твоя фобия. И еще – когда не ты контролируешь ситуацию. Попробуй иначе. Хоть изредка уступай кому-нибудь руль.

– «Уступай руль, лети в Тоскану, позируй для картины…» Я не собиралась делать ничего из перечисленного! «Будь влюбленной…» Да по сравнению со всем этим, вместе взятым, – подманить киллера шедевром кажется детской забавой.

– Ты забываешь «будь в безопасности». И посылай мне каждый день электронные письма, пока будешь в Италии. Дважды в день. А перед твоим отъездом мы еще совершим набег на магазин.

– Магазин мне не по карману. Бруклин накрылся.

– Ты летишь в Италию. Ты не можешь позволить себе не пройтись по магазинам!

Из галереи Лайла уходила с мыслью, что Джули права. Пропади пропадом ее летний бюджет! Она позволит себе немного сойти с ума.

Дай себе волю, решила она – и отправилась поглазеть на витрины. Пара новых летних платьев, капри, несколько топов и широких туник…

Выходные платья она может разжаловать в повседневные, а рабочие костюмы предать забвению. И как только все новое заполнит ее чемоданы, она готова ехать в Тоскану.

Ее взгляд приковала одна витрина: белый безликий манекен в легком платье с яркими завитками и изумрудно-зеленые танкетки с ремешком.

Нет, только не зеленые босоножки. Это уже перебор. Нужно купить что-то нейтрального цвета, что-то, что пойдет ко всему. Вроде таких, которые сейчас на ней.

Но и зеленый может быть нейтральным. Трава зеленая, а она идет ко всему окружающему.

Она спорила сама с собой. Пока не ощутила чьего-то присутствия за спиной. И прежде чем успела отступить, почувствовала легкий укол.

– Не смей кричать. И не шевелись, а не то нож воткнется глубоко и быстро. Кивни, если поняла.

Теперь Лайла видела отражение в витрине. Поразительно красивое лицо, черный дождь волос.

Она кивнула.

– Прекрасно. Нам нужно поговорить. У моего помощника машина. Как раз за углом.

– Ты убила своего помощника.

– Замену найти легко. Он… был неудовлетворительным. Зная это, следует позаботиться о том, чтобы отыскать удовлетворительное решение. Мы пойдем к машине, как подруги, наслаждающиеся летним днем.

– У меня нет того, что ты ищешь.

– Мы поговорим. Я знаю спокойное местечко.

Женщина крепко обняла Лайлу за талию, словно они были лучшими подругами или любовницами. Нож по-прежнему прижат к ее боку, как напоминание о смерти.

– Я всего лишь выглянула в окно.

Сохраняй спокойствие, твердила себе Лайла. Они стоят на улице, средь бела дня. И она наверняка что-то может сделать.

– Я даже не знала Оливера Арчера.

– И все же поехала на его похороны.

– По приглашению его брата.

– Зато брата знаешь прекрасно. Все очень просто. Очень легко. Брат отдает мне то, что было обещано, и все довольны.

Лайла всматривалась в лица прохожих.

Взгляните на меня, мысленно кричала она, вызовите полицию!

Но все куда-то спешили, торопились по своим делам.

– Почему ты делаешь это? Почему убиваешь?

– Почему ты сидишь по чужим домам?

Джей улыбнулась.

– Мы с тобой зарабатываем себе на жизнь. Каждая своим способом. На твоем сайте одни похвалы. Мы обе профессионалки.

– Значит, это всего лишь работа.

– Есть такое американское выражение: «это не работа, это приключение». Мой наниматель хорошо платит и ожидает отличной работы. И эту отличную работу я ему предоставляю. Думаю, мой помощник решил объехать квартал. Нью-Йорк такой суматошный город. Такое движение. Мне нравится. Это у нас тоже общее. И мы путешествуем, когда того требует работа. У нас много общего. Если мы поговорим по душам, можешь вернуться, купить то красивое платье в витрине.

– А если нет?

– Тогда я сделаю свою работу. Сама пойми: долг перед нанимателем.

– Я б не стала убивать. У полиции есть твой портрет. Ты не можешь.

Нож вошел чуть глубже, и Лайла едва не охнула от боли.

– Я не вижу полиции, а ты?

– А я не вижу твоего помощника.

– Терпение, – обворожительно улыбнулась Джей.

Лайла увидела бродягу в длинном пальто, он двигался в их направлении. Может, задействовать как-то его? Найти удобный момент, все рассчитать – и…

В этот момент Эрл Грей высунул голову из угла сумочки и радостно тявкнул, возвещая о своем присутствии.

Этого оказалось достаточно. Всего одно мгновение удивления Джей, и она немного ослабила хватку, но Лайла этого не упустила.

Она с силой оттолкнула азиатку спиной, и та невольно отпрянула. А Лайла припечатала свой кулак к этому необыкновенной красоты лицу. Азиатка, потеряв равновесие, тяжело села на тротуар.

Лайла пустилась бежать. Сначала слепо, панически. В ушах звенело, сердце колотилось. Один раз она рискнула оглянуться, увидела, как азиатка оттолкнула мужчину, пытавшегося ей помочь.

Она на высоких каблуках!

Лайла ощутила слабый огонек надежды, пробившийся сквозь панику. Тщеславие дорого обойдется этой бабе!

Она летела вперед, крепко сжимая сумочку. Эрл Грей от страха сжался в комок и затих. Слишком далеко, чтобы возвращаться к Джули в галерею, и нужно перебежать улицу, чтобы добраться до Аша.

Но пекарня! Пекарня Люка!

Она пробежала еще квартал, налетая на пешеходов, проталкиваясь сквозь толпу и игнорируя проклятия тех, кто не желал уступать ей дорогу. Тяжело дыша, чувствуя, как подгибаются ноги, она свернула за угол и влетела в двери пекарни.

Посетители поднимали головы от пирогов с персиками или пирожных с киви, но она продолжала бежать и залетела за стойку. Один из служащих окликнул ее, но она, не отвечая, вломилась в огромную кухню, где пахло сахаром и дрожжами.

Здоровяк с круглой, покрытой щетиной физиономией перестал крутить розетки по краям трехслойного торта.

– Леди, здесь находиться нельзя.

– Люк, – едва сумела она прохрипеть. – Мне нужен Люк.

– Еще одна.

Женщина с фиолетовыми волосами вытащила из печи противень с шоколадными пирожными. В воздухе запахло шоколадом.

Но что-то в лице Лайлы тронуло женщину. Она отставила противень и подтащила к Лайле табурет.

– Вам лучше сесть. Я сейчас позову его.

Лайла судорожно втянула в себя воздух, сунула руку в сумочку в поисках телефона и нащупала дрожащего Эрл Грея.

– О, малыш, прости меня. – Пес жалобно тявкнул, чем выдал свое присутствие в неположенном месте.

– Здесь ему нельзя находиться!

Здоровяк бросил кондитерский мешок, и его голос поднялся на добрые две октавы.

– Что это за создание? Уберите его из кухни!

– Простите. Форс-мажор.

Лайла прижала скулящего песика к груди и наконец отыскала телефон в сумке. Но прежде чем она успела набрать девять-один-один, в кухню по лестнице скатился Люк.

– Что случилось? Где Джули?

– В галерее. С ней все в порядке. У нее был нож.

– У Джули?

– Нет. У той азиатки. У нее нож. Мне пришлось бежать. Не знаю, видела ли она, что я вбежала сюда. Я не оглядывалась. Не знаю, была ли там машина.

– Саймон, принеси ей воды.

– Босс, у нее животное. Животных в кухне держать нельзя.

– Это всего лишь карликовый пудель.

Лайла еще крепче прижала к себе собаку.

– Его зовут Эрл Грей, и он спас мне жизнь. Он спас мне жизнь, – повторяла она как заведенная, глядя большими глазами на Люка. – Нужно позвонить в полицию. И Аштону.

– Я позабочусь об этом. Пей воду.

– Ничего страшного. Просто я немного струхнула. В жизни не бегала так далеко и так быстро, с самых школьных соревнований по легкой атлетике.

Она глотнула воды.

– Можно мне мисочку? Нужно напоить пса. Ему тоже досталось страху.

– Дайте ей миску, – приказал Люк.

– Босс!

– Миску, черт бы все это побрал! Я отведу тебя к Ашу, – царапнул он Лайлу взглядом, – а оттуда мы вызовем полицию. Расскажешь нам, что случилось.

– О’кей, – хрипло отвечала она.

– Это не собака, – пробормотал Саймон, – а какой-то хомяк…

– Он мой герой, – теперь пискнула Лайла, голос не повиновался ей.

– Да, но это же не… Леди, у вас кровь!

– Я…

Волна паники накрыла ее с прежней силой.

– Она два раза ткнула меня ножом.

– Холли, аптечку! Вот, леди, вода.

Лайла машинально взяла из рук Саймона миску и сделала несколько судорожных глотков из нее.

– Я испугала его, когда бежала…

Взгляд Саймона помягчел.

– Давайте без «леди». Я Лайла. А это Эрл Грей.

Она осторожно протянула Саймону собаку и миску.

– Я сейчас промою рану, – сказал Люк. Его голос и руки были нежны, как у матери, успокаивающей перепуганного ребенка.

– Промою и завяжу.

– О’кей, о’кей. Я позвоню детективу Файн. Спрошу, смогут ли они приехать сейчас к Ашу. Он ждет меня. Я опаздываю.

Она едва не шаталась. После выброса адреналина тело казалось чересчур легким, голова кружилась. Хорошо, что Люк обнимал ее за плечи всю короткую дорогу до дома Аша. Она боялась, что без его поддержки поднимется в воздух и улетит.

Он был таким спокойным и нежным в пекарне, а теперь казался надежным, как дерево, которое выстоит в любую бурю.

Конечно, ведь недаром Джули его любит.

– Ты ее дерево.

– Я… Что?

– Дерево Джули. С длинными, крепкими корнями.

– Да-да, конечно.

Он продолжал обнимать ее, одновременно растирая ее руку, чтобы успокоить.

Она увидела мчащегося к ним Аша, который почему-то расплывался в ее глазах.

Почувствовала, как он берет ее на руки.

– Со мной все в порядке, – услышала она собственный голос.

– Мне нужно проверить, как там Джули, – встревожился Люк. – Убедиться, что с ней ничего не случилось.

– Иди. Я останусь с Лайлой.

– Я могу идти. Это глупо – нести меня. Я пробежала три квартала что та торпеда. Так что могу идти.

– Не сейчас. Мне следовало дождаться тебя. Или прийти за тобой.

– Прекрати.

Но поскольку сил спорить не было, она просто положила голову ему на плечо, пока он нес ее к дому.

И укладывал на диван.

– Дай, посмотрю твою рану.

– Люк уже повозился с ней. Она задела меня ножом, только и всего. Она всего лишь хотела напугать меня, что ей удалось. Но и только. Она не получила того, за чем пришла. И сука испортила мне блузку.

– Лайла.

Когда он прислонился к ее лбу своим, она тяжело вздохнула и ощутила, как уходит из нее слабость.

Похоже, она снова обрела корни. И не уплывет, потому что он ее держит.

– Эрл Грей опять отличился в этой истории. Гвоздь сюжета!

– Что?

– Он высунулся из сумки так неожиданно, что она растерялась. Азиатка на каблуках! Я собиралась как-то задействовать помешанного в длинном пальто, но Эрл Грей куда лучше. Кто может ожидать, что из женской сумки через плечо вдруг высунется собачья морда! Пес так ошеломил азиатку, что я успела толкнуть ее, а потом дала кулаком в челюсть, так что она отлетела и плюхнулась на задницу. А я сбежала. Ловить жертву – в туфлях на каблуках! Одно это говорит о ее невероятной самоуверенности. Она недооценила меня, сука!

Лайла оттолкнулась от дивана, встала, взяла песика на руки и, прижимая его к себе, словно занемогшего вдруг ребенка, стала ходить взад-вперед.

Наконец-то нахлынул гнев! Какое облегчение! Гнев и оскорбление кипели, унося слишком надолго задержавшийся страх.

– Она думала, я поплетусь за ней, как овца на заклание, и не доставлю ей неприятностей. Она подходит ко мне в разгар утра, посреди Челси – и не ожидает, что получит отпор?!

Лайла потрясла кулачком в воздухе – глаза горят, щеки пылают.

– Ради бога, я дочь подполковника армии Соединенных Штатов. Пусть я не знаю кунг-фу, но основы самообороны изучала. Я умею обращаться с оружием. Это она плюхнулась на задницу! Кто теперь сука?

– Она порезала тебя.

– Она запачкала меня!

Паника, потрясение, дрожь… все стеклось воедино, чтобы вылиться в эту чистую, кипящую ярость.

– «Мы немного поговорим», заявляет она своим наглым противным голосом. «И если что-то пойдет не так, мне придется сделать свою работу…» То есть убить меня. Она хотела видеть меня трясущейся, плачущей и умоляющей, как бедную девушку Оливера. Так вот, ничего не вышло! Пусть она испортила мою лучшую белую блузку, но будет думать обо мне каждый раз, как посмотрит в зеркало.

Аш подошел к ней, но остановился, сунув руки в карманы.

– Закончила?

– Почти. Где Люк?

– Пошел проверить, как там Джули.

– Хорошо, только теперь она расстроится и встревожится. Я собиралась сделать именно то, что сделала: толкнуть ее и бежать. Но тогда мне понадобились бы «Скорая помощь» и швы. Она бы ранила меня куда серьезнее. Но Эрл Грей дал мне это мгновение, ровно столько, чтобы я дернулась. Фантастический пес! Я беру его в магазин для животных и куплю ему все, что он пожелает!

– Откуда же ты узнаешь, что он пожелает?

– Теперь между нами ментальная связь. Почти как у джедаев.

Слегка успокоившись, она села на подлокотник дивана и, устремив обожающий взгляд на уснувшего у нее на руках пса, положила его на подстилку – мирно спящего и не подозревающего о своем статусе спасителя и героя.

– Я прекрасно читаю мысли людей. И всегда читала. Потому что вечно была чужачкой, новенькая в городе. Вот и учишься наблюдать, оценивать, понимать. Что бы я ей ни сказала, если бы она отвезла меня в то укромное местечко, где собиралась поговорить, все равно бы убила меня, когда вытянула бы все необходимое. Убила бы с наслаждением. Это ее искусство и ее призвание.

– Я отдам ей Фаберже, и покончим с этим.

– Этого будет недостаточно. Не для нее. Это я и хочу сказать тебе. Для ее нанимателя этого будет достаточно. А он у нее есть. Она упоминала. Но для нее этого будет недостаточно, особенно сейчас.

Она поднялась, подошла к нему, готовая, как он понял, обнять и ждать, когда обнимут ее.

– У нее безупречная кожа. Вблизи она так прекрасна, что дыхание перехватывает. Но с глазами что-то не так. Вернее, в глазах, – поправилась Лайла. – У меня в книге есть такой персонаж. Она хищница, независимо от того, находится в облике человека или волка. По-моему, у нее глаза такие же, как у той женщины.

– Саша.

– Да.

Она едва не рассмеялась.

– Ты действительно читал мою книгу! Я поняла, кто она, когда взглянула в ее глаза сегодня. Она убийца. И дело не в профессии. У нее душа убийцы. Хищница. И для нее луна всегда полная.

Она шумно выдохнула. Уже мертвенно-спокойная.

– Аш, мы можем отдать ей перевязанное ленточкой яйцо, и она все равно убьет меня и тебя, и всякого, кто замешан в этой истории. Ей это необходимо. В точности, как тебе необходимо рисовать, а мне – писать. Может быть, даже больше.

– Больше всего мне необходимо знать, что ты в безопасности.

– Тогда нам нужно покончить с этим делом, потому что пока этого не произойдет, пока она не окажется в тюрьме, никто из нас не будет в безопасности. Поверь мне, Аш. Я видела это в ее глазах.

– Я верю тебе. Но и ты мне поверь. Пока она не окажется в тюрьме, ты одна из дома не выходишь. И не спорь, – отрезал он, не успела она открыть рот. – В следующий раз она не сплохует.

Это раздражало, выводило ее из себя, но отдавало правдой.

– Тут нечего возразить.

– Что ты имела в виду, утверждая, что владеешь оружием?

– Я армейское отродье, – напомнила она Ашу. – Отец учил меня стрелять, обращаться с пистолетом. Может, я не брала его в руки лет пять-шесть, но если понадобится, сумею. И я немного боксирую, более того, знаю основы самообороны. Какой-то кретин попытался ограбить меня примерно через месяц после моего приезда в Нью-Йорк. Я вбила ему яйца в его же глотку. Возможно, они еще не полностью опустились.

– Тебе всегда удается удивить меня.

Он снова прижал ее к себе. Он позаботится о том, что принадлежит ему.

Он приподнял ее лицо, коснулся губами губ. В этот момент прозвучал звонок в дверь.

– Я открою, – прошептал он. Полиция или Люк. Так или иначе, дело двинулось вперед, и он более чем готов к этому.

20

Джули с порога бросилась подруге на шею.

– О боже, Лайла!

Она отпустила ее ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо:

– Она напала на тебя!

– Не совсем.

– У нее был нож. О боже! Она ранила тебя! Ты истекала кровью.

– Да нет же…

Лайла сжала щеки Джули ладонями и посмотрела в глаза:

– Она меня поцарапала, а Люк обработал ранку и заклеил. И я сбила ее с ног. Только все немного в другом порядке…

– Должно быть, она следила за тобой от самой галереи.

– Не знаю. Думаю, она маячила где-то поблизости в надежде, что ей повезет. И ей повезло, пока я не усадила ее на задницу. Но поскольку она испортила мне хорошую белую блузку, счет в ее пользу.

– Бывает, – констатировала Джули. – Думаю, тебе нужно несколько недель пожить у родителей. Аляска слишком далека для нее.

– Ни в коем случае. Мы с Ашем сможем объяснить, в чем дело, после…

Она осеклась, услышав новый звонок.

– Копы, – объявил Аш, взглянув на монитор.

– Мы поговорим.

Лайла сжала руку Джули. Аш пошел к двери.

– Доверься мне.

Вошли Файн и Уотерстон и наскоро, бесстрастно оглядели собравшихся. Но тут Файн заметила на блузке у Лайлы кровь.

– Вы ранены?

– Слегка. Хотите кофе или что-то похолоднее? Я бы выпила чего-нибудь похолоднее.

– Да, разумеется.

Люк сделал движение в сторону кухни.

– Момент!

– Давайте сядем.

Стараясь не задеть ранку, Аш осторожно обнял Лайлу за талию:

– Лайле нужно сесть.

– Ничего страшного, – слабо возразила она. – Но лучше и правда сесть.

Поскольку он продолжал ее обнимать, они уселись рядом впритирку. Детективы сели напротив.

– Почему бы вам не рассказать нам, что случилось? – начала Файн.

– Аш сегодня хотел поработать над картиной, и по пути сюда я зашла в галерею повидаться с Джули, – с готовностью стала объяснять Лайла.

Она немного успокоилась и рассказала все возможно подробно – и про каблуки напавшей на нее азиатки, и про ее красоту, и про то, как в дело вмешался пес – выскочил, как чертик из табакерки, чем напугал преступницу. И она предъявила полицейским Эрл Грея. Файн потрясенно открыла рот. Но обветренное лицо Уотерстона расплылось в улыбке:

– Черт возьми, в жизни не слышал ничего подобного!

– Если б не он… Не знаю, чем бы все это закончилось. А так я сбила ее с ног и побежала, а когда включился мой мозг, свернула к пекарне Люка. Вот, собственно, все.

Она с улыбкой подняла глаза на Люка, как раз вносившего в комнату высокие стаканы чая со льдом.

– И вот мы здесь. У нее длинные волосы, до лопаток. Рост примерно пять футов восемь дюймов, если без каблуков, и у нее нет акцента. Немного не те интонации, но английский у нее хороший. Зеленые глаза, профессия – убийца. Делает она это ради денег и удовольствия. Но вы знаете все это, – заключила Лайла. – Знаете, кто она.

– Ее зовут Джей Маддок. Мать китаянка, отец – англичанин, он умер.

Файн помедлила, словно размышляя, стоит ли говорить, но все же сказала:

– Ее разыскивают в нескольких странах. Убийства и воровство – ее специальности. Три года назад она заманила в ловушку двух полицейских сотрудников и убила обоих. С тех пор совершила еще несколько преступлений. Сведений о ней немного, но все следователи, занимавшиеся ее делами, согласны, что она хитра, безжалостна и не остановится, пока не достигнет цели.

– Я бы согласилась со всем этим. Но хитрость не всегда означает здравомыслие.

Лайла снова вспомнила эти светло-зеленые глаза.

– Самовлюбленная социопатка.

– Всякий, кто может убить двух тренированных агентов, должен иметь какую-то уверенность в себе.

– У нее было время составить план, – включился в диалог Аш. – И речь идет о ее собственном выживании. Плюс необходимость действовать против двух людей, которых она, возможно, уважала, насколько ей позволяла ее извращенная этика.

Лайла кивнула. Он понял. Он точно понял, что она думает. Что чувствует.

– С Лайлой она промахнулась. Не ожидала такого.

– Не рассчитывайте на повторение счастливой случайности, – вставил Уотерстон. – Сегодня вам повезло.

– Я и не рассчитываю на то, что кто-то может совершить одну и ту же ошибку дважды. Даже я, – добавила Лайла с улыбкой.

– В таком случае отдайте нам Фаберже и позвольте сделать объявление. Избавитесь от него, и у нее не будет причин преследовать кого-то из вас.

– Знаете, это неправда, – покачала головой Лайла. – Мы – свободные концы, которые она должна связать. Более того, я оскорбила ее сегодня, и она не позволит мне ускользнуть. Если мы отдадим вам яйцо, ей остается только покончить с нами.

Уотерстон подался вперед, и его тон и манеры преисполнились такого терпения, какое, по мнению Лайлы, он обычно проявлял по отношению к своим детям-подросткам.

– Лайла, мы – Фэ-бэ-эр, Интерпол – можем защитить вас. Это большая сила.

– Думаю, что можете и защитите. Пока. Но рано или поздно встанет вопрос о деньгах и человеческих ресурсах – люди понадобятся на других заданиях. Она может позволить себе ждать. Сколько лет она была киллером?

– Лет с семнадцати. Возможно, с шестнадцати.

– Почти половину жизни.

– Примерно.

– У вас есть подробности о ней. Информация, – сказал Аш. – Но вы не знаете, кому она служит сейчас.

– Пока нет. Мы работаем над этим, много хороших людей работают над этим, – деловито ответила Файн. – Мы найдем того, кто ей платит.

– Даже если найдете, даже если доберетесь до него, это ее не остановит.

– Еще одна причина, по которой вам нужна защита.

– Мы с Лайлой уезжаем на несколько дней. Вам тоже следовало бы, – вздохнул он. – Мы потолкуем об этом.

– Куда? – вскинулась Файн.

– В Италию. Мы ненадолго покинем Нью-Йорк. Если поймаете ее, пока нас нет, проблема решена. Я хочу, чтобы Лайла была в безопасности, детективы. Хочу вернуть прежнюю жизнь и хочу, чтобы особу, ответственную за смерти Оливера и Винни, поймали и посадили за решетку. Ничего этого не будет, пока не остановят Джей Маддок.

– Нам нужна ваша контактная информация в Италии: когда летите, когда собираетесь вернуться.

– Я все сообщу, – согласился Аш.

– Мы не собираемся затруднять вашу работу, – кивнула Лайла.

– Может быть, и нет, но уж точно ее не облегчаете, – бросила Файн.

После ухода детективов Лайла долго размышляла об услышанном.

– Что нам теперь делать? Удрать и скрываться, пока они не найдут ее и не упрячут, что вот уже десять лет никому не удавалось? Не мы начали это. Не мы на это напрашивались. Я выглянула в окно. Ты распечатал письмо от брата.

– Если бы можно было скрыться и решить этим вопрос, я бы сделал все, чтобы заставить тебя скрываться. Но…

Аш запер дверь, вернулся и снова сел рядом с Лайлой.

– Ты была права, сказав, что она может и захочет убить… предварительно выждав. Если сейчас она заляжет на дно, невозможно сказать, когда и где вынырнет снова. Итак, Италия?

– Италия, – согласилась Лайла и взглянула на Люка и Джули.

– Вы сможете поехать?

– Не знаю, смогу ли взять отпуск прямо сейчас. Правда, очень хотелось бы, – вздохнула Джули. – Но не знаю, что мы будем там делать.

– Помогать нам. Нас будет четверо, вместо двоих, – горячо подхватил Аш. – И после сегодняшнего дня я не хочу, чтобы Лайла ходила куда-то одна. Если ты можешь защитить себя, – добавил он, чтобы предупредить ее возможные возражения, – это не означает, что тебе обязательно придется это делать.

– Безопасность… Что может ее обеспечить? – вслух размышлял Люк, но, поймав взгляд Аша и прочитав послание «нужна помощь», слегка кивнул.

– Да, я могу поехать. Джули?

– Можно преобразовать это в деловую поездку, – сообразила она. – Посетить галереи, посмотреть на уличных художников. Поговорю с владельцами. И поскольку только сейчас завершила две большие продажи, думаю, владельцы согласятся.

– Прекрасно. Я позабочусь об остальном.

Лайла повернулась к Ашу:

– И что это должно означать?

– Нужно добраться туда. Где-то остановиться, оглядеться. Я обо всем позабочусь.

– Почему ты?

Он положил руку ей на плечо.

– Мой брат.

Лайла решила, что трудно спорить с простотой и искренностью этого заявления, и переплела свои пальцы с его.

– О’кей, но это я нашла Антонию Бастоне. Я позабочусь об этом.

– Что означает…

– Когда мы доберемся туда, остановимся где-нибудь, оглядимся, будет неплохо получить право входа на виллу Бастоне. Вот об этом я и позабочусь.

– Держу пари, так и будет.

– Можешь быть уверен.

– Итак, снимаемся с якоря? Мне нужно вернуться в пекарню, если только я вам не нужен, – сказал Люк.

– Нет, пока не нужен, теперь я сам за ней послежу.

Аш погладил Лайлу по голове и встал.

– Спасибо. За все.

– Я бы сказал «обращайтесь в любое время», но очень бы не хотелось снова врачевать раны твоей леди.

– Ты прекрасно справился.

Лайла поднялась, подошла и обняла его.

– Если мне когда-нибудь понадобятся уверенные, спокойные руки, чтобы врачевать раны, я буду знать, куда пойти.

– Держись подальше от психованных баб с ножиками.

Он чмокнул ее в щеку, обменялся еще одним безмолвным посланием с Ашем, поверх ее головы.

– Я отвезу тебя, – сказал Люк Джули. – И приеду за тобой, когда закончишь работу.

Она встала, наклонила голову.

– Ты мой телохранитель?

– Пожалуй, что так.

– И мне это по душе.

Она подошла к Лайле, снова обняла ее.

– Береги себя.

– Обещаю.

– И делай что-то, в чем тебе нет равных. Много вещей с собой не бери, все купим в Италии.

Она обернулась к Ашу и тоже обняла его.

– Пригляди за ней, хочет она этого или нет.

– Уже приглядываю.

По пути к двери она снова обернулась и ткнула пальцем в Лайлу.

– Позвоню позже.

Лайла подождала, пока Аш снова запрет дверь.

– Я не так уж беспечна.

– Нет. Тенденция рисковать необязательно считается беспечностью. А тенденция заботиться о деталях необязательно называется желанием постоянно контролировать ситуацию.

– Хм-мм… так может казаться тому, кто привык заботиться о своих деталях.

– Возможно, но для кого-то стремление рисковать, зная, что кто-то готов рисковать вместе с ним, может показаться беспечностью.

– Небольшая дилемма…

– Да, но у нас есть и большая.

Он подошел, осторожно положил ладонь на ее пораненный бок.

– Прямо сейчас мои приоритеты заключаются в том, чтобы этого никогда больше не случилось. А для этого есть всего один способ: упрятать Джей Маддок за решетку.

– И возможность для этого находится в Италии.

– В этом весь план. Знай я, что это случится, что тебя ранят, я бы никогда не подошел к тебе в полицейском участке. Но я бы думал о тебе. Потому что даже при всем, что происходит, ты постоянно в моей голове. С первого взгляда.

– Знай я, что это случится, все равно подошла бы к тебе.

– Но ты не беспечна!

– Некоторые вещи стоят риска. Не знаю, что должно случиться в следующей главе, Аш, поэтому буду продолжать идти вперед, пока не обнаружу.

– Я тоже.

Он думал о ней. Только о ней.

– Меняю Бруклин на Италию. Позволь мне позаботиться о деталях, и я раздобуду все контакты и связи в Бостоне. А остальное будем принимать по мере поступления.

– Превосходно. Готова позировать мне?

– Поэтому я здесь. Остальное было отклонением от маршрута.

– Тогда начнем.

Она подошла к дивану, подняла песика.

– Он идет со мной.

– После того что произошло сегодня, не стану спорить.

Он выбросил из головы все проблемы, пока рисовал. Она видела это. Он был целиком сосредоточен на работе. Очередной мазок, наклон головы, решительно расставленные ноги. В какой-то момент он сунул кисть в зубы, взял другую и стал смешивать краски на палитре.

Она хотела спросить, откуда он знает, какую кисть взять, какой оттенок добавить. Это заученная техника, или все идет от интуиции? Просто глубинное знание?

Но она подумала, что, когда человек выглядит таким целеустремленным, когда всматривается в нее, словно видит каждую тайну, которую она хранит, хранила или будет хранить, молчание служит им хорошую службу.

И он едва обмолвился словом, пока гремела музыка, и его рука летала над холстом или целилась в рисунок, поправляя очередную деталь.

Пока что этот зеленый лазер его глаз целиком сосредоточился на холсте. Она подумала, что он забыл о ее присутствии. Всего лишь образ, который нужно создать. Всего лишь цвета, текстура, форма.

Потом он снова устремил на нее взгляд и смотрел, смотрел, так, что она готова была поклясться, что дыхание просто покинуло ее тело. Один жаркий, пульсирующий момент, прежде чем он снова уставился на холст.

Эмоционально он словно летит с русских горок. Ей пришлось напомнить себе, что она любит быструю, буйную езду, но человек, способный, не произнося ни слова, не касаясь ее, лишить способности дышать, обладает грозной силой. Знал ли он, что делает с ней? Как колотится ее сердце в груди? Как натянуты нервы?

Теперь они стали любовниками, и секс ей всегда нравился. Но эмоциональный водоворот был новым, пьянящим и немного лишал равновесия.

Когда ее руки стали дрожать, проснулся Эрл Грей и с лаем подбежал к ней.

– Не смей! – рявкнул он, когда она попыталась опустить руки.

– Аш, каждая моя рука весит тонну, а собака просит, чтобы ее вывели.

– Продержись еще минуту. Всего минуту.

Пес подвывал, руки тряслись. Его кисть наносила медленные длинные мазки.

– О’кей. Ладно.

Отступив, он сузил глаза и, сведя брови, стал рассматривать результат работы.

Лайла подхватила песика, потерла плечи – они нестерпимо ныли.

– Можно посмотреть?

– Твой портрет.

Пожав плечами, он подошел к рабочему столу и стал вытирать кисти.

Он сумел поймать очертания ее тела. Длинное развевающееся платье. Кокетливые извивы нижней юбки. Она видела штрихи там, где будут ее руки, ее лицо, но пока еще ничего определенного не проступало. Только линии, углы, обнаженная нога, пальцы едва касаются земли.

– Эта женщина может быть кем угодно.

– Только тобой.

– Цыганка без головы.

– Дойдем и до головы.

Он частично успел прописать фон: оранжевые с золотом костры, клубы дыма, кусочек усеянного звездами неба. Для этого она ему не нужна.

– Почему ты еще не написал лица?

– Твоего лица, – поправил он. – Потому что это самое важное. Линии тела, цвета, изгиб рук – все это важно. Все о чем-то говорит. Но твое лицо скажет все.

– Что именно?

– Мы узнаем. Можешь переодеваться и взять какую-нибудь блузку из гардеробной. Я выведу пса. Мне нужно кое-что сделать, потом поедем к тебе. Я останусь на ночь.

– Вот так и останешься?

Легкое раздражение пробежало по ее лицу.

– Мы уже прошли эту точку, Лайла. Если хочешь отступить, попроси меня спать в одной из гостевых спален. Я этого не сделаю, я соблазню тебя, но попросить можешь.

Поскольку она не могла решить, возбуждает ли его деловой тон или раздражает, она промолчала и направилась в гардеробную.

Перебрала варианты, остановилась на зеленом топе. И стала рассматривать свое лицо.

О чем оно говорит ему? Ждал ли он ее появления в своей жизни? Жаль, что пока он не написал ее лица, иначе она бы знала, что он видит, когда смотрит на нее.

Как она может успокоиться, принять все, что с ней происходит, не найдя ответов?

Она сняла яркий макияж, гадая, зачем брала на себя столько труда, если лицо оставалось белым пятном? Возможно, у него была своя причина, по которой она должна быть полностью в образе.

Соблазнение? Нет, она не хочет, чтобы ее соблазняли. Это предполагало неравновесие сил, что-то вроде необходимости отдаваться против воли. Но он был прав. Они перешли эту границу, и оба знали, что она хочет, чтобы он оставался с ней. Был с ней.

Да, все это позирование выбивало ее из колеи. Но лучше не обращать на это внимания. Поскольку есть слишком много более важных вещей, выбивающих ее из колеи.

Кровь на испорченной блузке служила суровым напоминанием. Изучая пятно, она снова и снова перебирала в памяти подробности нападения. Нужно признать, что стоило держаться настороже, уделять больше внимания окружающему. И тогда ее бы не застали врасплох. И блузка не была бы испорчена. И повязки на боку не было бы. Она могла бы исправить это, и исправит. И все же она чувствовала, что выиграла эту маленькую битву.

Эта зеленоглазая киллерша Джей только и получила, что несколько капель ее крови.

Она свернула блузку, чтобы сунуть ее подальше с глаз – в сумку. Лучше выбросить ее в мусор в доме клиента, чем в доме Аша. Если он наткнется на это напоминание, то удвоит усилия по ее защите.

Она сунула блузку в сумку, и ее рука наткнулась на телефон – оставалось лишь наскоро его проверить.

Через пять минут она слетела вниз, как раз когда Аш привел песика.

– Антония прислала сообщение! Я правильно закинула удочку! Она говорила с отцом, с тем, кто встречался с Мирандой Суонсон. Это имя сработало, плюс у нее есть подруга, которая читала мою книгу. Повезло.

– Что сказал отец?

– Хочет больше узнать о том, чем я занимаюсь, чего ищу. Я ответила, что на следующей неделе буду с друзьями во Флоренции, и спросила, возможно ли увидеться с ним, – время и место встречи выбирает он. Потом я как бы невзначай обмолвилась об Арчере, потому что деньги разговаривают с деньгами. Верно?

– Да, вероятно, деньги более охотно выслушают деньги.

– То же самое.

Довольная собой, она выудила из сумки мячик и подкатила к песику, давая ему немного за ним погоняться.

– Я отправляюсь вместе с тобой и еще с двумя друзьями в поездку с целью сбора материала. Думаю, дверь приоткрылась немного шире.

– Может быть. Бастоне должны знать, чем владеют. Миранда Суонсон могла быть наивной и ни о чем не подозревать, но не верю, чтобы человек вроде Бастоне не знал, что у него имеется редкий шедевр, который стоит целого состояния.

Поскольку Эрл Грей притащил мячик и уронил у его ног, явно надеясь на продолжение, Аш пнул игрушку. Эрл Грей азартно кинулся за добычей.

– Если яйцо все еще у него, – добавил Аш.

– Если… черт, да они могли его продать! Об этом я не подумала.

– Так или иначе, семейный бизнес – виноградники, оливковые рощи – дают миллионы дохода в год, а он – главный владелец и управляет всей собственностью. Нельзя получить и сохранить такое положение, будучи человеком наивным. Если яйцо у него, с чего вдруг он будет рассказывать нам? Покажет его?

– Смотрю, во время прогулки с собакой тебя обуревали весьма пессимистические мысли.

Он снова пнул мячик.

– Я считаю их реалистичными.

– Мы уже вставили носок туфли в дверную щель. Нужно посмотреть, что будет дальше.

– В таком случае вот что мы собираемся делать, учитывая реалистичные ожидания: позволь мне сунуть кое-что в сумку, а потом мы вернемся к тебе.

Он подошел к ней, сжал лицо ладонями.

– С реалистичными ожиданиями, – повторил он.

– Состоящими из…

Он легонько коснулся ее губами. На мгновение. И прижался крепко и быстро, не оставляя ей выбора.

– Между нами есть что-то…

– Что-то такое, что возникло, когда мы встретились. И это требует нашего внимания.

– Столько всего происходит…

– И это часть возникшего между нами. Эта дверь открыта, Лайла. И я войду в нее. И беру тебя с собой.

– Не желаю, чтобы меня куда-то брали.

– Тогда догоняй меня. Подожди. Я скоро.

Она смотрела, как он поднимается по лестнице. Каждый дюйм ее тела вибрировал от поцелуев, от слов, от прямого решительного взгляда…

– Во что я, спрашивается, впуталась? – привычно пробормотала она, на этот раз песику. – И уж если я не могу понять, ты на этот раз точно мне не поможешь.

Она взяла поводок-шлейку и, сунув в сумку, уткнулась глазами в свернутую в комок блузку. Пора быть более осмотрительной, напомнила она себе.

Она не возражала против обходного маршрута – почему нет, пусть это будет что-то вроде сафари.

Они вышли с черного хода, доехали на метро до центра, где он потащил ее в «Сакс», чтобы купить новую блузку, потом взяли курс на восток, в Центральный парк, чтобы поймать такси.

– Эта блузка стоит вдвое больше того, что я заплатила за прежнюю, – пробурчала она, отпирая квартиру. Эрл Грей, вне себя от радости, с порога помчался к резиновой косточке-пищалке. – Не можешь же ты постоянно покупать мне одежду вместо испорченной!

– Я пока что ничего тебе не покупал.

– А красное платье? Забыл?

– Гардероб, необходимый для картины. Реквизит, если угодно. Хочешь пива?

– Нет. И ты купил мне блузку.

– Ты шла ко мне, – напомнил он. – Если бы я шел к тебе, ты купила бы мне рубашку. Собираешься поработать?

– Может быть… да, – спохватилась она. – Часа два, не меньше.

– Тогда я беру это наверх и отдам все распоряжения относительно поездки.

– Я шла к тебе из-за картины.

– Верно, и теперь я здесь, так что можешь работать.

Он провел рукой по ее волосам, дернул за концы.

– Все выискиваешь беду, Лайла, там, где ее нет.

– Почему же мне кажется, что я в беде?

– Хороший вопрос. Я буду на третьем этаже, если понадоблюсь.

А вдруг она захочет побыть на третьем этаже, мрачно размышляла она, а он об этом не подумал. Ее рабочее место – на первом. Но что, если у нее взыграет такой вот творческий каприз, и она пожелает работать на террасе?

Каприз не взыграет… но мог бы.

Все это говорило о возможности… нет, больше, чем возможности, того, что она идиотка. Хуже того – стервозная идиотка. Но она, похоже, не может остановиться.

Он поймал ее. Связал по рукам и ногам, так аккуратно, так искусно, что она не видела, как возводятся стены. Стены заставляли ее задыхаться, поэтому у нее и не было постоянного жилья, ни своего, ни съемного. Это все упрощало, делало более упорядоченным. И в конце концов – более практичным, учитывая ее образ жизни.

Она поняла, что он изменил все. И теперь она стоит на совершенно новой почве. Но вместо того чтобы наслаждаться, постоянно проверяет, насколько тверда эта почва.

Идиотка, пробормотала она, вынимая из сумки испорченную блузку. Бросила в мусорное ведро на кухне, которое она потом вынесет. Сделала кувшин холодной лимонной воды, поставила возле ноутбука.

Ее собственный мир слишком усложнен, но она может с головой нырнуть в другой. И остаться в нем.

Лайла нашла чудесное местечко, где слова и образы потекли потоком. Она потеряла счет времени, переходя от мучительной потери к стальной решимости и поискам способа мести. Закончила она подготовкой Кейли к последней битве в романе. И выпускным экзаменам.

Откинувшись на спинку стула, Лайла прижала пальцы к уставшим глазам, расправила затекшие плечи, потянулась.

И тут заметила Аша – он сидел с рисовальным блокнотом в руках, пес свернулся клубочком у его ног.

– Я не слышала, как ты спустился.

– Ты не закончила.

Она пригладила волосы, которые связала и подняла наверх.

– Ты рисовал меня?

– И сейчас рисую, – лениво сообщил он. – Ты совсем иначе выглядишь, когда работаешь. Напряженной. Сосредоточенной. То почти рыдаешь, то злишься. Я мог бы сделать целые серии рисунков на эту тему.

Он продолжал рисовать.

– Ну вот, теперь ты смутилась… Жаль. Я могу подняться наверх, пока ты не закончишь.

– Нет, на сегодняшний день – все. Все задуманное должно отлежаться в сознании.

Она встала и подошла к нему.

– Можно посмотреть?

Взяв у него блокнот, она стала перелистывать страницы и увидела себя. Ссутулившейся, очень плохая осанка, она, дернувшись, выпрямилась. Волосы только что не стоят дыбом, лицо отражает все настроения, все повороты сюжета.

– Боже!

Она потянулась, чтобы вытащить из волос заколку, но он поймал ее руку.

– Не нужно! Зачем ты это делаешь? Это же ты, за работой, захвачена тем, что у тебя в голове, а потом все это переносишь на страницу.

– Я выгляжу немного спятившей.

– Нет, сосредоточенной.

Не выпуская блокнота, он тянул ее за руку, пока она не сдалась и не села ему на колени.

– Может быть, и то, и другое.

Она позволила себе рассмеяться, когда набрела на рисунок, где ее голова была откинута. А глаза закрыты.

– Можно назвать это «Спящая за работой».

– Нет. «Игра воображения». Что ты написала?

– О, много! Настоящий прилив вдохновения. Кейли повзрослела. Слишком быстро. Отчаяние и боль навсегда разлучили ее с юношеской незрелостью. Мне немного жаль, но это должно было произойти. Она потеряла близкого человека, зная, что это сделали ее же собратья, убили того, кого она любила, только для того, чтобы наказать ее…

Она перелистнула страницу в блокноте – и увидела свою Кейли: в облике волка, в густом лесу.

Красивая дикой красотой, с мускулистым, грациозным телом, человеческие глаза полны скорби. Над голыми деревьями восходит полная луна.

– Именно такой я ее вижу. Как ты узнал?

– Я же говорил, что читал книгу.

– Да, но… это она. Молодая, изящная, разрывающаяся между двумя ипостасями. Я впервые увидела ее… глазами. Раньше она была только у меня в голове.

– Я оправлю его в рамку для тебя, чтобы ты могла видеть ее, когда захочешь.

Она положила голову ему на плечо.

– Ты нарисовал мне ее… причем поразительно достоверно. А она очень важный для меня человек. Это такая форма обольщения?

– Нет.

Он провел пальцем по ее боку.

– Но я покажу тебе, что такое обольщение.

– Не раньше, чем я прогуляю собаку.

– Почему бы нам не прогулять собаку, пойти поужинать, а потом вернуться, и я тебя соблазню?

– Новые планы, – вспомнила Лайла, – предназначены для того, чтобы их осуществлять. По крайней мере попробовать.

– Договорились. Но поскольку теперь я прекрасно сознаю, как выгляжу, сначала мне нужно десять минут.

– Мы подождем.

Она метнулась наверх, а он снова взял в руки блокнот и карандаш. И стал рисовать ее по памяти: обнаженную, на смятых простынях, смеющуюся.

Да, он подождет.

Часть III

Богатство потерять – ничего не потерять.

Честь потерять – много потерять.

Храбрость потерять – все потерять.

Старая немецкая пословица

21

В жизни Лайла руководствовалась списками. Слова на бумаге, по ее мнению, становились реальностью. Если она запишет их, значит, заставит осуществиться. Список намного упростит поездку в Италию, благодаря ему она убористо сложит вещи и не упустит ни одного из всех необходимых перед полетом шагов.

Охваченная предвкушением чего-то нового, она составила список вещей и принялась нагромождать на постели в гостевой комнате целые горы. Одна гора отправится с ней, другая – к Джули, а третья пойдет на пожертвования. Облегчит ее груз и оставит место для результатов похода по магазинам, на который ее точно уговорит Джули.

– Звонил Киринов, – сообщил Аш, входя. – Вот только что. Он приедет.

– Сейчас?

– Скоро. У него появилась какая-то информация. Что ты делаешь? Мы уезжаем только через три дня.

– Это планирование. Стадия предупаковки. Поскольку я не еду в Бруклин, есть вещи, которые нет нужды брать с собой. Плюс мой гардероб требует некоторого обновления. И кроме того, мне нужно место, чтобы сложить вещи, которые я беру с собой.

Она подняла надежный набор инструментов «Лезермен», который по привычке носила в сумочке.

– Вроде этой. И дорожные свечи. Еще зажигалку, нож для разрезания коробок, дальше – мои…

– Я понял, – прервал он ее. – Все это ну просто позарез необходимо. Но в чем вопрос? Ведь нет никаких ограничений на подобные вещи в частном…

– Частном – чём? Самолете?

Она уронила «Лезермен».

– Мы летим в Италию частным самолетом?

– Нет смысла иметь самолет и не пользоваться им.

– Ты… у тебя есть свой самолет?

– У семьи. Даже два. Нам разрешено летать определенное количество раз в год, если полетное время уже не занято другими. Я же говорил, что позабочусь о деталях.

– Ничего себе, детали…

Она почувствовала настоятельную потребность сесть.

– У тебя проблемы с провозом всего этого инструментария и свечей?

– Нет. И лететь частным самолетом – это здорово! Просто немного выводит из равновесия.

Он сел рядом.

– Все началось с моего прадеда, сына валлийского шахтера, который хотел лучшей доли для своих детей. Его старший сын преуспел, приехав в Нью-Йорк. Некоторые из нас проматывали состояние, некоторые – приумножали. И если ты собираешься придавать значение тому, что сказал отец, я рассержусь.

– Я привыкла сама за себя платить. И частные самолеты мне не по карману.

– Хочешь, чтобы я купил билеты на коммерческий самолет?

– Нет.

Теперь она улыбалась.

– Я не полная неврастеничка. Просто говорю, что не нуждаюсь в частных самолетах. Я буду искренне наслаждаться полетом, но не хочу, чтобы ты думал, будто я воспринимаю это как должное.

– Трудно подумать так, глядя на твое лицо – оно у тебя такое, будто мы собираемся плыть на плоту.

– Ошибаешься. Иначе мое лицо приняло бы зеленоватый оттенок. Но я могу пересмотреть свою стратегию сборов. И приготовить ужин…

– Это было бы неплохо.

– …для Киринова.

– Не думаю, что в этом есть надобность. Он приедет после какой-то встречи, но ненадолго, ему надо заехать за женой – их ждут на семейном торжестве. Можешь объяснить ему, насколько мы продвинулись с Бастоне.

– Тогда все-таки ужин. – Она задумчиво посмотрела на горы одежды. – И мне нужно кое-что переоценить.

– Самое время, – кивнул он и поднял грянувшую рингтоном трубку.

– Отец. Я поговорю с ним внизу. Па, – бросил он на ходу, удаляясь.

Она осталась на месте. Ненавидела чувствовать себя виноватой! Но именно это ощущение вызывал в ней Спенс Арчер.

Забудь, приказала она себе и начала новый список.

Пока она меняла свою дорожную стратегию, Аш, глядя в окно на Нью-Йорк, разговаривал с братом Эстебаном. Одно из преимуществ большой семьи – связи почти во всех кругах.

– Я ценю твои усилия. Да, я так и думал. Не знаю, насколько далеко зашел Оливер. Слишком далеко. Нет, ты прав, возможно, я не смог бы его остановить. Да, я буду осторожен.

Он взглянул на лестницу, подумал о Лайле. Теперь у него есть множество причин быть осторожным.

– Ты очень помог мне. Я дам тебе знать, что из этого выйдет. Буду на связи.

Зазвонил домофон.

– Да, я обещаю. Позже.

Он сунул телефон в карман и поднял трубку домофона, чтобы впустить Киринова.

И задумался. Куда это все их заведет? Он не мог знать, но ветер наконец дул ему в спину.

Аш открыл дверь.

– Алекси. Рад вас видеть.

– Аш, я только что получила…

Лайла, начав сбегать по лестнице, остановилась.

– Алекси! Здравствуйте!

– Надеюсь, не помешал.

– Ни в коем случае. Принесу вам что-нибудь выпить.

– Пожалуйста, не беспокойтесь. Меня ждет жена.

– Давайте сядем, – предложил Аш.

– Мы не могли поговорить на похоронах Винни, – начал Киринов.

– Да, день был тяжелый.

– Пришло столько ваших родственников. Хорошо в тяжелые времена иметь рядом семью, – тихо вздохнул он. – У меня есть кое-какая информация.

Он полез в рюкзак и достал конверт в оберточной бумаге.

– Я тут набросал заметки, но хотел сказать, что говорил с несколькими коллегами, лучше разбирающимися в Фаберже и временах последних русских царей. Слухи циркулируют постоянно. Возможно, одно из утерянных яиц сейчас в Германии. Вполне разумная версия. Нацисты могли конфисковать его вместе с другими сокровищами. В Польше. На Украине. В Австрии. Но ничего достоверного.

– Одно яйцо в Нью-Йорке, – заметила Лайла, – одно в Италии, или будем надеяться, что в Италии.

– Да. Аштон сказал, что вы туда летите. Есть множество коллекций, публичных и частных. О некоторых нам вообще ничего не известно. Но в моих заметках есть несколько имен. Предположительных. Одно особенно выделяется.

Он подался вперед. Руки свободно висели между колен.

– Есть такой человек, Бэзил Вазин, который называет себя сыном великой княгини Анастасии, дочери Николая и Александры. Это было задолго до того, как точно доказали, что Анастасия была казнена вместе со всей семьей. После расстрела многие годы ходила легенда, что ей удалось сбежать.

– Да, был даже фильм, – вспомнила Лайла. – С Ингрид Бергман.

– Анна Андерсон, – подтвердил Киринов, – была самой известной самозванкой, но не единственной. Вазин тоже заявлял, что он сын Анастасии, и многие хотели этому верить. Он был очень красив, очень обаятелен и достаточно убедителен, чтобы жениться на богатой наследнице, Анне Марии Хафф, дальней родственнице королевы английской. Она начала собирать русское искусство ради мужа, как дань его семье. Среди экспонатов был и Фаберже. Ее заветным желанием было собрать потерянные Императорские яйца, но она так и не смогла сделать это, по крайней мере законным путем.

– Думаете, она могла приобрести хотя бы одно яйцо? – спросил Аш.

– Не могу сказать. Судя по всему, они жили роскошно, имели открытый дом, очень часто использовали ее королевское происхождение и его претензии на таковое.

– Тогда, если бы они приобрели хоть одно, наверняка бы известили всех.

– Да, но кто может сказать наверняка? У них был сын. Единственный ребенок, унаследовавший их собственность и деньги. Их коллекцию. И, судя по моим расследованиям, страсть к приобретению – и его сильно интересовали утерянные шедевры Фаберже.

– Но он должен знать, что претензии его отца на имя Романовых необоснованны. Я тоже провел кое-какие расследования, – заметил Аш. – Ее останки нашли, сделали анализ ДНК.

– Люди верят тому, во что хотят верить, – пробормотала Лайла. – Какой сын захочет верить тому, что его отец – лжец и обманщик? Там было много путаницы. И много причин, по которым женщинам хотелось выдавать себя именно за Анастасию или ее потомков. Новое русское правительство пыталось заключить мирный договор с Германией и заявляло, что девушки были переведены в безопасное место.

– Да-да, – закивал Киринов. – Для того чтобы скрыть жестокие убийства безоружных женщин и детей.

– Слухи пустили, чтобы скрыть убийства, потому что многие были уверены, что Анастасия выжила, но потом нашли могилу, – добавил Аш. – Однако наука не для всех что-то значит.

Нет, не для всех.

Он подумал об Оливере.

– Да, некоторые верят в то, чему хотят верить, – слегка улыбнулся Алекси. – И не придают значения науке или истории.

– Когда русские точно доказали, что она была казнена вместе с семьей? – спросила Лайла.

– В две тысячи седьмом году. Нашли вторую могилу, и ученые доказали, что останки принадлежали Анастасии и ее младшему брату. Жестокость, – добавил Алекси. – Даже после смерти. И все для того, чтобы отделить детей от семьи. Попытаться скрыть убийство.

– Значит, сын уже взрослый человек. Как это унизительно или постыдно, а возможно, и то, и другое – знать, что история твоей семьи, твоя родословная – все ложь.

– Но он продолжает на этом настаивать.

Алекси постучал указательным пальцем по конверту.

– Как видите, очень многие предпочитают верить, что эти открытия и документы были фальсифицированы. Сказка о том, что она выжила, – куда романтичнее.

– И их смерть была жестокой. Бесчеловечной, – вздохнула Лайла. – Думаете, он… этот Вазин, тот, для кого Оливер приобрел яйцо?

– Есть и другие вероятности. Вся информация в моих заметках. Француженка, в жилах которой действительно течет кровь Романовой, и американец, по слухам, открыто скупающий краденые предметы искусства. Но этот Николас Романов Вазин, я все время мысленно возвращаюсь к нему. У него множество международных интересов: финансы, промышленность, но он слывет затворником. Имеет дома в Люксембурге, Праге, Франции, Нью-Йорке.

– Нью-Йорке?

Киринов кивнул.

– Норт Шор, Лонг-Айленд. Он редко принимает гостей и занимается бизнесом на расстоянии: телефоны, имейлы, видеоконференции. Говорят, он страдает мизофобией – боязнью микробов.

– Не желает замарать рук, – пробормотал Аш. – Все сходится. Нанимает кого-то, чтобы этот кто-то выполнял за него грязную работу.

– Я записал имена и изложил все, что сумел раздобыть, но это лишь шепоток или слухи. Жаль, что не смог раздобыть больше.

– Вы дали нам имена и направление поисков. Имена, которые мы можем упомянуть Бастоне, когда с ним встретимся.

– Что мы обязательно сделаем, – кивнула Лайла. – В четверг днем. Антония связалась со мной, перед тем как я спустилась сюда. Ее отец согласился поговорить с нами. Он сообщит нам детали встречи, но мы приглашены на виллу Бастоне в следующий четверг.

– В два часа, – закончил Аш. – Мой брат Эстебан занимался этим делом. Я попросил его подтолкнуть Бастоне.

– Прекрасно!

– Следующий пункт на карте, – покачал головой Киринов. – Вы будете держать меня в курсе? Жаль, что не могу полететь с вами, но семья и бизнес удерживают меня в Нью-Йорке следующие несколько недель. Кстати, о семье – мне пора вас покинуть.

Он поднялся.

– Удачи вам.

Он пожал руку Ашу, немного покраснел, когда Лайла обняла его у двери. Она вернулась, потирая руки.

– Давай погуглим насчет этого Николаса Романова Вазина. У нас, конечно, есть заметки Алекси, но не мешает еще порыться.

– У меня есть источник получше Гугла. Мой отец.

– О!

Деньги – к деньгам! Она уже говорила это себе.

– Прекрасная мысль. Постарайся сделать это, а я, как обещала, займусь ужином. Полагаю, нам нужно проверить еще две версии. Может быть, он их тоже знает.

– Или о них. Я не забыл, что он должен извиниться перед тобой, Лайла.

– Это стоит не во главе списка приоритетов, так что не стоит пока волноваться.

– Зато стоит во главе моего списка.

Он вошел в кухню, опередив ее. Налил два бокала вина.

– За кухарку! – провозгласил он, подав ей бокал. – Ухожу с твоей дороги.

Оставшись одна, она взглянула на бокал. Пожала плечами. Сделала глоток. Его отец может сообщить что-то новое. И это главное. Неважно, что она изобрела причину не появляться на похоронах Винни, и оба знали почему. Пока неважно, что думает о ней его отец.

– Позже. Кто знает, что будет иметь значение позже?

Прямо сейчас нужно сообразить, что готовить.

Он дал ей почти час.

– Пахнет здорово. Что это? – спросил он, когда снова появился на кухне.

– Трудно сказать. Это не креветки и не паста лингуини, но имеет элементы того и другого. Назовем это крелини. Я уже в Италии. Что бы там ни было, это почти готово.

Она подала свое блюдо на больших плоских тарелках, с кусочками розмаринового хлеба. Аш купил его в пекарне Люка. Ко всему этому полагалось честно заработанное вино.

Она попробовала. Кивнула. Как раз! Достаточно чеснока, и приятный запах лимона.

– Неплохо.

– Гораздо лучше! Это здорово!

– Вообще в стряпне у меня больше успехов, чем неудач, но зато неудачи монументальны.

– Тебе стоило бы записать рецепт.

– Это лишает вкус свежей спонтанности.

Она подцепила креветку, навертела на вилку лапшу.

– Так отец чем-то помог?

– Он знает Вазина, встречался с ним почти десять лет назад. По словам отца, тот казался не особенно общительным, но не был тогда отшельником, каким стал за последние годы. Он не женат и не был женат. Никто не знает, были ли у него женщины… или мужчины. Даже тогда он отказывался пожимать руки, хотя они встретились на мероприятии очень высокого уровня, где присутствовали несколько глав государства. Он привез с собой помощника, который весь вечер наливал ему воду из особой бутылки. Отец говорит, Вазин тщеславен, педантичен, эксцентрик без капли обаяния и физически весьма привлекателен.

– Высокий красивый брюнет. Я наспех погуглила, нашла фото восьмидесятых и девяностых. Гламур киношной звезды.

– Одно время он занимался кино. Финансировал несколько фильмов и собирался финансировать ремейк «Анастасии». Сценарий был написан, начался кастинг. Но тут пришло известие об анализе ДНК, и было объявлено, что Анастасия погибла вместе со всей семьей. Проект не состоялся.

– Огромное разочарование, полагаю.

– Примерно в это время он ушел из кинобизнеса, как утверждает отец. И то мероприятие, где они встретились, было одним из последних, на которое он принял приглашение. С тех пор он и стал настоящим затворником. И постепенно стал заниматься бизнесом удаленно. Как и сказал Киринов.

– Иметь такое богатство и не использовать его, чтобы повидать мир, новые места, наслаждаться ими. Встречаться с людьми?

Она рассеянно накрутила на вилку новую порцию лапши.

– Должно быть, у него серьезная фобия.

– Но это не делает его менее безжалостным бизнесменом. Его обвиняли в корпоративном шпионаже. Но орда его адвокатов сумела погасить пожар или раздать взятки. Его специальность – враждебные захваты.

– Похоже, он настоящий принц.

– Он так считает.

– Ха!

Она со смехом наколола на вилку креветку.

– Однажды он открыл доступ к своей коллекции, для газет, но и это заглохло.

Значит, он отрекся от общества, собирает предметы искусства, правит своей империей с помощью новых технологий. И все потому, что богат.

– Так богат, что никто точно не знает насколько. Есть кое-что еще, заставляющее меня, как и Алекси, подозревать Вазина.

– Что же?

– Мой отец знает о двух случаях, когда его конкуренты трагически погибали. В середине девяностых годов какой-то репортер, по слухам, работал над книгой об отце Вазина, который до сих пор жив. Но когда его послали освещать теракт в Оклахома-сити, он пропал. Больше о нем никто не слышал. Тело не найдено.

– Ты узнал об этом от отца?

– Он провел свое расследование, думая о том, что случилось с Оливером. Он не знает, чего я ищу…

– Ты так и не сказал ему? О яйце? Аш…

– Нет, не сказал. Он достаточно умен, чтобы понять, что мой интерес к Вазину как-то связан с гибелью Оливера. Он и без того сильно встревожен за меня, чтобы объяснять ему подробности.

– Сообщив подробности, ты дал бы ему какие-то ответы. Но не мне читать тебе лекции… я сказала родителям, что беру небольшой отпуск.

– Возможно, это к лучшему.

– Это я твердила себе, но все же чувствую себя виноватой. А ты нет.

– Ни в малейшей степени, – беспечно ответил он. – Что же до двух других имен, которые дал Алекси, отец не знает женщину, но довольно хорошо знает американца. Похоже, Джек Питерсон – человек, который не задумается, чтобы купить краденые товары, жульничать в карты или продать информацию. Он считает все это игрой. На убийство, особенно сына знакомых, такой не пойдет. Отец считает, Питерсон любит играть, любит выигрывать, но также имеет мужество проигрывать, сохраняя лицо.

– Не того типа человек, чтобы нанимать убийц.

– Да, мне тоже так кажется.

– Значит, пока сосредоточимся на Николасе Романове Вазине. Что, по-твоему, случится, когда мы упомянем это имя при Бастоне?

– Узнаем. Ты уже разобралась с вещами?

– Да, все под контролем.

– Прекрасно. Почему бы нам не убрать посуду? И нужно вывести пса. А потом я хочу сделать с тебя еще пару набросков.

Пытаясь продлить момент и оттянуть мытье посуды и прогулку с собакой, она взяла бокал с вином.

– Ты уже начал картину.

– Это другой проект. Я подумываю написать новые – для выставки будущей зимой.

Он поднялся и собрал тарелки.

– Хочу написать с тебя еще не меньше двух картин, и особенно ту, фею в беседке.

– О! Изумруды. Как сверкающая фея Динь-Динь из «Питера Пэна»?

– Определенно не как Динь-Динь. Скорее Титания, пробуждающаяся после дневного сна. И обнаженная.

– Что?! Нет.

Она рассмеялась абсурдности этой идеи, но потом вспомнила, что говорила «нет», впервые услышав и о цыганке.

– Нет, – повторила она. – Нет.

– Мы еще поговорим об этом. Пойдем прогуляем песика. Я куплю тебе мороженое.

– Ты не подкупишь меня мороженым. Я не скину одежду.

– Я знаю, как сделать так, чтобы скинула.

Он схватил ее, прижал спиной к холодильнику. Губы завладели ее губами. Руки скользили, брали, поддразнивали.

– Я не буду позировать голой. И не стану висеть голой в галерее Джули.

– Это искусство, Лайла. Не порно.

– Я знаю разницу. Но моя наго… та, – с трудом выговорила она, когда его большой палец задел ее сосок.

– У тебя совершенное тело. Стройное. Почти хрупкое. Но не слабое. Я сделаю несколько набросков. Если не понравится, я их разорву.

– Ты их разорвешь.

Он снова поцеловал ее.

– Я позволю тебе их разорвать. Но сначала мне нужно коснуться тебя. Заняться любовью. Потом нарисовать тебя, пока твои веки еще тяжелы. А губы мягки. Если не увидишь, как ты совершенна, как могущественна, как волшебна, ты разорвешь их. Вполне справедливо.

– Я… да. Я…

– Хорошо.

Он снова долго целовал ее, потом отстранился.

– Пойду за собакой.

Лайла как в полусне подошла к чуланчику за поводком. Остановилась.

Она перешла от твердого «нет» к полному согласию. Как это случилось?

– Но ты же сначала отказалась, – напомнил он, беря поводок.

– Для художника ты слишком хорошо умеешь торговаться.

– Кровь Арчеров.

Он пристегнул поводок и поставил Эрл Грея на пол.

– Пойдем гулять, – сказал он и ухмыльнулся, когда песик принялся танцевать.

Поскольку места хватало, Лайла поделила все, что хотела взять, на два чемодана. Так у нее всегда будет возможность для нового. И хотя она намеревалась отвезти часть вещей к Джули, Аш взял их к себе, а заодно и те, которые она собиралась пожертвовать.

Он обо всем позаботится.

Нужно признать, что так ей легче, спокойнее, но она не могла определить, когда начала привыкать к фразе «я позабочусь об этом».

Плюс она сдалась и позировала голой. Ей было стыдно, не по себе, пока он не показал ей первый набросок.

Боже, она выглядела прекрасной волшебницей. И хотя фея, которой она стала, была обнажена, но ее поза, крылья, пририсованные им, добавляли достаточно скромности, чтобы ее чувство неловкости притупилось.

Изумруды стали блестками росы в ее волосах, сияющих листьях в беседке.

Нагота лишь предполагалась… но она не была уверена, что скажет на это подполковник, если когда-нибудь увидит работу.

Она не разорвала рисунки. Не смогла.

– Он знал это, – сказала она Эрл Грею, заканчивая расставлять приветственный букет для клиентов. – Он знал, как получить желаемое. Не могу понять, что испытываю ко всему этому. Хотя следует восхититься, не так ли?

Она присела на корточки над собакой, наблюдая, как пес обхватил лапами маленького игрушечного котенка – ее прощальный подарок.

– Мне действительно будет не хватать тебя, мой карликовый герой!

Когда зажужжал звонок, она подошла к двери, посмотрела в глазок и открыла Ашу.

– Мог бы просто позвонить по телефону.

– А вдруг я хотел попрощаться с Эрл Греем? Увидимся, приятель! Готова?

Ее два чемодана, ноутбук, сумочка стояли у двери.

– Оставайся и будь хорошим мальчиком, – велела она собаке. – Они скоро будут дома.

Лайла в последний раз огляделась – все в порядке, – взяла сумочку и чемодан.

– По пути я заехал за Люком и Джули. Так что можем ехать прямо в аэропорт. Паспорт захватила? Прости, – добавил он, перехватив ее взгляд. – Привычка. Когда-нибудь путешествовала по Европе с шестью братьями и сестрами, трое из которых девочки-подростки?

– Не могу сказать, что испытала нечто подобное.

– Поверь, эта поездка пройдет куда легче, даже учитывая ее основную цель.

Он провел ладонью по ее волосам, наклонился, поцеловал ее – как раз в тот момент, когда лифт пополз вниз.

Он всегда делает что-то подобное. Все практично, организованно. Он обо всем позаботится… но стоит ему коснуться ее или взглянуть, и она забывает о практичности и организованности.

Она приподнялась на носочки, притянула его голову к себе. Поцеловала в ответ.

– Спасибо.

– За что?

– Во-первых, за то, что забрал к себе мои вещи и увез обноски. Я не поблагодарила тебя.

– Настойчиво твердила, что мне ни к чему брать на себя такой труд.

– Но сейчас я благодарю тебя. А еще спасибо за поездку. Какова бы ни была главная цель. Я лечу в Италию! Прекрасную страну. Лечу с лучшей подругой и ее парнем, который мне очень нравится. И лечу с тобой. Так что спасибо.

– А я лечу с лучшим другом, его леди – и с тобой. Так что и тебе спасибо.

– И еще одно спасибо, на этот раз авансом. Спасибо за то, что не запрезираешь меня, когда мы сядем в твой самолет и я не сдержу визга. Там будут ручки управления и кнопки для разных приборов. И мне захочется поговорить с пилотами. Может, они позволят мне посидеть немного в кабине? А вдруг ты будешь недоволен таким поведением?

– Лайла!

Он повел ее к двери.

– Я возил девочек-подростков по Европе. Меня ничто не может смутить.

– Это хорошо. Счастливого нам пути.

Она взяла его за руку, и они вместе вышли на улицу.

22

Она не взвизгнула. Но действительно стала играть со всем, с чем можно. Колеса еще не оторвались от земли, а она сошлась на «ты» с первым и вторым пилотами и со стюардессой.

Через несколько минут после того, как они оказались на борту, она уже топталась на кухне вместе с бортпроводницей.

– Там конвекционная печь, – объявила она Ашу, вернувшись. – Не просто микроволновка, а настоящая печь.

– И ты смогла бы на ней готовить?

– Могла бы… если бы мы летели в Китай. Еще у нас широкополосная многоканальная связь. Пока летим над Атлантикой, мы можем отослать имейл кому угодно. Я должна написать кому-то, обожаю новые технологии!

Она немного покружилась.

– И в душевой стоят цветы. Это так мило.

Она рассмеялась, когда хлопнула пробка от шампанского.

– Чертовски круто!

И осушила бокал.

Она все подмечает!

Может быть, он неосознанно понял это в момент их первой встречи даже сквозь пелену скорби, гнева и потрясения. Ее открытость всему новому, интерес ко всему, что встречается на пути. И абсолютный отказ принимать все как должное.

Он мог наслаждаться ею и своими друзьями. Наслаждаться коротким пребыванием в Италии, которая их ждет впереди. Позади остались Нью-Йорк и смерть. Часы, проведенные в самолете, способствовали прекрасному забытью.

Где-то над Атлантикой, после чудесного обеда с вином, она удалилась в кабину пилотов.

У него не было ни малейших сомнений, что перед этим она успела выпытать истории их жизни. Он не удивится, если ей позволят поуправлять самолетом.

– Оглянуться не успеем, как она усядется за штурвал, – подтвердила его подозрения Джули.

– Я как раз об этом подумал.

– Ты уже хорошо ее знаешь. Она привыкает к тебе.

– Правда?

– Ей трудно принимать все, что она не заработала, смириться с тем, что кто-то ей помогает и даже больше, полагаться на кого-то. Но она постепенно привыкает к тебе. Как человек, очень ее любящий, я очень рада. Ладно, пока посижу с книгой.

Она поднялась, подошла к креслу, откинула спинку и уютно устроилась.

– Я собираюсь просить ее выйти за меня. Снова.

Аш пораженно уставился на приятеля.

– Что?!

– Мы решили, что торопиться не будем.

Он взглянул на яркую гриву его волос.

– Если она скажет «нет», захочет подождать, я согласен. Но раньше или позже она выйдет за меня. Предпочитаю, чтоб раньше.

– Месяц назад ты поклялся, что никогда не женишься. И при этом даже не был пьян.

– Потому что для меня существовала только Джули, и я думал, что все испортил. Вернее, мы все испортили, – поправился Люк. – Во Флоренции я намерен купить кольцо и сделать ей предложение. Решил сказать тебе, потому что у нас дела, и я готов помочь тебе во всем, что понадобится. Мне просто нужно втиснуть это в расписание.

Он разлил остатки шампанского по бокалам.

– Пожелай мне удачи.

– Желаю. И не спрашиваю, уверен ли ты. Я все вижу.

– Никогда не был более уверен.

Он посмотрел на передние места.

– Ничего не говори Лайле. Она попытается держать все в тайне, но думаю, между подружками тайн нет.

– Рот на замке. Ты разбиваешь сердце Катрины.

Люк, поперхнувшись смехом, покачал головой.

– Серьезно?

– Еще как. Спасибо за это. Она перестанет посылать эсэмэски, пытаясь заставить тебя вернуть или завлечь в клуб, или пойти вместе на яхте. Или о чем там еще она думает.

– Она осаждает тебя? Ей что, двенадцать лет?

– Двадцать, и да, она меня достает. Я был твоим щитом, дружище, ты у меня в долгу.

– Ты можешь быть моим шафером.

– Я уже шафер.

Аш думал о том, что значит быть уверенным. Что значит идти вперед. О согласии.

Думал о своем брате, который всегда пытался схватить слишком много – и плохо кончил.

Он задремал и не услышал, как Лайла вернулась и растянулась рядом с ним. Когда он проснулся в темном салоне и увидел, что она прижимается к нему, – то понял, чего он хочет.

Он всегда знал, чего хочет, и умел это получить.

Но теперь он хотел не чего-то. Кого-то. Для того чтобы завоевать Лайлу, нужно куда больше, чем просто ее согласие. Но что? Как он может видеть ясно, если столько всего стоит на пути?

Их свела смерть. Потом все стало иначе. Но все же начало было невеселым. Смерть, все, что за ней последовало, и теперь то, чего они ищут.

Для того чтобы увидеть путь ясно, им нужно завершение начатого.

Он проверил часы, подумал, что они приземлятся приблизительно через час.

Передышка почти закончена.

Они вышли из самолета под итальянское солнце и направились к ожидавшей их машине с молодым вертлявым водителем Ланцо. Тот весело приветствовал гостей на превосходном английском и поклялся быть в их распоряжении в любое время дня и ночи в продолжение всего их визита.

– Мой кузен – владелец траттории почти рядом с вашим отелем. У меня есть для вас карточка. Вас превосходно обслужат. Моя сестра, она работает в галерее Уффици, она может устроить вам экскурсию. Если хотите, частную.

– У вас большая семья? – не упустила спросить Лайла.

– О, да. Два брата, две сестры и много-много кузенов.

– Все во Флоренции?

– Большинство здесь, некоторые живут не слишком далеко. Один из моих кузенов работает на Бастоне. Через два дня я отвезу вас на виллу. Это очень влиятельная семья, и вилла прекрасна.

– Вы там были?

– Да… иногда на вечеринках я подрабатываю там официантом. У моих родителей во Флоренции цветочный магазин. Время от времени я отвожу на виллу цветы.

– Да вы мастер на все руки.

– Простите?

– Работаете на многих работах. Владеете многими ремеслами.

Он вел машину, как маньяк, впрочем, остальные водители были не лучше.

Лайла всю дорогу наслаждалась беседой.

Ей понравился город, где освещение напоминало о подсолнухах и сам воздух, казалось, дышал искусством. Флоренция раскинулась под опрокинутой чашей небесной синевы. Скутеры завывали и мчались по узким улицам, между чудесными старыми зданиями, вокруг небольших изумительных площадей.

И люди. Так много людей всех национальностей – в кафе и магазинчиках и изумительных старых церквах!

Красные черепичные крыши раскалялись на августовской жаре. Над ними возвышался купол Дуомо. Яркие цветы в корзинах, ящиках и пузатых горшках сверкали у пропеченных солнцем стен.

Она мельком увидела ленивую змею реки Арно – на ней тренировались гребцы. Будет ли у них время прогуляться вдоль ее изгибов? Подняться на эти необычные мосты с постройками? И просто жить.

– У вас превосходный отель, – объявил Ланцо. – Там прекрасное обслуживание.

– А ваши кузены?

– Мой дядя там коридорным. Он хорошо о вас позаботится.

Ланцо подмигнул Лайле и подкатил к отелю.

Высокие, широкие, обрамленные темным деревом окна в белоснежных стенах. Едва Ланцо остановил машину, вперед выступил человек в безупречном сером костюме.

Лайла позволила всему словно обтекать ее: управляющий, пожатие рук, приветствия. Она просто немного постояла, впитывая все это: красивую улицу с магазинами и ресторанами, шум уличного движения, ощущение пребывания в новом и ином мире.

Она гуляла по вестибюлю, пока Аш улаживал детали. Все так тихо и роскошно: большие кожаные кресла, изящные лампы, много цветов.

Джули подошла к ней и протянула стакан:

– Сок розового грейпфрута. Потрясающе. Все в порядке? Ты что-то притихла.

– Впитываю. Все прекрасно. Но немного нереально. Подумать только, мы здесь, все четверо.

– Мы здесь, и я умираю, хочу принять душ. Как только в голове прояснится, я собираюсь получше тут оглядеться – здесь столько истории! По этим камням ступали великие! Ну надо же… Нужно же почувствовать, что я отрабатываю свое содержание. Завтра мы с тобой выделим немного времени на магазины. Нам нужно выглядеть так, словно мы каждый день посещаем богатые флорентийские виллы.

– Смотрю, ты все слушала.

– И так счастлива, что могу сделать это, не разговаривая с неоспоримо обаятельным водителем. У которого, возможно, столько же женщин, сколько кузенов.

– Во время разговора он смотрит тебе прямо в глаза, что немного меня беспокоило – ведь он вел машину!

И тут же поняла, что Аш делал то же самое. Смотрел прямо ей в глаза, когда говорил с ней. Когда рисовал ее.

Они поднялись наверх в крошечном лифте, и Лайла втайне радовалась, что управляющий беседует исключительно с Ашем. И с исключительной вежливостью показал им большой двойной номер люкс: просторный, уютный, идеально сочетающий пленительное достоинство Старого Света и современную роскошь.

Она уже представляла, как пишет за маленьким письменным столом, стоявшим у окна, где пестрели городские крыши, или делит с Ашем завтрак на залитой солнцем террасе, или свернулась с книгой на кремовых подушках дивана. Или лежит растрепанная и обвившаяся вокруг Аша в королевского размера постели, под золоченым потолком.

Взяв из фруктовой вазы чудесный персик, она понюхала его и вошла в ванную с большой стеклянной кабинкой, глубокой-глубокой ванной с джакузи и акрами белого мрамора с черными прожилками.

И тут же представила себе картину: свечи, Флоренция, залитая лунным светом, она и Аш в горячей пенной воде.

Нужно распаковать вещи, устроиться, освоиться. У нее всегда был определенный ритуал начала жизни в новом месте. Но она продолжала бродить по номеру, вдыхая запах персика, открывая окна навстречу воздуху, свету, запахам Флоренции.

Она обошла всю жилую зону. Аш закрыл входную дверь.

– Я останавливалась во многих впечатляющих домах, – сказала она ему. – Но этот оттеснил все другие и занял первое место. Где Джули и Люк? Здесь можно заблудиться.

– В своем номере. Она хотела разложить вещи и освежиться. Ей нужно посетить много галерей. Установить контакты.

– Верно.

– Ты не расспросила управляющего о его семейном положении, политических пристрастиях и любимом времяпрепровождении?

Она невольно рассмеялась.

– Знаю, это довольно бесцеремонно. Но я захвачена своим маленьким мирком. Так прекрасно снова очутиться во Флоренции, и я никогда не видела ее такой. Но что может быть лучше? Чудесно быть здесь вместе с тобой. И как здорово: гулять здесь вместе с тобой и не оглядываться постоянно в ожидании опасности. Все немного ярче. Немного прекраснее, чем в прошлый раз.

– Когда все закончится, нам не придется оглядываться в ожидании опасности. И мы сможем приезжать сюда, когда ты захочешь.

Сердце Лайлы сжалось. Она перекатывала персик в ладонях, изучая тем временем Аша.

– Это серьезное обещание.

– Я все обещания исполняю.

– Знаю.

Она отложила персик – насладится им позже, – сейчас у нее на уме было другое развлечение.

– Мне следует быть практичной, распаковать вещи, привести все в порядок. Но я хочу долгий-долгий горячий душ в этой изумительной ванне, так что…

Она пошла назад. Оглянулась.

– Заинтересован?

Он изогнул бровь.

– Только дурак не заинтересовался бы.

– А ты не дурак.

Она сбросила на ходу туфли.

– Ты удивительно свежа для той, что только что совершила трансатлантический перелет.

– А ты когда-нибудь путешествовал в междугородном автобусе?

– О’кей, твой верх.

– Даже при таком образе путешествий я подобна джерси.

Она вытянула ленту из волос и бросила на длинную гладкую стойку.

– Ты подобна Джерси?

– Ткань. Не штат. Мало изнашиваюсь и хорошо переношу путешествия.

Она взяла из корзины шампунь, открыла, понюхала. Хорош! Улыбнулась Ашу, сбросила блузку, капри, кружевной топ.

– И я очень вынослива.

Она взяла гель для душа, шампунь и подошла к душевой кабинке.

– Шелк роскошен, но джерси держится лучше.

Она включила душ, вошла в кабинку. Оставила дверцу открытой.

– Кстати, я сказала «долгий и горячий».

– Да, я понял.

Он наблюдал, как она раздевается, как поднимает лицо к струйкам, как подставляет голову под воду, пока волосы не заблестели, словно тюленья шкура.

Когда он встал сзади, она повернулась и обняла его за шею.

– Это третье место, где мы занимаемся сексом здесь.

– Я все это время была в коме?

– Это было в моем воображении. Превосходно.

– А где остальные два?

– Доверься мне.

Она прижалась губами к его губам.

– Постепенно все узнаешь.

Он уловил запах персиков, когда она погладила его щеку и прижалась теплым мокрым телом к его телу.

Аш подумал о цыганке, подстрекающей мужчину взять ее, и королеве фей, лениво просыпающейся после того, как взяла мужчину.

Подумал о ней, такой откровенной, такой свежей, с кучей маленьких потайных карманов, содержащих куда больше того, что она раскрывала о себе.

Пар поднимался: вода пульсировала, ее руки гладили его, бросая вызов, словно шепча приглашение.

Желание пело в его крови. Сгущалось, как пар, в жаре и влаге.

Он приподнял ее, подержал, как балерину на пуантах, жадно овладевая ее ртом, горлом, пока она не вцепилась ему в волосы, чтобы сохранить равновесие. Она что-то высвободила в нем. И чувствовала это в безумном биении его сердца, в отчаянной скачке его рук по своему телу.

Буйный восторг охватил ее.

Взять, просто взять… сплошные жадность и похоть и ненасытный голод плоти. Ощущение этого под ласками алчных рук, вкус языка, сплетенного с языком.

Он с отчаянным нетерпением сжал ее бедра, поднял еще на дюйм.

И ринулся в нее, так бурно, так резко, что она вскрикнула. Потрясенно. Торжествующе.

Быть настолько желанной – безоглядно желанной – и желать в ответ… это больше, чем она когда-либо испытывала. Она льнула к нему. Дыхание со всхлипами вырывалось из глотки под аккомпанемент громких шлепков плоти о мокрую плоть.

Она вобрала его в себя, окутала, завладела им и позволила владеть собой.

И наконец, громко закричав от наслаждения, капитулировала. Прильнула к нему, готовая растечься лужицей у его ног, если не прижмется покрепче.

Она перестала понимать, где они, почти не помнила, кто они, только цеплялась за него под бешеный галоп сердца, грохот которого отдавался в ушах.

Он бы отнес ее в постель, если бы хватило сил.

Отдышавшись, он прислонился щекой к ее макушке.

– Согрелась?

– Определенно.

– Но прошло не слишком много времени.

– Иногда ты слишком спешишь.

– А вот ты иногда очень нетерпелива.

Он отступил, открыл шампунь и, не отрывая взгляда от ее лица, стал намыливать ее волосы, пропуская их между пальцев. Потом повернул ее к себе, собрал ее волосы кверху и погрузил в них пальцы, массируя.

Дрожь восторга снова прошла по ее телу.

– Боже, ты умеешь жить!

– Всем иногда необходимо собраться с мыслями и лишь потом действовать.

На этот раз все было долго. Жарко и долго.

Проснулся он в тихой тьме. Потянулся к ней. Понял, что это стало привычкой. И недовольно повернулся на бок, когда не нашел ее.

Проверил время. Уже давно наступило утро. Он был бы счастлив оставаться там, где есть – будь она рядом, – снова заснуть или задремать вместе с ней.

Но поскольку он был один, то поднялся, раздвинул шторы и впустил итальянское солнце.

Он рисовал почти такие сцены – тени, обожженные солнцем дома, текстуры. Прекрасно, но слишком типично для картин. Его картин. Но если добавить женщину на крылатом коне, с развевающимися волосами, с подъятым мечом, все станет другим. Армия женщин: кожа и сверкающее вооружение, летящая над древним городом. Где произойдет битва?

Он должен написать картину – и выяснить.

Аш вышел из спальни, увидел, что гостиная так же пуста, как кровать. Он уловил запах кофе. Пошел на запах и увидел Лайлу в спальне поменьше. Она сидела за компьютером, стоявшим на маленьком изогнутом письменном столе.

– Работаешь?

От неожиданности она подскочила, как испуганный кролик, и рассмеялась.

– Боже! В следующий раз постарайся немного пошуметь или сразу вызывай «Скорую». Доброе утро.

– Договорились. Это кофе?

– Я заказала в обслуживании номеров. Надеюсь, ты не возражаешь.

– Еще бы, возражать!

– Возможно, он не слишком горячий. Я встала довольно давно.

– Почему?

– Полагаю, по привычке. Потом я выглянула в окно и пропала. Кто способен спать в таком окружении? Ну, очевидно, Люк и Джули, поскольку из их номера не слышно ни звука.

Он отпил кофе. Она права, горячим его не назовешь. Но пока что сойдет.

– Как хорошо! – воскликнула она. – А Джули и Люк так прекрасно смотрятся вдвоем.

Он что-то утвердительно промычал. Подумал об откровениях Люка.

– Хочешь позавтракать или собираешься еще поработать? Я все равно собрался заказать еще кофе.

– Я бы поела. С работой пока что покончено. Я дописала книгу.

– Как?! Дописала?! Потрясающе!

– Мне не следовало так говорить, потому что все нужно прочитать еще раз, отредактировать и поправить. Но в основном книга закончена! Во Флоренции! А первая была дописана в Цинциннати. Согласись, это не одно и то же.

– Нам следует отпраздновать.

– Я о Флоренции. Одно это уже праздник.

Но он заказал шампанское и кувшин апельсинового сока для «мимоз». Она не могла поспорить с его выбором, особенно когда появилась заспанная Джули и протянула:

– Ммммммм…

До чего же хорошо делить праздничный завтрак с друзьями. Тогда, закончив первую книгу, она была в Цинциннати одна. Вторая была завершена в Лондоне. Тоже в одиночестве.

– Как чудесно, – заметила она, передавая Люку корзинку с хлебом. – Я никогда не была в Италии с друзьями. Просто здорово!

– Этот друг потащит тебя по магазинам… через… час, – решила Джули. – Потом я пройдусь, посмотрю работы уличных художников, посмотрю, есть ли кто-то, кого я могу сделать богатым и знаменитым. Встретимся здесь или где пожелаешь, – улыбнулась она Люку.

– Посмотрим. Я собираюсь поиграть в туриста.

Он многозначительно взглянул на Аша.

– И нанимаю Аша своим личным гидом. Свободный день, верно?

– Ну, да.

Один день, подумал Аш, можно высвободить один день. Завтра начнутся вопросы, расследования… Но они заслужили один день.

А если друг хочет провести этот день в поисках кольца и снова связать себя брачными узами, он поможет.

– Почему бы нам всем не встретиться около четырех? – предложил он. – Выпить, подумать, что делать дальше.

– Где?

– Я знаю место. Пошлю вам эсэмэску.

Три часа спустя Лайла сидела с остекленевшими глазами, глядя на впечатляющую гору того, что называлось нарядной обувью. Туфли на каблуках, без каблуков, босоножки – всех мыслимых цветов. Запах кожи будоражил обоняние.

– Не могу. Нужно остановиться.

– Ни за что, – отрезала Джули, изучая лодочки цвета электрик со сверкающими серебряными каблуками высотой в милю. – Я могу подобрать к ним платье. Что думаешь? Они кажутся драгоценными украшениями для ног.

– Я даже не вижу их. Такое количество туфель меня ослепило.

– Я беру их и желтые босоножки. Как нарциссы. И босоножки без каблуков, с таким чудесным переплетением ремешков. Сейчас…

Она снова села, подняла красную босоножку, которую примеряла Лайла, прежде чем окончательно потерять способность различать туфли.

– Тебе нужны эти.

– Не нужны. И все это не нужно. Джули. У меня уже два пакета всякой чепухи. Я купила кожаную куртку. О чем только думала?

– О том, что ты во Флоренции, и где лучше покупать кожу, как не здесь? И ты только что закончила третью книгу.

– В основном закончила.

– Ты покупаешь эти босоножки.

Джулия соблазнительно помахала босоножкой перед ее лицом.

– Если не купишь, я куплю их для тебя.

– Ни за что.

– Попробуй меня остановить. Красные туфли – это классика, и они чудесные. И к тому же очень ноские. Они продержатся годы.

– Это верно.

Слабею, подумала Лайла. Она слабеет!

– Знала же я, что не стоило ходить с тобой по магазинам. Где я буду хранить все это? Я купила белое платье и маленький белый жакетик: нет ничего менее практичного, чем белое.

– И то, и другое будет изумительно на тебе выглядеть, и платье пригодится завтра. С этими…

Она подняла другую туфлю, босоножки на ремешках, цвета молодой листвы.

Лайла закрыла лицо руками и осторожно выглянула в щелочку.

– Они такие красивые!

– Женщина, которая не купит туфли во Флоренции, не может считаться настоящей женщиной.

– Эй!

– И ты можешь оставить в моей квартире все, что угодно, и знаешь это. Собственно говоря, я серьезно подумываю о квартире побольше.

– Что? Почему?

– Думаю, нам понадобится больше места, после того как я попрошу Люка жениться на мне.

– Иисусе!

Потрясенная, Лайла встала, уставилась на нее с разинутым ртом и снова плюхнулась на банкетку.

– Ты это серьезно?

– Сегодня утром я проснулась, глянула на него и поняла: это он. И я хочу быть с ним.

Джули, мечтательно улыбаясь, прижала руки к сердцу.

– Он то, что я хотела всегда. Хочу просыпаться рядом с ним по утрам, Хочу, чтобы он просыпался рядом со мной. Поэтому и собираюсь сделать ему предложение. Я даже не нервничаю, потому что если он скажет «нет», я толкну его под машину.

– Он не скажет «нет», Джули!

Она потянулась к подруге и обняла.

– Это так здорово! Ты должна помочь мне спланировать свадьбу. Сама знаешь, как я хорошо умею планировать!

– Знаю и обязательно тебя попрошу! На этот раз я хочу настоящую свадьбу и, возможно, даже надену белое.

– Непременно наденешь белое, – постановила Лайла. – Непременно.

– Значит, непременно. Но свадьба не должна быть слишком пышной и суматошной. Но обязательно настоящей.

– Цветы и музыка, и люди, подносящие платочки к глазам.

– На этот раз все это будет. Больше я не побегу к мировому судье. Я буду стоять с ним в присутствии семьи и друзей и с лучшей подругой в качестве подружки на свадьбе. И давать обещания. На этот раз мы их сдержим.

– Я так счастлива за тебя!

– Я еще не спрашивала его, но, полагаю, долго ждать не придется.

Джули просияла и громко чмокнула Лайлу в щеку.

– Мы покупаем туфли.

– Мы покупаем туфли.

Теперь у Лайлы было три пакета, а ведь она клялась, что купит только самые практичные и необходимые вещи, достойную замену тем, что пришлось выбросить.

Она честно призналась, что лгала себе, но, черт побери, при этом прекрасно себя чувствовала!

– Как собираешься сделать предложение? Где? Когда? Мне нужны все детали. Прежде чем встретимся с мужчинами.

– Сегодня вечером. Не хочу ждать.

– На террасе, на закате солнца.

Лайле достаточно было закрыть глаза, чтобы все представить.

– Закат во Флоренции. Доверься мне. Я знаю, как обставить сцену.

– Закат, – вздохнула Джули. – Звучит упоительно.

– Так и будет. Я сделаю все, чтобы увести Аша. Ты принесешь вино, наденешь что-нибудь сказочное, а потом, когда солнце будет клониться к горизонту, небо над городом становиться красным, золотым и роскошным, сделаешь предложение. И сразу же придешь, скажешь нам. Чтобы мы смогли за тебя выпить. После чего пойдем в тратторию кузена Ланцо и отпразднуем.

– Ну… может быть, не сразу.

– Самое меньшее, что ты можешь сделать, после того как вынудила меня купить три пакета одежды, – отложить насколько возможно секс по случаю помолвки, пока мы не отпразднуем.

– Ты права. Я эгоистка. Почему бы нам не…

Лайла схватила ее за руку:

– Джули! Смотри!

– Что? Где?

– Вон там, впереди. Как раз сворачивает… пойдем!

Стиснув руку Джули, Лайла пустилась бежать.

– Что? Что? Что?

– Это та женщина… азиатка… Джей Маддок!

– Лайла, этого не может быть! Сбавь темп!

Но Лайла тащила ее по брусчатке. Они свернули за угол, и Лайла успела увидеть женщину еще раз.

– Это она. Возьми.

Она сунула пакеты Джули.

– Я иду за ней.

– Ни за что!

Джули вцепилась в нее.

– Прежде всего, это не она, потому что как это может быть? А если и она, одна ты за ней не пойдешь.

– Я хочу убедиться и посмотреть, куда она пойдет. Пока!

И Лайла ловко прошмыгнула мимо нее.

– О, ради бога!

Нагруженная пакетами, Джули потащилась следом, на ходу вынимая телефон.

– Люк, я гонюсь за Лайлой, а она думает, что преследует убийцу. Ту женщину. Я не успеваю за Лайлой. И не знаю, где я. Где я? Она бежит к площади. Большой. Я обхожу туристов. Площадь… та, что с фонтаном… Нептун. Сейчас я потеряю ее из виду, она очень быстро бежит. Площадь Синьории! Я вижу «Геркулеса и Кака» Бандинели. Поторопитесь!

Джули сделала все, что могла, пробежала мимо фонтана, но Лайла была уже далеко.

23

Спустя короткое время она замедлила бег. Спряталась за статую. Женщина, которую она преследовала, шла размеренным целеустремленным шагом. Да, это Джей Маддок. Сомнений нет.

Лайла вышла из-за прикрытия, надела темные очки, смешалась с группой туристов, потом отошла и немного сократила расстояние. Джей прошла сквозь широкие арки с колоннами, которые, насколько Лайла помнила из предыдущих визитов, вели к улице.

Лайла точно знала, где находится.

Она проследовала за азиаткой на улицу: между ними было приблизительно полквартала. Если Джей обернется, увидит ее, придется либо бежать, либо драться. Она решит, если и когда настанет такой момент.

Но Джей продолжала идти. Снова свернула за угол, пошла по другой улице. До старого элегантного здания.

Частные резиденции. Квартиры.

Лайла вынула телефон, чтобы вбить адрес. И тут он зазвонил.

– Где ты, черт возьми?

– Стою на виа де Кондотта, около площади Синьории. Только сейчас видела, как Джей Маддок вошла в здание. По-моему, многоквартирное.

– Иди обратно к площади. Я вышел тебе навстречу.

– Конечно. Мы можем…

И он отключился. Она поморщилась.

– Ой, – пробормотала она и, в последний раз взглянув на здание, зашагала по направлению к площади.

Увидела, как он бежит к ней. Поняла, что «ой» – слабо выражает то, что сейчас будет. Неприкрытая бешеная ярость у него на лице словно сократила расстояние между ними и ударила ее как пощечина.

– О чем ты только думаешь, черт побери!

– Я подумала: вот она, женщина, которая хочет то, что есть у нас. И не задумается убить за это.

Он схватил ее за руку и повел туда, откуда они пришли.

– Полегче, Аштон.

– Не смей говорить мне ничего подобного! Я оставил тебя одну на несколько часов, а ты преследуешь ту, которая пыталась тебя убить. Или просто вообразила, что это она.

– Это была она. И важнее всего, что она тут делает. Как узнала, что мы здесь? Потому что это не чертово совпадение.

– Нет, важнее всего то, что ты по-идиотски рискуешь. Что, если бы она снова на тебя напала?

– Пусть сначала поймает! Я уже доказала, что проворнее. На этот раз я застану ее врасплох, не наоборот! И она не видела меня. Я хотела посмотреть, куда она пошла. И посмотрела. У меня есть адрес. Ты сделал бы то же самое на моем месте.

– Ты не можешь сбега́ть, куда и когда тебе вздумается. Она ранила тебя однажды. Я должен полностью доверять тебе, Лайла.

Говорит назидательно, как с непослушным ребенком!

Лайла мгновенно ощетинилась.

– Это не вопрос доверия. Не нужно рассматривать это под таким углом! Повторяю, она меня не видела. Я хотела проверить, куда она идет, и проверила. Увидела ее, увидела возможность и воспользовалась. И у меня есть адрес, ты меня слышишь? Я знаю, где она сейчас.

– Ты видела ее лицо?

– Достаточно хорошо. Я не настолько глупа, чтобы столкнуться с ней нос к носу. Видела ее лицо вполоборота. Добавь сюда рост. Фигуру, волосы, походку. Она пожаловала сюда за нами! Значит, нам все-таки следовало ходить да оглядываться.

– С ума сойти! Слава богу! – С бортика фонтана Нептуна вскочила Джули и, бросив пакеты, кинулась обнимать Лайлу словно вернувшуюся с того света. Затем она отстранилась и хорошенько встряхнула подругу.

– Ты совсем спятила?! – полуобморочно возопила она.

– Нет, и прости, что я тебя бросила. Но не могла же я ее упустить!

– Ты до жути меня напугала. Больше так делать не смей! Я вся трясусь!

– Прости. Со мной все в порядке.

Но она поймала взгляд Люка.

– Ты тоже зол на меня, – поняла она. И тяжко вздохнула. – Ладно, трое против одной. Смиряюсь перед большинством. Простите меня. Страшно подумать, что я расстроила трех своих любимых людей! Что будем делать? Вызывать полицию? Я знаю место, где скрывается преступник, которого разыскивает Интерпол.

Аш молча вытащил телефон. Лайла попыталась что-то сказать, но он попросту отошел.

– Он был вне себя, – признался Люк. – Ты не отвечала на звонки, мы не знали, где ты и что с тобой.

– Я не слышала. Он у меня в сумочке, а на улице шумно. Я вынула его, чтобы забить адрес, и ответила, как только услышала звонок. Простите меня.

Вернувшись, Аш приказал:

– Дай мне адрес.

Едва она назвала адрес, он снова ушел.

– Он всегда так долго злится? – спросила она Люка.

– Как когда.

– Я передал информацию детективу Файн, – сообщил Аш. – Они свяжутся с нужными властями быстрее, чем это могут сделать обычные туристы. Нам нужно вернуться в отель, убедиться, что там безопасно.

Что ж, снова она в меньшинстве, подумала Лайла и возражать не стала.

В отеле, прежде чем пойти к лифту, Аш остановился возле стойки портье.

– Кто бы ни позвонил, кто бы ни пришел, если ищут нас, служащие не должны давать никакой информации, не подтверждать, что мы здесь зарегистрированы и не соединять никого с нашим номером.

– Если она действительно здесь и ищет нас, то пусть поищет…

– Она здесь! Я не ошиблась! – подхватила Лайла, но Аш продолжал ее игнорировать.

– Я дал ее описание. Охрана отеля будет предупреждена.

Они вышли из лифта и пошли к номеру.

– Мне нужно сделать кое-какие звонки, – объявил он и удалился на террасу.

– Такое отчуждение невыносимо, – растерянно заметила Лайла. – Зачем он так?

– А ты попытайся представить, что бы с ним было, случись что с тобой, – предложил Люк. – И тот факт, что ничего не случилось, не сотрут из его сознания те десять минут страха, которые ему довелось пережить.

Но сам Люк все же смягчился. Поцеловал ее в макушку.

– Думаю, нам всем следует выпить.

Удрученная, Лайла ничего не ответила и понуро села, пока он открывал бутылку вина.

– И нечего дуться, – буркнула ей Джули, плюхаясь рядом в кресло.

– Я не дуюсь. То есть да, дуюсь. И если бы все злились на тебя, ты бы тоже дулась.

– Я бы не помчалась, как ошалевшая, за наемной убийцей.

– А я помчалась. Но очень осторожно – и сначала подумала, что я делаю. То есть помчалась обдуманно. Взвешенно. Ловишь разницу? И я извинилась. Никто не сказал, что я молодец, – ведь я узнала ее адрес!

– Молодец.

Люк протянул ей бокал вина.

– Только никогда так больше не делай.

– Не злись, – попросила она Джули. – Я купила туфли.

– Вот именно. Поэтому я не смогла тебя догнать. Если бы ты дала мне шанс, я бы пошла с тобой. И нас по крайней мере было бы двое, случись что-то нехорошее.

– Ты не поверила, что я действительно ее видела.

– Сначала нет. Потом перепугалась, что это была она. Но ты накупила туфель. Кстати…

Она встала, когда вошел Аш.

– Мне нужно убрать свои трофеи. Люк, пойдем. Посмотришь, что я купила.

Она сбега́́ет? Или деликатничает?

Лайла вздохнула. Возможно, и то, и другое, – решила она, когда Люк понес пакеты Джули в их часть номера.

– Я снова извинилась перед ними, – начала она. – Могу извиниться еще раз и перед тобой.

– Я поговорил с аэропортом, где мы держим семейные телефоны.

Его тон, холодный и деловитый, прямо противоречил жару, каким полыхали ее глаза.

– Кто-то, назвавшись именем секретаря моего отца, позвонил и попросил подтвердить информацию о нашем полете. Но это была не секретарь отца.

– Значит, она нас выследила.

– Скорее всего.

Он налил себе вина.

– Я заказывал машину с Ланцо и отель отдельно, по рекомендации, данной моей сестрой Валентиной более года назад. Ей довольно трудно нарыть все это, но, думаю, она роет.

– Нам стоит сказать Ланцо.

– Я уже сказал.

– Ты можешь сердиться на меня за то, что я сделала, но разве не лучше все знать? Любой из нас мог отойти, чтобы купить мороженого, и наткнуться на нее. Теперь мы знаем.

– Ты впуталась в это из-за меня. И это нельзя отрицать. Оливер умер из-за своих поступков, если не считать того факта, что я должен был обратить на него внимание раньше. Я, ни о чем не подозревая, вовлек в это Винни. С тобой этого не будет.

Он повернулся к ней, все еще не остыв от гнева.

– С тобой этого не случится! Либо ты дашь мне слово, что больше никуда не пойдешь одна, кого бы, по твоему мнению, ни увидела, либо я сажаю тебя на самолет до Нью-Йорка.

– Ты не можешь никуда меня посадить. Можешь сказать «убирайся», но не более того.

– Хочешь проверить?

Она взметнулась с кресла, забегала по комнате.

– Почему ты загоняешь меня в угол?

– Потому что ты слишком много значишь для меня, чтобы делать что-то другое. И ты это знаешь.

– Ты бы сделал то же самое.

– Тогда и разговор был бы другим. Мне нужно твое слово.

– Может, мне следовало с кокетством воскликнуть: «О, да это Джей Маддок, преступница в международном розыске, приехавшая убить нас всех», и снова пойти с Джули по магазинам покупать туфельки?

– Тебе следовало сказать «Думаю, это Джей Маддок». Взять телефон и позвонить мне. А потом бы ты последовала за ней. Ты бы постоянно была со мной на связи. Чтобы я не думал, что она может наброситься на тебя и изрезать в клочья, пока я покупаю тебе гребаную подвеску.

– Не смей сквернословить, хотя ты прав. Да. Ты прав. Я не привыкла советоваться ни с кем.

– Привыкай.

– Я пытаюсь. У тебя полмиллиона братьев и сестер, огромная семья. Ты привык. Я много лет жила самостоятельно. По собственному выбору. Я не подумала, что испугаю тебя, я… ты для меня тоже много значишь. Я не могу вынести мысли, что все испортила… с нами… со всеми.

– Я прошу твоего слова. Можешь давать его мне или не давать.

Она снова подавлена превосходящими силами противника.

Лайла сражалась с собой. Когда трое любящих ее людей относятся к случившемуся одинаково, нужно признать, что ее точка зрения нуждается в пересмотре.

– Я могу дать слово. Я попытаюсь помнить, что мне есть перед кем отчитываться, что ему важно, что я делаю. Я могу это сделать.

– Хорошо.

Она выдохнула. Эта история потрясла ее больше, чем она предполагала. Она не возражала против небольшой драки. Но как можно драться, когда она знает, что неправа?

– Мне страшно думать, что я так встревожила тебя и что не слышала дурацкого телефона, когда ты пытался дозвониться. Если бы на моем месте был ты, я бы тоже испугалась и рассердилась. Я отреагировала так, как привыкла реагировать и… Ты купил мне подвеску?

– Тогда это казалось правильным шагом. Теперь я не так уверен.

– Ты не можешь и дальше злиться на меня. Я слишком очаровательна.

– Не могу, но меня до сих пор трясет.

Она покачала головой, подошла к нему, обняла.

– Я слишком очаровательна. И действительно раскаиваюсь.

– Она убивает людей, Лайла. За деньги.

И ради развлечения, подумала Лайла.

– Я могу сказать, что была осторожна, но тебя там не было и ты можешь не поверить. У нее была большая модная сумка, никаких пакетов из магазина, и на этот раз – туфли на низком каблуке. Она ни разу не оглянулась. Шагала, как женщина, которой нужно срочно куда-то поспеть. Она либо живет в этом доме, либо с кем-то встречается там. Мы могли бы сделать анонимный звонок местной полиции.

– Файн и Уотерстон этим занимаются.

– Значит, нам остается ждать?

– Совершенно верно. А завтра мы, как и собирались, поедем к Бастоне.

Он взглянул поверх ее головы на туго набитые пакеты.

– Это все твое?

– Джули виновата! Нам бы стоило отпустить ее и Люка. Она хотела посмотреть работы уличных художников.

– Мы все поедем. С этого момента мы выходим только вместе.

– Хорошо.

Привыкай, напомнила она себе.

– Только вместе.

Может быть, им не следовало так горячиться, но Лайла подумала – как же хорошо выйти всем вместе на улицу, прогуляться! Они шли вдоль моста, под которым текла река. Джули хотелось увидеть побольше картин, которые художники выставляют на улице.

– Она так умно всегда говорит, когда рассуждает об искусстве, – тихонько поведала Лайла Люку.

– Я тоже мало что понимаю. Но вот эта картина, на которую они сейчас смотрят, мне нравится!

Лайла вгляделась в изображение: тихий двор – и цветы, много цветов, они выплескиваются из горшков на фоне стен, покрытых грубой штукатуркой. На картине разыгралась маленькая драма: малыш склонил голову над разбитым горшком, а в дверях стоит женщина.

– Как она по-доброму улыбается, – заметила Лайла. – Ей надо бы рассердиться, но она не может сердиться на своего малыша. Она просто заставит его убрать черепки, а потом они вместе пересадят цветы в другой горшок.

– Я бы сказал, ты понимаешь все куда лучше меня. Тоньше. Писательница, конечно! Но я вижу, что Джули это тоже понравилось достаточно, чтобы она взглянула и на другие работы этого художника.

– А твоя работа? Надо пройтись по пекарням, почерпнуть здешнего опыта, не помешает!

– Я уже заскочил пораньше с утра в пару мест. Попробовал любопытный рожок с шоколадом, получил наводку на несколько тайных пекарен.

– Что в них тайного?

– О! Они вдали от проложенных троп. Там начинают печь пирожные для кафе по ночам. Официально их не продают частным лицам, но случается все.

– Ночная охота за тайными пекарнями. Впечатляет. Я – за! Джули говорила, ты собираешься открыть вторую пекарню?

Она взяла его под руку, и они пошагали неспешно мимо художников, холстов, мольбертов, ведя беседу. Вскоре их догнала раскрасневшаяся от успеха Джули.

– Возможно, благодаря мне в чьей-то жизни произошел поворот. Босс дал мне добро подписать контракт. С тем художником, что нарисовал малыша во дворе.

– Картина чудесная. Мне понравилась.

– Картин мы покупаем у него три. Первое, что он сделал после того, как поцеловал меня, – позвонил жене!

– Очень мило.

– Сказочные украшения для ног и новый художник! – Джули с веселым смехом торжествующе подняла руки кверху и потрясла кулаками.

– Теперь мой день сделан.

Люк схватил ее за руку и закружил. Она разразилась новым каскадом смеха.

– Ничто не сделано без мороженого. Как насчет мороженого? – спросил Люк подоспевшего следом за Джули Аша.

– Еще бы!

– Если на повестке дня мороженое, мне нужно еще пройтись, чтобы его заработать.

Джули оглянулась на Аша.

– Тебе ведь тоже понравилось?

– Ощущаешь аромат цветов, жару, чувствуешь, что женщина на самом деле не сердится, и смирение мальчика перед тем, что его ждет. Он пишет сердцем. Это не просто техника.

– Я ощущала то же самое. У него даже нет агента. Надеюсь, он им обзаведется.

– Я дал ему кое-какие имена, – кивнул Аш. – Думаю, он быстро наведет мосты, стоит ему только приехать.

– Помнишь свою первую продажу? – спросила Лайла.

– Все помнят свою первую продажу.

– Как называлась картина?

– «Сестры». Три феи скрываются в лесу, наблюдая за приближением всадника. Я как раз закончил ее, работая во дворе отцовского дома, когда отец привез женщину, с которой в то время встречался, чтобы познакомить со мной. Он сказал, что она хочет получить картину. И добавил, что она может ее получить.

– Именно так?

– Тогда он не понимал, что я делаю или пытаюсь сделать. А она понимала. Она была агентом. Я всегда считал, что он привез ее исключительно для того, чтобы она сказала, что я должен бросить заниматься пустяками. Но вместо этого она дала мне свою карточку. Предложила представлять меня и немедленно купила картину. Она по-прежнему остается моим агентом.

– Обожаю хеппи-энды, и мороженое тоже. Я плачу! – объявила Лайла. – Что-то вроде извинения за мой сегодняшний промах.

И они пошли в парк по широкой дороге садов Боболи. Аш повел ее к пруду, где стояла Андромеда, окруженная густой растительностью.

– Сядь и скрести ноги.

Она послушалась, подумав, что Аш хочет сделать снимок, но тут же замахала руками, когда он вытащил блокнот.

– Камера быстрее.

– У меня кое-что на уме. Пять минут. Поверни голову, только голову, к воде. Хорошо.

Она смирилась, поскольку Джули и Люк все равно отошли.

– Все это займет не так мало времени, – предсказала Джули.

– Я знаю, как он работает.

Люк приподнял ее лицо, потом поцеловал ее пальцы.

– Здесь так прекрасно. Давай посидим минуту, насладимся тишиной.

– День просто роскошный. Даже с перерывом на высокую драму. Они прекрасно смотрятся вместе. Не находишь? Я не знаю Аша так хорошо, как ты, но никогда не видел, чтобы он так относился к женщине, как к Лайле. И я знаю ее. Она с ума сходит по нему, и это тоже впервые.

– Джули!

– Мммм…

Она положила голову ему на плечо, с улыбкой наблюдая за рисующим Ашем.

– Я люблю тебя.

– Знаю. Я тоже люблю тебя. Это делает меня такой счастливой.

– Я хочу сделать тебя счастливой, Джули.

Он повернулся и повернул ее так, чтобы они стояли лицом друг к другу.

– Я хочу, чтобы мы всю жизнь делали друг друга счастливыми.

Он вынул из кармана коробочку, открыл:

– Выходи за меня замуж, и начнем все сначала.

– О боже… Люк!

– Не говори «нет». Скажи «давай, подождем», если уж так нужно, но не говори «нет».

– Нет? Я не собираюсь сказать «нет». Я собиралась сделать тебе предложение сегодня вечером. На закате. Я все продумала.

– Ты собиралась сделать мне предложение?

– Я не хочу ждать.

Она бросилась ему на шею.

– Я не хочу ждать. Я хочу снова выйти за тебя замуж. Но как будто в первый раз. Как будто в первый раз! Ты купил мне кольцо!

– Я не хотел выбирать бриллиант. Новый старт… вот.

Она надел на ее палец кольцо с квадратным изумрудом.

– За сегодня и все завтра, которые мы сможем быть вместе.

– Мы опять нашли друг друга.

Ее глаза наполнились слезами. Камень сверкнул на солнце.

– И он прекрасен, Люк.

Она коснулась губами его губ.

– Мы прекрасны.

Прошло скорее двадцать минут, чем пять, но Аш наконец подошел к ней, присел на корточки и поднес блокнот к ее лицу.

Она стала рассматривать наброски. Она среди кустов. На заднем фоне блестит вода и возвышается богиня.

Он заставил ее поднять руку ладонью вверх.

– Кто я на этот раз?

– Современная богиня, черпающая новую силу у старой. Я могу сделать это в угле, без цвета, с намеком на бурю, идущую с запада.

Он встал, протянул руку, чтобы помочь ей подняться.

– И все это пришло тебе в голову от созерцания пруда?

– Это ты, – просто ответил он и огляделся.

– Вот они где.

Он взял Лайлу за руку и подвел к берегу.

– Простите. Я увлекся.

– Я тоже.

Джули вытянула руку:

– О, какое роскошное кольцо! Когда ты… о, боже!

– Мы женимся!

Джули подпрыгнула, обняла Лайлу, потом Аша.

– Как насчет заката?

– Он успел меня обогнать.

– Поздравляю!

Лайла в свою очередь обняла Люка.

– Я так счастлива! Нужно отпраздновать!

– Я знаю место, – кивнул Аш.

– Ты уже говорил. Веди! Мы намерены выпить за истинную любовь, потерянную и найденную.

– Простите, – сказал он, услышав рингтон телефона. – Мне нужно ответить.

– Это…

Он предупреждающе поднял палец и отошел.

Сосредоточься на этом моменте, велела себе Лайла.

– Нам пора планировать свадьбу.

– И быстро. Конец сентября.

– Очень скоро, но я берусь за работу. Нужно договориться, где праздновать. Я составлю список. И… что там? – спросила она, когда Аш вернулся.

– Ее там не было. Этой Маддок.

– Говорю, это была она! Я сама видела, как она туда входила.

– И ты не ошиблась. Это была она. Но ее там не было. Зато там был арт-дилер по имени Фредерик Капелли. Она перерезала ему горло.

Джей отправила эсэмэску из своего уютного номера во Флоренции.

«Пакет выслан».

Все очень просто, подумала она, откладывая телефон и принимаясь тщательно чистить нож. Эта маленькая дополнительная работа пополнит ее счет. И ее эффективность понравится нанимателю. Ей нужно было обрести равновесие духа после позорного провала в Нью-Йорке.

Тощая сука не должна была от нее ускользнуть! Нужно признать, что она потеряла бдительность. Кто бы подумал, что костлявая идиотка наберется храбрости убежать. И где она научилась так драться?

Но Джей этого не забудет.

Не она виновна в смерти Оливера, его шлюхи и этичного дядюшки. Ей навязали этого кретина Ивана, совершенно терявшего голову при виде крови.

Но она прекрасно понимала, что нанимателя не интересуют причины и извинения.

Джей разглядывала нож. Наблюдала, как он поблескивает серебром в свете, проникавшем сквозь окна. Арт-дилер – легкая добыча. Один взмах ножом – и все кончено.

Убийство осветило ее день, хотя было унизительно несложным.

Она взглянула на то, что считала своим бонусом. Его бумажник с чистенькими новенькими евро, часы – антикварный Картье, претенциозное кольцо с мизинца, хотя бриллиант был довольно крупным и чистым.

У нее было время обыскать квартиру, взять легко перевозимые ценности. По какому-то капризу она забрала галстук от Эрме.

Она избавится от всего, кроме галстука, – он пойдет в ее коллекцию. Она так наслаждалась своими маленькими сувенирами!

Полиция, по крайней мере вначале, посчитает причиной убийства неудачное ограбление.

Но Капелли мертв, потому что она убила его и потому что он не нашел яйцо, как обещал. В отличие от Оливера Арчера.

Никто не хватится его до следующего понедельника, что дает ей достаточно времени, чтобы разыскать Арчера и его суку.

Она проследила за ними до Флоренции, верно? Хорошо, что платила за комнаты (из своего кармана), местоположение которых позволяло следить за нью-йоркским домом Арчера. И ей повезло увидеть лимузин, увидеть, как он идет к машине с чемоданом.

Но удача ничего не значит без умения. А проводить его до аэропорта, уточнить дату полета – все это требовало умения. И удовлетворило нанимателя настолько, что он распорядился о ее полете во Флоренцию на одном из своих частных самолетов.

Небольшие каникулы после убийства не помешают, решила она. И несколько друзей, чтобы разделить каникулы с ними. Они не подозревают, что остаются в поле ее зрения и будут как нельзя более беспечны.

Мужчина вроде Арчера – с его деньгами – остановится в дорогом отеле или на дорогой квартире. Они будут посещать типичные туристские достопримечательности. Искусство сыграет свою роль.

Теперь, когда она отправила пакет, можно начать охоту.

И охота закончится убийством. Ей не терпится покончить с ними.

Она сунула нож в изготовленный по заказу гибкий футляр, где хранила кинжалы, аккуратно его свернула. Ничего, она обязательно использует несколько на той суке, которая раскроила ей губу.

Они отпраздновали помолвку шампанском в уличном кафе, пока мимо тек поток пешеходов.

Джей Маддок в их числе не было. Лайла постоянно была начеку, рассматривая лица, даже когда болтала о цветах и подготовке к свадьбе.

– Поняла.

Лайла постучала пальцем по столу.

– Ты хочешь простую элегантность и искреннее веселье. Ритуал и все, что к нему полагается, сопровождаемый рок-н-ролльной вечеринкой.

– Примерно так.

Джули улыбнулась Люку.

– Ты тоже считаешь, что все так и должно быть?

– Ты уже все сказала за меня.

– Да, вы перечислили все главные пункты, – сказала Лайла, когда Джули нагнулась, чтобы ее поцеловать. – Я рада, что надела темные очки, потому что от вас идет такое сияние, что глазам больно! Может, на свадьбе всем следует раздавать такие, чтобы гости чувствовали себя комфортно. Вношу в список.

– Она шутит, – посмеялась Джули.

– Может быть. Но я определенно не шучу насчет объезда магазинов в поисках самого главного элемента – подвенечного платья. Если у нас будет время, можно посмотреть прямо здесь, во Флоренции.

– Ты читаешь мои мысли.

Лайла подтолкнула Аша.

– Ты что-то притих.

– По моему опыту, мужчины имеют крайне мало общего со свадебными планами и их выполнением. Они приходят на собственную свадьбу. И на этом их обязанности выполнены.

– Подумай снова. У меня будет список для тебя, мистер Шафер. Можешь начинать новую потрясающую таблицу. Думаю…

Она осеклась – снова зазвонил его телефон.

– Арчер… да… хорошо… никаких имен? Нет, все правильно, спасибо. Да, прекрасно. Еще раз спасибо.

Он выключил телефон, снова поднял стакан.

– В отель звонила женщина, просила соединить с моим номером. Как я попросил, портье сказал, что я там не живу. И ты тоже. Она спрашивала и о тебе.

– Она начала обзвон.

– А если бы ты ее не увидела, я не попросил бы у стойки портье никому ничего не говорить.

– И она знала бы, где мы остановились. Вот что главное.

– Увидеть ее и бежать за ней – вещи разные. Но я оттаиваю. Давайте еще выпьем, и можешь развлекаться, разыскивая ее лицо в толпе.

– Я делала это незаметно.

Он только улыбнулся и сделал знак официанту.

24

Она надела белое платье и новые туфли и должна была признать, что Джули, как всегда, попала прямо в яблочко. Классный и классический летний вид, решила она, и в довершение всего заплела волосы и уложила в нетугой узел на затылке.

Никто не заподозрит, что это ее первый, не связанный с работой визит на итальянскую виллу.

– Выглядишь почти безупречно, – заметил Аш, войдя в спальню.

– Почти?

– Почти.

Он открыл верхний ящик комода, вынул коробочку.

– Примерь это.

Она с восторженной улыбкой подняла крышку и уставилась на футляр. Обычные сувенирные подвески не кладут в кожаные футляры.

– Проблема?

– Нет.

Глупо нервничать из-за подарка.

– Просто растягиваю удовольствие.

Она вынула футляр, открыла.

Подвеска-слезинка сияла мягким сиренево-голубым светом в тонкой оправе из мелких бриллиантов. Она свисала с двух тонких, как паутина, цепочек, где тоже капельками росы сверкали бриллианты.

– Это… это прекрасно. Лунный камень!

– Он показался мне подходящим для женщины, которая в общих чертах закончила третью книгу об оборотнях.

Он сам расстегнул цепочку, вынул из футляра сокровище и надел ей на шею. Застегнул и встал за ее спиной, изучая отражение в зеркале.

– Теперь ты само совершенство.

– Она просто роскошная!

Но Лайла смотрела не на цепочку, а на него. Ему в глаза.

– Знаешь… я чувствую прежде всего твою заботу. Ты ведь подумал о чем-то, что станет особенным для меня! Я просто влюбилась в нее, не потому что она роскошна. Но потому, что ты об этом подумал. Спасибо. Не знаю, что еще сказать.

– Ты только что все сказала. Мы были правы, когда отпраздновали вчера с Джули и Люком. И это празднество – твоих рук дело.

Она повернулась. Прижалась к нему щекой.

– Мне впервые в жизни дарят такое прекрасное украшение. И это много для меня означает.

Он чуть отстранил ее. Погладил по плечам, вглядываясь в лицо.

– Нам нужно о многом поговорить, когда вернемся в Нью-Йорк.

– Почему мы не можем поговорить здесь, в Италии?

– Сегодня потому, что мы уезжаем и нужно закончить это дело. Вообще нам пора. Я позвоню Ланцо.

– Я готова, только возьму сумочку.

Когда он ушел, она повернулась к зеркалу, погладила камень. И глянула на бинокль, который положила возле окна.

Не странно ли, что ее хобби привело к этому? И как справиться с таким чувством, что она скользит вниз, вниз, вниз по длинному-длинному туннелю в любовь?

И не за что зацепиться… нет возможности заползти в пещерку, отдышаться, умерить скорость, потому что стенки очень гладкие и без всяких пещерок. И как захватывает дух… и непонятно, сумеет ли она приземлиться.

Жить одним днем? – спросила она себя, беря сумочку. Заняться тем, за чем они приехали, а потом тем, что всплывет после? Да. Это единственный способ.

Но глядя в последний раз в зеркало, на подвеску, она сознавала: он знает ее. Понимает, что имеет для нее значение. И это так же прекрасно, как и подаренный им камень.

После Лайла думала о поездке в Тоскану в цвете. Синие небеса, желтые подсолнухи, пляшущие на ветру в полях вдоль дорог. Приглушенная зелень холмов, оливковых рощ, конических кипарисов, все цитрусовые оттенки лимонов, лаймов, апельсинов, свисающих с деревьев, и темно-фиолетовые гроздья винограда на лозах.

Сады, пылающие жаркими красками красного и фиолетового или пламенем желтого и оранжевого переливались на солнечном свету на фоне пропеченных жарой белых стен домов или крепких кирпичных стен. Мили и мили виноградников поднимались по террасам холмов или ровными рядами шагали по полям.

Если бы она умела рисовать, как Аш, она бы написала тысячу картин: пылающие цвета на жарком солнце.

Ланцо разбавлял дорожную скуку потоками местных сплетен или вопросами об Америке, куда клялся обязательно когда-нибудь поехать.

Аш думал о полете как о возможности передохнуть, а она считала, что отдыхает сейчас, потому что едет мимо картин, от пейзажа к пейзажу.

Мрачноватый и пыльный в один момент и тут же расцвеченный живыми красками. Одна красота сменялась другой. И все было насыщено ярким светом.

Они свернули с дороги на крутую узкую гравийную тропу и стали подниматься наверх между оливковыми рощами.

Она увидела высеченные в склоне холма грубые ступени, словно созданные неким древним гигантом. Полевые цветы пробивались сквозь трещины, чтобы пить солнечные лучи, как раз пониже маленького плоского островка земли с железной скамьей.

Чтобы посидеть… увидеть все…

– Это поместье Бастоне, – сообщил Ланцо. – Джованни Бастоне. У него богатая вилла. Его сестра и мать тоже живут в поместье. В прекрасном доме. Его брат живет в Риме и присматривает… как это… за их интересами. А еще одна сестра живет в Милане. Поет в опере, известное сопрано. А еще один брат погиб молодым в автокатастрофе.

Он осторожно свернул к железным воротам, соединявшим белые стены.

– Охрана, вы понимаете. Они ожидают вас, и моя машина известна.

Не успел он договорить, как ворота открылись.

Древесные рощицы, ухоженные сады вели путь к гламуру виллы, казавшейся одновременно величественной и уютной, с высокими арочными окнами, изгибами портиков и бесконечными террасами. Без этих мягких линий, очарования лоз, поднимавшихся по этим террасам, вилла доминировала бы над пейзажем, но сейчас, на взгляд Лайлы, здесь царила гармония.

Красночерепичная крыша поднималась, выделялась, скашивалась над светло-желтыми стенами. Подъездная дорожка кружила вокруг центрального фонтана, где вода причудливыми струями лилась из сложенных рук русалки, присевшей на груде камней.

– Интересно, нужна ли им бывает домоправительница.

Джули закатила глаза.

– Ну да, что еще интересного может быть.

Ланцо открыл дверь машины, как раз когда на крыльцо вышел мужчина в песочного цвета брюках и белой рубашке.

Белые волосы прошиты черными прядями. Густые изогнутые брови тоже черно-белые. Вид у него был ухоженный, фигура солидная, хотя толстым его назвать было нельзя, желто-карие глаза сверкали на загорелом лице с острыми чертами.

– Добро пожаловать! Я Джованни Бастоне.

Он протянул руку Ашу.

– Вы похожи на отца.

– Синьор Бастоне, спасибо за гостеприимство. Это мои друзья, Лайла Эмерсон, Джули Брайант и Люк Толбот.

– Очень рад.

Он поцеловал руки Джули и Лайле. Обменялся рукопожатием с Люком.

– Заходите поскорее в тень. Ланцо, у Мариетты на кухне есть для тебя нечто особенное.

– Спасибо, сеньор Бастоне.

– Пожалуйста.

– Ваш дом выглядит так, словно вырос здесь, под солнцем, сотни лет назад.

Бастоне одарил Лайлу сияющей улыбкой.

– Превосходный комплимент. Лет двести – это самой старой части.

Уже очарованный, он положил руку Лайлы на сгиб своей. И повел внутрь.

– Мой дедушка расширил дом. Амбициозный человек. И деловой.

Он привел их в широкое фойе, вымощенное золотистыми изразцами, с кремовыми стенами и темными потолочными балками. Лестница была винтовой, что опять же смягчало линии. Широкие арочные входы вели из комнаты в комнату. Картины в позолоченных, потемневших от времени рамах, от тосканских пейзажей до портретов и натюрмортов.

– Мы должны поговорить об искусстве, – начал Бастоне. – Моя страсть. Но сначала выпьем, да? Для друзей всегда должно иметься вино. Надеюсь, ваш отец здоров?

– Да, спасибо, и посылает вам привет.

– Наши дорожки давно не пересекались. Но недавно я виделся с вашей матерью.

– Я не знал.

– Красавица.

Он поцеловал кончики пальцев.

– Согласен.

– Исключительная женщина.

Он вывел их на террасу под навесом, затканным бугенвиллеями. Цветы яркими букетами валились и выплескивались из терракотовых горшков высотой до пояса. Желтый пес дремал в тени. Тосканские холмы, поля и рощи расстилались внизу зеленым даром.

– Вы, должно быть, пьянеете каждый раз, когда выходите на террасу. Какой вид! – поспешно воскликнула Лайла, когда он нахмурился. – Хмельное вино.

– Да, именно. Вы умны. Кажется, пишете книги, да?

– Да.

– Садитесь, пожалуйста, – пригласил он, показывая на стол, где уже стояло вино, бокалы, красивые подносы с фруктами, сыром, хлебом – нескольких видов, оливками.

– Вы должны попробовать наш местный сыр. Нечто особенное. А вот и моя жена. Джина, это наши друзья из Америки.

Стройная женщина с выцветшими на солнце прядями, глубокими темными глазами, быстро вышла из тени.

– Пожалуйста, простите, что не встретила вас.

Она что-то протараторила мужу по-итальянски, отчего тот слегка усмехнулся.

– Я объясняла Джованни, что звонила моя сестра. Небольшая семейная драма, так что меня задержали.

Ее муж представил гостей и налил всем вина.

– Полет прошел благополучно? – спросила Джина.

– Да, и дорога до Флоренции была великолепной.

– Вам нравится Флоренция? Такая еда, магазины, искусство.

– Да, все.

Они поболтали немного. Разговор был живым и непосредственным. Наблюдая за Бастоне и его женой, Лайла видела в них людей, проживших вместе целую жизнь и все же не потерявших способность наслаждаться и ценить эту жизнь.

– Вы встретили возлюбленную моего мужа, – сказала Джина Лайле.

Бастоне хмыкнул и воздел глаза к небу.

– А, молодая американка! Между нами была такая страсть, такой накал! Ее отец не одобрял наших встреч. Но от этого страсть только раскалялась. Я писал оды и сонеты, сочинял для нее песни. Такая боль и радость первой любви. Потом она исчезла.

Джованни щелкнул пальцами.

– Как мечта.

Он взял руку жены. Поцеловал.

– Но тут появилась прекрасная тосканская женщина. Которая отказывала мне, выгоняла, а я проклинал ее, молил, ухаживал, пока она не сжалилась надо мной. С ней я прожил на самом деле оды, сонеты и песни.

– Сколько лет вы женаты? – спросила Лайла.

– Двадцать шесть.

– И все равно песня.

– Да, каждый день. Иногда музыка немного фальшивит, но это всегда песня, которую стоит спеть.

«Самое лучшее описание прекрасного брака, которое я когда-либо слышала», – решила Лайла.

– Помните, нужно петь, – велела она Джули и Люку. – Синьор Бастоне, они вчера были помолвлены.

Джина захлопала в ладоши и с чисто женским любопытством стала изучать кольцо Джули.

Бастоне поднял бокал.

– Пусть ваша музыка будет сладостной. Салют!

Аш постепенно подвел беседу к нужной теме.

– Наверное, вам было бы интересно встретиться с Мирандой. И Лайла, и я нашли историю о вашем дедушке и партии в покер с Джонасом Мартином весьма занимательной.

– Они так и остались друзьями, хотя редко видели друг друга с тех пор, как мой дед вернулся домой и стал заниматься бизнесом. По словам деда, Джонас любил играть, но почти всегда проигрывал. Его называли…

– Неудачником Джонни? – подсказал Аш.

– Да-да.

– И проигрывал фамильные ценности? Это вошло у него в привычку?

– Бывало, как вы понимаете. Он был э… избалован. Молод и немного буен, так сказал дед. И добавил, что отец Мартина очень разозлился, когда узнал об этой ставке, но игра есть игра. Вы собираетесь писать о том времени?

– Я очень заинтересована, – кивнула Лайла. – Миранда не знала, что именно поставил Джонас, какое фамильное достояние было навеки потеряно. Не могли бы вы сказать мне, что это такое?

– Я могу сделать больше. Могу показать. Хотите посмотреть?

Сердце Лайлы заколотилось в горле. Она едва нашла в себе сил кивнуть.

– Очень.

– Пожалуйста, пойдем.

Он поднялся.

– Захватите вино. Мой дед любил путешествия и искусство. Он путешествовал по делам: то, что мы сейчас называем созданием сети.

Он повел их назад – по золотистым изразцам, под арками.

– Он искал предметы искусства, что-нибудь очень ценное, куда бы ни отправился. Это увлечение перешло к моему отцу, а от него – ко мне.

– У вас превосходная коллекция, – заметила Джули. – Вот это!

Она остановилась у портрета женщины, мечтательной и романтичной.

– Это ранний Умберто Боччони?

– Совершенно верно.

– И это.

Джули перешла к картине, написанной в глубоких, роскошных тонах. Лайла различила смутные силуэты людей.

– Одна из его поздних работ, когда он влился в течение итальянских футуристов. Обе великолепны. Мне нравится, что вы повесили их рядом, видна эволюция творчества, движение.

– Вижу, вы разбираетесь в искусстве.

Он взял ее за руку:

– У вас своя галерея.

– Я управляющий.

– Хороший управляющий все равно что владелец. Я надеюсь, вы хороший менеджер.

Когда они прошли через следующую арку, Джули остановилась как вкопанная.

Это, по мнению Лайлы, не могло быть гостиной. Слишком приниженный и ординарный термин. Салон – может быть. Но, скорее, галерея.

Здесь были стулья и диваны с пастельной обивкой. Столы. Шкафы, комоды от простых до вычурных, поблескивавших от времени. Маленький камин, обрамленный малахитом, был полон ярко-оранжевых лилий.

И повсюду царило искусство.

Картины, от выцветших икон до старых и современных мастеров. Скульптуры из гладкого мрамора, полированного дерева, необработанного камня стояли на пьедесталах и специальных столах.

Настоящие шедевры.

– О!

Джули прижала руку к груди.

– Мое сердце!

Бастоне хмыкнул и потянул ее за собой.

– Это еще одна песня, которую нужно спеть. Согласны, Аштон? И неважно, песня ли это горя или радости, любви или отчаяния, войны или безмятежности – она должна быть спета.

– Искусство требует этого. А тут у вас настоящая опера.

– Три поколения. Любители искусства, и ни одного художника среди нас. Так что нам суждено быть покровителями. Не созидателями.

– Есть искусство без покровителей. Но художник редко процветает без их великодушия и оценки.

– Я должен посмотреть ваши работы, когда приеду в Нью-Йорк. Я был заинтригован тем, что увидел в Интернете, а кое-какие картины вызвали у Джины вздох. Какую, дорогая, ты хотела получить?

– «Лес». На картине – деревья и женщины, и сначала кажется, что они зачарованы. Пленницы. Но потом, когда приглядишься, они…

Она смешалась, заговорила с Бастоне по-итальянски.

– Да-да, волшебницы, магия. Они и есть лес: это так мощно и… вы феминист. Это правильно?

– Да. Вы видели то, что видел я, а это большой комплимент.

– Вы можете ответить мне тем же, написав моих дочерей.

– Джина!

Но она отмахнулась от мужа.

– Джованни говорит, я не должна вас просить, но если не просишь, как получишь желаемое?

Она подмигнула Ашу.

– Мы поговорим.

– Но вы здесь, чтобы видеть выигрыш моего дела!

Он повел их к расписной витрине с полками из змеевика и коллекцией усыпанных драгоценными камнями и украшенных эмалями коробочек.

Он поднял одну.

– Чудесная вещь. Портсигар с цитрином с эмалью и в золоте. Дополненный сапфиром-кабошоном – в качестве кнопки, его открывающей. С инициалами мастера Фаберже Михаила Перхина. Большая потеря для Мартинов.

– Он прекрасен.

Лайла глянула в глаза Бастоне.

– И причина вражды между семьями. Поэтому моя жена не американка.

Он подмигнул Джине.

– Синьор Бастоне.

Лайла положила на его руку свою.

– Иногда нужно доверять людям.

Она слегка подвинулась, взглянула на Аша.

– Нужно доверять. Вы знаете человека по имени Николас Вазин?

Хотя лицо Бастоне оставалось бесстрастным, она почувствовала, как сжалась его рука. И увидела, как с лица Джины сошла краска.

– Имя мне незнакомо.

Он осторожно положил портсигар на место.

– Мы так наслаждались вашим обществом…

– Синьор Бастоне…

– Мы ценим ваше гостеприимство, – вставил Аш. – И нам пора возвращаться во Флоренцию. Но прежде чем мы уедем, вам нужно знать, что мой брат Оливер приобрел определенные документы и предмет искусства, когда занимался продажей наследства Миранды Суонсон, перешедшего к ней от ее отца, а тому – от его отца. Мой брат приобрел этот предмет для себя – не для дяди, на компанию которого он работал.

Аш помедлил секунду, отметив, как отвердело лицо Бастоне.

– Когда-то семейство Мартинов владело двумя императорскими яйцами, считавшимися утерянными. Одно было проиграно в покер, другое мой брат купил у Миранды, которая не знала и не интересовалась, чем владеет. Мой брат, дядя, на которого он работал, и женщина, с которой он жил, – все мертвы.

– Примите мои соболезнования.

– Документы теперь у меня, и в них описывается яйцо, выигранное Антонио Бастоне в покер. Несессер.

– У меня нет того, что вы ищете.

– Ваша жена знает имя Николаса Вазина. Она боится. И у нее есть для этого веские причины. Я считаю, что он приказал убить моего брата, потому что у Оливера оказалось второе яйцо, херувим с колесницей, и он сделал глупость, пытаясь выторговать больше денег. Он был беспечен. Но он мой брат.

– Вы пережили трагедию. Еще раз мои соболезнования.

– Вы знаете моего отца, мою мать. Вы наверняка проверили нас, прежде чем допустить в свой дом, зная, что мы интересуемся давней партией в покер. Я сделал то же самое, проверив вас и вашу семью, прежде чем привел сюда друзей.

– Мы счастливы предложить вам гостеприимство, но ничего об этом не знаем.

– Женщина. Джей Маддок – она убийца, которую нанял Николас Вазин. Она ранила женщину, которая мне небезразлична.

Аш глянул на Лайлу.

– И за это получила удар в лицо. Мы будем бороться с ней. Синьор Бастоне, нью-йоркская полиция и Интерпол знают о ней и Вазине. Эти двое заплатят за то, что сделали с моими родственниками. Вы поможете мне?

– У меня нет того, что вы ищете, – начал он, но жена перебила его, что-то яростно говоря на итальянском. Ее глаза сверкали. Лицо горело.

Пока они спорили, эти жаркие глаза наполнились слезами, однако голос оставался сильным, интонации – свирепыми. Но Бастоне взял ее руки, сжал и поднес к губам. Пробормотал что-то. Кивнул.

– Семья – это все. Моя Джина напомнила мне об этом. Я сделал для своей семьи все, что мог. Мне нужен воздух. Пойдемте.

Они вышли под открытое небо.

Со стола было убрано. Он отошел в самый конец террасы – внизу благословенно лежало тосканское лето.

– Мы знали, что у Мартинов было два яйца, поскольку дед видел оба. Джонас предложил ему выбирать. Мой дед выиграл несессер, когда был молод и неопытен в подобных вещах. Но он быстро научился – его первый предмет искусства, видите ли. И первая любовь в искусстве.

Вражда росла. Конечно, проигрыш есть проигрыш, но мальчишка не имел права ставить на кон такую ценность. Только мой дед не захотел вернуть яйцо, даже когда ему предложили вдвое больше ставки Джонаса. Яйцо стало предметом гордости и принципа, и не мне говорить, правильно это было или нет. Оно стало нашим. Мой дед хранил его в своей комнате. Не хотел ни с кем его делить. Отец тоже отказался его продавать, так что оно перешло ко мне. Оно было нашим на протяжении трех поколений.

– Начало, – кивнула Лайла. – Остальное, любовь к искусству и коллекционирование, выросло из одного предмета.

– Да. После смерти отца, после того как прошло время и мои дети стали расти, я думал об этом. Передать его моим сыновьям и дочерям, чтобы те передали внукам? Мы с Джиной говорили. Много раз. И решили, что эта вещь не для частной коллекции. Когда-то оно принадлежало другой семье и было отнято у нее. Мы подумывали передать его в музей, возможно, отдать во временное пользование от имени нашей семьи и Мартинов. Уж очень хороша история: покер, молодые люди… мы решали, как сделать это. В какой музей передать. И все сомневались, правы ли мы. И решили провести экспертизу, частную и негласную.

– Фредерик Капелли, – негромко пробормотала Лайла, и он резко обернулся к ней.

– Откуда вы знаете?

– Вчера он был убит, той женщиной, которая убила остальных.

– Вот и хорошо!

Джина вызывающе вскинула подбородок.

– Он предал нас. И погиб из-за собственной жадности. Это он рассказал Вазину о несессере. Вазин прислал эту женщину, сначала с предложением купить яйцо. Мы решили сделать то, что считали хорошим и правильным, и отказались продать. Она вернулась, чтобы предложить больше и пригрозить.

– Моя жена, мои дети, мои внуки, – продолжил Бастоне. – Разве их жизни стоили одной вещи, вещи, за которую нам дорого заплатят? Я прогнал ее, сказал, что пойду к властям. Ночью она позвонила. У нее был наш внук. Она пробралась в дом нашей дочери. И украла ее младшего ребенка, пока все спали. Нашему Антонио было только четыре года. Она дала мне услышать, как он зовет меня и свою мать. Пообещала, что убьет его, но перед смертью будет долго мучить, если мы не отдадим яйцо. Она будет похищать и убивать детей по одному, пока мы не сделаем, как она хочет. Она посоветовала нам обратиться к властям. И пообещала, что тогда выпустит малышу кишки, исчезнет, а потом вернется за следующим.

Джули подошла к рыдающей Джине и протянула ей бумажный платок.

– Вы отдали ей яйцо. Другого выхода не было.

– Она назвала это деловым соглашением. Шлюха! – Бастоне с гадливостью сплюнул. – Она дала нам половину того, что предлагала. Мы велели им подавиться своими деньгами. Но она сказала, что, если мы не возьмем денег, не подпишем купчую, она вернется за вторым ребенком.

– Наши дети… – снова всхлипнула Джина.

– Она назвала это бизнесом. Только бизнесом. Антонио был покрыт синяками – она щипала его, но он был жив и здоров. Еще до утра он снова был дома, а они получили проклятое яйцо.

– Вы сделали то, что должны были сделать, – вмешался Люк. – Защитили свою семью. Если этот Капелли отправился к Вазину, значит, слышал историю с игрой в покер.

– Да, мы рассказали ему все, что знали.

– И это привело Вазина к Миранде. Но она уже успела продать второе яйцо Оливеру. Когда все это случилось? – спросила Лайла.

– Восемнадцатого июня. Я в жизни не забуду ночи, когда она похитила Антонио.

– Отсюда – в Нью-Йорк.

Лайла взглянула на Аша.

– Все совпадает. Было ясно, что Миранда не знала, где находится яйцо. Но сказала, кому его продала. Возможно, Капелли пытался заключить сделку с Оливером.

– И тут вмешалась Джей, которая принялась за его подружку. Они договорились о цене, а потом Оливер пошел на попятную и попытался выжать больше. Вы так и не обратились в полицию, синьор?

– Они получили, что хотели. У них не было причин терзать моих детей.

– Я бы убила его, если б могла!

Джина, сжав кулаки, потрясла ими.

– Его и его суку. Она сделала больно нашему малышу, стащила маленького ягненочка, с которым он спал… Он плакал по игрушке. Пока мы не нашли другую.

– Она любит сувениры, – бросил Аш.

– Аштон, я буду говорить с вами, как с собственным сыном.

Бастоне положил руку ему на плечо.

– Вашего брата больше нет. Дайте им все, что они хотят. Это всего лишь вещь. Жизнь ваша, вашей семьи, вашей женщины – они значат куда больше.

– Если бы я посчитал, что на этом все кончится, наверняка бы задумался. Ей было ни к чему причинять боль вашему внуку. Она щипала его, потому что наслаждается, мучая людей. Ей не удалось получить яйцо у Оливера, а теперь и у меня. Она захочет отплатить. Единственный способ положить этому конец – остановить ее. Поставить ее и Вазина перед судом.

– Вы добиваетесь правосудия или мести?

– И того, и другого.

Бастоне со вздохом кивнул.

– Понимаю. Но боюсь, вы найдете Вазина неприступным.

– На свете нет ничего неприступного. Нужно просто найти слабое место.

По пути во Флоренцию Лайла что-то царапала в блокноте. Едва войдя в номер, она бросилась к ноутбуку.

И все еще работала, когда вошел Аш с высоким стаканом газированного сока, который она обожала.

– Спасибо. Я все записываю, что-то вроде наброска сюжета. Персонажи, характеры, все, что мы о них знаем, периоды времени, связи. Это поможет мне все организовать по порядку.

– Сочиняешь версию таблицы?

– Да, полагаю.

Она пила сок, наблюдая за Ашем. Тот сидел на кровати.

– Похоже. У нас с Джули не будет времени посмотреть во Флоренции подвенечные платья.

– К сожалению.

– Нет, не нужно. Я уже сама все поняла. Боже, Аш, у нас было два удивительных дня, чудесных, продуктивных. Мы улетаем сегодня? Маддок такого не ожидает. Мы вернемся в Нью-Йорк, пока она все еще будет искать нас здесь. Это даст нам немного времени.

– Мы можем лететь через три часа, если успеем собраться.

– Укладывать вещи – одна из моих специальностей.

– Мы обязательно вернемся, когда все это закончится.

– Не откажусь, тем более что теперь у меня есть миссия – провести ночь, объезжая тайные пекарни, о которых говорил Люк. И он был прав. Бастоне сделали все возможное, чтобы защитить свою семью. Если бы она убила малыша…

– Я хочу сказать это, даже зная твой ответ. Но я все равно скажу, и подумай, прежде чем ответить. Я могу отправить тебя куда-нибудь в безопасное место. Там, где тебя не найдут. Если бы я верил, что сделка с Вазиным положит этому конец, я бы так и сделал.

– Но ты этому не веришь. И я тоже.

– Не верю.

И это мучило его.

– Она поняла слабое место Бастоне и ударила туда. Думаю, она понимает, в чем мое слабое место.

– Твоя семья. Но…

– Нет. Она уже убила двоих членов моей семьи или участвовала в убийстве. Но это ее не удовлетворило. Ты – мое слабое место, Лайла.

– Тебе ни к чему беспокоиться за меня. Я могу…

Он взял ее руки, сжал, чтобы остановить поток слов.

– Она будет охотится не за мной. У нее свои планы. Она не так работает. В случае с Оливером она использовала Сейдж. С Бастоне – их внука. Она уже нападала на тебя.

Лайла вскинула кулак.

– Но это у нее тоже не сработало.

– Ты – мое слабое место, – повторил он. – Я спросил себя, почему хотел нарисовать тебя, как только увидел. Мне это было нужно, даже несмотря на все происходящее. Мне это было нужно. Почему каждый раз, когда я хочу начать новую работу, перед глазами снова встаешь ты.

– Люди в напряженных ситуациях…

– Это ты. Твое лицо, твое тело, твой голос у меня в голове. Я чувствую тебя. Слышу звуки твоего голоса. Твое чувство того, что хорошо и что плохо, твое нежелание говорить о себе слишком много и чарующее ощущение необходимости снимать слой за слоем, чтобы узнать обо всем самому. Даже твой сбивающий с толку метод починки вещей. Все, что делает тебя тобой. Ты – мое слабое место, потому что я тебя люблю.

Теперь ее сердце сжалось от страха и радости, природу которых она не смогла понять.

– Аш, я…

– Это тревожит тебя. Легче, когда все ограничивается взаимной симпатией и сексом. И общими делами. Любовь оставляет метку, которую нелегко стереть. Более того, учитывая историю моей семьи, я давно пообещал, что, если и когда полюблю, сделаю все, чтобы это стало постоянным. И это очень тебя тревожит.

– Но мы не можем думать об этом сейчас.

Паника сдавливала горло, мешала думать связно.

– Теперь, когда мы оказались в центре… этого…

– Если я не могу сказать тебе, что люблю, когда мы в центре… этого, то когда? Может, и выпадет идеально подходящий момент, но шансы невелики, особенно когда имеешь дело с женщиной, боящейся постоянных привязанностей.

– Я не боюсь постоянных привязанностей.

– Боишься, но если для тебя это лучше звучит, противишься.

– Теперь ты меня раздражаешь.

– Давай добавим ко всему прочему еще и раздражение и на этом успокоимся.

Он поднес ее руки к губам, поцеловал и снова опустил.

– Я получу, что хочу, поскольку ничто из того, что я когда-либо хотел, не значило для меня больше, чем значишь ты. А пока я могу отправить тебя в безопасное место, подальше от всего этого, даже от меня. Это даст тебе время подумать.

– Я не желаю, чтобы меня прятали где-то, как беспомощную даму из башни.

– О’кей.

– И я не позволю манипулировать собой, чтобы…

Он оборвал ее, рывком притянув к себе и закрыв рот губами.

– Я люблю тебя, – повторил он. Отпустил ее и поднялся. – Тебе придется с этим жить. Пойду собирать вещи.

Он вышел, оставив ее смотреть вслед.

Да что это с ним такое? Кто придумал, что любовь – это нечто вроде угрозы? И почему она, хоть и злится, не может выкинуть это из головы?

Да что это с ней такое?

25

Он проснулся в Нью-Йорке, в какой-то безбожный час: благодаря перемене часовых поясов, сработал внутренний будильник.

Темнота и тишина подсказали, что ему не понравится увиденное на часовом циферблате.

Он оказался прав, когда уставился на светящиеся цифры. Четыре тридцать пять – безбожное время. И ему это не нравилось.

Конечно, он вполне мог воспользоваться безбожным временем, но, похоже, Лайла не только проснулась, но и куда-то улизнула.

Не стоило больших усилий убедить ее, что жить в его доме куда более благоразумно, чем тесниться с Джули и Люком или перебраться в номер отеля, пока не начнется следующая работа.

Он вывел ее из себя, сказав, что любит и намерен добиваться ее любви. Но он не возражал. Лучше все сказать прямо, если такое возможно, конечно. И ей нужно к этому привыкнуть.

Он прекрасно понимал, что, услышав это, она чувствует себя не в своей тарелке. Он не возражал и против этого. И находил, что подобный подход к миллиону членов своей семьи обычно дает удовлетворительные результаты. Он не собирался давить на нее – не стоит спешить. Цель, которая стоит достижения, требует определенной стратегии и тактики.

А женщина, женщина, которой стоит добиваться, – тоже требует того же.

Ему нужно спланировать и то, и другое, но самое важное – защитить ее. Для того чтобы защитить ее, нужно остановить Джей Маддок и Николаса Вазина.

Ключ к достижению этой цели – в старых конюшнях фамильного поместья.

Поскольку спать расхотелось, ему требуется найти две вещи: Лайлу и кофе.

Он спустился вниз, услышал музыку. Нет, пение! Лайла поет… поет?

Он озадаченно растер руками лицо.

Дождь и ветер и… «Едем по растекшимся лужам… Хлещи»!

Она на кухне, поет «Хлещи»! Посреди ночи – и к тому же прекрасным голосом!

Но почему кто-то способен петь о перегоне скота в половине пятого утра?

Он вошел, когда Лайла продолжала гнать скот. Она сидела на кухонной стойке в коротком тонком халатике с рисунком. Голые ноги болтались в такт песне. Ногти на пальцах были выкрашены в лазурный цвет, волосы она свернула в небрежный узел.

Он решил, что даже без кофе будет абсолютно доволен находить ее в таком виде каждое утро до конца жизни.

– Что ты делаешь?

Она аж подскочила и спрятала за спину набор инструментов, который сжимала в руке.

– Нет, я куплю тебе ошейник с колокольчиком! Я видела какой-то странный сон: мой отец в парадном мундире требовал, чтобы я научилась ловить на муху. Поэтому мы стояли по колено в быстром ручье, и рыба была…

Она помахала рукой вверх-вниз, показывая, что рыба просто выпрыгивала из воды.

– Но рыба оказалась мультяшной, что только добавило сну сумятицы. Одна курила сигару.

Он молча смотрел на нее.

– Что?!

– То, что я сказала. Мой па часто смотрел старые вестерны, на какой-то базе Старого Запада. Теперь «Хлещи!» застряло у меня в голове, потому что пришлось учиться ловить на муху. Помоги мне.

– У меня есть «Хлещи!».

Он никак не мог понять, насколько далеко зашел ее сон.

– Что ты делаешь с этими инструментами в половине пятого утра?

– Дверцы шкафчиков слегка разболтались, а такие вещи сводят меня с ума. Так что я завинчивала винтики. А дверь кладовой немного скрипит – или скрипела. Я не смогла найти в твоей кладовой аэрозоль, поэтому пришлось взять мой. Невозможно жить без аэрозоля и скотча. И суперклея.

– Я запомню.

– Серьезно. Я однажды написала производителям аэрозоля, чтобы поблагодарить их за то, что выпустили дорожный размер. Я всегда ношу такой в сумочке, потому что ты до этого не додумаешься.

Он подошел и уперся ладонями в стойку по сторонам ее бедер.

– Сейчас половина пятого утра.

– Я не могла спать. Все проклятая смена часовых поясов и мультяшная рыба. И я не могу работать, потому что после полета у меня мозги на место не встали. Поэтому немного занялась домом. Считай это платой за проживание.

– Я не требовал платы.

– А я так не могу. Так я чувствую себя лучше. Я делаю то же самое для Джули.

– Прекрасно.

Он подхватил ее, поднял и поставил на пол.

– Я еще не закончила.

– Ты мешаешь мне раздобыть кофе.

– О! Я уже выпила две чашки. Так что я несколько взбудоражена.

– В самом деле?

Он проверил уровень зерен в кофемашине и увидел, что она их и впрямь досыпала.

– Я не заметил.

– А кстати, ты не собирался выкрасить вон ту ванную? Я все думаю о прекрасных старых зданиях и древних стенах Флоренции. Есть такая техника, при которой штукатурка выглядит старой. Прекрасный фон для картин. Думаю, я сумею это сделать – да и пространство достаточно маленькое, на случай, если я все испорчу.

Он продолжал молча смотреть на нее, пока машина молола и варила кофе. От «Хлещи!» – до покраски ванной. Надо же!

Почему кофе так долго варится?

– Сейчас середина ночи, а у тебя в голове покраска ванной… С чего бы?

– Стечение ряда причин. Я в основном закончила книгу, следующая работа начнется только почти через две недели, и я выпила две чашки кофе. И если я не займусь сейчас чем-нибудь более-менее продуктивным, то обуздать перевозбуждение мне будет еще труднее.

– А загрузка мозгов, как обхитрить наемного киллера и ее помешанного босса – не спасет?

Она старалась не думать об этом.

– Мои занятия помогают мне осознать тот факт, что я знаю убийцу достаточно хорошо, чтобы вмазать ей по физиономии. Это второй раз в жизни я ударила кого-то в лицо.

– А в первый? Кто это был?

– О, Трент Вэнс. Нам было по тринадцать. Я думала, он мне нравится, пока он не притиснул меня к дереву и не схватил за грудь. У меня, в общем, и грудей-то не было. Но все же… он только… Поэтому я ему врезала.

Аш позволил еще не одурманенному кофеином мозгу впитать картину.

– Удары в обоих случаях были абсолютно оправданны.

– Ты сказал это так, словно тоже бил людей по лицу. И все же согласна. Так или иначе, если я чем-то займу себя, то смогу ясно думать о том, что мы могли бы сделать, должны бы сделать или не должны.

– И покраска ванной нам в этом поможет?

– Возможно.

– Давай!

Он одним глотком опрокинул в себя кофе, поблагодарил бога.

– Правда?

– Ты будешь смотреть на нее и любоваться ею так же часто, как я, а возможно, и чаще, поскольку будешь жить здесь между работами.

– Я никогда не говорила, что буду…

– Сосредоточься на ванной, – перебил он ее. – И мы оба увидим, что чувствуем насчет этого.

– А в промежутке?

– А в промежутке, поскольку копы не дали нам никакой информации, я собираюсь связаться непосредственно с Вазиным.

– Непосредственно? Но как?

– Если мы собираемся плести настоящий разговор, я хочу настоящей еды.

Он открыл холодильник, посмотрел на скудное его содержимое. Заглянул в морозилку.

– У меня есть замороженные вафли.

– Продано. Он отшельник, и нам неведомо, где он сейчас живет. Что, если он в Люксембурге? И ты скажешь, что мы сейчас прыгнем в твой самолет и отправимся в Люксембург? Я никогда к этому не привыкну.

– Подчеркиваю, он не мой. Принадлежит семье.

– При таком богатстве он выстроит вокруг себя неприступные стены. Метафорически.

– Метафорические стены состоят обычно из людей: адвокатов, бухгалтеров, телохранителей. Люди убирают дома, готовят обеды. У него есть доктора. Он собирает предметы искусства, и об этом кто-то заботится. У него табун слуг.

– Включая личного киллера.

– Включая, – согласился Аш, сунув в тостер две вафли. – Для начала мне нужен один человек.

Ее сердце пропустило удар.

– Надеюсь, ты не думаешь задействовать его наемную убийцу.

– Она – самый прямой к нему путь. Но поскольку он, возможно, все еще в Италии, думаю, стоит начать с адвокатов. У него есть бизнес в Нью-Йорке, значит, и адвокаты есть.

Он порылся в шкафчике со свежезавинченной дверцей. Вынул сироп.

Лайла настороженно поглядывала на бутылку.

– Сколько он тут простоял?

– Это древесный сок, так что какая разница?

Вафли выскочили, он разложил их по тарелкам, полил сиропом и дал одну ей.

Она нахмурилась при виде недожаренной вафли, плававшей в луже сомнительного сиропа.

– У тебя всегда были кухарки, верно?

– Да. Я также знаю людей на Лонг-Айленде, у которых есть кухарки, так что ничего особенного.

Он схватил нож и вилку и, стоя у стойки, разрезал свою вафлю.

– Будет вполне естественно, если наши адвокаты свяжутся с его адвокатами. Сообщат, что я хочу поговорить. Потом посмотрим, что будет.

– Он не ожидает контакта. Это может его разозлить или заинтриговать. Возможно, и то, и другое.

– И то, и другое неплохо, – решил Аш. – И то, и другое лучше.

Сообразив, что ей нужно чем-то запить полусырую вафлю, она открыла холодильник.

– У тебя есть сок манго.

Любимый утренний сок!

Она вынула бутылку, встряхнула.

Он помнил, что она любит, а это для нее было более романтичным, чем розы и поэзия.

– Тебе тоже нужно бы выпить. Это полезно.

Он что-то пробурчал в ответ. Она вынула два стакана для сока.

– Кстати о Люксембурге: Вазин не захочет признать, что связан с убийством Оливера. Только полный псих мог бы признаться в таком.

– Он отшельник, нанимающий киллеров, чтобы заполучить предметы искусства, которые не может никому показать. Думаю, мы уже согласились, что он безумец.

– Согласен.

Она поставила перед ним стакан с соком.

– Но он мне нужен. Должен же он предложить мне продать яйцо. Мы не можем блефовать, утверждая, что имеем второе, потому что знаем – оно у него. Поэтому будем использовать то, что знаем наверняка. Иметь одно – огромный приз, большое достижение для собирателя.

– А иметь два – более чем достижение.

Вафля оказалась не так плоха, решила она. Но если она здесь останется, непременно возьмет на себя покупку продуктов.

– Что хорошего даст тебе ее предложение? В этом нет ничего незаконного, у тебя есть купчая. Так что все вполне легально.

– Я откажу. Дам ясно понять, что единственное, что могу сделать, – обменять его. На Маддок.

– Его помощницу? Но почему он должен ее выдать? И захочет ли она служить предметом обмена?

– Сначала ответ на первый вопрос. Она у него на службе, почти наверняка, очень ценная прислуга, но все равно прислуга.

– Она личность, – возразила Лайла. – Жуткая, но личность.

– Ты не мыслишь как человек, готовый убить за золотое яйцо.

– Ты прав.

Она позволила своим моральным принципам и рассудительности взять верх.

– Она средство достижения цели, орудие.

– Точно. Фредерик Капелли работал на него, во всяком случае, брал плату. Вазин спокойно от него избавился.

– Хорошо, согласна, яйцо значит для него больше, чем человеческое существо. Он не рискнет отдать ее, Аш. Она сдаст его. Договорится с полицией – и сдаст. Он должен хорошенько все взвесить.

Здесь она была права.

Он попробовал сок, нашел его удивительно вкусным.

– Я не намерен отдавать ее копам. Позволить ей заключить соглашение с полицией. Зачем я должен рисковать, чтобы она получила статус защиты свидетелей или иммунитет?

– Тогда что же еще?

Он со стуком поставил стакан.

– Я хочу отомстить. Хочу, чтобы она, мать ее, заплатила. Я собираюсь заставить ее расплатиться. Сука убила моего брата. Пролила кровь моего родственника, а теперь я хочу пролить ее кровь.

Ее сердце снова встрепенулось. Она вздрогнула.

– Не хочешь же ты сказать… не можешь. Ты не сможешь.

– Но на секунду ты подумала, что смогу.

Он взмахнул вилкой. Ткнул ее в очередной кусочек размякшей в сиропе вафли.

– Ты должна бы знать меня куда лучше, чем он, и почти поверила! И он поверит. Поверит, – повторил Аш, – потому что какая-то часть меня сама в это верит.

– Даже если так, и даже если он скажет: «Эй, давайте пожмем руки и заключим сделку», она вряд ли согласится. Она убила двух тренированных агентов, когда они подобрались слишком быстро.

– Это его проблема. Хочешь яйцо, отдай суку, которая убила моего брата. Это все, что я хочу. Иначе я уничтожу яйцо.

– Он в жизни не поверит, что ты это сделаешь.

– Черта с два не сделаю.

Он так яростно оттолкнулся от стойки, что она отпрянула.

– Эта штука уже забрала жизни двух людей моей семьи. Их кровь на нем. Достаточно того, что меня постоянно преследуют: полиция, он и его киллеры. И все из-за какой-то забавной игрушки, которую какой-то мертвый царь когда-то подарил избалованной жене? Хрен ему! Дело в семье. Я не Оливер, и плевать мне на деньги. Она убила моего брата. Теперь я убью ее или обработаю яйцо молотком.

– О’кей, о’кей.

Она дрожащей рукой подняла чашку с кофе. Выпила.

– Это было убедительно. Ты насмерть меня перепугал.

– Я и сейчас отчасти говорил правду.

Он прислонился к стойке, потер глаза.

– Плевать мне на яйцо, особенно с момента, как она тебя ранила.

– О, Аш, это была просто…

– Только не говори, что это была просто царапина. Пропади пропадом все это, Лайла. При любой возможности она, не задумываясь, убьет тебя. И ты это знаешь. Не дави на меня, когда я на взводе. Я хочу… мне нужно, чтобы люди, ответственные за смерти Оливера и Винни, даже женщины, которую я не знал, были наказаны. Яйцо означает то, что оно есть, то, что значит для мира искусства. Оно должно быть в музее. И я позабочусь о том, чтобы оно попало туда, где ему самое место. Потому что Винни хотел бы этого. Если бы не его желание, я бы разбил яйцо молотком.

Его глаза сверкали. Взгляд был напряженным, пристальным, как когда он ее писал.

– Я бы разбил его молотком, Лайла, потому что ты значишь для меня куда больше.

– Не знаю, что сказать или сделать.

Как она могла, когда все внутри тряслось и ныло?

– Никто не испытывал ко мне того, что испытывал ты. Никто не заставлял чувствовать так, как заставляешь ты.

– Ты могла бы попробовать принять все это.

– У меня никогда не было ничего основательного. Такого, что бы я не получила сама. Так уж повелось. Я никогда не позволяла себе чересчур крепко держаться за кого-то, потому что, возможно, придется этого человека оставить. Когда кто-то значит для тебя слишком много, это ранит слишком сильно.

– Это основательно.

Он взял ее руку, сомкнул в кулак, положил себе на сердце.

– Ты сама получила это. Для себя.

Она ощутила биение его сердца, сильное, размеренное. Сердца, принадлежавшего ей, если она позволит себе его взять.

– Я не могу ничего сообразить сейчас.

– Ты получила меня, когда протянула руку, дала мне за что держаться. Хотя даже не знала меня. Так что позволь мне пока держать тебя.

И в доказательство своих слов он привлек ее к себе.

– Мы не собираемся ничего оставлять позади. Ты выкрасишь ванную. Я позвоню адвокатам. Ты будешь делать свою работу, я – свою. И буду держать тебя, пока ты не скажешь, что готова.

Она закрыла глаза, попыталась взять себя в руки. Она возьмет то, что он предложил, смирится с тем, что чувствует сама. Пока.

Подготовка ванной к покраске. Изучение техники, покупка всего необходимого, выбор цвета – ей следовало знать, что художник будет иметь твердое и решительное мнение по такому поводу, – целиком заняло ее время. Она заставила себя взять дополнительный день на обдумывание процесса, села и принялась править книгу.

Ну а после засучила рукава и взялась за кисти и ролик.

Аш почти все дни проводил в мастерской. Она ожидала, что он снова попросит ее позировать, но этого не случилось. Она считала, что у него и без того полно дел. Он говорил с адвокатами, пытаясь назначить день окончательного разговора с Вазиным.

Она больше не заговаривала об этом. Проиграла в голове с полдюжины сценариев, но каждый включал первый шаг. Значит, Аш все устроит, потом вступит она. Добавит свое мнение, свои мысли. Как последний слой лака.

У нее тоже было полно дел. Но главным были чувства, его и ее. Сможет ли она отказаться? Предположим, перед ней тарелка, полная еды. Решит ли она отодвинуть тарелку? Хочет ли? Или немного попробовать и сказать: «спасибо, довольно». Или успокоиться и съесть все, что положено на тарелку?

Но если выбрать третье, не опустеет ли наконец эта тарелка? Или это нечто вроде хлебов и рыбы, которыми Иисус накормил целую кучу народу?

Прекрати, приказала она себе. Прекрати!

– Бросить дело на середине? Это на тебя не похоже.

Она оглянулась. Черт, кажется, она говорила вслух!

Вот он, средоточие ее мыслей: роскошные черные волосы разметались, роскошное лицо покрыто щетиной ввиду полной нелюбви к ежедневному бритью, длинные ноги в джинсах – на левом бедре легкий алый мазок – и черная майка.

Он выглядел как настоящий художник, и каждый раз, когда он так выглядел, он будил в ней желание.

Он сунул большие пальцы в карманы, изучая ее так же пристально, как и она – его.

– Что?

– Я гадаю, почему небритые мужчины так сексуальны, а женщины в халатах кажутся неряшливыми и неухоженными. Похоже, во всем мы виним Еву, сколько собак на нее навешали!

– Что за Ева?

– А ты не знаешь? Подруга Адама. Слыхал? Будешь насмешничать? Но я не перестану красить. И не надейся. Это игры, которые я веду в голове. Нужно их прекратить. Не хмурься.

Она рискованно взмахнула роликом, напитанным краской.

– Это пока еще базовый слой. Техника венецианской штукатурки, да будет тебе известно, включает несколько стадий. А теперь уходи.

– Я намерен сделать именно это. Мне нужно выйти. Кое-что купить. Тебе что-нибудь нужно?

– Нет, я… Впрочем, к твоему возвращению я успею проголодаться. Не хочешь разделить со мной пиццу кальцоне?

– Очень хочу, но только свой индивидуальный кальцоне.

– Я не могу съесть целый.

– А я могу.

– Неважно, принеси мне тогда сандвич «индейка и сыр проволоне». Или что хочешь.

– Хорошо.

Он нагнулся. Поцеловал ее и оглядел стену, которую она снова принялась красить.

– Ты понимаешь идею базового слоя?

– Как ни странно, да.

Он понимал также, что значит краска в руках любителя. Но напомнил себе, что это всего лишь ванная. Которой он все равно редко пользовался.

– Смотри, чтобы дверь была заперта. Не выходи. И держись подальше от моей мастерской.

– Если мне понадобится…

– Я скоро. Может быть, ты даже не успеешь проголодаться.

Он снова ее поцеловал.

– Ты же выходишь один, – возразила она. – Может, давай я прихвачу кухонный нож, и мы выйдем вместе?

Он оглянулся с улыбкой.

– Я скоро вернусь.

«Я скоро вернусь», – пробормотала она и вернулась к работе, чтобы выпустить пар. Запри дверь, не высовывай нос! Держись подальше от мастерской! Да она и не думала никуда выходить, пока он не начал отдавать ей приказы!

Она взглянула на потолок. Поделом ему будет, если она немедленно встанет и пойдет в мастерскую.

Да вот только ее рабочая этика не давала покоя. Нужно держаться подальше от личного пространства. Уважать границы.

И нужно закончить базовый слой, вспомнить сцены из книги. Так это сработает лучше с альтернативной точки зрения.

Она отвлеклась на ролик и кисть. Да, определенно, точка зрения должна быть в ином ракурсе. Она сменит занятие и сядет за клавиатуру сразу после обеда.

Лайла отступила, рассматривая стены. Прекрасный, теплый желтый тосканский цвет, неяркий, но с незаметными оранжевыми нотками, оживляющими его. Теперь должно пройти не менее двадцати четырех часов, прежде чем она начнет работать кистью, нанося более глубокий, более насыщенный цвет кардамона.

А пока нужно отмыть кисти, ролики и себя.

Все еще изучая свою работу, она вынула из кармана телефон и ответила на звонок.

– Привет, это я, Лайла.

– Наслаждалась итальянскими каникулами?

При звуках этого голоса ее кровь замерзла в жилах. Противно признавать, что первой ее реакцией был страх – ослепляющий и парализующий.

– Да, и очень.

Она безумным взглядом обвела окна и двери, почти ожидая увидеть сквозь стекло поразительно красивое экзотическое лицо.

– Уверена, что так. Личный самолет, дорогие отели. Похоже, ты подцепила большую блестящую рыбу, не так ли?

Лайла уже готова была вспылить, оскорбить ее, но сдержалась и даже сумела рассмеяться.

– Да еще такую шикарную. А ты? Наслаждалась итальянскими каникулами? Я видела тебя на площади Синьории. Похоже, у тебя было очень важное дело.

Короткая пауза подсказала, что очко – в ее пользу, и это помогло умерить стук сердца. Чуть успокоившись, Лайла вспомнила о диктофоне.

– Мне по-прежнему нравятся твои туфли. Я купила несколько пар, пока мы там были.

– Жаль, я тебя не видела.

– Должно быть, задумалась. Куда пойти, какого арт-дилера укокошить…

Ее горло, пересохшее, как пустыня, молило о влаге, но она не могла заставить ноги двигаться.

– Кто, по-твоему, навел копов, Джей?

Второе очко, подумала Лайла. Да, красавица азиатка напугана. Но не беспомощна. И не глупа.

– Полиция меня не волнует. И она тебе не поможет, biao zi. В следующий раз ты меня не увидишь. И не увидишь ножа. Пока я не заставлю тебя его почувствовать.

Лайла закрыла глаза. Прислонилась к косяку, но отвечала с насмешкой:

– Ты и твой нож в прошлый раз не преуспели. Как твоя губа? Зажила? Или приходится закрашивать ее украденной у Джули помадой?

– Будешь умолять, чтобы я тебя убила! Фаберже – это работа, но ты? Ты будешь удовольствием.

– Твой наниматель знает, что ты звонишь мне и несешь эту чушь? Бьюсь об заклад, это ему не понравилось бы.

– Каждый раз, когда закрываешь глаза, то помни, что, когда их снова откроешь, я могу оказаться рядом. Наслаждайся жизнью, пока можешь, ибо жизнь коротка, но смерть, сестричка, – это очень долго, очень-очень долго. Мне не терпится показать тебе насколько. Чао!

Лайла прижала телефон к сердцу. Ей удалось проковылять в ванную, плеснуть холодной водой в потное лицо, но тут ноги подогнулись, и она просто сползла на пол.

Нужно позвонить в полицию – даст ли это что-то или нет, – как только она перестанет трястись.

Но она выстояла, правда? Сколько людей могут сказать, что они выстояли против мстительного профессионального киллера? И еще сообразили записать все это на телефон?

Список, возможно, короткий.

И это было личным. Все дело в том, что она раскроила азиатке губу.

– О’кей.

Она перевела дух, подтянула к себе колени и опустила на них голову.

– Лучше. Только позвони копам и…

Нет, сообразила она. Не копам. Ашу.

Она не позвонила ему во Флоренции – и была не права. И хотя обошлась своими силами, это не означает, что и впредь она должна действовать в одиночку.

Она опустила телефон. Подождала, пока рука перестанет трястись. И уронила его себе на колени, услышав входной звонок.

Снова схватила телефон, вскочила, уставилась на дверь. Сигнализация включена, конечно, и дверь заперта, даже если бы она не задвинула засов после ухода Аша. Но окна! Стекло – его легко разбить!

Первой мыслью было обороняться. Найти оружие.

Не отрывая глаз от двери, она попятилась к кухне. На кухне полно всего, что может стать оружием.

Снова звонок. Она дернулась.

Звонок.

«Ты меня не увидишь. И не увидишь ножа».

Женщина, помешанная на убийствах, не нажмет на чертов звонок.

Глупо. Глупо подскакивать каждый раз, когда кто-то звонит в дверь.

Только посмотрю, кто это, прошептала она. Только подойду и посмотрю, кто это, что толку стоять здесь и трястись.

Она заставила себя подойти, открыла шкафчик, куда с разрешения Аша поставила монитор домашней камеры. И, узнав посетителя, подумала, что убийственные намерения, скорее, должны быть у нее.

Черт, дьявол!

Сунув телефон в карман, она прижала руки к лицу, борясь со слезами – на сей раз облегчения.

Только облегчения хватило ей ненадолго. Гость ее не обрадовал – как и она его не обрадует, если откроет ему дверь. А она откроет. Может быть, все-таки лучше не открывать?

И почему он появляется только тогда, когда нервы у нее натянуты до предела?

К тому же вид у нее совсем не подходящий для светских бесед – на ней поношенная рубашка и обтрепанные шорты, которые она держит на случай ремонта в доме.

Нет, она не могла позволить себе быть настолько грубой, даже когда кто-то ненавидит ее.

Она расправила плечи и смело шагнула к двери. Приказала себе держаться и отомкнула замок.

– Мистер Арчер.

Она не позаботилась улыбнуться. Воспитание – вещь одна, лицемерие – другая.

– Простите, что задержалась. Я красила.

– Вы уже стали художником?

– Скорее, маляром. Простите. Аша нет дома. Какие-то дела. Хотите зайти, подождать его?

Но он просто вошел.

– Насколько я понял, вы перебрались сюда.

– Нет. Я живу здесь, пока не начала новую работу. Принести вам что-нибудь выпить?

– Остановились здесь после неожиданного полета в Италию.

– Да, мы были в Италии. Буду рада принести вам выпить, а если хотите взять сами, уверена, что знаете где. Мне нужно почистить инструменты.

– Я хочу знать, что происходит.

Она видела несомненное сходство с Ашем и, как ни странно, с собственным отцом.

Властность, должно быть. Человек властный. Человек, который не задумается эту власть употребить. И ожидал от других, что они будут подчиняться приказам.

Только она – не будет.

– Я крашу ванную, в технике венецианской штукатурки.

Не в первый раз кто-то вел себя с ней заносчиво, но Спенс Арчер всем дает фору.

– Не глупите.

– Вовсе нет. Пытаюсь помнить: что бы вы ни думали обо мне, вы отец Аша.

– Как его отец я хочу знать, что происходит.

– В таком случае вы должны выражаться более определенно.

– Я хочу знать, почему вы поехали к Джованни Бастоне. И поскольку вы ухитрились так быстро пролезть в дом и жизнь моего сына, желаю знать, как далеко вы намерены зайти.

В висках у нее запульсировала кровь, заныло в затылке.

– Первый вопрос следует переадресовать Ашу. А на второй я отвечать не обязана. Можете спросить сына, насколько далеко он намерен зайти, поскольку это его жизнь и его дом. Поскольку вы его отец и, очевидно, не хотите видеть меня здесь, я уйду – до тех пор, пока вы с Ашем не поговорите.

Она выхватила запасные ключи из чаши в том же шкафу, подошла к двери. Распахнула. И застыла. На крыльцо взбежал Аш.

26

– Какая часть предложения «никуда не выходи» тебя смутила? – суховато осведомился он, прищурившись. – Что случилось?

– Ничего. Захотелось на воздух. Здесь твой отец.

Прежде чем она успела проскользнуть мимо, Аш взял ее за руку и повернул лицом к дому.

– Я не хочу быть там. И ты вот-вот станешь третьим человеком, который заработает у меня по физиономии.

– Прости, и делай то, что должна. Но он тебя не прогонит. Пусть это станет ясным для вас обоих.

– Я иду на прогулку.

– Потом прогуляемся вместе.

Он затащил ее в дом.

– Па! – позвал он, внося пакеты и ставя их на стол.

– Я хочу поговорить с тобой, Аштон. С глазу на глаз, – отозвался Спенс Арчер.

– Мы не одни. И до меня только сейчас дошло: хотя вы встречались, я не знакомил вас друг с другом. Лайла, это мой отец, Спенс Арчер. Па, это Лайла Эмерсон, женщина, которую я люблю. Вам обоим нужно привыкнуть к этому. Кто-нибудь хочет пива?

– Ты едва знаешь ее, – не скрывая протеста, начал Спенс.

– Нет, это ты едва знаешь ее. Потому что предпочитаешь верить, что она охотится за моими деньгами, и для тебя это проходит под заголовком «мой бизнес».

Его тон, такой жесткий и ледяной, вызывал в ней дрожь. Она скорее встанет перед расстрельной командой, чем еще раз услышит этот тон.

– Ты предпочел верить, что она охотится за моими деньгами, – продолжал Аш, – что, конечно, дело твое, но абсолютно беспочвенное. И предпочел верить, что она жаждет заполучить славное имя Арчеров, что просто абсурдно. На самом же деле ей абсолютно наплевать. Мало того, в ее представлении все это работает против меня, что крайне раздражает. Но я работаю над этим, поскольку намерен провести с ней всю жизнь.

– Я никогда не говорила, что…

Он бросил на Лайлу колючий взгляд. Обжигающе холодный.

– Помолчи.

Когда чистый шок заставил ее захлопнуть рот, он повернулся к отцу.

– Она ничего не сделала, чтобы заслужить такое мнение и такое отношение к себе. Наоборот, тебе следует быть благодарным за то, что она предложила твоему сыну сострадание и великодушие, пока тот пытался осознать смерть другого твоего сына.

– Я пришел поговорить с тобой, Аштон. Не выслушивать лекции.

– Мой дом – мои правила, – обескураживающе просто ответил Аш. – Мои планы относительно Лайлы? Долгосрочные. В отличие от тебя это то, что я планирую сделать только однажды. Я был более осторожен, чем ты можешь подумать, потому что для меня второго брака быть не может. Лайла не сделала ничего такого, чтобы заслужить твое поведение по отношению к ней. Впрочем, это не что иное, как отражение твоего собственного опыта. Тебе нужно перестать пользоваться этим отражением, чтобы судить о моей жизни и выборе. Я люблю тебя. Но если ты не сможешь выказать Лайле хотя бы элементарную вежливость – те самые основные правила поведения, которых ты ожидаешь от меня, от всех остальных, – ты здесь нежеланный гость.

– Нет! Не делай этого!

Слезы, обжигающие глаза, возмутили ее не меньше, чем слова Аштона.

– Не говори так со своим отцом.

– Ты думала, что я не постою за тебя?

Жаркий гнев растопил холод.

– Или никому, кроме тебя, этого делать не позволено?

– Нет, дело не в… Аш, это твой отец. Пожалуйста, не говори таких слов. Так нехорошо. Мы с ним просто можем держаться подальше друг от друга. Не правда ли? – обратилась она к Спенсу. – Нельзя ли нам просто договориться избегать друг друга? Не могу, чтобы меня винили в распре и охлаждении между отцом и сыном.

– Ты ни в чем не виновата, и все в этой комнате это знают. Верно, отец?

– Пока я глава семьи. И обязан заботиться о ее интересах.

– Если ты имеешь в виду финансовые интересы, делай, как считаешь нужным. Спорить не буду. Но это моя личная жизнь, и ты не имеешь права вмешиваться. Я никогда не вмешивался в твою.

– Хочешь наделать тех же ошибок, что и я?

– Не хочу. Почему, ты думаешь, я ждал? Но даже если и так, это будут мои ошибки. Лайла – не одна из них. Отступись. Можешь выпить пива, если хочешь.

Проницательный бизнесмен Спенс знал, когда сменить тему.

– Я хочу знать, почему ты полетел в Италию, чтобы повидать Джованни Басконе.

– Сложно объяснить. Но это имеет отношение к тому, что случилось с Оливером. Тебе ни к чему подробности, па. Не хотел же ты знать, почему Оливер растрачивал свой трастовый фонд на кокаин, таблетки и алкоголь.

Аш распознал горечь в своем голосе. Несправедливо. Он часто жалел, что знал подробности жизни Оливера.

– Помимо Оливера, – пробормотал он, – на семейном белье есть множество пятен. Нас слишком много, чтобы полностью оставаться незапятнанными. Я улаживаю, что могу. Когда могу. Жаль, что у меня не было возможности поговорить по душам с Оливером до того, как это случилось.

Спенс проглотил то, что, по мнению Лайлы, было смесью гордости и скорби.

– То, что случилось с Оливером, не твоя вина, – хрипло пробормотал он. – А его собственная и, возможно, частично моя.

– Теперь это уже не так важно.

– Позволь мне помочь в том, что ты пытаешься сделать. Позволь хотя бы это. Если отбросить наши разногласия, ты мой сын. Ради бога, Аштон! Не хочу потерять еще одного сына!

– Ты помог. Я воспользовался самолетом и твоим именем, чтобы добраться до Бастоне. Ты заранее сказал, что думаешь и что знаешь о нем. Это позволило мне попасть к нему в дом.

– Если он замешан в убийстве Оливера…

– Нет. Даю слово, что нет.

– Почему ты не скажешь ему? – вставила Лайла. – Оливер был его сыном. Несправедливо не рассказывать ему все, что ты знаешь, и отчасти по той причине, что зол на него из-за меня. Ты не прав, Аштон. Оба вы не правы, глупы и слишком упрямы, чтобы найти хоть какое-то взаимопонимание. Я иду наверх.

Аш хотел попросить ее остаться. Но промолчал: она и без того слишком долго вмешивалась в разговор.

– Она говорит то, что думает, – заметил Спенс.

– Почти всегда.

Аш понял, что ему все-таки придется делить свой кальцоне.

– Давай выпьем пива, и, если ты не ел, я поделюсь с тобой кальцоне. И поговорим.

Он поднялся наверх почти час спустя. Он знал женщин, как же не знать, при таком количестве любовниц и сестер, мачех и других женщин, бывших частью его жизни! Поэтому он знал, когда следует повременить.

Он положил ее сандвич на тарелку, рядом с полотняной салфеткой. Добавил бокал вина и положил на поднос цветок из букета, который она выбрала для гостиной.

Он увидел, что она работает за компьютером в одной из гостевых комнат.

– Прервись.

Она не остановилась. Не оглянулась.

– У меня дела.

– Уже начало третьего. Ты не ела ничего с самого утра. Прервись, Лайла.

Он нагнулся, поцеловал ее в макушку.

– Ты была права. Я ошибался.

– Насчет чего?

– Насчет того, что нужно было поговорить обо всем этом с отцом. Я не поделился с ним каждой подробностью, но рассказал достаточно.

– Хорошо. Это хорошо.

– Ему было нелегко это слышать, но ты была права. Он нуждался в этом. И достоин того, чтобы узнать, почему потерял сына.

– Мне очень жаль.

Она крепко сжала руки на коленях и уставилась на экран ноутбука, ничего не видя.

Аш поставил поднос на кровать.

– Пожалуйста. Прервись.

– Когда я расстроена, либо напихиваюсь сладостями, либо вообще не могу есть. Я расстроена.

– Знаю.

Он поднял ее со стула, подвел к кровати и заставил сесть. И сам сел, скрестив ноги.

– Он знает, что не прав, Лайла. Он извинился передо мной и не только ради формы. Я знаю, когда он извиняется, только чтобы отделаться. Он не готов извиниться перед тобой. Разве что формально. Тебе этого не захочется.

– Не захочется.

– Но он извинится по-настоящему, если дашь ему немного больше времени. Ты понятия не имеешь, насколько неожиданно все это было для него. Он немного пристыжен, а это горькое питье для Спенса Арчера.

– Я не могу быть клином между вами. Не могу с этим жить.

– Думаю, об этой проблеме мы уже позаботились.

Он протянул руку, потер ее колено.

– Можешь дать ему больше времени, чтобы извиниться, попытаться помириться с тобой.

– Да, конечно. Я не проблема. И не хочу быть проблемой.

– Он винит себя в смерти Оливера. По крайней мере в большой степени. Он оставил Оливера на произвол судьбы, Лайла. Не хотел ничего слышать. Не хотел видеть. Было легче отстегнуть денег и не думать о том, как обстоят дела в реальности. Он видит это. Сознает.

Аш запустил руки в волосы.

– Я понимаю это, потому что вел себя с Оливером точно так же.

– Твой отец был прав, утверждая, что это не твоя вина. И не его. Оливер сам сделал выбор, как бы тяжело это ни было признать. Но он сделал собственный выбор.

– Знаю, но…

– Он был твоим братом.

– Да, и сыном моего отца. Думаю, он набросился на тебя потому, что не хотел, чтобы второй сын пошел по кривой дорожке. А я его первенец. Тот, который должен был стать наследником и пойти по его стопам и даже не попробовал это сделать. Это не извинение. Но часть причины.

– Он не разочарован в тебе. Ты снова не прав, если так считаешь. Он боится за тебя и все еще тоскует по Оливеру. Не знаю, каково это – потерять близкого человека, но точно знаю, каково это – бояться потери. Каждый раз, когда отца посылали с миссией… мои чувства были на опасном пределе. И мне не нужны ничьи симпатии.

– Он уже тебя любит.

Аш снова потер ее колено.

– Просто этого не хочет.

Возможно, и так. Но она не хотела этого. И не хотела быть в центре внимания.

– Ты рассказал ему о яйце? О Вазине?

– Довольно много. Теперь пусть отдает распоряжения, чтобы яйцо передали в музей Метрополитен, когда настанет время.

– Но ты не сказал ему, что собираешься выяснять отношения с Вазиным.

– Я сказал ему достаточно, – повторил Аш. – Теперь мы с тобой помирились?

– Ты велел мне заткнуться, – буркнула она, ткнув пальцем в сандвич.

– Разве? И не в последний раз. Если возникнет необходимость, можешь приказать мне то же самое.

– Ты распускал руки.

– Не думаю.

Он склонил голову и прищурился.

– Ешь сандвич, потом покажу тебе, что такое распускать руки.

Она громко фыркнула, сожалея, что едва сдерживает улыбку. И посмотрела ему в глаза. Там столько всего, чего она хочет! И чем больше хочет, тем больше боится.

– Не знаю, смогу ли дать тебе, что ты хочешь, смогу ли стать такой, какую ты хочешь.

– Ты уже такая, какая мне нужна. Пока ты такая, какая есть, все хорошо.

– Ты говорил о целой жизни. Долгосрочных планах и…

– Я люблю тебя.

Он коснулся ее щеки.

– Почему я должен довольствоваться меньшим? Ты любишь меня – это написано у тебя на лице, Лайла. Ты любишь меня. Почему же ты должна довольствоваться меньшим?

– Я не знаю, съесть ли то, что на тарелке, большими кусками или смаковать. И что случится, когда еда исчезнет? Откуда ты знаешь, наполнится ли вновь тарелка?

Он молча изучал Лайлу. Очевидно, она не имела в виду эту тарелку. Скорее, какую-то воображаемую. И под едой подразумевала любовь. Обещания. Клятвы.

– Думаю, чем больше ты съешь, тем больше останется, особенно если делишь ее с кем-то. Кстати, мне пришлось разделить чертов кальцоне. Собираешься одна съесть весь сандвич?

Она долго смотрела на него, потом вынула из кармана свой волшебный инструмент и, выбрав нож, стала осторожно разрезать сандвич пополам.

– Так и знал, что ты поймешь.

– Попытаюсь. Если я все испорчу, винить тебе придется только себя.

Она протянула ему сандвич.

– Пока я ходил по делам, звонил мой адвокат.

– Что он сказал?

– Что связался с адвокатом Вазина в Нью-Йорке и передал, что я хотел бы с ним встретиться и поговорить об общем бизнесе.

– Только при этом употребил множество адвокатской белиберды.

– Вне всякого сомнения. Адвокаты Вазина, употребляя свою адвокатскую белиберду, согласились обратиться к своему клиенту.

Это уже шаг к тому, что должно случиться.

– Теперь мы подождем ответа.

– Не думаю, что это займет много времени.

– Ты прав. Он слишком хочет получить яйцо. Но ты использовал не то местоимение. Не ты, а мы хотим встретиться с Вазиным.

– Тебе необязательно…

– Надеюсь, ты не захочешь закончить предложение.

Ничего себе, пинок…

– Ты должна вспомнить, кто он, его происхождение. Он более склонен вести переговоры с мужчиной.

– Да. И платит женщине, чтобы та выполняла за него все мокрые дела.

– Мокрые дела.

Аш пригубил вина и решил, что лучшей стратегией будет сказать правду:

– Он может причинить тебе боль, Лайла, намеренно. Чтобы заставить меня отдать яйцо. Они уже пытались проделать нечто подобное с Оливером и его подружкой.

– Думаю, такой человек, как он, не повторяет своих ошибок. Конечно, он может причинить тебе боль, чтобы надавить на меня.

Она вгрызлась в сандвич. Решительно кивнула:

– Я пойду, ты останешься.

– Ты такая упрямая или пытаешься меня обозлить?

– Ни то ни другое. Хочешь, чтобы я сидела сложа руки, пока ты один входишь в львиное логово. Пытаешься обозлить меня?

Она взяла у него бокал. Выпила.

– Ты можешь говорить о всей жизни. О клятвах и привязанностях, а потом отодвинуть меня в сторону. Мы идем вдвоем, Аш. Если я даю клятву тебе, да и любому, то не могу сделать это, не будучи равным партнером.

Она немного поколебалась, прежде чем заговорить о себе.

– Моя мать ждала. Никто никогда не мог сказать, что она была кем-то, кроме настоящей, сильной жены военного. Но я знаю, как трудно ей было ждать. Как бы она им ни гордилась, как бы верна ни была, ей было очень трудно ждать. Я не моя мать.

– Мы пойдем вместе. Со страховкой.

– Какой?

– Если ты… если кого-то из нас покалечат или убьют, мы оставим инструкции, чтобы яйцо уничтожили.

– Неплохо. Классический прием, но я все думаю насчет твоей идеи уничтожить яйцо. Не то что ты не можешь быть убедительным. Я видела репетицию. Но избалованные дети скорее увидят игрушку сломанной, чем поделятся ею, не так ли? Он может оказаться именно таким.

– Давай разбивай… – задумчиво протянул Аш. – Если я не могу получить его, никто не получит. Об этом я не подумал.

– Может, на случай, если кто-то пострадает, лучше оставить заявление для прессы, где сказать правду? И распорядиться, чтобы яйцо немедленно передали в музей и охраняли. Детали последуют.

– Гораздо более удовлетворительно пригрозить уничтожить его. Но ты права. Более чем надежная страховка.

Он взял у нее бокал и стал пить. Они делили вино, как делили сандвич.

– Верно. Мы поступим именно так.

– Мы?

Он поставил бокал на поднос и сжал ее лицо.

– Ты не желаешь это слышать, но я не позволю, чтобы с тобой что-то произошло. Я сделаю все, чтобы тебе ничто не угрожало, хочешь ты этого или нет. Если что-то случится, если я подумаю, что с тобой что-то может случиться, я нажму эту кнопку.

– Я хочу, чтобы у меня было то же право, если что-то случится с тобой.

– Договорились.

– Чья это будет кнопка?

Он поднялся и стал бродить по комнате. Это должна была быть кнопка Винни, должна была…

– Алекси. Вызов прозвучит из дома моей семьи. Поверь, это можно осуществить. Отец все устроит. И это вполне безопасно.

– Хорошая идея. Умная. Но как мы нажмем кнопку?

– Подумаем.

Он остановился. Выглянул в окно.

– Нужно покончить с этим, Лайла.

– Знаю.

– Я хочу прожить жизнь с тобой.

Не дождавшись ответа, он оглянулся.

– Я собираюсь добиться этого. Но мы не можем начать все вместе, пока это не сделано. Что бы ни произошло с Вазиным, мы покончим с этим.

– Ты о чем?

– Мы не будем блефовать при торговле за Маддок. Нажмем кнопку, если он откажется обменять ее. Выдать. А остальное – дело копов.

– Мы оба знаем, захочет ли она поохотиться на нас. В этом отчасти и все дело.

– Она должна сначала найти нас. Ты можешь писать в любой точке света. Я могу рисовать в любой точке света. Мы можем отправиться куда угодно. При первой же встрече я разглядел в тебе цыганку. Будем цыганами.

– Ты не захочешь этого.

– Я хочу тебя. Снимем коттедж в Ирландии, виллу в Провансе, шато в Швейцарии. Множество новых мест для тебя, множество новых холстов для меня.

И она… каждое утро на кухне. Короткий тонкий халатик и многофункциональный инструмент.

– Рано или поздно ее или схватят, или убьют, – сказал он. – Но пока, если получится не так, как мы задумывали, найдем другой вариант. Посмотри мир вместе со мной, Лайла.

– Я…

Маленький пузырек паники лопнул в горле.

– У меня свой бизнес.

– Мы можем его сохранить, если хочешь. Но подальше от Нью-Йорка. Уедем так быстро, как сумеем. Подумай об этом, – предложил он. – Мир велик. Я собираюсь позвонить Алекси, начать подготовку. А потом ты посидишь для меня час-другой. Может, узнаем, не хотят ли Джули и Люк вместе пойти на ужин. Ненадолго выйти из дома.

– Было бы неплохо. Но тебя не тревожит, что нас не будет дома?

– У него нет причин посылать за нами свою суку, если он хочет встретиться со мной. Посмотреть, что я предложу. В восемь вечера, тебе подходит?

– Прекрасно. Думаю… это… о, боже!

Она прижала пальцы к глазам.

– Его сука.

– Что на этот раз?

– Только не злись. Ты немного пугаешь меня, когда злишься. Потом начинаю злиться я и тоже могу быть немного пугающей. А это и без того страшно.

– О чем это ты, черт побери?

– Она звонила. Маддок. Она мне звонила. На мобильный. Она мне звонила.

Веселое недоумение мгновенно сменилась холодной яростью.

– Когда?

– Пока тебя не было. Но не думаю, что она ждала, когда я останусь одна. Вряд ли это имело значение.

– Почему ты мне не сказала? Черт возьми, Лайла.

– Я собиралась, я… уже взяла телефон, чтобы тебе позвонить, но тут пришел твой отец. И он вовсе не рад был меня увидеть. Эта ситуация сбила меня. А потом ты вернулся… И все просто вылетело у меня из головы. Ну вот, теперь я тебе говорю про этот чертов звонок. Я совсем не пыталась сохранить его в тайне.

Он снова сел, положил руки на ее плечи.

– Перестань. Дыши.

Она глубоко вдохнула, заглянула в его глаза. Он стал растирать ее плечи, и крохотные пузырьки истерии, поднимавшиеся в горле, лопнули и растаяли.

– Я как раз закончила накладывать базовый слой. Телефон зазвонил. Это была она. Она намеревалась испугать меня, и это ей удалось. Хорошо, что это было не по скайпу, и она не видела моего лица. Она спросила, понравилась ли мне Италия. Я попыталась войти в роль Кейли, ну знаешь, что получаешь, то и отдаешь. В свою очередь я спросила, понравилась ли Италия ей и прошлась насчет убийства арт-дилера. Может, не стоило, но ей стало не по себе.

– Дай мне свой телефон.

– Мой… ах, я глупая! Я даже не проверила номер. Все случилось так быстро! Но я записала почти весь разговор. Вспомнила о диктофоне.

– Конечно, записала. И, конечно, вспомнила.

– Потому что никогда не узнаешь, что пригодится. Но твой отец позвонил сразу после того, как она отключилась, и все завертелось.

Она протянула ему телефон.

– Номер не определился, – сказал он, проверив входящие.

– Вряд ли она думала, что я позвоню и мы мило с ней поболтаем. У нее был одноразовый телефон. Все, кто читает детективы или смотрит телевизор, это знают. Она хотела припугнуть меня. И припугнула.

– Что она тебе наговорила?

– Все записано. Можешь послушать.

– Сначала скажи, а потом я послушаю.

– Очень много насчет того, что убьет меня. Я совершенно уверена, что она как-то обозвала меня по-китайски. Но это нужно посмотреть в словаре. Теперь это для нее не работа. Я же все ей испортила и к тому же ее ударила! И напомнила ей об этом. Даю слово, я собиралась позвонить тебе – и в полицию, но тут появился твой отец. А я была в каких-то обносках, и хуже этого ничего не придумаешь.

– Обноски? Что общего это имеет с моим отцом?

– Любая женщина поняла бы, как это ужасно.

– О’кей.

По ее щекам поползли слезы. Он стер их пальцами, легонько поцеловал в губы.

– Где включать диктофон?

– Сейчас покажу.

Она нажала кнопку.

И усилием воли сдержала дрожь, когда услышала голос Маддок. Когда снова услышала ее слова. Она увидела, как в его глазах опять загорелся огонь, увидела, как он горит, когда запись закончилась и их взгляды встретились.

– Я тоже устроила ей пару приятных минут. И не показала своего страха. Но…

Он прижал ее к себе. Она обняла его.

– Но мне было страшно. Все это было так реально, почти осязаемо! Она грозилась поиздеваться надо мной. И под всем этим крылось столько ярости! Я просто физически ее ощущала.

– Мы уедем. – Он отстранил ее. – Куда ты захочешь. Сегодня вечером. Остальное неважно.

– Нет, нет, нет. Мы не можем жить так – я не могу. Не можем просто сбежать от всего. Для Джейсона Борна это тоже не сработало. Ты знаешь, ты знаешь.

Теперь она снова старалась сдержать истерику, заметив, что в его глазах кроме огня появилось недоумение.

– Книга Ладлэма. Фильмы. Мэтт Деймон, игравший роль Борна.

– Знаю.

Ее ум, решил он, гладя ее волосы, – изумительнейшая вещь.

– Все хорошо.

– Есть и еще причины, – продолжала она. – Маддок не может превратить меня в дрожащую лужицу желе на полу. Ей нельзя позволять диктовать нам, как жить. Это становится все отчетливее, Аш, и я не позволю ей превратить меня в кого-то другого. И не проси меня сделать это.

Он прижал губы к ее лбу.

– Я позвоню Файн. – Он посмотрел на ее телефон, но она перехватила его взгляд.

– Мне нужен мой телефон! На нем половина моей жизни.

– Я верну его тебе. Совсем скоро.

Он снова провел рукой по ее волосам и встал.

– Ты выходила из дома, когда я пришел. Одна! Объяснишь?

– Я была вне себя. Оскорблена. Глупа. Боже, я даже сумочку не взяла!

– Пока ты сознаешь, что это глупо, и не сделаешь этого снова, все в порядке. Я позвоню Файн, все ей расскажу.

– Да. Но мне нужно вернуться к книге. Я могу погрузиться в нее, так что забуду про все остальное. Творчество – великая вещь! И оно может быть настоящим спасением.

– Согласен. Мне ли этого не понять!

– Аш…

Она соскользнула с постели, встала. И потому что в желудке все дрожало, быстро произнесла:

– Мой отец действительно хороший человек.

– Уверен в этом.

– Но он военный. Не то чтобы ему приходилось выбирать между семьей и долгом… Но на первом месте у него был долг. Я бы никогда не осудила его за это, потому что он таков, каков есть. И он хороший человек. Но его часто не бывало дома. Он просто не мог часто бывать дома.

– Тебе нелегко пришлось.

– Само собой. Иногда так бывало. Но я понимала, что он служит стране. У меня удивительная мама. Она строила свою жизнь без мужа, когда его не бывало дома, но, не моргнув глазом, отказывалась от нее, когда он приезжал. Она прекрасно умела готовить – я не унаследовала этого качества. Могла и делала сто дел одновременно, что я как раз унаследовала. Она, правда, не умела сменить перегоревшую лампочку. Ну, это, конечно, преувеличение, но не такое большое.

– Так вот почему у тебя просто страсть чинить все подряд!

– Кому-то же нужно… И мне это понравилось. Своим умом до всего доходила. Мне всегда было интересно понять, можно или нет починить ту или иную вещь. Это для меня так много значило! В то же время, когда отец бывал дома, то правил он безраздельно. Он привык отдавать приказы.

– А ты не любила их выполнять.

– Ты смиряешься с переменами. Снова становишься новым человеком, снова находишь новый ритм. Постепенно становишься самостоятельным. Ему нравилось, как я со всеми держу себя. И он многому научил меня. Как обращаться с оружием, чистить его, научил основам самообороны, первой помощи, все такое. Но да, мы временами не ладили, когда речь шла в таком ключе: «Делай это, потому что я так сказал». В этом отношении ты на него немного похож, но более тактичен. Подполковник – человек прямой.

– Люди, которые всегда ладят, должно быть, очень скоро устают друг от друга.

Она рассмеялась.

– Ты, возможно, прав. Но главное – я его люблю. Ты тоже любишь отца, это видно, хотя сильно на него рассержен. Даже разочарован в нем. Ты сам позволил ему считать себя главой семьи, хотя на самом деле это не так. Глава семьи ты. Но ты позволил ему так думать, потому что любишь его. Я смирилась с тем, что моего отца не было на выпускном балу и церемонии получения школьных дипломов. Я люблю его, хотя временами, и очень часто, он не мог сказать «я здесь», когда дочь в нем нуждалась.

И в этом, как понимал Аш, все дело.

– Но я всегда буду рядом.

– Не знаю, что делать в таких случаях.

– Привыкнешь.

Он провел пальцем по ее щеке.

– Я бы хотел познакомиться с ними. С твоими родителями.

В животе у нее все сжалось.

– У меня самолет наготове. Как только соберешься. А пока погружайся в работу… И я здесь. Можешь рассчитывать на это и когда-нибудь привыкнешь полагаться на меня.

Оставшись одна, она велела себе возвращаться к работе, просто возвращаться к работе и не думать ни о чем еще.

Какой мужчина предложит покинуть все, путешествовать по всему миру вместе, чтобы уберечь ее от опасности! Чтобы показать ей новые места. Он видел ее цыганкой, и она часто так о себе и думала. В вечных переездах…

Почему бы не поступить так? Собраться и поехать, как она делала бесчисленное количество раз, только теперь – с кем-то, с кем ей хочется быть. Будет жить одним днем, одним местом, одним приключением.

Ей стоит ухватиться за предложение. Расширить свой бизнес домоправительницы. Или пока оставить его, ограничиться писательским трудом и путешествиями?

Почему же она не хватается за предложение Аша?

Более того, сможет ли она привыкнуть, позволить себе привыкнуть рассчитывать на кого-то, хотя знала себя достаточно, чтобы понять: она просто не такой человек. Что обычно другие люди рассчитывают на нее.

Доверяют свои дома, любимцев, растения, вещи. Это она за всем ухаживает. Это на нее можно положиться, рассчитывать на то, что она всегда рядом… до тех пор, пока становится не нужна.

Пожалуй, голова у нее слишком многим забита. Пока что нужно справиться с тем, что есть: яйцо, Вазин, Маддок. Нет времени предаваться красивым фантазиям.

Реальность на первом месте.

Она вернулась к столу, прочитала последнюю страницу, над которой работала.

Но продолжала думать о возможности поехать, куда хочет. И буквы расплывались перед глазами.

27

Аш попросил Файн и Уотерстона приехать к нему – просьба имела под собой все основания. Если за домом продолжают следить по распоряжению Вазина, возможно, это отпугнет Маддок.

Нужно отдать им должное: они выслушали, что он сделал и собирается сделать. Выслушали и рассказ Лайлы о телефонном звонке азиатки.

– Я сделала копию.

Лайла протянула Уотерстону карту памяти, которую положила в мешочек и наклеила этикетку.

– Не знаю, пригодится ли вам это для ваших досье, но, по-моему, вполне законно использовать запись телефонного разговора, поскольку я одна из участниц конфликта.

Он взял мешочек, сунул в карман спортивной куртки.

– Вы совершенно правы.

Файн подалась вперед и окинула Аша взглядом, какой он привык считать жестким взглядом копа.

– Николас Вазин подозревается в международных преступлениях, включая наемные убийства.

– Я это знаю, мой брат был одной из жертв.

– Его киллер контактировала с вами. Дважды, – обернулась она к Лайле. – Так что теперь это личная вражда.

– Это ясно. Э… biao zi на мандаринском наречии китайского означает «сука». И это еще мягко сказано. Bi… – она поморщилась, язык не поворачивался выговорить ругательство, – это м… а. Омерзительно, и я считаю это куда более личным.

– И все же вы двое собрались взять Вазина на себя и даже выработали какой-то план?

– Мы просто хотели с ним встретиться, – поправил Аш. – И у нас есть все шансы на встречу. В отличие от вас.

– И чего вы, по-вашему, добьетесь? А если он немедленно прикажет расправиться с вами? Думаете, он так и отдаст вам Маддок? Вручит вам одно из самых ценных своих приобретений?

– Я много знаю о богатых, влиятельных людях, – беспечно ответил Аш. – Мой отец один из них. Мужчина в положении Вазина всегда может сделать очередное приобретение, что вполне привычно для человека, обладающего богатством и властью. Он хочет яйцо. То, что есть у меня… у нас, – поправился он. – Маддок – просто прислуга, и возможно, ценная. Но яйцо для него стоит больше. Это очень хорошая сделка, а он бизнесмен. Он это поймет.

– Вы действительно считаете, что он согласится на обмен?

– Это бизнес. И мои условия не будут стоить ему и десяти центов. Нет незаменимых служащих, и Маддок против Фаберже? Да, он ее отдаст.

– Вы не копы.

Файн, загибая пальцы, стала перечислять недостатки плана, ориентируясь в основном на своего коллегу.

– У вас никакой тренировки. Никакого опыта. Им даже микрофон не прицепишь, а вдруг он прикажет их обыскать!

Уотерстон почесал щеку.

– Это может быть преимуществом.

Файн уставилась на него.

– Какого дьявола, Гарри?

– Он очень редко бывает на людях, и мы не можем и близко к нему подойти. А эти двое, возможно, сумеют. Они не копы, и микрофонов на них не будет. Парочка цыплят, которых легко ощипать. А? Именно так он и подумает, если спросить меня.

– Потому что они цыплята.

– Но имеющие золотое яйцо. Вопрос: насколько сильно он его хочет.

– Четверо расстались с жизнью, включая арт-дилера из Флоренции, – напомнила Лайла. – По моим представлениям, что может быть хуже? А как нагло она набросилась на меня! Ей требуется что-то доказать. Ее работа отнюдь не была филигранной. Она оставляла следы. И обменять ее на яйцо кажется мне выгодной сделкой.

– Может быть, – согласилась Файн. – Но вы забываете, что именно она о нем знает. Что именно она может сказать нам.

– Но мы не собираемся отдавать ее вам, – покачала головой Лайла. – По крайней мере, это то, что мы ему скажем.

– Но почему он поверит, будто кто-то, кто ни разу в жизни не убил, намеревается сделать это сейчас, и вы действительно убьете Маддок?

– Поверит. Прежде всего, потому, что привык получать желаемое. И во-вторых, потому, что Аш может быть страшен, когда дает себе волю.

Она пожала плечами.

– Я всего лишь выглянула в окно. И сейчас хочу, чтобы все закончилось. Я поймала большую блестящую рыбу в образе Аштона Арчера. И хочу пожинать плоды своих трудов, не волнуясь о том, что кто-то хочет меня убить.

– Блестящая рыба? – вскинул брови Аш.

– Так тебя назвала азиатка, и я могу сыграть на этом. Богат, известное имя, известный художник. Завидная добыча для армейского-то отродья! Фиговая писательница, живет по чужим домам и клепает романы для молодежи. Представьте, что роман с Аштоном Арчером может сделать для рекламы этих романов! Бедной писательнице весьма повезло. Несказанно!

– Вижу, ты много думала, – фыркнул он.

– Правильно. Пытаюсь думать как бизнесвумен и бездушный киллер. Плюс все это правда, и фактически точно. Просто при этом чувства остаются за чертой. У нее никаких чувств нет. Как и у него, иначе он бы не платил ей за убийства. Если вы бесчувственны, значит, не можете понять чужих чувств. Аш получает месть, я – блестящую рыбу, а Вазин – золотое яйцо.

– Но что потом? – не унималась Файн. – Если вы не будете мертвы через пять минут после встречи с ним, если вам удастся зайти так далеко, если он скажет: «Да, по рукам, договорились» – тогда что?

– Потом мы решим, когда и где произвести обмен. Или прислать наших представителей произвести обмен.

Аш подумал, что не хочет присутствия Лайлы, когда этот обмен будет производиться.

– А с этого момента в дело вступаете вы. Мы только налаживаем контакт с Вазиным, заключаем сделку. Если он соглашается, это, с его стороны, заговор с целью убийства. И мы это засвидетельствуем. Вы получите его и Маддок, потому что он сделает вид, что отдаст ее. А яйцо отправится туда, где ему место. В музей.

– А если он не согласится? Если скажет: «Дайте мне яйцо, или я велю изнасиловать, пытать и пристрелить вашу подружку»?

– Как я уже сказал, он знает, что если что-то сделает кому-то из нас, объявление об этом немедленно идет в прессу, и яйцо он не получит. Если только не собирается украсть его из музея Метрополитен. Это возможно, – добавил он, прежде чем Файн успела что-то сказать. – Но до сих пор он не пытался покушаться на экспонаты музеев или частных коллекций.

– Насколько мы знаем.

– Да, это фактор. Но наше предложение поможет ему куда легче, проще и быстрее заключить сделку.

– Он может угрожать вашей семье, как, по вашим словам, угрожал семье Бастоне.

– Может, но пока мы будем встречаться с ним, вся семья соберется в доме нашего отца. Кроме того, еще раз: я предлагаю ему сделку, при которой он не платит за то, что хочет. Он всего лишь меняет желаемое на приобретение, не приносящее дивидендов.

– Это может сработать, – размышлял Уотерстон. – Мы и раньше использовали гражданских лиц.

– С микрофонами и защитой.

– Может быть, мы сумеем что-то придумать. Поговорим с техниками, посмотрим, что у них есть. Посмотрим, что имеется у федералов.

– Мы встречаемся с ним, – сказал Аш. – С вами или без вас. Но предпочел бы, чтобы с вами.

– Вы вручаете ему двух заложников на блюде, – упорствовала Файн. – Если собираетесь сделать это, идите один. Она остается.

– И удачи мне, – заметил Аш.

– Мы оба пойдем.

Лайла смотрела в глаза Файн с тем же жестким выражением.

– И это не обсуждается. Гораздо вероятнее, что он будет рассматривать одного из нас как заложника, а другой, я, будет вынужден отдать яйцо. Что мне остается делать, если моей блестящей рыбе вспорют брюхо?

– Считайте это очередной метафорой, – посоветовал Аш.

– Он вряд ли согласится на встречу, – твердила Файн. – Всем известно, что он работает только на удалении. В крайнем случае вам повезет говорить с кем-то из его адвокатов или советников.

– Мои условия неизменны. Мы встречаемся с ним. Или никаких переговоров.

Он взглянул на зазвонивший в этот момент телефон.

– Это мой адвокат, так что мы можем сейчас получить ответ. Дайте мне минуту.

Поднявшись, он отошел в другой конец комнаты.

– Отговорите его, – бросила Файн, снова устремив на Лайлу свой знаменитый взгляд.

– Не могу, а в данный момент и пытаться не стану. Это дает ему… нам… хороший шанс покончить со всем этим. Покончить – а это никогда не кончится, по крайней мере для Аша, пока он не добьется правосудия для своего брата и дяди. Иначе он до конца жизни будет считать себя виноватым в том, что случилось с ними.

– Вряд ли вы понимаете, как рискуете.

– Детектив Файн, я рискую каждый раз, когда выхожу из этой двери. Как долго можно с этим жить? Эта женщина хочет нашей смерти. Я видела это. Чувствовала. Мы хотим спокойно жить, увидеть, что будет дальше. Это стоит риска.

– Завтра, – сообщил Аш. – В два часа, в его поместье на Лонг-Айленде.

– Жаль, что не в Люксембурге, – вздохнула Лайла, чем вызвала улыбку Аша.

– Менее чем через двадцать четыре часа?

Уотерстон покачал головой.

– У нас чертовски мало времени.

– Думаю, отчасти поэтому я и согласился. Это подскажет ему, что я хочу завершить сделку как можно скорее.

– Он вообразит, что ты попросишь миллионы, – вздохнула Лайла. – Но то, о чем ты его попросишь, застанет его врасплох. И заинтригует.

Он присел рядом с ее стулом.

– Поезжай в дом моего отца. Позволь мне сделать это.

Она сжала его лицо ладонями.

– Нет.

– Обсудите это позже, – посоветовал Уотерстон. – А пока поговорим о том, что вы сделаете, чего не сделаете, и если дойдет до этого – где и когда произведете обмен.

Он посмотрел на Файн.

– Тебе лучше позвонить боссу, подумать, как снабдить их микрофонами, если найдутся, и как сделать, чтобы все вышло по-нашему.

– Мне все это не нравится.

Она поднялась.

– Вы мне нравитесь. Оба. И я чертовски об этом жалею.

Она вынула телефон и отошла, чтобы позвонить лейтенанту.

Когда они остались одни, Лайла громко вздохнула.

– Боже. В голове не укладывается! Пароли, коды и процедуры… пойду наложу второй слой краски в ванной, прежде чем фэбээровские техники доберутся до нас. Подумать только, мы работаем под прикрытием! Я буду не я, если не выжму из этого книгу! Такой материал не должен пропасть зря!

Она вскочила со стула.

– Что скажешь, если мы позже просто закажем пиццу? Пицца – еда, о которой не приходится думать, когда мозг устал.

– Лайла, я люблю тебя.

Она остановилась. Почувствовала, как знакомо сжалось сердце.

– Не пользуйся этим, чтобы заставить меня остаться дома. Я не хочу быть упертой, не хочу размахивать феминистским флагом, хотя и могла бы. Тот факт, что я иду, безоговорочно должна идти, должен бы кое-что сказать о моих чувствах.

– А что ты чувствуешь ко мне?

– Пытаюсь сообразить, но знаю, что не сделала бы такого ни для кого больше. Ни с кем больше. Помнишь сцену из «Возвращения джедая»?

– Что?

Она закрыла глаза.

– Пожалуйста, не говори, что не видел фильма. Все рухнет, если ты не видел «Звездных войн».

– Видел, конечно.

– Спасибо тебе, господи! – пробормотала она, снова открывая глаза.

– Сцена, – пробормотала она, – на лесной луне Эндора. Лейю и Хэна захватили недалеко от территории имперских штурмовиков. Ситуация хуже некуда. Она показывает ему оружие, а он говорит, что любит ее. Она отвечает… улыбается и отвечает: «Я знаю». Но не говорит, что любит его. Да, она впервые говорит это в фильме «Империя наносит ответный удар», до того, как Джабба Хатт приказывает заморозить его в карбоните, но эта сцена на Эндоре показывает, что они были вместе. На радость или на горе.

– Сколько раз ты видела сериал?

– Неважно, – ответила она немного чопорно.

– Наверное, тысячу. Значит, ты принцесса Лейя, а я – Хэн Соло.

– Просто хочу добавить: он любил ее. Она знала это. И наоборот. Это делало обоих храбрее. Сильнее. Я чувствую себя сильнее, зная, что ты меня любишь. Я никогда такого не ожидала. Пытаюсь привыкнуть к этому. Как ты и сказал.

Она обняла его. Слегка покачнулась.

– Когда я признаюсь тебе в любви, поймешь, что я говорю правду, особенно, если бы мы попали в ту же ситуацию, что принцесса и Хэн, на лесной луне Эндора, и с единственным бластером на двоих.

– Почему-то я нахожу это самым трогательным из того, что кто-то когда-либо говорил мне.

– Тот факт, что ты… я пытаюсь привыкнуть к тому, что ты меня понимаешь и все равно любишь.

– Я предпочел бы быть Хэном Соло, нежели блестящей рыбой.

Она рассмеялась и отстранилась, чтобы видеть его глаза.

– Я предпочла бы быть принцессой Лейей, чем той, кто пытается подцепить на крючок блестящую рыбу. Итак, я возвращаюсь к покраске ванной, потом работаем с ФБР, потом заказываем пиццу. Согласись, Аш, что теперь мы ведем интересную жизнь, и, да, хотим, чтобы эта часть поскорее закончилась. Я очень верю, что можно наилучшим образом использовать место своего пребывания, пока там находишься. И…

Она сжала его руку и отступила.

– У нас все сработает. Как сработало между Лейей и Хэном.

– Ты не… Как там называлось ее оружие?

– Вижу, ты нуждаешься в вечере марафонного показа «Звездных войн» для освежения памяти. Бластер!

– У тебя не будет бластера.

– Но у меня есть то же, что у нее. Хорошая интуиция. И у меня собственный Хэн Соло.

Он позволил ей продолжать, потому что какой-то частью сознания полагал, что она права. Вместе они будут сильнее. Думая об этом, о ней, он поднялся в мастерскую, чтобы закончить ее портрет.

На следующее утро Лайла решила пойти в галерею. Аш настоял, чтобы сопровождать ее, а потом ушел, чтобы дать ей и Джули время побыть вместе.

– Ты хочешь сказать мне что-то такое, чего я не хочу слышать.

– Возможно. Аш отправился в пекарню, чтобы поговорить с Люком. Ты моя самая близкая подруга, поэтому мне нужно рассказать тебе кое-что и кое о чем спросить.

– Ты идешь на встречу с Вазиным.

– Сегодня.

– Сегодня? Но это слишком скоро!

Встревоженная, Джули схватила Лайлу за руки.

– Ты не готова. И не можешь…

– Все устроено. Позволь мне объяснить.

И она рассказала Джули обо всех этапах, планах и замыслах.

– Лайла, я не хочу, чтобы ты это делала. Уезжайте с Ашем куда-нибудь, даже если это означает, что мы больше никогда не увидимся. Я знаю, ты не сделаешь этого. Потому что знаю тебя. Но очень хотелось бы, чтобы ты уехала.

– Я думала об этом. Действительно думала прошлой ночью. Лежала и перебирала все в голове снова и снова. И поскольку пыталась найти выход, вдруг поняла, что речь больше не идет о сексе, забавах и взаимной симпатии. Полагаю, между нами с самого начала было не только это. Но куда бы мы ни поехали, все равно это будет что-то вроде домашнего ареста. Мы никогда не будем твердо уверены, не сможем считать себя в полной безопасности.

– Но более уверенны. В большей безопасности.

– Я так не думаю. Я начала играть в «что, если». Что, если она не найдет нас и начнет охотиться на наши семьи? Наших друзей? Она может найти моих родителей, Джули, убить их или покалечить. Покалечить тебя. Я не могу жить с этими «если».

– Знаю, что не можешь, но не хочу, чтобы ты туда шла.

– Мы работаем с полицией. Получим потрясающие микродиктофоны последней модели. А главное, Аш предложит ему то, что он хочет. Ему нет причин убивать нас, если мы согласимся дать ему желаемое. Мы должны убедить его пойти на сделку. Потом мы уходим. И в дело вступает полиция.

– Не можешь же ты поверить, что все так просто! Не можешь считать, что это нечто вроде приключения!

– Не приключение, а необходимый и рассчитанный шаг. Не знаю, что будет, но это стоит риска, Джули, ради того, чтобы снова жить настоящей жизнью. Стоит риска, хотя бы для того, чтобы у меня не разрывалась голова посреди ночи, потому что я думаю о том, чего хочу в отношениях с Ашем. То, что могу дать. То, что могу взять.

– Ты любишь его?

– Он думает, что да.

– Это не ответ.

– Думаю, да.

– Я много думаю об этом. Но не знаю, что это означает для нас обоих, пока все не кончится. А это должно кончиться. Потом я помогу тебе спланировать свадьбу с твоим бывшим и будущим мужем. Попытаюсь понять, как жить дальше. И закончу книгу по-настоящему. А не вчерне.

– В какое время сегодня?

– Мы встречаемся с ним в два. Думаю, что мы поедем туда, заключим сделку, выйдем, все, как я объясняла. Но если что-то пойдет не так, я написала письмо родителям. Оно в моем дорожном наборе, в верхнем правом ящике комода Аша. Мне нужно, чтобы ты его отослала.

– Даже не думай об этом.

Она схватила руки Лайлы и сжала до боли.

– Не смей.

– Мне необходимо думать. Я не верю, но мне необходимо думать. Я мало думала о родителях последние несколько лет. А эти последние несколько недель с Ашем заставили меня подумать об этом. Понять это. Хочу, чтобы они знали, что я их люблю. Знаешь, что я сделаю? Возьму неделю отдыха, поеду туда, спрошу перед этим Аша, хочет ли он с ними познакомиться. Что для меня большой, гигантский шаг. Я верю, что мы его сделаем. Если что-то случится, мне нужно, чтобы они знали.

– Ты обязательно повезешь туда Аша и сама скажешь, что любишь их.

– Верю. Но мне нужно подумать. И я прошу тебя сделать так, чтобы они тоже узнали, на случай, «что, если»…

– Не будет никаких «что, если».

Джули с мокрыми от слез глазами крепко сжала губы.

– Но, да, я обещаю. Все, что попросишь.

– Спасибо. У меня с плеч тяжесть свалилась. Еще одно: книга. Мне необходима еще пара недель, чтобы отполировать ее, но если что-то случится…

Она вынула из кармана флешку.

– Я сделала для тебя копию. Отвезешь к моему редактору.

– Боже, Лайла.

– Ты единственная, кого я могу попросить – или хочу. Мне необходимо знать, что ты исполнишь эти две моих просьбы. Тогда я смогу выбросить из головы все мысли насчет этого и просто поверить, что тебе никогда не придется их выполнять.

Джули на момент прижала пальцы к глазам и несколько минут старалась взять себя в руки.

– Можешь рассчитывать на меня.

– Мне не придется ничего делать, но можешь рассчитывать на меня.

– Это все, что мне необходимо. Давай завтра вечером устроим праздничный ужин. На четверых. Думаю, сегодня день будет безумным.

Быстро закивав, Джули схватила бумажные носовые платки из коробки на столе.

– Предлагай.

– Итальянский ресторан, где мы были в первый раз. Думаю, нужно сделать его нашим местом.

– Я закажу столик. Там и встретимся. В половине восьмого?

– Прекрасно.

Она подошла ближе, обняла Джули.

– Увидимся завтра вечером. А сегодня вечером я позвоню. Обещаю.

А если не позвонит… она оставила Джули письмо в том же ящике, где лежало еще одно. Для родителей.

28

Лайла решила, что голубое платье, подаренное Ашем, послужит талисманом на удачу. Она надела к нему подвеску из лунного камня, его подарок, решив, что это добрая примета.

Она потратила много времени на макияж. Не каждый день у нее деловая встреча с международным преступником, нанимающим киллеров.

Она проверила содержимое сумочки – как, по словам агента по особым поручениям, будут проверять охранники Вазина. И решила оставить все свои инструменты и клей на месте. Разве это не покажется более нормальным?

Она повернулась, взглянула на Аша.

Чисто выбритый с более-менее уложенными волосами в сером, отливающем сталью костюме, каждой линией шепчущем о силе, потому что сила не должна кричать.

– Я слишком просто одета. Ты в костюме.

– Серьезная встреча, серьезный костюм.

Он идеально повязал галстук цвета густого каберне, бросил взгляд в зеркало. И задержал его на ней.

– Выглядишь потрясающе.

– Слишком обыденно, – вздохнула она. – Но мой серьезный костюм очень скучный. И вообще он у Джули. Потому что я ношу его по скучным случаям, а это не скучный. И клянусь, что скоро перестану нести чушь.

Она порылась в маленьком отделении шкафа, вытащила короткий жакет, который ее уговорила купить Джули.

– Так лучше. Так лучше?

Он подошел к ней. Поцеловал.

– Все будет хорошо.

– Знаю. Я полностью в режиме «поверь, все будет хорошо». Но хочу выглядеть, как того требует случай. Нужно быть одетой, как полагается для захвата воров и убийц. Я нервничаю, – признала она. – На моем месте только безумная не нервничала бы. Не хочу, чтобы они посчитали меня безумной. Жадной, шлюхой, мстительной – да. Но не безумной.

– Прости. Выглядишь свежей, хорошенькой и, что вполне естественно, нервозной.

– Сойдет и так. Нам пора ехать, да?

– Да. Я возьму машину, потом вернусь и захвачу тебя. Ни к чему ходить далеко в этих туфлях, – заметил он. – Если кто-то наблюдает за домом, подумает то же самое. Двадцать минут.

Это дало ей время походить, попрактиковать в зеркале холодные взгляды глаза в глаза. И в последний раз спросить себя, не сможет ли она просто уйти.

Открыла выделенный ей ящик комода и положенный туда дорожный набор. Провела пальцем по письмам.

Лучше верить, что они никогда не будут прочитаны адресатами. Что они вернутся вместе с Ашем, оба живые и здоровые. Она разорвет письма и сама расскажет все, что в них написано, и родителям, и Джули. Потому что некоторые слова не должны остаться невысказанными.

Но она лучше себя чувствует, зная, что написала их. Зная, что слово написанное имеет силу, и в каждом просияет любовь.

Когда Аш остановил машину у двери, она вышла.

Ответ – «нет». Она не сможет повернуться и уйти.

Она мысленно представляла себе уличное движение и себя в нем. Вазин тоже за ними следит. Она будет рада, когда ощутит, что осталась одна. Действительно одна.

– Может, нам попрактиковаться? – спросила она Аша.

– Тебе так необходимо пройти все еще раз?

– Нет, не слишком, и я вроде все усвоила, все прорепетировала, тем более что мы бесконечно это повторяли.

– Помни одно: у нас есть то, чего он хочет.

– И позволь ему вести разговор, потому что именно этого он ожидает. Немного раздражающе.

Он мимолетно коснулся ее руки.

– Будь собой. Занимай его разговором. Это твое задание.

– Это я могу сделать.

Она на секунду закрыла глаза.

– Да, это я могу сделать.

Она хотела сказать больше, обнаружила, что рвется сказать ему что-то очень личное. Но власти не только следят за ними, но и слушают разговоры.

Поэтому она сохранила слова в памяти, в сердце.

Они перебрались через Ист-ривер.

– После того как ты убьешь ее, поедем в какое-нибудь сказочное место. Это я вошла в роль, – пояснила она, когда он глянул на нее.

– О’кей. Как насчет Бали?

– Бали?

Она выпрямилась.

– В самом деле? Я там никогда не была.

– Я тоже, так что тут мы на равных.

– Бали. Индонезия. Обожаю их кухню. По-моему, там есть слоны.

Она вынула телефон, взглянула на него, остановилась:

– Ты в роли или действительно хочешь на Бали?

– Возможно, и то, и другое.

– Может, как-нибудь зимой. Мой бизнес в феврале идет не слишком хорошо. Нет. Это не по роли, какое мне дело до присмотра за домами, когда я поймала блестящую рыбу? Так что с присмотром покончено. Лучше Бали зимой. А потом поездка в Швейцарию, катание на горных лыжах. Мне, разумеется, понадобится соответствующая одежда для островов и Швейцарии. Ты позаботишься об этом, правда, бэби?

– Все, что пожелаешь, сладенькая.

– Надеюсь, на самом деле ты ненавидишь подобные речи, но если по роли, может, поможешь открыть кредит для меня в «Барнис» или в «Бергдорфе». Я вполне способна удивить тебя! Она всегда хочет сделать сюрприз своему мужчине. И не один.

– Ты большая в этом специалистка.

– Буду изображать взрослую Сашу: мою избалованную, жадную девицу-оборотня. Немезиду Кейли. Она берет все, что может, быстро разочаровывается и перегрызает тебе горло. Если я сумею думать, как она, попытаюсь проделать такую штуку.

Лайла перевела дыхание.

А я сумею думать, как она. Я создала ее. И у меня все получится. Ты будешь вести себя так, будто действительно зол, и мы сумеем провести встречу.

– Лайла, я действительно обозлен.

Она искоса взглянула на него.

– А кажешься таким спокойным.

– Я могу быть и тем, и другим. Это что-то вроде Бали.

Он ехал вдоль высокой каменной стены, и она увидела красный мигающий глазок камеры видеонаблюдения.

– Это оно? Поместье Вазина?

– Ворота чуть впереди. Все будет хорошо, Саша.

– Жаль, что сегодня не полная луна.

Ворота были достаточно широки, чтобы в них могли проехать сразу две машины, сверкая серебром на полуденном солнце. В центре красовался барельеф: грифон с мечом и щитом.

Едва они остановились, из узкой двери между толстыми кирпичными колоннами, обрамлявшими ворота, выступили двое.

Ну вот, подумала Лайла, когда Аш опустил окно.

– Выйдите, пожалуйста, из машины, мистер Арчер, мисс Эмерсон. Проверка безопасности.

– Проверка безопасности?

Лайла попыталась окинуть их капризным взглядом, но тут охранник открыл дверь, и она вышла.

Они тщательно обыскали машину, проводя по салону сканерами, потом проверили днище камерой на шесте. Открыли капот. Багажник.

– Можете въезжать.

Садясь в машину, она постаралась принять позу Саши. Вынула зеркальце, освежила блеск на губах. Но при этом смотрела в лобовое стекло, пытаясь различить дом сквозь густые заросли деревьев.

Потом прямая аллея свернула, и она увидела дом полностью: массивный и роскошный, широкое U из золотистого камня, окна, посылавшие на землю снопы света, не выдавая то, что лежит за ними. Крышу венчали три купола-луковицы с круглыми балкончиками у основания.

Розарий в полном цвету: ряды кустов, высаженных в военном порядке. Широкий ухоженный газон.

Пара каменных грифонов с мечами и щитами охраняли двойные резные двери входа. Их глаза, как свет камер, отливали красным. Перед статуями стояли еще два охранника, неподвижные, как сам камень.

– Выходите, пожалуйста, из машины и следуйте за нами.

Они пересекли золотистые плиты и подошли к тому, что показалось ей изысканной садовой беседкой. Какой-то мужчина изучал там ряд мониторов.

Похоже, это пост безопасности, сообразила она и ахнула про себя, обводя взглядом мудреные приборы. Она бы много дала, чтобы поиграть со всем этим.

– Мне нужно посмотреть содержимое вашей сумки, мисс Эмерсон.

Она прижала к себе сумку, раздраженно глядя на охранника.

– Мы требуем, чтобы вы оба прошли сканирование и досмотр, прежде чем войти в дом. У вас есть оружие или записывающие устройства?

– Нет.

Мужчина кивнул, протянул руку к сумочке. Лайла с видимой неохотой отдала сумку. Из другой двери вышла женщина с прибором, похожим на тот, каким проверяют пассажиров в аэропорту.

– Поднимите руки, пожалуйста.

– Это просто глупо, – пробормотала Лайла, но подчинилась. – Что вы делаете!!!

Мужчина вынул ее «Лезермен», мини-флакон спрея первой помощи, аэрозоль и зажигалку.

– Эти предметы запрещены.

Он открыл коробку, где она держала клейкие ленты: двустороннюю, герметизирующую, упаковочную и скотч. Снова закрыл.

– Все это будет возвращено, когда вы покинете дом.

– Лифчик на косточках, – объявила женщина. – Пройдите для ручного обыска.

– Что?! Аш!

– Можешь подождать здесь, Лайла, если не хочешь проходить обыск.

– Ради бога, это всего лишь лифчик!

Ее предупреждали, но теперь сердце бешено колотилось. Она сжала губы и демонстративно уставилась в стену, пока женщина грубо щупала косточки ее лифчика.

– Дальше меня разденут догола.

– Ни к чему. Все в порядке, – постановила женщина и шагнула к Ашу.

– Мисс Эмерсон, учитывая множество запрещенных предметов в сумке, мы положим и ее, и содержимое в сейф до вашего ухода.

Когда Лайла запротестовала, охранница воскликнула:

– Диктофон!

Вынула ручку из кармана Аша и, ухмыляясь, бросила на поднос.

– Это ручка, – нахмурилась Лайла.

Но Аш пожал плечами:

– Хотел подстраховаться.

– О! Это шпионские штучки?

Лайла потянулась к подносу и фыркнула, когда женщина его отодвинула.

– Я только хотела посмотреть.

– Ручку вернут, когда будете уходить. Можете зайти в дом. Пожалуйста, следуйте за мной.

Охранник проводил их в сад и повел к главному входу. Двойные двери открылись изнутри. Женщина в строгой черной униформе кивнула:

– Спасибо, Уильям. Я сама их отведу. Мистер Арчер, мисс Эмерсон.

Она отступила во что-то вроде фойе, где стеклянные стены отделяли его от широкого входного вестибюля с высокими потолками и центральной лестницей шириной не менее пятнадцати футов с блестящими, как зеркала, перилами.

Им открылся мир скульптур и живописи.

– Я Карлайл. Кто-то из вас использовал табачные изделия за последние двадцать четыре часа?

– Нет, – ответил Аш.

– Находились ли вы в контакте с животными последние двадцать четыре часа?

– Нет.

– Какие-то болезни за последнюю неделю были, с обращением к медицинским работникам?

– Нет.

– Контакты с детьми до двенадцати лет?

– Вы это серьезно?

Лайла закатила глаза.

– Нет, но мы контактировали с живыми людьми. Включая друг друга. Далее последует взятие анализов крови?

Женщина, ничего не ответив, вынула из кармана маленький флакончик со спреем.

– Пожалуйста, протяните руки ладонями вверх. Это антисептик, и он совершенно безвреден. Мистер Вазин не пожимает рук, – продолжала она, обливая спреем их ладони.

– Пожалуйста, руки ладонями вниз. Не приближайтесь к нему ближе того места, что будет вам указано. Прошу вас, уважайте правила дома и постарайтесь как можно меньше касаться предметов и ничего не трогать без разрешения мистера Вазина. Пожалуйста, идите за мной.

Стоило ей повернуться, как стеклянные панели открылись. Она прошла по золотистым изразцам с узором в центре, изображавшим герб Романовых.

Они поднялись по лестнице – по середине, чтобы ничьи руки не могли осквернить сверкания перил. Как и на первом этаже, стены второго были увешаны картинами. Все двери, мимо которых они проходили, оставались плотно закрытыми.

Здесь создавалось ощущение строго замкнутого пространства. Музей для его коллекции. Дом по умолчанию.

У последней двери Карлайл вынула карточку и приложила к маленькому сканеру. Лайла подумала, что нужно быть просто параноиком, чтобы требовать таких мер предосторожности для перемещения по собственному дому.

– Пожалуйста, сядьте сюда.

Она показала на два кресла с высокими спинками с темно-красной кожаной обивкой.

– И не вставайте. Вам подадут чай. Мистер Вазин скоро к вам присоединится.

Лайла оглядела комнату. В витрине теснились русские матрешки, старые и разноцветные. В другой – лакированные расписные шкатулки. Бледно-золотистые окна пропускали мягкий свет и выходили на заросли груш и яблонь.

Печальные глаза строгих портретов грустно смотрели на посетителей. Кажется, их размещение было продумано. Трудно отрицать, что портреты вызывали некоторую неловкость и легкую депрессию.

В центре стояло большое кресло, темнее, чем все остальные в комнате. Зато спинка была выше и с толстой рамой резного дерева. Оно вообще было выше, с ножками в виде грифонов.

Его трон. Дает ему позицию силы.

– Удивительный дом, – завороженно проговорила она. – Даже еще больше, чем у твоей семьи в Коннектикуте.

– Он заранее все рассчитал. Играет с нами. Заставляет ждать.

– Аш, не теряй спокойствия! Ты обещал.

– Не люблю игр, – пробормотал он за секунду до того, как дверь открылась. Вошла Карлайл с еще одной женщиной в униформе, катившей столик, на котором стояли красивый чайный сервиз, кобальтовый с белым рисунком, блюдо с печеньями, украшенными маленькими кусочками фруктов, чаша с зеленым виноградом и еще одна – с влажными салфетками, на которых тоже красовался грифон.

– Чай жасминовый, специально собранный для мистера Вазина. Вы найдете его освежающим. Виноград вырос здесь, в поместье, экологически чистый. Печенье – пряники. Со специями. Прошу, угощайтесь. Мистер Вазин сейчас придет.

– Выглядит восхитительно. И чайный сервиз такой красивый.

Карлайл даже не улыбнулась.

– Это русский фарфор. Очень старый.

– О, я буду осторожна.

Она подождала, пока женщины уйдут, и закатила глаза.

– Сначала они привозят сервиз, потом распространяются о его возрасте. Это чтобы я боялась им пользоваться?

Говоря это, она положила чайные ситечки на чашки и подняла чайник, готовясь разливать чай.

– Не хочу никакого проклятого чая.

– А я хочу. Пахнет приятно. И ожидание, возможно, того стоит, Аш. Вот увидишь. И когда избавишься от дурацкого яйца, можем отправляться в путешествие.

Она послала ему лукавую улыбку.

– А это определенно стоит ожидания. Расслабься, бэби. Съешь печенье.

Он покачал головой и насупился, она только пожала плечами и прикусила пряник.

– Мне лучше не есть больше одного, если хочу хорошо выглядеть в новом бикини, которое собираюсь купить. Мы можем арендовать яхту? Я всегда завидую снимкам знаменитостей и членов королевских семей на больших белых яхтах. Я бы хотела тоже сняться на борту такой. У нас будет яхта?

– Все, что захочешь.

Хотя тон был явно скучающим, она просияла:

– Ты так добр ко мне. Как только мы вернемся домой, я тоже буду добра к тебе. Почему бы нам не…

Она осеклась – часть стены открылась. Потайная дверь, поняла она. Умело скрытая лепниной.

И вот наконец Николас Вазин.

Изможденный, было первой ее мыслью. От кинозвездной красоты почти ничего не осталось. Лицо напоминало маску.

Белая грива волос, таких густых и пышных для истощенного лица, что, казалось, шея вот-вот сломается под их тяжестью. Глаза над впалыми щеками горели черным огнем, кожа бледная. Почти прозрачная.

На нем был костюм, напоминающий костюм Аша, только коричневато-рыжего цвета, с жилетом и галстуком точно того же оттенка. Все это производило общее впечатление обесцвеченности, которое несколько сглаживали черные уголья глаз.

На лацкане сверкала булавка в виде грифона, украшенная бриллиантами. Золотой браслет с часами обхватывал тощее костлявое запястье.

– Мисс Эмерсон, мистер Арчер, добро пожаловать. Простите, что не пожимаю рук.

Голос, похожий на шелест паучьих лапок по шелку, послал озноб по спине Лайлы.

Да, все очень продуманно.

Он сел, положил руки на толстые подлокотники кресла.

– Когда я был ребенком, наша кухарка всегда пекла пряники к чаю.

– Они восхитительны.

Лайла подняла тарелку.

– Не хотите один?

Он покачал головой.

– Я на макробиотической диете. Но гостям, разумеется, позволено себя побаловать.

– Спасибо, – ответила Лайла. Аш хранил каменное молчание. – У вас невероятный дом, и так много прекрасных вещей. Хотя мы почти ничего не видели. Вы собираете деревянных кукол. Они очаровательны.

– Матрешек, – поправил он. – Старая традиция. Мы должны чтить наши корни.

– Я люблю, когда вещи открываются и внутри что-то есть. Интересно увидеть, что там.

– Я стал собирать коллекцию с детства. Они и лаковые шкатулки – первые из моих коллекций, поэтому я и держу их в личной гостиной.

– Это так интересно! Мне позволено будет взглянуть поближе?

Он широко повел рукой.

Она поднялась, подошла к витринам.

– Я никогда раньше не видела… как изысканны эти матрешки. Конечно, я встречала их в сувенирных лавках, но… о!

Она оглянулась, показала, но постаралась не коснуться стекла.

– Это императорская семья? Николай, Александра, дети?

– Да. У вас наметанный глаз.

– Как ужасно! Как жестоко! Особенно дети. Я все представляю, что их выстроили у стены, перед тем как расстрелять, что само по себе ужасно, но после того как Аш нашел… То есть последнее время я больше читала о том, что случилось. Не понимаю, как кто-то мог быть так жесток и бесчеловечен по отношению к детям.

– В их жилах текла кровь царей. Этого для большевиков достаточно.

– Они… дети… могли играть с такими куклами. Собирать, как собирали вы. Это еще одна связь между вами.

– Верно. Для вас это все равно что камешки.

– Простите?

– Камешки из всех мест, где вы побывали с детства. Галька.

– Я… да. Это мой способ взять что-то на память при очередном переезде. Моя мать хранит их в особой банке. Откуда вы знаете?

– Я стараюсь обязательно узнать все о своих гостях и их интересах. Для вас, Арчер, это всегда искусство. Возможно, машинки и солдатики, которыми вы играли в детстве. Но эти вещи хранить не стоит. А вот искусство, ваше собственное или то, которое вызывает у вас реакцию, отклик, – это стоит собирать.

Он на секунду сцепил длинные костлявые руки. Аш продолжал молчать.

– В моей коллекции есть и ваши работы. Ранняя картина «Буря». Городской ландшафт с башней, возвышающейся над остальными строениями, в верхнем окне которой стоит женщина.

Говоря все это, он постукивал кончиками пальцев одной руки о другую.

– Буря бушует, я нахожу цвета удивительными по глубине и ярости. Тучи, освещенные молнией, кажутся чем-то неземным, потусторонним. Такая бешеная динамика. На первый взгляд женщина, ослепительная красавица в девственно-белом, кажется пленницей башни, жертвой бури. Но приглядевшись, понимаешь, что это она и наслала бурю.

– Нет, она и есть буря.

– Вот как?

Губы Вазина тронула улыбка.

– Ваше поклонение женщинам – телу, уму, духу – восхищает меня. У меня есть и вторая картина, приобретенная не так давно. Написана углем. Меня потрясло радостное настроение этой картины. Радость в силе. Женщина, играющая на скрипке, стоит на поле, залитом лунным светом.

Портрет из квартиры Оливера, поняла Лайла, и застыла.

– Об этом знает только она, – холодно отвечал Аш. – И в этом весь смысл. Но обсуждение моей работы не даст вам желаемого.

– И все же развлекает. Я почти не принимаю гостей, а тех, кто воистину разделяет мои интересы, почти никогда.

– Взаимный интерес – нечто другое.

– Едва заметное различие. Но кроме этого мы оба понимаем важность кровных уз. Понимаем, что их нужно чтить, уважать, сохранять.

– Семьи и кровные узы – вещи разные.

Вазин развел руками.

– У вас необычная семейная… ситуация. Для многих из нас, для меня семья – это кровные узы. Мы понимаем трагедию, потерю. Необходимость восстановить равновесие. Моя семья была убита просто потому, что принадлежала к высокому роду. За то, что была рождена для власти. Власть и привилегии всегда были объектом нападок для ничтожных людишек, заявляющих, что они борются за правое дело. Но это правое дело всегда небескорыстно. Какими бы лозунгами ни прикрывались люди, ведущие войну или революцию, они всегда хотят отобрать власть у других.

– Поэтому вы заперлись в этой крепости, чтобы защитить себя от алчных людишек?

– Ваша женщина мудро сделала, оставшись в башне.

– Но она была одинока, – вставила Лайла. – Отречься от мира? Видеть, но не быть его частью? Как же это сокрушительно – быть одинокой.

– Да вы – романтик в душе, – решил Вазин. – Для того чтобы иметь компанию или общество, люди необязательны. Как я сказал, гостей у меня немного. Я покажу вам моих самых высоко ценимых спутников. А потом обсудим бизнес.

Он встал и поднял руку:

– Минуту, пожалуйста.

Еще один скан зрачков, поняла Лайла. Она и не заметила его в лепнине.

– Немного гостей. И еще меньше переступают порог этой двери. Но, думаю, мы поймем друг друга и бизнес, о котором идет речь, гораздо лучше, чем вы.

Он отступил от двери.

– Пожалуйста. После вас.

Аш ступил в дверной проем, стараясь помешать Лайле войти, пока не увидит, что их ждет. Взглянув в довольное лицо Вазина, он взял Лайлу за руку и вошел вместе с ней.

Тонированные окна пропускали золотой свет, как нельзя лучше оттенявший коллекцию. Внутри стеклянных островков, башен и стен жили блеск, сияние и сверкание Фаберже.

Витрины для часов. Для коробочек. Для драгоценностей. Для чаш. Для фляжек. Каждая аккуратно расположена по категории.

Она не увидела другой двери, кроме той, через которую они вошли. И хотя потолки были высокими, а полы – из ярко-белого мрамора, она видела позолоченную и безлюдную пещеру Аладдина.

– Из всех моих коллекций – это величайший триумф. Если бы не Романовы, Фаберже оставался бы известен только ограниченному кругу аристократов или богачей. Художники, конечно, Фаберже или тот же великий Перхин, заслуживают величайших похвал за видение, за искусство, даже за риск, на который они пошли, чтобы превратить довольно успешный ювелирный бизнес в империю искусства. Но без покровительства царей, Романовых, очень многое никогда бы не было создано. И все эти вещи были бы всего лишь следом в мире искусства.

Сотни вещей. Сотни сотен, подумала Лайла. От маленьких нарядных яичек до вычурного чайного сервиза для пикников. Подарочные изделия, вазы, еще одна витрина с фигурками животных.

– Это удивительно. Я замечаю широчайший кругозор, поразительное видение и мастерство, так много разнообразия в одном месте. Удивительно, – повторила Лайла. – Должно быть, ушли годы на то, чтобы собрать такую коллекцию.

– Да. С детства, – согласился Вазин. – Вам нравятся часы.

Он подошел к ней, оставаясь на расстоянии вытянутой руки.

– Видите эти, в форме веера, очень подходят для письменного стола или каминной доски. Какое свечение эмали, мягкий, но все же насыщенный оранжевый цвет. Детали: золотые розетки по двум сторонам основания, бриллиантовый бордюр с огранкой «роза». А вот работа того же мастера, Перхина, изысканно-простые круглые часы, бледно-голубые с плетеной окантовкой.

– Они все прекрасны.

И тоже пленники. А искусство никогда не должно быть пленником, услаждать взор только одного человека или тех, кого он допускал в свое святилище.

– Все это антиквариат? Многие выглядят так современно.

– Все стары. У меня нет желания владеть тем, что может иметь каждый человек, предъявив кредитную карту.

– Они все поставлены на полночь.

– Полночь, когда убийцы собрали в подвале царскую семью. Что было бы ее концом, если бы не побег Анастасии.

Она с деланой наивностью широко раскрыла глаза.

– Но я думала, что ее смерть доказана. Тесты на ДНК и…

– Лгут.

Рукой, как топором, он разрубил воздух.

– Как лгали когда-то большевики. Я последний из Романовых, последний, в чьих жилах течет кровь Николая и Александры, которую их дочь передала сначала моему отцу, потом мне.

– Почему здесь? – неожиданно спросил Аш. – Почему не хранить коллекции в России?

– Россия уже не та, что была, и никогда не будет прежней. Я создал свой мир и живу в нем, как хочу.

Он прошел дальше.

– Вот то, что я называю бытовой роскошью. Театральный бинокль из золота с бриллиантами. Яшмовая спичечница в золотом обрамлении, книжная закладка с эмалью – идеальная форма, темно-зеленая эмаль. И, конечно, флакончики для духов. Каждый – праздник искусства.

– Вы помните их все? – удивилась Лайла. – Я бы уже давно запуталась.

– Я знаю все, что принадлежит мне, – холодно ответил он. – Человек может не знать, чем владеет, но для обладания необходимы знания. Я знаю все, что принадлежит мне.

Он резко повернулся, прошел на середину комнаты, к стоявшей там стеклянной витрине. Внутри возвышалось восемь белых пьедесталов. На одном стояло яйцо, в котором Лайла по описанию узнала несессер. Золотое. Сверкающее. Изысканное. Открытое. Чтобы показать инкрустированный бриллиантами маникюрный набор.

Она взяла Аша за руку и посмотрела на Вазина.

– Утерянные императорские яйца. У вас три.

– Скоро их будет четыре. Когда-нибудь у меня будут все.

29

– Курица с сапфировой подвеской, – начал Вазин. Он словно произносил молитву, и в каждом слове звучало благоговение.

– Года тысяча восемьсот восемьдесят шестого. Золотая курица, украшенная бриллиантами с огранкой «роза», держит в клюве сапфировое яйцо-подвеску, только что взятое, как кажется, из гнезда. Сюрприз, как видите, – маленький цыпленок из золота с бриллиантами, только что вылупившийся.

– Невероятно.

Лайла ничуть не притворялась, так что ей было легко это выговорить.

– До мельчайших деталей.

– Само яйцо, – сказал он, глаз не спуская с сокровища, – не просто форма, но символ. Жизни. Возрождения.

– Но это старая традиция – обмениваться изукрашенными яйцами на Пасху. Праздновать возрождение.

– Верно, очаровательная традиция, но это может сделать каждый. Именно Романовы, моя кровь, превратили простую традицию в искусство.

– Вы забываете о художнике, – указал Аш.

– Нет-нет. Но, как я уже говорил, создание шедевра требует видения и покровительства царей. И этим мастера обязаны моей семье.

– Каждая вещь поразительна. Даже петельки – совершенство. Что это? – спросила Лайла, осторожно показав на второе яйцо. – Я его не узнаю.

– Розовато-лиловый цвет – мов. Сделано в следующем году. Снова бриллианты с огранкой «роза», жемчуга с рубинами и изумрудами. Это чтобы подчеркнуть сюрприз, сердце из красной, зеленой и белой эмали, украшенное бриллиантами и жемчугами. Оно открывается, превращаясь в трилистник. В каждом лепестке – миниатюрный портрет акварелью на слоновой кости. Николай, Александра и Ольга, их первенец.

– И несессер. Я его изучала, – кивнула Лайла. – Сюрприз – маникюрный набор. Все, что я узнала, потрясло меня. Но описание и близко не соответствует реальности.

– Кого вы убили, чтобы получить их? – бросил Аш.

Вазин только улыбнулся.

– Я никогда не находил необходимости убивать. Курица была украдена, потом отдана, чтобы получить надежный выезд из Польши. Взятка. Чтобы избежать гитлеровского холокоста. Но семья вора была послана в концлагеря и погибла там.

– Какой ужас, – прошептала Лайла.

– История пишется кровью, – просто ответил Вазин. – Человека, который взял яйцо и предал людей, всего лишь убедили продать его, если он не хочет разоблачения. Мов тоже связан с воровством. Фортуна благословила этих людей, но даже несколько последующих поколений не смогли смыть преступление. Кровь сказалась. Их судьба резко изменилась, когда единственный сын погиб в трагической аварии, а родителей попросили продать яйцо мне, чтобы избавиться от пятна на репутации.

– Это вы приказали его убить, – отрезал Аш. – Это мало чем отличается от убийства своими руками.

Лицо Вазина оставалось бесстрастным, хотя Лайле показалось, что он слегка развеселился.

– Тот, кто платит за обед в дорогом ресторане, не отвечает за блюдо.

Лайла поспешно положила руку на ладонь Аша, словно чтобы не дать ему взорваться. На самом же деле она нуждалась в его тепле.

– Несессер украден, куплен человеком, разбирающимся в красоте. Потом по беспечности семья его утратила. Я приобрел его, но никого не убивал. Убедил хозяина расстаться с ним и честно заплатил.

Он обвел комнату довольным взглядом.

– Вернемся и обсудим вашу цену.

– Мне не нужны ваши деньги.

– Даже богатому человеку всегда нужно больше денег.

– Мой брат мертв.

– Большое несчастье, – пробормотал Вазин, отступая. – Пожалуйста, поймите, что если вы подойдете ко мне, будете угрожать…

Он вытащил из кармана маленький электрошокер мгновенного действия.

– Я стану защищаться. Более того, эта комната – под постоянным надзором. Люди… вооруженные более надежным оружием, вбегут сюда при малейшей опасности.

– Я здесь не для того, чтобы угрожать вам. Но и пришел не за деньгами.

– Давайте сядем. Как цивилизованные люди. И обсудим то, ради чего вы пришли.

– Ну же, Аш, давай сядем, – проворковала Лайла и погладила Аша по руке. – Не стоит так расстраиваться. Мы поговорим. Именно поэтому мы здесь. Ты, я и Бали, о’кей? О’кей?

На секунду ей показалось, что он вот-вот отпрянет, набросится на Вазина, и все будет кончено. Но Аш кивнул и пошел за ней.

Она облегченно вздохнула, когда они снова оказались в гостиной.

Кто-то уже убрал чай и подносы. Вместо них стояла открытая бутылка «Бароло» и два бокала.

– Пожалуйста. Пейте.

Вазин снова сел. Дверь в комнату с коллекциями Фаберже закрылась.

– Вы можете не знать, что ваш брат, вернее, единокровный брат, сидел на этом же месте несколько месяцев назад. Мы много говорили и, как мне показалось, пришли к пониманию.

Он положил руки на колени и подался вперед. Лицо исказилось холодной яростью.

– У нас было соглашение.

Он тут же выпрямился. Лицо разгладилось.

– Я сделал ему предложение, которое сделаю сейчас вам. В то время он принял это предложение. Для меня было серьезным разочарованием, когда он попытался выманить у меня бо́льшую сумму. Должен признаться, это не должно было меня удивлять. Он не был самым надежным из людей, согласитесь. Но я был слишком нетерпелив при одной мысли, что вот-вот приобрету херувима с колесницей.

– И несессер, – добавил Аш. – Он сказал, что может раздобыть оба. Изменил условия сделки, Вазин. Впрочем, как и вы, использовав Капелли, чтобы получить несессер.

Вазин откинулся на спинку кресла, снова сложил пальцы домиком и стал постукивать кончиками друг о друга. Смоляно-черные глаза смотрели вперед.

– Информация по несессеру появилась вскоре после нашей встречи. Я не видел причин использовать посредника, когда могу сам заключить сделку. Плату за херувима я не снижал.

– Вы отказали ему, и он повысил ставку. А женщина? Его женщина? Побочный эффект?

– Они были партнерами, как сами утверждали. Как, похоже, и вы двое. То, что произошло с ними, – трагично. Судя по тому, что я слышал, дело в наркотиках и алкоголе. Возможно, ссоре, дошедшей до экстремальных пределов ссоре с теми, кто снабжал его таблетками, которые он, очевидно, принимал без всякой меры.

– А Винни?

– А, ваш дядя. Тоже трагедия. Он был совершенно невинной жертвой, его смерть была ничем не оправданной и никому не нужной. Вам следует знать, что эти смерти ничего мне не дали. Я бизнесмен и ничего не делаю без перспектив получения прибыли или дохода.

Аш подался вперед:

– Джей Маддок.

В глазах Вазина что-то сверкнуло, но Лайла так и не поняла, раздражение или удивление.

– Вам следует быть более определенным.

– Она убила Сейдж Кендалл, моего брата, Винни и всего несколько дней назад – Капелли.

– Но что все это имеет общего со мной?

– Она работает на вас. Я здесь на вашей территории! – рявкнул Аш, прежде чем Вазин успел заговорить. – У меня то, что вы хотите. Вы не получите это, если будете лгать или оскорблять меня.

– Заверяю, я не давал ей приказа убивать вашего брата, его женщину или его дядю.

– И Капелли.

– Он ничего не значит. Ни для меня, ни для вас. Я предложил Оливеру сорок миллионов долларов за доставку двух яиц. По двадцать миллионов за каждое. Но поскольку одно приобрел сам, был готов выплатить двадцать миллионов за второе. Он потребовал аванса – десять процентов. Я честно отдал деньги. Он заключил сделку, взял аванс и попытался удвоить запрошенную цену. Его убила алчность, мистер Арчер. Не я.

– Его убила Джей Маддок. Она у вас на службе. Вы ей платите.

– У меня сотни слуг. Вряд ли я могу отвечать за их преступления и несдержанность.

– Это вы натравили ее на Винни.

– Послал ее поговорить c Винсентом Тартелли. Проверить, знает он или нет о местонахождении моей собственности, подчеркиваю – моей собственности. Вряд ли это называется «натравить» на кого-то.

– И все же он мертв, а шкатулка Фаберже, которую она украла в его магазине, находится в вашей коллекции.

– Подарок от служащей. Я не отвечаю за то, каким образом она его приобрела.

– Она напала на Лайлу. Угрожала ей ножом. Порезала.

Лайла сообразила, что для Вазина это стало сюрпризом, поскольку его губы сжались. Значит, Маддок не все рассказывает нанимателю.

– Очень жаль это слышать. Некоторые служащие чересчур старательны. Надеюсь, вы не были серьезно ранены.

– Больше испугана, чем покалечена.

Но Лайла позволила голосу дрогнуть.

– Если бы я не сумела вырваться и бежать… Она опасна, мистер Вазин. Считает, что я знала, где яйцо, хотя это совершенно не так. Она сказала, что никто не узнает, если я ей скажу. Она просто возьмет его и исчезнет. Но я боялась, что она задумала меня убить. Аш…

– Все в порядке.

Он накрыл рукой ее руку.

– Больше она тебя не коснется.

– Меня все еще трясет, когда я об этом думаю.

Она налила бокал вина, сделав все возможное, чтобы он увидел, как дрожит ее рука.

– Аш на несколько дней отвез меня в Италию, но я все еще боюсь выходить из дома. Даже быть в доме одной… Она звонила и снова мне угрожала. Я опасаюсь ответить на звонок, потому что она заявила, что убьет меня. Что теперь это не работа, а личное.

– Я обещал тебе, что скоро это закончится.

– Мне жаль, что у вас неприятности из-за моей служащей.

Он даже чуточку порозовел: явный признак гнева.

– Но опять же, я тут ни при чем. И чтобы закончить эту тему, предлагаю ровно ту сумму, что предлагал Оливеру. Двадцать миллионов.

– Вы могли предложить мне в десять раз больше. Я бы не взял.

– Аш, может быть, мы могли бы…

– Нет! – выкрикнул он. – Это мое дело, Лайла. Только мое! И мой путь!

– В чем же заключается ваш путь? – полюбопытствовал Вазин.

– Позвольте мне кое-то прояснить. Если мы не выйдем отсюда невредимыми и заключив сделку, мой представитель уполномочен сделать заявление. Колеса запущены и фактически, если через определенное время, которое мы тратим зря, он не услышит моего голоса…

Он сверился с часами.

– Через двадцать одну минуту они завертятся.

– Какое заявление?

– Находка одного из утерянных императорских яиц, приобретенных моим братом для Винсента Тартелли. Подлинность яйца заверена экспертами и соответствующими документами. Яйцо будет немедленно перевезено в безопасное место и пожертвовано в Музей искусств Метрополитен в качестве постоянного займа от семьи Арчер. Мне не нужна проклятая штука, – чеканил Аш. – Я считаю, что она проклята. Хотите ее – договаривайтесь со мной. Иначе не стесняйтесь, попробуйте добыть его из Метрополитен. Так что мне совершенно все равно, что вы решите.

– И чего вы хотите, если не денег?

– Джей Маддок.

Вазин усмехнулся.

– Считаете, что можете передать ее полиции? Что на нее надавят, чтобы дать показания против меня?

– Я не хочу сажать ее в тюрьму. Я хочу, чтобы она умерла.

– О, Аш…

– Прекрати. Мы уже это обсуждали. Пока она жива, она представляет собой угрозу. Она сама сказала, не так ли, что это личное. Она – наемная убийца и намеревается прикончить тебя. Как прикончила моего брата.

Он с разъяренным лицом повернулся к Вазину.

– И что сделали копы? Привязывались ко мне, допрашивали Лайлу. Сначала посчитали это убийством и самоубийством, потом ссорой из-за наркотиков. Моя семья из-за этого страдает. Потом Винни, в жизни никому не причинивший зла. А копы? Пытаются во всем обвинить меня, нас обоих. К черту копов. Хотите яйцо? Получите. А я хочу получить Джей Маддок.

– Желаете заставить меня поверить, что способны совершить хладнокровное убийство?

– Хладнокровное правосудие. Я защищаю всех, кто принадлежит мне. Мою семью. Лайлу. Она заплатит за то, что посмела притронуться к моей женщине. Больше у нее не будет возможности сделать это еще раз.

– О, бэби!

На этот раз Лайла изобразила плохо скрытый восторг.

– Ты заставляешь меня чувствовать себя такой защищенной! Такой особенной!

– Никто не смеет коснуться того, что принадлежит мне, – безапелляционно заявил Аш. – И я получу правосудие для моей семьи. Это не будет ничего вам стоить.

– Наоборот, это будет стоить мне очень ценной служащей.

– У вас их сотни, – напомнил Аш. – Вы всегда сможете нанять новых. Одна женщина…

Далее он воспользовался импровизацией Лайлы:

– …которая взяла бы яйцо себе, знай Лайла, куда я его спрятал.

Он вынул из кармана снимок. Положил на стол.

– Это снято в моей мастерской. Думаю, что вы можете легко в этом убедиться. Поскольку ваша сука уже побывала у меня. Больше его там нет. Оно там, куда вы никогда не доберетесь. Часы тикают, Вазин. Можете увидеть яйцо в музее, как любой посетитель. Его никогда не будет в вашей коллекции.

Вазин вынул из кармана тонкие белые перчатки и надел, прежде чем взять фото. Кровь бросилась ему в лицо, на котором отразилось что-то вроде мгновенной буйной радости. В руках у него был снимок херувима с колесницей.

– Детали. Видите детали?

Аш бросил на стол второе фото.

– Сюрприз.

– А! Часы! Да-да, как я и думал. Более чем изысканно. Чудо искусства. Это было сделано для моего рода. Оно принадлежит мне.

– Отдайте мне женщину, и оно будет принадлежать вам. Денег у меня более чем достаточно. Я вполне реализован в своей работе. У меня есть женщина. Но нет правосудия. Дайте мне то, что хочу я, и я дам вам то, что хотите вы. Она все испортила. Если бы она не испортила все, что можно, с Оливером, яйцо уже было бы у вас. Причем всего лишь за тот аванс, что вы выплатили. Вместо этого она засветилась на камерах в магазине Винни, и у полиции есть заявление Лайлы о нападении. Они свяжут ее с вами, если уже не связали. Она заплатит за смерть брата, или вы не получите ничего. Я разобью молотком проклятую штуку, но вам не отдам.

– Аш, прекрати. Ты обещал, что не выйдешь из себя. Мистер Вазин, он не сделает этого.

Лайла, словно в полной панике, с мольбой протянула руки Вазину.

– Он этого не сделает. Просто расстроен. Винит себя за Оливера.

– Черт возьми, Лайла!

– Ему нужно понять, бэби. Только и всего. Он должен покончить с этим и все исправить. Только тогда все будет хорошо.

– А вы, мисс Эмерсон? Вы признаете такое правосудие?

– Я… – Она прикусила губу. – Ему нужно жить в мире, – пробормотала она наконец. – А я… я не могу жить в постоянном страхе, что она вновь появится. Каждый раз, когда я закрываю глаза… потом мы уедем. Сначала на Бали, потом, может быть… не знаю… куда он захочет. Но он должен жить в мире, а мне нужно чувствовать себя в безопасности.

Блестящая рыба, – напомнила она себе и потянулась к руке Аша.

– Я хочу то, чего хочет Аш. А он хочет того, чего хочу я. У меня карьера, и он в меня верит. Правда, бэби? Он собирается вложиться в меня, и кто знает, вдруг я сумею договориться о фильме. «Луна встает» может стать вторыми «Сумерками» или «Голодными играми».

– На ваших руках будет кровь.

– Нет!

Она дернулась, широко раскрыв глаза.

– Я ничего не буду делать. Я просто… просто хочу быть с Ашем. Она ранила меня. Не желаю больше жить взаперти. Не примите за оскорбление. Но я не желаю жить так, как вы, мистер Вазин, когда не можешь выйти, повеселиться, куда-то пойти. У вас будет все, что вы хотите. Аш получит то, в чем нуждается. Мы все просто… будем счастливы.

– Если я соглашусь, как вы это сделаете?

Аш взглянул сначала на свои руки – сильные руки художника, – потом в глаза Вазину, чтобы тому все стало ясно. Лайла быстро отвела взгляд.

– Пожалуйста, я не хочу знать. Аш пообещал, что после этого мы больше никогда не станем об этом говорить. Я хочу одного: поскорее забыть.

– Кровные узы, – просто добавил Аш. – Что бы вы сделали с людьми, убившими ваших предков, будь у вас такая возможность?

– Убил бы их. Так же жестоко, как они убили моих родных. Расправился бы и с семьями, их друзьями.

– Меня интересует только она. Мне безразлична ее семья, если у нее есть таковая. Только она. Да или нет, Вазин?

Время бежит. Как только оно закончится, никто из нас не получит желаемого.

– Вы предлагаете обмен. Ценность за ценность. Когда?

– Как можно скорее.

– Интересное предложение.

Он сунул руку под подлокотник кресла. Немедленно появилась Карлайл.

– Сэр?

– Пусть приведут Джей.

– Немедленно.

– Ой…

Лайла скорчилась в кресле.

– Она не дотронется до тебя, – пообещал Аш.

– Даю вам слово. Гостю ничего не грозит в доме хозяина. Это не только плохое воспитание, но и дурная примета. Но если сделка будет заключена, и вы, как ваш брат, отступитесь от своего слова, вам и мисс Эмерсон придется более чем плохо.

Аш ощерился:

– Еще раз пригрозите моей женщине, Вазин, и в вашей витрине не будет четвертого яйца.

– Условия. Не угрозы. Вам стоит понять, что бывает с теми, кто отказывается от своего слова или плохо мне служит. Войдите, – ответил он на громкий стук в дверь.

Джей была в черном: облегающие брючки, приталенные блузка и жакет. Ее глаза сверкнули при виде Лайлы.

– Как интересно видеть вас здесь. Вас обоих. Мистер Вазин сказал, что вы приедете сегодня. Показать им… выход, сэр?

– Мы еще не закончили. Мне сказали, что вы с мисс Эмерсон уже встречались.

– Короткая встреча на рынке.

Джей опустила глаза.

– Сегодня на вас туфли получше.

– И еще одна встреча, о которой вы не упоминали в отчете. Где это было, мисс Эмерсон?

Лайла покачала головой и уставилась в пол.

– В Челси, – подсказал Аш. – В паре кварталов от галереи, где выставляются мои работы. Ты приставила ей к боку нож.

– Она преувеличивает.

– Но вы забыли упомянуть об этой встрече.

– Это был слишком незначительный эпизод.

– Я ударила тебя. Ударила в лицо.

Лайла позволила себе мгновенно струсить под взглядом Джей.

– Аш!

– Я рассчитываю на подробности, Джей.

– Извините, сэр, я не подумала. Мой промах.

– Да, промах. И звонок мисс Эмерсон, как я полагаю, тоже промах. Мы с мистером Арчером заключили соглашение в отношении моей собственности. Ваши обязанности на этом закончены.

– Как пожелаете, мистер Вазин.

– Вы не исполнили моих желаний, Джей. Это большое разочарование.

Он выхватил электрошокер. Ее реакция была мгновенной. Оружие, спрятанное под жакетом, почти прыгнуло ей в руку.

Но, пораженная током, она упала. Он, не сходя с места, ударил ее вторым разрядом и с абсолютным спокойствием снова нажал кнопку под подлокотником.

Карлайл открыла дверь.

Мельком взглянула на Джей, снова подняла бесстрастные глаза.

– Пусть ее унесут и свяжут. Убедитесь, что у нее отняли все оружие.

– Конечно.

– Я сам провожу наших гостей. Мисс Эмерсон. Мистер Арчер.

Ноги у Лайлы дрожали. Она чувствовала себя так, словно идет по густой грязи. Но они шагали по чистейшему полу. Спустились вниз.

– Сегодня вечером будет лучше всего, – преспокойно заметил Вазин. – Скажем, в два часа ночи. Спокойное тихое место, не согласны? Учитывая разнообразные умения Джей, чем скорее обмен будет сделан, тем лучше для всех.

– Ваше время, мое место. Мои представители встретят ваших в два часа ночи в Брайант-парке.

– Учитывая ценность вещей, лучше произвести обмен лично. Искушение наемников уйти вместе с яйцом будет велико…

– Маддок имеет для меня равную ценность. Вы сами привезете ее?

– Она полезна мне лишь как средство получить Фаберже.

– Яйцо полезно мне лишь как средство получить Маддок, – в тон ему отозвался Аш. – Я намерен забыть о существовании вашем – и яйца. И советую вам сделать то же. Забыть обо мне и моей семье.

Аш снова сверился с часами.

– Времени почти не остается, Вазин.

– Два часа, Брайант-парк. Мой представитель свяжется со мной в два часа пять минут. Если яйцо не будет доставлено, как мы согласились, вам это дорого обойдется. И вашей семье.

– Привозите Маддок, и все будет сделано.

Он взял Лайлу за руку и вышел. Около его машины стоял охранник. Он вручил Лайле сумочку, открыл дверь и молча подождал, пока Лайла сядет.

Она едва смела дышать, пока они не выехали из ворот и не покатили вдоль дороги у высокой стены.

– Тебе нужно позвонить, а я… не можешь на минуту остановиться? Что-то мне нехорошо.

Он свернул к обочине и остановился. Она рывком открыла дверь и вывалилась наружу.

Согнулась и закрыла глаза, ожидая, пока уймется головокружение. И почувствовала прикосновение его руки к пояснице.

– Успокойся.

– Мне просто нужен воздух.

Что-то свежее, что-то чистое.

– Он еще хуже ее. Не думал, что на свете что-то может быть хуже, но это он. Я бы вряд ли вынесла еще пять минут в этой комнате, в этом доме. Меня словно медленно душили.

– А я едва тебе не поверил.

Но теперь он видел, что она вновь стала собой. Легкая дрожь, проходившая по ее телу, бледность лица, когда она вскинула голову…

– Он убил бы ее сам, прямо там, прямо на наших глазах, если бы мы немедленно отдали ему яйцо. И спокойно отошел бы, щелкнув пальцем слуге, чтобы убрал тело.

– Она – наименьшая из моих тревог.

– Мы бы никогда не ушли оттуда живыми, если бы у тебя не было того, что ему нужно. Я это знаю. Знаю.

– Он сдержит слово. На этот момент.

– На этот момент, – согласилась она. – Видел его лицо, когда ты показал ему снимки? С таким выражением он вполне мог смотреть на бога.

– Это один из его богов.

Она позволила себе прислониться к нему, снова закрыла глаза.

– Ты прав. Он не безумен, во всяком случае, не настолько, как я воображала. Он верит всему, что говорит о Романовых, об узах крови. Все эти прекрасные вещи, с такой любовью помещенные под стекло. Только для него. Только чтобы владеть. И дом. Замок, где он может быть царем. Окруженный людьми, которые по одному его слову сделают все, что он пожелает. Любая из этих прекрасных шкатулок значит для него больше, чем люди, которые выполняют его приказы. А больше всего он поклоняется драгоценным фигуркам.

– Мы закончим это, и у него ничего не останется.

– Для него это будет хуже смерти. Я рада. Я рада, что для него это будет хуже смерти. Когда он надел эти дурацкие перчатки, я хотела подойти к нему и чихнуть прямо в лицо, чтобы посмотреть на реакцию. Только я боялась, что кто-то войдет и пристрелит меня.

– Ты чувствуешь себя лучше.

– Намного.

– Я позвоню Алекси, на случай, если копы не услышали происходящего.

– О’кей. Я пойду проверю сумочку и машину. У них было полно времени, чтобы установить там жучок или маяк.

Крошечное подслушивающее устройство она нашла в бардачке. Показала Ашу.

Тот молча взял его, уронил и раздавил каблуком.

– Ой, я хотела с ним поиграть.

– Я куплю тебе другой.

– Я хотела этот, – пробормотала она и, вытащив из сумочки зеркало, скорчилась рядом с машиной и стала им орудовать.

– Если бы я никому не доверяла и у кого-то оказался один из моих богов, я бы… вот он.

– Что еще?

– Маячок. Мне только нужно… говорила я Джули, что белое непрактично!

Она сняла жакет, бросила на сиденье.

– У тебя есть одеяло в багажнике. Мне жаль платья.

Совершенно завороженный происходящим, он вытащил старую махровую простыню, которую держал в багажнике на всякий случай. Лайла расстелила ее и, вооруженная своим многофункциональным инструментом, нырнула под машину.

– Ты это серьезно?

– Я только отсоединю его. Они не поймут, что случилось, верно? Потом я его сниму и посмотрю, как он работает. Мне кажется, это дорогая штука. Они бывают разными, особенно для классических машин вроде этой. Я бы сказала, что охрана Вазина готова ко всему.

– Не хочешь сменить масло, пока все равно лежишь под машиной?

– В другой раз. Вот, все.

Она снова вынырнула и уставилась на Аша.

– Он считает нас дураками.

– Мы не только не дураки, но я еще достаточно сообразителен, чтобы иметь женщину, которая способна починить все имеющимися у нее инструментами.

Он взял ее за руки и поднял.

– Выходи за меня замуж.

Она засмеялась, но голова ее тут же снова пошла кругом от сознания, что он вполне серьезен.

– О, боже.

– Подумай об этом.

Он сжал ее лицо ладонями и поцеловал.

– Едем домой.

Всего лишь импульсивный порыв – заверила себя Лайла. Мужчина не делает предложение женщине, которая только сейчас повредила маячок, установленный одержимым преступником с манией царского величия.

– Порыв, – снова подумала она, потому что их роль в этом извращенном, кровавом и сюрреалистическом кошмаре закончена.

Агенты, работающие под прикрытием, поедут на свидание в Брайант-парк. Они возьмут Джей Маддок и представителей Вазина под арест. Файн и Уотерстон вместе с сотрудниками ФБР арестуют Вазина. Подстрекательство к убийству и наем киллера, и это только начало списка.

Им удалось свалить преступную организацию, причем без сучка и задоринки.

У кого бы не закружилась голова?

И кто бы не нервничал, призналась она себе, бегая по спальне вместо того, чтобы проверить свой сайт, работать над книгой и обновить блог. Но она просто не могла успокоиться.

Люди не переходят от встречи при жутчайших обстоятельствах к взаимным интересам, сексу, любви и свадьбе всего за несколько недель.

Но людям обычно не приходится работать над раскрытием убийств, обнаружением бесценных предметов искусства, летать в другую страну и обратно и добровольно идти в паутину мерзкого паука, чтобы его захватить.

И при этом заканчивать книгу, писать картины, заниматься потрясающим сексом. И красить ванные.

Но ей нравилось постоянно быть занятой.

Как они будут общаться, когда ритм жизни замедлится до нормального? Когда они смогут просто работать, жить и быть самими собой?

Но тут вошел Аш. Он снял пиджак и галстук, закатал рукава рубашки. Взъерошенные волосы и проницательные рентгеновские лучи глаз. Он снова похож на художника. Художника, заставлявшего ее жаждать невозможных вещей. Она и не представляла, что это можно хотеть…

– Все устроено, – сообщил он.

– Устроено?

– У них ордера на арест. Они подождут до времени встречи, а потом будут действовать одновременно. Передача иногда прерывалась, но они достаточно хорошо все поняли.

– Передатчик в лифчике был абсолютным Q.

– Q?

– Тебе определенно необходим киномарафон. Бонд. Джеймс Бонд. Ну, знаешь, Q.

– Ладно, понял. Ты же уже сняла передатчик, верно?

– Нет. То есть сняла. Но вроде как надеюсь, что они забудут попросить его обратно. Хотелось бы с ним поиграть. Очевидно, диктофон в ручке был хорошим отвлекающим маневром, но я, правда, думала, что та женщина нащупает передатчик.

– Даже если бы и так, Маддок у нас. Он отрекся от нее.

Как бы она ни презирала женщину, все же в животе что-то сжалось.

– Знаю. С ней было покончено, как только я рассказала, что она напала на меня, звонила мне и словом ему не обмолвилась.

– И еще не повредил намек на то, что она бы рада сцапать яйцо для себя.

– Он бы просто убил ее. Так что мы еще сделали ей одолжение. Но если честно, я не желала бы никому такого врага, как Вазин. Даже ей.

– Она сама выбрала судьбу, Лайла. Копы захотят от нас показаний. Завтра. Даже если Маддок не сдаст Вазина, у них достаточно улик, чтобы предъявить обвинение. За Оливера, за Винни. За девушку Оливера. Файн говорит, что власти допрашивали Бастоне.

– Вот это прекрасно! Мне он понравился. Буду рада, если они тоже добьются правосудия.

– Сегодня вечером Алекси остается в отцовском доме. Херувим с колесницей завтра отправляется в музей Метрополитен. Мы подождем с объявлением, пока полицейская операция не будет закончена. Но там ему самое место. Где он будет в безопасности.

Теперь все так просто. План почти осуществлен.

– Почти все сделано, – кивнула она.

– В основном, – ответил он, чем вызвал ее улыбку. – Они спрашивали, останемся ли мы сегодня дома, на случай, если Вазин послал кого-то следить за нами. Можно их отвлечь.

– Полагаю, учитывая обстоятельства, это правильно. И я слишком устала.

– Отпразднуем вместе с Люком и Джули завтра, как собирались.

Он подошел к ней, сжал ее руки.

– Пойдем, куда хочешь ты.

Куда угодно, и он не шутил.

– Почему?

– Я бы сказал, потому что мы это заработали.

– Нет, почему? Почему ты спросил у меня то, что спросил? Мы только что провели час, притворяясь людьми, которыми на самом деле не являемся, и стресс был таким, что я едва не заблевала всю твою классическую машину. Потом я под нее полезла, потому что Вазин, возможно, был счастлив увидеть нас мертвыми, независимо от того, настоящие ли мы, или только притворяемся. Не думаю, что это имеет значение.

– Но это одна из причин.

– Ничего не понимаю. Четвертого июля мы даже не подозревали о существовании друг друга, а сейчас, перед Днем труда, ты говоришь о…

– Можешь произнести это слово. Оно не обожжет тебе язык.

– Не знаю, как все это случилось. Я привыкла разбираться в том, как работает тот или иной механизм. Но не знаю, как это случилось.

– Любовь – не сломанный тостер. Ее нельзя разобрать, изучить детали, заменить одну и снова собрать. Ты просто ее чувствуешь.

– Но что, если…

– Попытайся обойтись без «если», – предложил он. – Ты забралась под машину в своем голубом платье. Когда я скорбел, ты дала мне утешение. Ты послала моего отца к черту, когда он был непростительно груб с тобой.

– Собственно говоря, я не…

– Ну почти послала. Ты чинишь шкафы, красишь ванные, расспрашиваешь швейцара о его семье и улыбаешься официантам. Когда я касаюсь тебя, весь остальной мир исчезает. Когда я смотрю на тебя, вижу остальную свою жизнь. Я намерен жениться на тебе, Лайла. Я просто даю тебе время привыкнуть к этой мысли.

Все, что смягчилось в ее душе, пока он говорил, снова застыло.

– Ты не можешь говорить «я намерен жениться на тебе», словно собираешься пойти в китайский ресторан за едой. Может, я не хочу китайскую еду. Может, я аллергик. Может, я не доверяю блинчикам с мясом и овощами!

– Тогда возьмем свинину с жареным рисом. Тебе лучше пойти со мной.

– Я не закончила, – буркнула она, когда он потащил ее из комнаты.

– А я закончил. Картину. Думаю, тебе нужно ее увидеть.

Она перестала сопротивляться.

– Ты закончил картину? И не сказал мне?

– Зато говорю сейчас. Я не буду говорить писателю, что картина стоит тысячи слов, но тебе нужно ее увидеть.

– Умираю от нетерпения. Но ты выгнал меня из мастерской. Я не знаю, как ты закончил ее, хотя я не позировала тебе много дней. Как ты…

Она замерла в дверях.

Картина стояла на мольберте, лицом к ней, посередине длинного ряда окон, и свет раннего вечера мягко омывал ее.

30

Лайла медленно подошла к картине. Она понимала, что искусство субъективно, что оно может и должно отражать видение художника и зрителя.

Поэтому оно живет и меняется, от глаза к глазу, от разума к разуму.

От Джули она научилась узнавать и ценить технику и форму, равновесие или намеренное отсутствие такового.

Но все это мгновенно улетучилось, оставив эмоции. И изумление.

Она не знала, как ему удалось сделать ночное небо таким светящимся, как удалось запечатлеть свет идеально полной луны на фоне темного неба. И как получилось, что костер, казалось, пышет жаром и живет собственной жизнью.

Она не знала, как ему дано видеть ее настолько полной жизни, настолько прекрасной. В полуобороте. Развевающееся красное платье с яркими оборками нижней юбки.

На запястьях звенели браслеты – она почти слышала звон – в ушах сверкали серьги-обручи, волосы словно летели по ветру. Вместо цепочек, в которых она позировала, на ней была подвеска лунного камня. Та, что подарил он. Та, что сейчас была у нее на шее.

Над ее поднятыми руками плавал хрустальный шар, полный света и теней.

Лайла понимала. Это будущее. Она держала в руках будущее.

– Он живой. Я вот-вот закончу этот пируэт.

– Великолепно, Аштон. Просто дух захватывает. Ты сделал из меня красавицу.

– Я пишу то, что вижу. Я видел тебя такой почти с самого начала. Что видишь ты?

– Радость. Сексуальность. И восторг от собственной сексуальности. Свобода и сила. Она счастлива. Уверена в себе. Знает, кто она такая и чего хочет. А в ее хрустальном шаре – все, что может сбыться.

– Чего она хочет?

– Это твоя картина, Аш.

– Это ты, – поправил он. – Твое лицо… твои глаза, твои губы. Цыганка – это история. Декорация. Костюм. Она танцует у огня, и мужчины наблюдают за ней. Хотят ее. Хотят этой радости, красоты, силы, пусть всего на одну ночь. Но она не смотрит на них, хотя танцует для них. Но не видит. Она не смотрит и на шар, но держит его над головой.

– Потому что знание не сила. Сила – способность выбрать.

– И она смотрит только на одного человека. На единственный выбор. Твое лицо, Лайла, твои глаза, твои губы. Любовь горит в них. Она в твоих глазах, в изгибе губ, наклоне головы. Любовь, радость, сила и свобода исходят от них. Я видел это на твоем лице. Любовь ко мне.

Он повернул ее.

– Я знаю, что такое увлечение, похоть, флирт, расчет. Я видел все это в жизни своих родителей. И знаю, что такое любовь. Думаешь, я откажусь от нее, позволю тебе скрыться от нее, потому что ты – не кто иная, как трусиха, и боишься всех «что, если»?

– Не знаю, что делать насчет этого, с этим, ради этого. Ради тебя.

– Сообрази, что делать.

Он поднял ее на носочки. И завладел губами в долгом, жгучем поцелуе, напоминавшем о кострах и лунных ночах.

Он провел ладонями от ее бедер к плечам.

– Ты здорово умеешь соображать, что к чему.

– Это не сломанный тостер.

Он улыбнулся, услышав свой аргумент.

– Я люблю тебя. Будь у тебя дюжина братьев и сестер, поняла бы, насколько легче сказать это и чувствовать при всех возможных обстоятельствах. Но это ты и я. Это ты, – сказал он, повернув ее лицо к картине. – Ты сообразишь.

Он коснулся губами ее волос надо лбом.

– Пойду за ужином. Что-то захотелось китайской кухни.

Она оглянулась и послала ему сухой, как мартини, взгляд.

– В самом деле?

– Именно. Забегу в пекарню, посмотрю, там ли Люк. В любом случае куплю тебе корзиночку.

Не дождавшись ответа, он сжал ее плечо.

– Хочешь пойти со мной? Выйти прогуляться?

– Это было бы здорово, но думаю, мне пора поразмыслить, что и как. А может, заодно и поработать.

– Достаточно справедливо.

Он пошел к выходу.

– Я просил Файн позвонить в любое время, как только обоих арестуют. Потом ты сможешь поспать.

Он хорошо изучил ее. И за это она должна быть благодарной.

– Когда она позвонит, когда их арестуют, приготовься к бешеной бурной скачке. Вообрази, что ты неукрощенный жеребец.

– Похоже, мне назначено свидание. Я недолго. Самое большее – час.

Она подошла к двери мастерской, чтобы проводить его взглядом.

Он возьмет ключи, проверит, на месте ли бумажник и телефон. Потом сначала зайдет в пекарню, обо всем расскажет Люку. Позвонит в службу заказа обедов, чтобы они все приготовили заранее, но все же задержится на несколько минут, чтобы поговорить с владельцами и разносчиком, если тот все еще там.

Она снова подошла к картине. Ее лицо, ее глаза, ее губы. Но взглянув в зеркало, она не увидела того блеска.

Что-то удивительное он сотворил.

Теперь она поняла, почему он не торопился написать ее лицо. Ее черты. Ему нужно было поймать это выражение. И он поймал.

И написал то, что видит.

Она взглянула на другой мольберт и, удивленная, подошла ближе. Аш прикрепил к нему десятки набросков. Сделанных с нее.

Фея в беседке, спящая, просыпающаяся, богиня у воды, в диадеме и тонких белых одеяниях. Летящая на крылатой лошади над городом – Флоренцией, как она поняла. Одна рука высоко поднята, над ладонью переливается огненный шар.

Он подарил ей силу, мужество и красоту. Отдал будущее в ее руки.

Она рассмеялась над очередным наброском, где была изображена полуволчицей – изящной хищницей.

– Он должен подарить мне один из этих.

Жаль, что она не может нарисовать его, каким видит.

Вдохновленная этой идеей, она сбежала вниз, в маленькую спальню. Рисовать она не умеет, но дьявольски хорошо понимает, как рисовать словами.

– Рыцарь, – решила она. Не в сверкающих доспехах. Высокий, прямой. Гордый, благородный, свирепый.

Она погрузилась в мистический мир Корвени – ему понравилась анаграмма, – в мир, где драконы летают, а волки бегают на свободе. И он принц-воин, готовый на все, лишь бы защитить дом и семью. Он отдал сердце цыганке, скачущей рядом и говорящей на языке волков. Остается добавить злобного тирана, который жаждет украсть яйцо волшебного дракона и занять трон принца. А также темную волшебницу, которая ему служит.

Сочинив две страницы, она пошла назад и создала новое начало, сообразив, что может написать новеллу вместо рассказа. И еще сообразила, что перешла от наброска к рассказу и новелле всего за двадцать минут.

Еще час – и она начнет обдумывать сюжет романа. И, кто знает, может быть…

Учитывая все это, Лайла решила спуститься вниз, налить себе большой стакан лимонной воды и все хорошенько обдумать.

– Набросать всего несколько страниц, – пообещала она себе. – Нужно сосредоточиться на книге. Но всего несколько страниц – для развлечения.

Она себе представила битву, звон мечей и топоров и утренние туманы, поднимающиеся с пропитанной кровью земли.

И улыбнулась, услышав, как открылась входная дверь.

– Я потеряла счет времени? Я только…

Она осеклась, замерла на верхней площадке, наблюдая, как Джей Маддок, азиатка, закрывает за собой дверь.

Под правым глазом на щеке наливались фиолетовым огромные синяки. Приталенный черный пиджак был разорван по шву на плече.

Ощерившись, она выхватила из-за пояса пистолет.

– Сука.

Лайла бросилась бежать, подавившись воплем, и услышала выстрел. Пуля вошла в стену. Она влетела в ванную, захлопнула дверь и стала возиться с замком.

Звони в полицию, приказала она себе и тут же ясно увидела телефон, лежавший в маленькой спальне.

Значит, позвать на помощь она не сможет.

Она рванулась к окну. Зря потратила время, пытаясь его открыть, прежде чем вспомнила о замке, и услышала, как в дверь ломятся.

Ей нужно оружие.

Она схватила сумочку. Вывалила все, стала шарить в беспорядочной горке вещей.

Думай, думай, думай, подстегивала она себя.

Схватила флакон перечного спрея, посланного матерью год назад и так и не использованного. Оставалось молиться, чтобы это сработало. Сжала «Лезермен», тяжестью легший в ладонь.

Дверь поддалась, и Лайла метнулась к стене.

Будь сильной. Будь умной. Будь быстрой, заклинала она себя, повторяя слова снова и снова, как мантру. И проглотила вопль, увидев веер разлетевшихся пуль.

Лайла затаила дыхание. Переступила с ноги на ногу и нацелилась спреем в глаза азиатки. Крик скальпелем разорвал воздух. Думая только о побеге, Лайла ударила противницу рукой с зажатым в ней «Лезерменом». Потом еще раз, в плечо, и оттолкнула. Пока азиатка палила вслепую, Лайла пустилась бежать. Нужно спуститься вниз.

Она уже была на полпути, когда услышала за спиной топот. Лайла оглянулась, приготовилась получить пулю, заметила, что Джей Маддок летит вниз в прыжке.

Сила столкновения сбила ее с ног, вышибла из легких воздух. Мир завертелся перед глазами, боль пронзила плечо, бедро и голову, пока они катились вниз по ступенькам, как кости из опрокинутого стаканчика.

Во рту появился металлический вкус крови, неприятный свет бил в глаза. Она слабо пнула азиатку ногой, попыталась отползти. В горле стояла тошнота. Собравшись с силами, она снова ударила Маддок ногой. Почувствовала удар. Приготовилась вскочить и пошатнулась. Искры посыпались из глаз – кулак врезался в челюсть.

Азиатка набросилась на нее и стиснула шею.

Больше уже не красавица. Красные глаза, из которых текут слезы. Распухшее лицо в синяках и крови. Но рука, сжимавшая Лайле горло, весила тонну.

– Знаешь, скольких я убила? Ты – ничто. Ты следующая. А когда твой мужчина вернется, biao zi, я выпущу ему кишки и буду смотреть, как он истечет кровью. Ты ничего не знаешь, и я просто тебя задушу.

Ни глотка воздуха. Только красный туман в глазах.

Она увидела Аша за мольбертом. Увидела, как он ест вафли, смеется в залитом солнцем кафе.

Увидела его… их… в самолете, в доме… вместе… как они живут вместе всю оставшуюся жизнь.

Будущее в ее руках.

Аш. Она убьет Аша.

Адреналин вспыхнул в крови. Ударил электрическим током. Лайла стала биться, но рука на горле только сжималась. Она продолжала сопротивляться, видя, как азиатские губы растянулись в жуткой ухмылке.

Тяжесть. В руке лежит тяжелый инструмент. Он по-прежнему у нее. Она его не уронила.

Лайла лихорадочно пыталась открыть его одной рукой.

– Яйцо, – прохрипела она.

– Думаешь, мне не плевать на гребаное яйцо?

– Здесь. Яйцо. Здесь.

Безжалостная хватка на мгновение ослабла. Воздух обжег горло.

– Где?

– Я отдам его тебе. Тебе. Пожалуйста.

– Скажи, где оно.

– Пожалуйста.

– Скажи или умрешь.

– В…

Остальную часть фразы она замаскировала кашлем, от которого из глаз полились слезы.

Маддок дала ей пощечину.

– Где. Яйцо, – потребовала она, награждая Лайлу пощечинами.

Та считала, что кричит, но измученное горло издавало нечто вроде свистящего хрипа. Но она справилась и вонзила нож в щеку Джей. На секунду тяжесть покинула ее грудь. Она билась, брыкалась, снова ударила ножом. Боль пронзила руку – Джей Маддок выкрутила ей запястье и отняла нож.

– Мое лицо! Мое лицо! Я изрежу тебя в клочья.

Обессиленная, потерпевшая поражение, Лайла приготовилась умереть.

Аш нес домой еду из китайского ресторанчика, маленькую коробочку из пекарни и букет герберов, ярких, как леденцы.

Они наверняка заставят ее улыбнуться.

Он представил себе, как открывает бутылку вина, как они делят обед, делят постель. Отвлекают друг друга, пока наконец Файн не позвонит и они не узнают, что все кончено. Все завершилось.

А потом они начнут жить заново.

Он подумал о ее реакции на его предложение на обочине дороги. Он не собирался просить ее стать своей женой именно там, но представился нужный момент. Она выглядела именно так, была именно такой, и они читали в глазах друг друга каждую мысль во время всего разговора с Вазиным.

То, что между ними, случается очень редко. Он знал это. Оставалось заставить поверить ее.

Они могут путешествовать, куда она захочет, и так долго, как она захочет. Куда? Это не имеет значения. Они могут использовать его дом как базу, пока они не будут готовы пустить корни.

А она обязательно соберется пустить корни. Как только действительно поверит, как только доверится тому, что у них есть.

Если это зависит от него, у них есть все время на свете.

Он переложил свертки в другую руку, чтобы вынуть ключи, и стал подниматься по лестнице.

Заметил, что индикаторы сигнализации и камеры, которую он установил, погасли. А ведь они горели, когда он уходил! Проверил ли он их?

Волоски на затылке встали дыбом – он увидел царапины на замках. И дверь не прилегала плотно!

Он уронил свертки. И услышал вопль.

И атаковал дверь. Та скрипела, стонала, но держалась. Отбежав, он вложил в удар всем телом всю силу, всю ярость.

Дверь распахнулась, открывая жуткий кошмар.

Он не знал, жива ли Лайла. Все, что он видел, – кровь, ее кровь, обмякшее тело и остекленевшие глаза. И Маддок, оседлавшую ее и замахнувшуюся ножом для удара.

Ярость с новой силой охватила его, удар молнии, от которого закипела кровь, горели кости. Он набросился на азиатку с такой злобой, что не почувствовал укуса ножа, которым она его порезала. Просто поднял ее, оторвал от Лайлы. Отбросил в сторону. Он стоял между ней и Лайлой, боясь опустить глаза, готовясь к новой атаке.

Она не вскочила. На этот раз она скорчилась в щепках того, что когда-то было столиком-пембрук его бабушки. Кровь текла рекой по ее щеке, сочилась из носа. Краем сознания он спросил себя: уж не потому ли она плачет? Глаза были красными, распухшими.

Он снова ринулся на нее и врезался бы, как бык, в стену, но она умудрилась откатиться, встать на неверных ногах и снова ударить ножом, от которого он едва успел уклониться.

Схватил руку, в которой она держала нож, вывернул запястье, представил, как кость ломается, словно сухая ветка. В панике и боли она выбросила ногу, едва не сбила его на пол, но он держался. И использовал инерцию, чтобы развернуть ее.

И увидел Лайлу, пьяно пошатывавшуюся, со свирепым лицом и лампой в руках, которую она держала, как меч или бейсбольную биту. Облегчение разом смешалось с яростью.

– Беги! – приказал он, но она продолжала наступать.

Джей пыталась вырваться, и скользкая от крови кожа едва не позволила ей освободиться. Он оторвал взгляд от Лайлы, взглянул в глаза Маддок.

И впервые в жизни сжал кулак и ударил в лицо женщину. Не один раз, а дважды.

Нож со звоном свалился на пол. Колени Джей подогнулись, и он позволил ей упасть. Поднял окровавленный набор инструментов и успел обнять Лайлу за талию как раз в тот момент, когда она стала падать лицом вниз.

– Она мертва? Мертва?

– Нет. Ты сильно ранена? Дай я посмотрю.

– Не знаю. У тебя кровь. Рука кровоточит.

– Все в порядке. Я позвоню в полицию. Ты можешь сбегать на кухню в чулан? Там должен быть шнур.

– Шнур. Нужно ее связать.

– Я не могу оставить тебя тут с ней. Сможешь сама принести?

– Да.

Она отдала ему лампу.

– Я сломала вилку, когда вытаскивала ее из розетки. Я починю. Но сначала схожу за шнуром. И аптечкой. Ты истекаешь кровью.

Он знал, что не должен тратить время, но не смог удержаться.

Отставил лампу и притянул ее к себе, нежно-нежно.

– Я думал, ты мертва.

– Я тоже так думала. Но мы живы.

Она провела руками по его лицу, словно запоминая каждую черточку.

– Мы живы. Не позволяй ей очнуться. Тебе придется снова ударить ее, если она шевельнется. Я сейчас вернусь.

Он вынул телефон и дрожащей рукой набрал номер полиции.

Прошли часы, а ей казалось – дни. Полицейские в мундирах, «Скорая», Файн и Уотерстон. ФБР. Люди входили и выходили. Входили и выходили. Потом доктор светил фонариком ей в глаза, щупал, тыкал пальцем, спрашивал ее, кто президент США. Даже сквозь дымку шока она допрашивала доктора, который пришел на вызов:

– Что вы за доктор?

– Хороший доктор.

– Я имею в виду, что это за доктор, который приходит на вызовы.

– Действительно хороший. И я друг Аша.

– Она ударила его ножом, а скорее, порезала. Я как раз упала с лестницы.

– Вам повезло. Несколько сильных ушибов, но ничего не сломано. Горло, полагаю, сильно болит.

– Ощущение такое, словно я пила воду со стеклянными крошками. Ашу нужно ехать в больницу с этой рукой. Так много крови…

– Я могу его зашить.

– Здесь?

– Это то, чем я занимаюсь. Помните мое имя?

– Джад.

– Прекрасно. У вас небольшое сотрясение. Несколько героических синяков – это медицинский термин, – добавил он, что заставило ее улыбнуться. – Вам не повредит провести ночь в больнице. Под наблюдением.

– Я бы лучше приняла душ. Нельзя ли мне принять душ? От меня несет этой женщиной.

– Самой нельзя.

– Вряд ли я смогу сейчас заняться сексом в душе.

Он рассмеялся, сжал ее руку.

– Ваша подруга здесь. Джули? Как насчет того, чтобы она вам помогла?

– Было бы неплохо.

– Пойду за ней. Вы подождите, ладно? Ванные – это минные поля.

– Вы хороший друг… я… о, вспомнила! Я видела вас на похоронах Оливера. Доктор Джадсон Доннелли – консьерж-медицина. Как тот парень на телевидении.

– Хороший признак того, что мозги у вас не слишком свихнулись, – еще один модный медицинский термин. Я собираюсь оставить письменные инструкции относительно лечения. И забегу завтра, чтобы посмотреть вас обоих. А пока отдыхайте, прикладывайте лед к синякам и избегайте секса в душе последующие двадцать четыре часа.

– На это я способна.

Он сложил свою сумку и, помедлив у двери, оглянулся.

– Аш сказал, что вы изумительная женщина. Он не ошибся.

Ее глаза наполнились слезами. Но она сдержалась. Она не сломается. Ни за что. Потому что если начнет плакать, больше не остановится.

Поэтому Лайла ответила тем, что отдаленно напоминало улыбку. В комнату ворвалась Джули.

– О, Лайла.

– Да, выгляжу не самым лучшим образом, но под тем, что осталось от платья, выгляжу еще хуже. Но у меня очень хорошие таблетки, спасибо Джаду, так что я чувствую себя приличнее, чем кажется с первого взгляда. Как Аш?

Джули, сев на кровать, взяла ее за руку.

– Он говорил с полицейскими. Но доктор его утащил, чтобы зашить рану. С ним Люк. Он останется на ночь.

– Прекрасно. Люк очень хорош в кризисах. Я его люблю.

– Ты смертельно нас перепугала.

– Добро пожаловать в команду. Как насчет того, чтобы постоять рядом? Пока я принимаю душ? Мне нужно… необходимо…

Грудь снова сдавило. Дыхание перехватило. Руки на ее горле. Сжимают, стискивают…

– Она испортила мне платье, – заплакала Лайла, не в силах остановиться. – «Прада».

– Знаю, милая.

Джули привлекла ее к себе и стала укачивать, как младенца. Лайла продолжала всхлипывать.

После душа, когда обезболивающее подействовало, Джули быстренько убедила ее лечь. Когда она проснулась, свет был приглушен, а ее голова лежала на плече Аша.

Лайла села. И боль мгновенно заставила окончательно проснуться.

– Аш.

– Здесь. Тебе нужна таблетка? Пора бы и принять.

– Да. Нет. Да. Который час? После полуночи. Твоя рука.

– Все в порядке.

Но несмотря на судороги боли, она потянулась, чтобы сделать свет поярче, посмотреть самой. Повязка шла от плеча до локтя.

– Все в порядке, – повторил он, когда она охнула.

– Не говори только, что это всего лишь царапина.

– Это не всего лишь царапина, но Джад клянется, что шьет не хуже бретонской монахини. Я принесу тебе таблетку, и поспи еще.

– Нет. Мне нужно вниз. Посмотреть… боже, ты так устал.

Она сжала его щеки. Глянула в измученные глаза.

– Мне нужно посмотреть самой. Осознать.

– О’кей.

Выбираясь из постели, она морщилась.

– Ох, выражение «переехал грузовик», похоже, чистая правда. Поверь, я не боюсь принимать болеутоляющее. Но мне нужны ясная голова и незатуманенные глаза. Потом мы оба примем по таблетке и отключимся.

– Договорились. Джули и Люк не уйдут, – сообщил он, когда они, поддерживая друг друга, плелись к двери. – Они в гостевой комнате.

– Хорошие друзья дороже бриллиантов. Я залила Джули слезами и признаюсь, что могу залить слезами и тебя, но пока что плакать не хочется.

Она помедлила на верхней площадке. Глянула вниз.

Все убрано. Части столика, на который приземлилась Джей, больше не валялись на полу. Они побили много керамики и стекла. И все было залито кровью. Его, ее, Джей. Ее по большей части успели вытереть.

– У нее был пистолет. Там был пистолет.

– Его забрали. Ты сказала им.

– Вот это я помню весьма смутно. Уотерстон держал меня за руку? Я вроде как помню, что он держал меня за руку.

– Верно.

– Но они забрали пистолет. Унесли?

– Да. Там не было патронов. Она истратила все пули.

Слушая его напряженный голос, она взяла его за руку, и они вместе стали спускаться.

– Охранники Вазина недооценили ее. Она убила двоих, забрала у одного пистолет и уехала на их машине.

– Она была вся в синяках, когда добралась сюда, и сильно ослабла, так что мне хоть в этом повезло. Я не позаботилась закрыть двери на засов, и это глупо с моей стороны.

– Мы оба потеряли всякую осторожность. Я даже не помню, включил ли сигнализацию, уходя. Она шутя проникла в дом. Добралась до тебя, а меня даже не было рядом.

– Больше этого не будет.

Она повернулась, снова сжала его лицо.

– Мы не будем мучить друг друга воспоминаниями.

Он прижался к ее лбу своим.

– Перечный спрей и «Лезермен».

– Я так и не сообразила, как включить еще и монтажную ленту. Я ослепила ее задницу… то есть попала спреем в глаза. Ей не следовало приходить сюда. Не следовало пытаться убить нас. Она могла бы ускользнуть.

– Гордость, полагаю. И это ей дорого обошлось. Пока ты спала, снова приезжали Файн и Уотерстон. Она до конца жизни будет смотреть на мир через прутья решетки и, кроме того, выкладывает о Вазине все, что знает. Его уже арестовали.

– Значит, все действительно закончилось.

Она перевела дыхание и поняла, что сейчас снова заплачет.

Только не сейчас, сказала она себе.

– Помнишь, ты просил меня кое о чем подумать? Я подумала.

Она отстранилась, подошла к лампе со сломанной вилкой, стала ее изучать. Да, это можно починить.

– Сегодня ты спас мне жизнь.

– Если это убедит тебя стать моей женой… я рад.

Она покачала головой.

– Мы упали с лестницы. После этого все как в тумане. Она душила меня, и сил почти не оставалось. Моя жизнь не прошла перед глазами. Не привиделось прошлое, о чем столько говорится в романах. Я думала о тебе и нашем образе, который ты создал. Я думала, что больше никогда не буду иметь это, не увижу жизни в хрустальном шаре и всего, что эта жизнь несет с собой. Я хотела сдаться и умереть, но она пообещала убить тебя, когда вернешься. И я нашла в себе силы. Дело не в одном надежном «Лезермене», на который я полагалась, но в чем-то большем. Потому что я люблю тебя. Ох, дай мне минуту.

Лайла подняла руки, чтобы не дать ему обнять себя, пока она не выскажется.

– Я не смогла бы вынести жизни без тебя в этом мире. Мысли о том, что она может убить тебя. Отнять у нас будущее. Поэтому я нашла больше сил… недостаточно, но больше. Как раз перед тем, как ты ворвался в дом, я думала, что все кончено, и жалела только о том, что так и не сказала, что люблю тебя. Какая идиотка. Потом мой рыцарь в не слишком блестящих доспехах спас мне жизнь. Конечно, я приоткрыла крышку.

– Крышку?

– Как у банки с пикулями. Я измотала ее так, что тебе пришлось не слишком туго, сознайся.

– Она проклинала тебя, когда ее уводили.

– В самом деле? – свирепо улыбнулась Лайла. – Это просто озаряет мой день.

– Озари мой. Ты выйдешь за меня?

Все в ее руках. Главное – доверие и выбор.

– У меня несколько условий. Я действительно хочу путешествовать, но думаю, пора перестать жить на чемоданах. Я хочу того, чего боялась хотеть, пока перед глазами не прошло мое возможное будущее. Хочу дом, Аш, Хочу дом с тобой. Хочу ездить повсюду, увидеть все – с тобой, но хочу, чтобы у нас был дом. Думаю, я смогу сделать этот дом теплым. Хочу отработать все, что у меня по графику, а потом только писать книги. У меня сложилась новая история, которую я хочу рассказать.

Новая история, которую она хочет прожить.

– Может быть, иногда я буду следить за чужими домами, для особенных клиентов или в качестве одолжения. Но не желаю провести свое будущее в скитаниях по чужим домам. Хочу провести его в своем собственном. В нашем.

Она снова перевела дыхание.

– И я хочу, чтобы ты поехал со мной на Аляску, познакомиться с моими родителями. Что, конечно, немного пугает, потому что я раньше никогда никого не знакомила с родителями. И я хочу…

Она вытерла щеки. Сейчас не время рыдать.

– Я хочу собаку.

– Какую?

– Не знаю, но хочу. Я всегда хотела собаку, но мы не могли ее завести, потому что вечно переезжали. Я больше не желаю быть цыганкой. Хочу дом, и собаку, и детей, и тебя. Я так хочу тебя. Ты женишься на мне со всеми моими условиями?

– Я должен подумать.

Он рассмеялся и забылся настолько, чтобы схватить ее, притянуть к себе, но тут же отпустить, когда она ойкнула.

– Прости. Прости меня.

Он стал осыпать легкими поцелуями ее лицо.

– Я принимаю твои условия. Безоговорочно.

– Слава богу. Я люблю тебя. И теперь, когда знаю, как прекрасно говорить эти слова, буду все время повторять.

Она пригладила его волосы.

– Но нужно подождать до весны. Первыми на очереди Джули и Люк.

– Следующей весной. Договорились.

– Мы пройдем через все. Вместе.

Она положила голову на его плечо.

– Мы там, где и должны быть. Как золотое яйцо.

Повернув голову, она прижала губы к его горлу.

– Как это получается? У тебя все болит, и в то же время чувствуешь себя великолепно?

– Давай выпьем болеутоляющее и действительно почувствуем себя великолепно.

– Ты читаешь мои мысли.

Обняв друг друга за талию, они стали подниматься наверх.

– О, знаешь, что еще я хочу? Покрасить хозяйскую ванную. Нужно попробовать воплотить одну идею.

– Мы поговорим об этом.

И они поговорят. Они поговорят о чем угодно. Времени у них полно.

Примечания

1

Приблизительно 180 см. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Красивая она (итал.).

3

Около 175 см.

4

Темно-синяя краска, открытая в Берлине в начале XVIII в.

5

Rosemary, sage (англ.) – розмарин, шалфей.

6

Американский киноактер.

Content

Нора Робертс
Коллекционер

Часть I

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть II

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Часть III

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Примечания