Ольга Тарасевич

Тайна «Красной Москвы»

Все события и персонажи вымышлены автором.

Все совпадения случайны и непреднамеренны

Пролог

За неделю до описываемых современных событий

Ее лицо везде, в каждом глянцевом журнале, во всех ток-шоу, на многочисленных билбордах и даже бегущих по городу троллейбусах. Всем знакомы эти платиновые локоны, голубые глаза-льдинки и чуть отстраненная улыбка накрашенных красной помадой губ.

Популярность Екатерины Савицкой кажется мне вполне заслуженной. Она талантливая актриса, оригинальный сценарист, хороший режиссер. Екатерина не боится пробовать новое, ей интересно развиваться и идти вперед. Нет, это не девочка-однодневка, это — личность, характер, натура творческая и цельная. Думаю, именно поэтому Катя так красива. Я знаю каждую черточку, любую деталь ее внешности. Нет, по отдельности все небезупречно: нос с горбинкой, рот маловат с учетом пропорций лица, есть легкая асимметрия бровей. Но все это частицы пазла, из которых составляется редкая, дивная, яркая красота. Лицо этого настоящего воплощения любви забыть невозможно. Тело, впрочем, тоже. Рост моей болезни — 172 сантиметра, она весит 55 килограммов, и она прекрасна. У Кати фигура настоящей женщины, соблазнительной и желанной. Мне хочется ласкать ее нежно, неторопливо, до сладкого изнеможения и стонов.

Честно говоря, я даже не помню, какой была моя жизнь до того, как в ней появилась любовь к Кате. Все прошлое словно растворилось в ослепительной вспышке — восхищении настоящей невероятной фантастической звездой.

Я плохо помню, как началась эта любовь.

Но теперь вся моя жизнь — это только Катя.

Я знаю наизусть ее подробнейшую биографию.

Я слежу за любыми публикациями, где упоминается ее имя.

Я знаю домашний адрес Екатерины Савицкой, телефоны, расписание репетиций в театре и тренировок в фитнес-центре.

Никак не могу понять, почему другие особи женского пола не учатся у Кати искусству одеваться.

Вы посмотрите, как сегодня выглядят девушки и женщины! Разве они действительно похожи на девушек?! В этих толстовках и кедах?! С этими коротко остриженными волосами?! Я вообще не понимаю, как нормальная женщина может согласиться напялить на себя эти шмотки, уродующие и оскорбляющие женскую привлекательность.

Катя совсем другая. Она сама женственность, сама элегантность.

Я в восторге от ее белых брючных костюмов и широкополых шляп, от ее полупрозрачных платьев из органзы, от ярко-красного корсета и широкой темно-синей бархатной юбки в пол. Она может быть величественной королевой, или строгой леди, или шаловливой девчушкой, но при этом остается истинной женщиной, очаровательной и сексуальной.

У Кати всегда идеально подобраны украшения и аксессуары. Макияж ее, как правило, очень ярок, но в этой броскости нет ни тени вульгарности, как не были вульгарны Мэрилин Монро или Марлен Дитрих.

В интервью Катю часто спрашивают о духах, поэтому на моем столике собралась уже практически полная коллекция аналогичных ароматов. Конечно, Катя обожает «Шанель номер пять» и «Мицуко», да и вообще ей нравятся яркие громкие запахи. «Лучше быть, чем казаться» — это все про нее, мою любовь и затяжную болезнь, от которой я вовсе не хочу поправляться.

В какой-то степени меня удивила и заинтриговала Катина любовь к духам «Красная Москва». Мне казалось, что это аромат из прошлой эпохи, немодный, непопулярный. Если бы не Катя, у меня никогда не возникло бы интереса к подобному запаху. Но в своих интервью моя любимая женщина говорила, что этот аромат она любит надевать перед сном. Искушение узнать, как пахнет ночью Екатерина Савицкая, было слишком велико. И вот заветный флакончик у меня.

Снимаю крышечку, вдыхаю и… и замираю от восхищения… Аромат терпкий, яркий, обращающий на себя внимание, но вместе с тем не вульгарный, не дешевый… как он подходит Кате!

Конечно, мне очень хотелось сделать ради моей любви что-нибудь значительное.

Обрадовать Катю, удивить ее, заинтриговать, вызвать улыбку.

И вскоре выяснилось, что у меня есть возможность все это устроить.

Причем сюрприз будет связан именно с «Красной Москвой», теми самыми невероятными духами, которые восхищают женщин вот уже более ста лет…

Мне кажется, духи — это мой шанс получить ее любовь.

Катя замужем. Она живет с мужчиной и никогда не проявляла к девушкам никакого интереса.

Может показаться, что мне, женщине, никогда не удастся завоевать Катино сердце. Но дело в том, что до того, как влюбиться в Катю, я тоже никогда не испытывала лесбийских наклонностей. Собственно говоря, я не очень хорошо помню, что из себя представляла моя жизнь до того, как в ней появилась Катя. Но то, что в ней никогда не было женщин — это совершенно точно. Помню, годика в четыре в меня влюбились два мальчика — Миша и Славик. И я понимала, что надо выбрать кого-то одного, но кого именно — так и не могла решить. Славик поражал детское воображение огромными, как у настоящего принца, глазищами на пол-лица и копной светлых вьющихся волос. Миша всегда припрятывал для меня подарочек: конфету, пирожок, яблоко или просто ромашку с клумбы. Красота или забота? Дилемма не для детского мозга. Кстати, до сих пор не могу однозначно ответить, как лучше поступить в такой ситуации. В школе я тоже пользовалась успехом. Один парень учил меня целоваться, второй делал физику, в которой я мало что соображала… Помню парней, мужчин. Помню свою практичность… Кстати, из-за нее я и стала массажисткой. Какие бы времена ни наступали, у людей всегда будет остеохондроз, отложение солей или межпозвонковые грыжи. И хороший лечебный массажист без работы не останется… Впрочем, отвлекаюсь.

Катя — первая женщина в моей жизни.

Шансов на взаимность у меня немного. Но если вдруг со мной случилось это безумие, внезапно нахлынувшая любовь к женщине — то почему с Катей не может произойти чего-то подобного?

Я верю в это всеми фибрами своей души.

Я живу только ради этого…

Глава 1

Москва, 1862–1864, Анри Брокар

Россия пахла отвратительно. От трактиров несло тошнотворной кислятиной щей и горькой ядреной водкой, все рынки заволокло туманом из преющих овчинных тулупов, забористой махорки, густого лукового духа. И даже состоятельные дамы, приезжавшие в лавку Гика на экипажах, явно очень экономно расходовали приобретаемое тут мыло: нет-нет, да и тянуло от шерстяных платьев сладким запахом женского пота, иногда маскируемого плохими французскими духами.

Анри Брокару очень хотелось обратно в Париж. По ночам ему снилась плывущая вдоль Сены сладость ванильных булочек, оттененная горечью жареных каштанов и свежей зеленью умытых садов. А какие невероятные ароматы кружились в парфюмерной лавке отца! Сразу, как войдешь в пронизанную солнечными лучами комнату, в объятия заключают нежное масло нероли, и терпкие землистые пачули, и страстный мускус. Потом же хоровод ароматов отступает, чтобы мощным неукротимым потоком разлился запах абсолю красной розы, бархатной и величественной. Но самым замечательным веществом была для Анри эссенция фрезии. Казалось, к тонкому цветочному запаху добавили осколков сияющих звезд и еще чего-то такого хрустально-манящего, что очень хочется узнать, понять и постичь — только оно всенепременно ускользает, как лукавый взгляд красивой дамы, брошенный из проносящейся мимо кареты. «Одна беда во Франции — парфюмеров тут больше, чем деревьев в лесу», — вздыхал отец, подсчитывая скудную дневную выручку. Потом пропала и она, лавку пришлось закрыть и отправиться в долгое путешествие за океан, в Америку. Оказалось, парфюмеров там нет — как и не имеется и привычек у местных людей пользоваться духами да одеколонами. Троим работникам — отцу, Анри и старшему брату Жерому — с утра до вечера просто нечем было заняться, так как все полки небольшой лавки были заставлены духами, а покупатели не шли, поэтому смешивать новые составы не имело решительно никакого смысла.

«Дети, послушайте меня, — лицо отца, державшего распечатанное письмо, стало непривычно оживленным. — Вот что пишет мне старинный приятель Константин Гик. Уже три года работает он в России. Дела идут хорошо, он переезжает в более просторную лавку. А еще ему нужен помощник-лаборант. Жалованье приличное. Ни во Франции, ни в Америке пока мы таких денег не зарабатывали. Дети, я уже не молод. Для меня путешествие в Россию — непростое испытание…» «Я никуда не поеду. Мы только начали тут работать, нельзя бросать все на полпути», — протараторил Жером, быстро догадавшись, куда клонит отец. Анри усмехнулся: дела сердечные для братца всегда были поважнее духов, и он всякий вечер, закрыв лавку, торопился в гости к живущей по соседству улыбчивой вдовушке. Впрочем, это даже к лучшему… «Конечно, я поеду в Россию, — Анри обнял отца, вдохнул запах гвоздичного масла, явно не более часа назад пролитого на сюртук. — Я готов идти хоть на край света, только была бы работа!»

Жить в России оказалось делом непростым. Снежные сугробы на протяжении долгого времени навевали грусть, от кваса и капусты, подаваемых тут и в захудалом трактире, и в богатом доме, болел желудок. Анри раздражало, что местные обитатели быстро перекроили его имя на свой манер и стали называть «Генрихом Афанасьевичем». Он каждый день менял белье и сорочки, и все равно не мог отделаться от запахов грязи, источаемых всем, в том числе и собственным телом.

«И все-таки я не жалею о переезде, — думал Анри, смешивая цветочные масла, которые потом будут добавляться в чаны, где варится дамское мыло. — Тут так интересно, несмотря на все эти русские особенности! Недавно я ходил в баня — что за праздник для носа! Залитые горячей водой березовые веники пахнут изумительно! Простые люди в этой стране моются не мылом, а щелоком, который приготовляют из печной золы. Даже поговорка есть: «Мыло черно, да моет бело». И я понимаю: через любовь к баня все здесь найдет спрос: и мыло, и духи…»

Закончив с работой, Анри вымыл руки, снял пропахший маслами и эссенциями фартук и заторопился в гости к бельгийцу Томасу Раве, державшему магазинчик хирургических инструментов. Тот ничего не смыслил в парфюмерии, подаренным одеколоном не пользовался и не душил ни платков, ни перчаток. Зато с ним можно было вволю поболтать по-французски. И еще у него имелась очаровательная дочь Шарлотта, чьи карие глаза и каштановые локоны лишили Анри покоя.

По дороге к Раве Брокар зашел в цветочную лавку, быстро осмотрел выставленные на прилавке букеты и указал на скромную корзинку с фиалками:

— Я возьму вот это!

Приказчик льстиво улыбнулся:

— У вас прекрасный вкус, ваша дама будет довольна.

Стараясь не расхохотаться, Анри кивнул:

— Благодарю.

Если бы только приказчик знал, для кого на самом деле предназначены эти цветы!

Конечно, получит их Шарлотта. Поставит корзинку на столик подле рояля, всенепременно — она любит, когда букет стоит именно там. А потом к роялю подойдет тенор — тот самый, который вздыхает, поглядывая на Шарлотту, и она, кажется, тоже ловит его взгляд. В общем, соперник пройдет мимо столика к музыкальному инструменту — и от его дивного голоса, божественно исполняющего итальянские арии, не останется ровным счетом ничего. Он ни одной ноты не сумеет взять и разволнуется, не будет понимать, в чем дело. Аромат фиалок — главный враг голосовых связок. Может, это не очень хорошо — использовать знания о запахах в борьбе за любимую девушку. Но Шарлотта так увлеклась этим тенором, что сердце сжимается от отчаяния…

— Месье Брокар, приветствую вас! — радушно воскликнул Раве, просиявший при виде Анри. — Прошу вас, проходите.

Гостиная была полна людей. Тот самый тенор, соперник, естественно, любезничал с Шарлоттой. Глядя на его светлые волосы, чистые голубые глаза и невероятно свежий румянец, Анри впал в отчаяние.

Можно понять Шарлотту, тенор — настоящий красавец!

А что Анри? Довольно высок, строен, темноглаз, с роскошными черными усами. «Приятный мужчина, — шушукаются про него служанки. — И одевается со вкусом. Жаль только, до девушек не охоч, все возится со своими колбами и пузырьками».

Да, у Анри привлекательная внешность.

Но тенор, тенор — у него совсем другая красота, дерзкая, броская, роковая. Ангельский лик с могучим телом богатыря из русских сказок!.. От этого мужчины надо всенепременно оградить Шарлотту — иначе она влюбится в него до беспамятства!

Анри поцеловал Шарлотте руку, вручил цветы и отошел в дальний угол гостиной, ожидая рокового конфуза тенора.

Тонкий аромат фиалок уверенно расплывался по комнате, мешаясь со сливочным запахом помады для волос, вишневым следом трубочного табака и дерзким мускусом.

И вот ничего не подозревающий певец садится за рояль, бегут по клавишам его белые тонкие пальцы.

Не для меня придет весна,

Не для меня Буг разольется,

И сердце радостно забьется

В восторге чувств не для меня…[1]

Грудь Шарлотты, стиснутая корсетом, взволнованно вздымается, малиновые губки приоткрыты.

Но следующие строки певец уже шипит, потом закашливается. Наконец, пробормотав извинения, спешно покидает гостиную.

Гримаска разочарования на любимом лице — как она отрадна!..

Этого тенора в гостиной у Раве Анри Брокар больше никогда не видел. Зато с ним Шарлотта стала еще любезнее, охотно гуляла по саду, показывала свои альбомы с переписанными стихами и акварельными набросками.

От любовного томления Анри решил избавиться самым радикальным способом — попросить у Раве руки его дочери.

— Месье Брокар, мы с вами деловые люди. Сколько составляет ваше жалованье? — поинтересовался бельгиец после того, как с неимоверным волнением Анри озвучил свое предложение. — Вы же знаете, я к вам питаю глубочайшее уважение. Но как отец я должен быть уверен, что дочь моя попадет в приличный дом, где имеется все необходимое для ее покойной и счастливой жизни.

— У месье Гика я получаю сто сорок рублей, — пробормотал Анри, краснея.

Строго говоря, жалованье составляло сто двадцать рублей. А как это вдруг получилась к нему небольшая прибавка — Брокар и сам не понял, вот вырвалось, и все тут.

— Моему сокровищу нужна более достойная оправа, — отрезал Раве, но тут же приветливо улыбнулся. — Однако я не отказываю вам. Я готов подождать, пока вы заработаете достаточно средств, чтобы содержать семью. И у меня нет ни малейших сомнений в том, что у вас получится осуществить задуманное!

Эта искренняя поддержка Раве помогла Анри Брокару.

Он несколько недель ломал голову над тем, как бы ему заработать. И потом действительно придумал-таки очень хороший способ.

Работая с месье Гиком, он постоянно сталкивался с тем, что некоторые цветочные эссенции и масла не обладали достаточной стойкостью. Однако добавление в их состав определенных веществ натурального или искусственного происхождения позволяло цветочным нотам звучать ярче, и жизнь запаха на коже продлевалась до двенадцати, а порой и двадцати четырех часов. Естественно, на платках и перчатках запах ощущался до нескольких суток.

Анри съездил в Грасс и продал свои разработки парфюмерной фабрике за 25 тысяч франков. Этой суммы, по его подсчетам, должно было хватить на то, чтобы открыть собственное дело. И уж тогда Раве позволит жениться на несравненной Шарлотте!

Когда согласие отца на брак было получено и вовсю шла подготовка к свадьбе, Шарлотта открылась Анри с новой удивительной стороны. Намного больше подвенечного платья ее заботило то, как обстоят дела на мыловаренном предприятии будущего мужа.

Анри только успел снять помещение (конюшню Фаворских, отданную за небольшую плату при условии проведения там ремонта) и нанять двух рабочих, как Шарлотта изъявила желание лично все посмотреть.

— Водки пить вам непозволительно, — объясняла она нанятым работникам Герасиму и Алексею. — Пьяный человек — плохой работник.

Мужики недовольно загудели:

— Что, прямо ни полштофа?

— А после бани, барыня?

— И после бани — особенно! — Девушка нахмурила тонкие бровки, карие глаза смотрели строго.

Анри обнял будущую супругу за плечи.

— Я бы такую серьезную и красивую не ослушался!

Она вздохнула:

— О, Анри! Тебе придется выгнать не одного рабочего, чтобы они не пили! Ты не знаешь России!

В его сердце вдруг стало на удивление легко и спокойно. Всей своей душой Брокар понял, что нашел в Шарлотте не только красивую примерную жену, но и верного помощника в делах.

* * *

Сегодня мне тридцать пять лет.

Господи, Господи, мне целых полдня уже тридцать пять лет! А я все никак не могу поверить, что имею отношение к этой солидной цифре.

Утром рефлексировать по поводу собственного возраста было некогда.

Вывести собаку, хитрющего голден-ретривера Снапа, обладающего вальяжностью английского лорда.

Разбудить дочурку, втолкнуть в Дарину овсянку, собрать чудушко мое чудное в детский садик. Потом долго торчать с малышкой в пробке, пытаясь выехать на шоссе из нашего коттеджного поселка.

И постоянно в режиме нон-стоп — телефон, скайп, мейлы.

Я честно отыграла все свои профессиональные и социальные роли.

Журналистка Лика Вронская поблагодарила за поздравления редактора еженедельника «Ведомости», писательница Лика Вронская пообещала редактору издательства творить с удвоенной энергией, сценаристка Лика Вронская заверила киношников, что скоро обязательно покорит Голливуд. Поздравления от родителей искренне обрадовали, голоса пары-тройки «бывших» вызвали раздражение.

В общем, все было напряженно и обычно.

А теперь я наконец осталась одна, с компьютером, собственным тридцатипятилетием, кучей горящих проектов и совершенно растрепанными мыслями.

Подходить к зеркалу даже не буду, там полный порядок. Стройная зеленоглазая блондинка, все при мне. Не знаю, надолго ли еще. Но пока — без особых усилий. Понятия не имею, что будет с моим душевным состоянием, когда со мной перестанут на улицах знакомиться студенты. Но может, тогда на мою неземную красоту обратят внимание пенсионеры, и это меня слегка утешит?

Тридцать пять, тридцать пять…

Я открыла файл со своим детективным романом, потом щелкнула по незаконченному эпизоднику полицейского сериала. Истории, придуманные интриги, необычные миры, странные характеры — все то, от чего обычно у меня захватывает дух и мурашки бегут по коже, сейчас оставляло полностью равнодушной.

Нет, работать в таком состоянии нечестно.

Я стремлюсь, чтобы мои книги и фильмы дарили людям радость, придавали им сил и веры. Такого результата невозможно добиться, когда собственная энергетика упала ниже плинтуса, а на душе кошки скребут, и…

Я вскочила из-за стола и заходила взад-вперед по кабинету.

Действительно, в самом деле, пора прекратить тупо врать самой себе!

Да, мне тридцать пять лет, и я глубоко несчастна.

Только дело совершенно не в возрасте, пусть хоть сорок, хоть сто пятьдесят!

Положа руку на сердце, я обычно вообще не помню, сколько мне лет. И считаю, что можно быть противным занудой в двадцать и обольстительной красоткой в «полтинник». Возраст — он вообще не в паспорте, а в желании жить, в умении радоваться жизни.

Я нервничаю и расстраиваюсь из-за того, что мой любимый муж Андрей[2] свалил в командировку в Штаты.

Еще когда он планировал поездку, я расстроилась: уезжает месяца на три, а у меня день рождения…

Впрочем, я понадеялась, что он сделает сюрприз, вырвется в Москву поздравить меня. Конечно, перелеты через океан — удовольствие не из дешевых. Но у Андрея успешный бизнес, его компания строит офисы и жилые дома, и он может себе позволить такие поездки.

Однако возможности, похоже, не всегда совпадают с желаниями.

Конечно же, Андрей не прилетит — иначе накануне он обязательно бы позвонил, попросил встретить в аэропорту. А еще он бы спросил про сауну, попросил включить ее. Андрей обожает поваляться на полке, но накануне его отъезда у нас замкнуло проводку, и банька больше не грелась. Естественно, я давно вызвала электрика, сауной снова можно пользоваться. Но какой смысл ее включать, когда главный парильщик нашей семьи сейчас безмятежно спит в Нью-Йорке?..

«У меня нет поводов злиться на Андрея, — убеждала я себя, меряя шагами комнату. — Он отличный муж, заботливый и внимательный. Дарина не его родная дочь[3], но он обожает ее, как собственного ребенка. Я чувствую, что могу доверять ему в сложной ситуации. Мне приятно на него смотреть, я люблю заниматься с ним сексом и болтать обо всем на свете. А день варенья… ну замотался мужик, бывает. Лучше вытереть сопли, открыть скайп и позвонить ему. Да ну его, это гордое страдание. Я так люблю мужа, и…»

Экран компьютера словно подслушал мои мысли — вспыхнул, открылось окошко скайпа, и под звук вызова на мониторе появилась фотография Андрея.

Мне очень нравился этот снимок, я сама его сделала. На нем у мужа такое выражение лица, как у удивленного мальчишки. Девушки часто оглядываются вслед Андрею, и я их понимаю. Сама растаяла от этих голубых глаз и обаятельной улыбки. А видели бы они еще его пресс, настоящими кубиками, а не валиками, как у пивных фанатов!

— Именинница, я люблю тебя!

— И я тебя люблю! А почему ты не включаешь видеокамеру?

Андрей вздохнул:

— Ну, Шерлок Холмс! Я даже поздравить тебя не успел. А ты уже во всем дошла до самой сути.

— Что-то случилось?

— Случилось. Попал под лошадь О. Бендер.

Я застонала:

— Ты с ума меня сведешь! Давай продемонстрируешь свое чувство юмора позже? Что произошло?

— Да вот представляешь, спустился позавчера в прачечную. Чистые рубашки закончились. А я же не могу лететь на день рождения к любимой жене в грязных шмотках. Решил постираться. Ну и споткнулся в этой долбаной прачечной. На ровном месте, как говорится. Пытаюсь встать — не встается. И вот…

Андрей включил камеру, и я схватилась за голову.

Боже, да вы только посмотрите на этого страдальца! Бедный мой, бедный! Лежит на больничной койке, нога загипсована и прикована к какой-то металлической конструкции…

— Я в этой медицине не шарю. Но упал очень неудачно. Там в ноге что-то сместилось. Мне делали операцию. Под общим наркозом, прикинь? Короче, куковать в таком положении придется минимум месяц. Это если повезет, конечно. Я тут погуглил — перспективы мрачные, но не будем напрягаться раньше времени. Очень жаль, что я тебе такой подарочек «клевый» сделал. Но он, конечно, не единственный, ты не подумай! Я более креативен, и сломанная нога не помеха.

У меня защемило сердце.

— Прости меня! Я думала, ты заработался и вообще просто забыл про мой день варенья.

Андрей схватил костыль и помахал им перед планшетом:

— Даже думать так не смей! Приеду — отшлепаю!

— Мне стыдно. Очень!

Он махнул рукой:

— Да ладно, я тоже хорош. Короче, слушай сюда. В цветочной лавке тебя ждет букет, из орхидей — все как ты любишь. В кондитерской — тортик. Я не заказывал доставку, потому что не знал твоих планов. Но может, так лучше? Поедешь к родителям, все заберешь по дороге. Курьеры опаздывают, плутают по нашей деревне. А лимит негативных эмоций на сегодня у моей девочки исчерпан…

Я слушала рассудительный голос Андрея и одновременно прикидывала: ну вот, он на месяц залег в американскую больницу. Перелом ноги — досадно, но, к счастью, не смертельно. В Нью-Йорке у Андрея компаньон, хороший друг. Он всегда его навестит, подвезет что нужно. Со мной муж будет продолжать общаться по скайпу, как общался каждый день. Но, елки-палки, эти расстояния! Когда невозможно позаботиться о заболевшем любимом, когда нельзя принести приготовленный специально для него супчик или пирожок… Меня это напрягает. А может, взять Даринку и поехать в Штаты? Собаку отвезу к родителям, роман и сценарии можно писать где угодно. Я ведь уже несколько лет не привязана ни к каким офисам. Хотя нет… Все не так просто, я не настолько свободна, как показалось на первый взгляд… Мы хотели поменять плитку на участке, старая потрескалась, на следующей неделе, если не будет мороза, придут рабочие. Еще Андрей решил сделать возле дома свою скважину — трубы в нашей деревне ужасные, зимой вода замерзает, и муж решил, что лучшим выходом будет автономное водоснабжение… Я привязана ко всей этой бытовухе, и…

— Лика! Ты меня слышишь?

Я вздрогнула и виновато улыбнулась:

— Если честно, не очень, милый. Думала, что хочу вырваться к тебе, но наша стройка не позволяет. Или забить на все? Проживем и со старой плиткой.

Он притворно нахмурился:

— Ну уж нет! Должен же хоть кто-то в нашей семье заниматься делами! Не надо сюда приезжать, даже не думай… Пока ты выпадала в офлайн, я тут кое-что говорил. А сейчас слышишь меня?

— Ага.

— Тогда повторяю: у тебя на мейле лежит сертификат. Распечатай его и позвони по указанному на нем телефону.

— А что это за сертификат?

— На посещение парфюмерной мастерской и составление твоего личного парфюма. Я люблю дарить тебе духи. Но в этот раз не получилось. Я думаю, визит к настоящему парфюмеру тебя немного утешит и развеселит. Я посмотрел на сайте фотку этого чувака. На героя Зюскинда вроде не похож…

У меня комок застрял в горле.

Хотелось сказать, что, даже находясь далеко, Андрей легко делает меня самой счастливой женщиной на свете. Но это прозвучало бы слишком пафосно и банально. А других фраз мой размякший от радости и любви мозг что-то все не придумывал…

* * *

Февраль выдался довольно теплым и малоснежным. И меня это, как уже почти настоящего деревенского жителя, не могло не радовать. В Москве я особо не обращала внимания на расчищенные тротуары и автостоянки. А снегоуборочная техника, работающая на дорогах, чаще всего вызывала раздражение: почему так медленно?

В нашу первую зиму в коттедже нас заваливало так, что дверь утром было невозможно открыть. Фитнес-центр утратил свою актуальность — прокладывая тропинку к гаражу, мы с Андреем успевали намахаться лопатами до полного изнеможения. Больше всего приходилось поволноваться из-за трактора, который вроде бы вызывала охрана поселка, но до наших сугробов он доезжал не всегда. Пару раз Андрею приходилось отменять встречи, потому что выбраться даже на его полноприводном джипе из местных снежных джомолунгм было невозможно.

А сейчас в этом плане все замечательно. Снега ровно столько, чтобы красиво присыпать японские сосны на нашем участке.

Я открыла гараж, завела свою старенькую, но изумительно надежную «Тойоту Рав‑4» и поехала в Москву.

План действий вырисовывался следующий: сначала парфюмерная мастерская (мы со Стасом Ореховым договорились о встрече прямо на его сайте, в специальной форме для связи, он как раз был в онлайне), потом забрать торт и цветы, далее — в детский сад за Даринкой, а затем — ужин с родителями.

«Андрей знает меня, как облупленную, — увидев, что выезд на шоссе свободен, я улыбнулась. — Визит в настоящую парфюмерную мастерскую — для меня лучший подарок. Всегда дико хотелось научиться придумывать духи. Но наверное, мне уже придется заниматься этим в следующей жизни. Такое образование надо получать только во Франции, а у меня дочь, и муж, и собака. Как все это бросить минимум на несколько лет? А еще я думаю, в этой сфере очень высокая конкуренция — поэтому начинать лучше в молодости. Хотя вроде бы в Инете писали, что Кайлис Бейкер, автор диоровского «Жадора» и кучи других классных парфюмов, пришла в профессию после тридцати. Но это, наверное, исключение, а не правило. И потом, мне не нравится то, что теперь происходит на парфюмерном рынке. Сейчас каждый сезон сопровождается выходом новинок. Они все — на одно лицо. Перепутать «Опиум» и «Мажи нуар» или «Пуазон» с «Трезором» невозможно, потому что их творили, а не выпускали в спешке… Мне не нравится, что знакомые ароматы становятся другими. Покупаешь известный парфюм — а он вроде бледнее, не такой стойкий. Говорят, это из-за того, что в мире все больше аллергиков, поэтому многие компоненты, традиционно использовавшиеся в производстве, теперь запрещены. В общем, любимые парфюмы вызывают у меня сейчас не радость, а желание побурчать, что раньше и трава была зеленее, и духи прекраснее. Ну и ладно, не быть мне парфюмером… Вот, вспомнилось вдруг… Свои первые заработанные деньги я потратила именно на духи. Причем так и не смогла выбрать между «Трезором» и «Поэмой», и купила оба аромата. Благо я всегда умудрялась устраиваться в те газеты, где прилично платили даже студентам…»

Увлеченная своими мыслями, я и не заметила, как почти добралась до парфюмерной мастерской. Правда, машину пришлось оставить, не доезжая центра. Лучше немного пройтись или проехать на метро, чем долго и муторно пытаться прорваться через пробку.

Добраться до нужного подъезда «сталинки» оказалось просто — золотистые таблички «Парфюмерная мастерская Станислава Орехова» здорово облегчали эту задачу. Позвонить в домофон я не успела — входная дверь распахнулась, и из нее вылетела, как на водных лыжах, хрупкая девушка с черным упитанным лабрадором-ретривером, неистово машущим хвостом. Да, лабрики — они такие, когда хотят гулять, им все по барабану. Мой Снап — тоже ретривер. Но голдены при довольно значительном внешнем породном сходстве отличаются от лабров, как неторопливые английские лорды от энергичных американских ковбоев…

Я вошла в подъезд и, вдохнув, едва не застонала от удовольствия.

Или тут проходила женщина, пользующаяся изумительными духами. Или — что всего вероятнее — парфюмерная мастерская находится на первом-втором этажах, и это оттуда доносятся такие потрясающие ароматы.

Я шла на запах жасмина, сплетающийся с ароматами ванили и еще чего-то невообразимо космического, и понимала, что совершенно растеряна.

Какой же аромат мне выбрать?

Еще зима, и сладкий гурманский парфюм будет очень в тему. А может, приготовиться к встрече весны? Какой жасмин, жасминище натуральный из мастерской плывет — как будто бы носом во влажный после дождя куст уткнулась! Или лучше заказать аромат для лета? Или попросить сделать что-нибудь из того, что я очень любила, но что давно снято с производства, и…

Мысли оборвались внезапно. Я поднялась на второй этаж и вздрогнула.

Как в детективных фильмах, как в моих романах, как в собственных сценариях.

Все было именно так, как я много раз видела или описывала.

Дверь нужной мне квартиры, откуда растекались дивные тонкие ароматы, была приоткрыта.

И я почему-то совершенно точно знала, что именно там обнаружу.

Лежащий на полу труп.

Я вдруг осознала это так ясно, как будто бы уже увидела, и по коже побежали мурашки.

В голове пронеслось: «Надо позвонить знакомому следователю Володьке Седову».

Но координация действий и мыслей никогда не была моей сильной стороной.

Как зомби, я приоткрыла дверь и вошла внутрь. И через пару секунд вскрикнула.

Нет, в прихожей трупа не было. Но он прекрасно просматривался от входной двери.

Парфюмер лежал лицом вниз в просторной уютной комнате, где, наверное, принимал клиентов. Мой взгляд на мгновение прилип к кровавому пятну на белоснежном ковре. Похоже, мужчину ударили в левый висок, и кровь натекла именно оттуда.

Я подошла к телу, опустилась на колени, без особой надежды взяла парфюмера за руку и вздохнула. В общем, как и предполагалось: нащупывать пульс нет необходимости, запястье уже прохладное, безжизненно-восковое.

А еще в этой комнате явно что-то искали…

В стене сделаны декоративные ниши, в них, видимо, стояли флаконы духов — теперь же часть из них разбросана по полу.

Возле дивана — столик с рядами небольших одинаковых пузырьков, но некоторые упали, да и эти блоттеры, разлетевшиеся по поверхности стола неэстетичным веером, тоже вряд ли изначально лежали в таком виде.

Манекен в винтажном платье завалился на подоконник… Или это все — следы борьбы? Такой вариант тоже, пожалуй, исключать не стоит…

Впрочем, ладно.

Хватит играть в следователя, пусть приезжают профессионалы и делают свое дело.

Я достала мобильный телефон, набрала номер Володи Седова. И вся похолодела.

Возле входной двери послышалось звяканье, потом дверь распахнулась, в квартиру вошел высокий темноволосый немного полный мужчина. Он уставился на труп, перевел ошалевший взгляд на меня — и замер.

— Седов, запоминай адрес, — заорала я наконец-то отозвавшемуся приятелю. — Это парфюмерная мастерская, тут труп мужика, и еще кто-то прямо сейчас вошел в квартиру. То есть один труп, мужской, лежит. А пришел тоже мужик, но другой, живой. Кажется, он без оружия…

Я понимала, что лепечу что-то маловразумительное. Но я перепугалась до одури! Пространство коридора такое узкое… Если я брошусь вперед, меня легко схватить… Окно за спиной — тоже не вариант, расшибусь…

— Беги оттуда! А я скоро буду! — заорал Володя после секундного замешательства и отключился.

— П-привет… А зачем вы убили Юрия? — поинтересовался мужчина, на негнущихся ногах приближаясь ко мне.

Он выглядел таким испуганным, что чувство опасности, парализовавшее меня еще совсем недавно, отхлынуло.

— Я не убивала. Я не знаю этого человека. Юрий? А я думала, это Станислав Орехов убит, парфюмер.

— Да это я — Стас Орехов. — Мужчина опустился перед телом на колени, пристально посмотрел на труп, должно быть, пытаясь, как и я, обнаружить в нем признаки жизни. — Он точно не дышит?

— Он мертв. Не надо нам ничего трогать. Полицию я вызвала… А я думала, что это хозяина мастерской убили. Я — Лика, мы с вами договаривались о встрече.

— Ужас какой… — Парфюмер встал, дошел до кресла, присел на подлокотник. — Вы написали, у меня как раз образовалось окно, я решил, что еще успею сходить пообедать. Юрий — мой помощник, он лаборант, химик. Должен был привезти мне кое-что из масел. Ключи у него от мастерской были… В голове не укладывается.

— Сочувствую. Мне кажется, здесь что-то искали.

— Да? — Станислав повертел головой по сторонам и кивнул. — Да, точно искали, все перерыто. Творческий беспорядок — это вообще не про меня. А тут как Мамай прошелся.

— У вас имелись какие-то ценности в мастерской?

Он пожал плечами:

— Компоненты для составления ароматов никогда дешевыми не были. Но это вряд ли может заинтересовать грабителя. Тем более — убивать человека ради флакончика абсолю… Наверное, Юра дверь не закрыл. Шел какой-нибудь наркоман, увидел, что открыто. Убил Юру, стал искать, чем бы поживиться…

Станислав говорил вполне убедительно.

Его вид — сначала дико испуганный, теперь расстроенный — тоже полностью соответствовал ситуации.

И я не смогла бы объяснить, почему я в те минуты не верила парфюмеру.

Но я ему не верила.

Почему-то чем больше Станислав меня убеждал в том, что красть у него нечего, тем больше я понимала, что этот мужчина в лучшем случае кое-что недоговаривает.

Не то чтобы я отличаюсь особой проницательностью. Я доверчива, как ребенок, и меня легко обмануть. Но это мой сознательный выбор. Мне просто легче решать проблемы по мере поступления, чем жить в постоянном ожидании этих проблем, обмана, предательства.

И все-таки иногда я шкурой чувствую ложь. Я слишком долго была журналисткой. А в этой профессии часто приходится идти по лезвию ножа, балансировать между противоположными интересами, оценивать потенциальные риски судебных исков и прочие возможные неприятности. Иногда я чувствую ложь невероятно остро. И вот сейчас — тот самый случай…

* * *

Немного придя в себя, я дозвонилась до мамы, попросила ее забрать дочь из садика и заехать за презентами Андрея.

Оформление всех бумаг в случае убийства — дело долгое; часов пять, не меньше занимает. Но я все-таки рассчитывала к восьми-девяти вечера освободиться, попасть к родителям и выпить в честь своего дня варенья безалкогольный коктейль.

Орехов вышел в другую комнату. Я прокричала ему, чтобы он ничего не трогал до приезда экспертов, но парфюмер никак не прореагировал на мое замечание. Было похоже, что первый шок от произошедшего у мужчины прошел. И он что-то лихорадочно обдумывал.

А прошел ли шок у меня?..

Я покосилась на труп (заодно заметила закатившуюся под столик мраморную статуэтку со следами крови, явное орудие убийства) и вздохнула.

Пожалуй, теперь вид мертвого тела меня меньше шокирует, чем лет десять назад, когда я только начинала писать детективы, не видела вскрытий в морге и не выезжала с Седовым на место происшествия.

Привыкнуть к угрозам своей безопасности для меня, наверное, невозможно. Всегда чуть что не так — трясусь от страха, как мышь под веником. Вот и сегодня: прежде чем я поняла, что внезапное появление Орехова ничем не угрожает, успела перепугаться до смерти.

И конечно, невозможно не реагировать на сам факт насильственной смерти. Жизнь человека — наивысшая ценность. И те подонки, которые пытаются распоряжаться чужими жизнями по собственному усмотрению, должны нести ответственность за свои действия — тут и обсуждать нечего.

Я очень хочу, чтобы убийца химика Юры оказался за решеткой!

Наверняка у мужчины были жена, дети, родители. Сколько судеб разрушено — и никто ответственности не понесет? Нет, такого допустить нельзя!

Я встала с кресла и подошла к окну.

Наконец-то явился спасатель мой! Вот возле подъезда паркуется темно-синий Володин «Форд-Фокус». Хорошо, что Орехов не собирался меня убивать. После моего звонка не меньше получаса прошло, а следственно-оперативная группа так и не появилась, да и Володя только сейчас подъехал. Можно было бы уже сто раз порезать меня на кусочки!

— Юру убили. На его месте мог оказаться я…

Услышав тихий голос Орехова, я на цыпочках вышла из комнаты и подошла к двери (ванной или туалета; наверное, парфюмеру надо было срочно совершить конфиденциальный звонок, и он решил, что место подходящее).

Тем временем он продолжал:

— Да, я уже спокоен. Почти спокоен. Но ты представляешь, пропало кое-что важное. Духи «Красная Москва», те самые… Тут еще была клиентка, но не думаю, что она взяла. Убийца пришел именно за ними. Наверное, следил за мной, видел, что я ухожу. Поднялся в квартиру, а тут Юрка пришел. Так, пока. Потом поговорим. Я слышу голоса у двери. Полиция, похоже…

Я быстро отскочила от двери и скрылась в комнате с трупом. Потом сделала вид, что точно так же, как Орехов, услышала шум на лестнице и вышла в коридор. Лицо парфюмера было расстроенным и напряженным. И я еще раз подумала, что что-то тут не так. Ну не вызывает у меня этот человек доверия…

Глава 2

Москва, 1864–1882, Анри Брокар

День выдался, как всегда, непростым. К шести утра пришел Анри на фабрику. Герасим с Алексеем уже протопили печь и положили в большие кастрюли все необходимое для приготовления мыла. Анри быстро смешал ароматические масла, добавил их к мыльной основе, потом долго водил деревянной лопаткой в булькающей светло-серой массе.

К обеду несколько дюжин кусков мыла были уже упакованы в бумагу и сложены в коробки. Рабочие перенесли их в повозку, Анри сел за возницу, и через кружащиеся снежные хлопья поехал по неприветливым, нахохлившимся московским улочкам.

И вот первая лавка, и замирает в волнении сердце.

Но как обычно, отвечает приказчик:

— Купец сказал твоего мыльца не брать, мы уже вдоволь набрали мыла от Рале[4].

Не получается.

Опять ничего не получается…

Не сдаваться, бороться!

Стиснув зубы, снова туда — в снег, холод, безнадежность.

Там вновь отказ.

Скрипят колеса, леденеют пальцы, застывает душа.

— Не надо нам твоего мыла, забрали уже у Рале…

Опускаются руки: зачем делать товар, который никто не берет?

Нечем платить рабочим, не на что покупать ароматные масла. И Шарлотте дать тоже нечего — вот, наторговал сегодня, всего рубль с мелочью…

Положив деньги в карман жилета, Анри Брокар вздохнул. Пожалуй, на сегодня фабрику можно закрывать. Алексей с Герасимом отпущены после обеда, варить новое мыло ни к чему — сваренное утром еще не продано. Пора возвращаться домой, краснеть, передавая любимой скудный заработок…

— Какая же ты красивая! — вырвалось у Анри при виде свежего румяного личика Шарлотты.

Беременность необычайно шла жене. Она вся словно светилась каким-то невероятным светом, была так счастлива и покойна, словно бы финансовые дела супруга обстояли весьма и весьма недурственно.

Шарлотта чмокнула мужа в щеку, распорядилась, чтобы подавали обед. И, положив руку на живот, улыбнулась:

— Все хорошо будет с твоим мылом. Говоришь, у Рале купцы берут? Так это ничего. Надо сделать такое мыло, какого нет у Рале. Мы ждем ребенка, и вот что мне подумалось — детки умываться не любят. А коли выпустить мыло в форме зайчиков и мишек — им забава будет. А еще на мыле хорошо азбуку разместить. На каждом кусочке — по буковке. Так детки и чистыми будут, и читать выучатся. И конечно, надо сделать мыло для простых людей.

— Дорого оно для них.

Шарлотта пожала плечами:

— А ты сделай недорого. Кусочек поменьше, ароматного масла не лей. Главное — чтобы копейку оно стоило, вот не больше! У Рале-то тридцать копеек за кусок берут. Но ты не переживай. Эти копеечки скорее тебе миллион рублей принесут, чем Рале.

Шарлотта оказалась права.

К тому дню, когда на свет появилась маленькая Евгения, Брокар уже вовсю торговал мылом для детей. Раскупалось оно быстро. Уже не нужно было в повозке объезжать лавки: купцы да приказчики сами в очередь перед фабрикой-конюшней выстраивались. «Читать выучился по Брокару», — хвастались родители успехами своих деток.

А пуще «детского» приказчики брали «народное» мыло. Стоил кусок копейку, копейку и самому бедному человеку на мыло было не жалко.

Пришлось нанимать новых рабочих, потом съезжать из конюшни в более просторное помещение, так как из покупателей постоянно стояла очередь.

Заботы о дочери не мешали Шарлотте живо интересоваться делами мужа. Она придумывала красивые этикетки и новые сорта, помогала выгонять с фабрики пьяниц да воров и при этом ловко считала выручку, расплачивалась с поставщиками.

— Я так счастлив, — признался Анри, зарываясь лицом в мягкие каштановые локоны жены. — Теперь наконец я могу позволить себе сделать то, что давно хотел.

— Что же это? — Шарлоттины тонкие бровки взлетели вверх, и на милом личике отразилось нескрываемое любопытство. — Какое-то новое мыло? Или какой-нибудь другой товар?

Анри покачал головой:

— Даже не пытай меня, все равно ничего не скажу.

На самом деле ему очень давно хотелось подарить Шарлотте духи.

Такие, как она сама — нежные, но яркие, и чтобы они впитали и силу Шарлотты, и ее доверчивую беззащитность, и утреннюю первую улыбку, и обещание страсти в лукавом взгляде.

Состав духов Анри видел пока приблизительно.

Знал, что там обязательно будут роза и жасмин, этот дуэт — воистину душа женской мягкости и очарования. И без ванили обойтись никак нельзя; ваниль — это сама любовь, нежная, сладкая.

Но вот как показать внутреннюю силу, твердость? Кориандр? Гвоздика? Бергамот?..

Работать над духами приходилось по ночам.

Анри принес с фабрики все необходимое и оборудовал в соседней со спальней комнате настоящую мастерскую.

Он составлял композицию — и видел перед собой Шарлотту.

Вот она склоняется над колыбелью дочери. Добавляем нежный иланг-иланг, улыбку матери, любящей милое дитя всем своим сердцем.

Вот жена сидит перед зеркалом, разбирает замысловатую прическу — а потом с легкостью вскакивает и начинает кружиться по комнате. На щеках румянец, губы шепчут: «Милый, милый, как славно я все придумала! Ты только послушай меня! Зачем платить мне за пудру и помаду другим фабрикантам? Сделай все эти дамские штучки для меня. Мы можем выпускать пудру и помаду вместе с мылом! А еще можно сделать красивый, но недорогой наборчик: мыло, помада да пудра. Какой успешно поторговавший на ярмарке мужик не возьмет такого гостинца для своих жены и дочек?» Да, непременно нужно ввести в состав апельсиновый цвет — он точно передает радость, упоение жизнью и работой.

А вот Шарлотта наказывает рабочего-пьяницу. Унюхала хлебную кислость самогона и хмурится: «На первый раз из жалованья вычту, а потом и вовсе выгоню». Гвоздика. Только гвоздика, причем яркая. Эта сила Шарлоттиного характера, твердость его.

Анри много раз представлял, как торжественно вручит жене заветный флакон, как скажет, что она его муза, вдохновение и самая надежная помощница.

Однако с Шарлоттой решительно ничего нельзя было предугадать.

Буквально в тот день, когда состав был окончательно готов, она ворвалась в мастерскую стремительным вихрем, мгновенно определила склянку, где отстаивался состав ее именных духов, брызнула на платок, взмахнула им перед носиком.

У Анри замерло сердце, Шарлотта же удовлетворенно кивнула головой.

— Это то что надо! Мне очень нравится!

— Слава Всевышнему! — вырвалось у Анри.

Он собирался было сказать, что это подарок для обожаемой женушки, однако Шарлотта выпалила:

— Вот эти духи надобно подарить герцогине Эдинбургской. Она приезжает в Москву, будет прием. Мне удалось устроить все так, что мы приглашены. Это твой шанс, Анри!

Брокар робко улыбнулся:

— Шарлотта, эти духи я хотел подарить тебе. Чтобы только ты ими пользовалась!

Жена покачала головой:

— Милый, духи вышли слишком чудесными для меня одной. Это преступление — скрывать твой талант и владеть им единолично. Нет-нет, не вздумай мне перечить! Их непременно надо преподнести герцогине Эдинбургской! Помнишь, ты рассказывал мне свой сон?..

Анри кивнул.

Сон тот приснился ему в самом раннем детстве.

И был он очень странным.

Сначала виделись ему большие снежные просторы, белоснежные, искрящиеся на солнце. Потом на этом снегу вдруг оказывалась корзина цветов, самых разных. Имелись в ней и беленькие ландыши, и сочная сирень, и пламенные тюльпаны, и нежные голубые ирисы. От этой корзины разливался изумительный аромат, его подхватывал ветер, и, казалось, весь мир превращается в сад, благоухающий цветочной сладостью.

— Нам надо сделать ту корзину цветов. — Шарлотта обняла мужа, прижалась к нему всем телом, и Анри почувствовал, как жена дрожит от предвкушаемого возбуждения. — Цветы должны быть восковыми. Но такими искусными, чтобы никто не мог их отличить от самых настоящих. А еще надобно их пропитать духами. Это возможно?

Анри пожал плечами:

— Мне кажется, что нет. Однако коли моей женушке чего-то угодно — я обязан попытаться выполнить ее желание.

Голос Анри прозвучал уверенно. Но в глубине души он понимал, что воск слишком груб для того, чтобы воссоздать нежность цветочных лепестков. К тому же такой материал совершенно не годится для сохранения запахов.

Однако Шарлотта научила мужа главному: идти к своей цели, какой бы недостижимой она ни представлялась. Только в пути можно добиться невероятного. Только двигаясь, можно получить мечту свою, самую дерзкую. Идти — это единственный способ…

Через месяц, к своему огромному удивлению, Анри был представлен герцогине Эдинбургской. В его руках находился подарок — изумительная благоухающая корзинка из восковых цветов, выполненных точь-в-точь как настоящие. К корзинке прилагалась пара флаконов с духами, которыми были пропитаны кусочки платка, искусно и незаметно прикрепленные к восковым ландышам и сирени. На этикетке значилось — «Букет герцогини». Жена посчитала, что название «Букет Шарлотты» в связи с тем, что дар предназначается королевской особе, будет звучать слишком нескромно.

— Мы знаем, что это мои духи. Но говорить про это всему свету нет необходимости, — объяснила она свое решение.

Когда герцогиня Эдинбургская вдохнула аромат, разливающийся от корзины, Анри почувствовал себя самым счастливым человеком на всем белом свете.

Та, в чьих жилах текла кровь монархов, та, которая могла пользоваться лучшими духами из любой парижской лавки, закатила глаза от неописуемого искреннего восхищения. Пару мгновений у нее даже не было слов, чтобы выразить свою благодарность — такое сильное впечатление произвел запах на Марию Александровну.

И лишь потом она выдохнула:

— Месье Брокар, это божественно…

Через пару недель в дом Брокаров передали копию письма московскому губернатору.

«Государь Император Высочайше изволил разрешить Московскому парфюмерному фабриканту и купцу французскому подданному Генриху Брокару именоваться поставщиком Государыни Великой Княгини Марии Александровны с правом употреблять на вывеске вензелевое изображение Ее Императорского Величества».

Прочитав текст, Шарлотта захлопала в ладоши:

— Какая радость! Теперь мы найдем управу на тех, кто подделывает наше мыло!

Анри вопросительно посмотрел на жену. Действительно, в последнее время «брокаровское» мыло подделывали повсеместно. Оно стоило точно столько же, сколько стоит оригинальное, однако плохо мылилось и не обладало тонким приятным запахом. Недовольные покупатели обращались на фабрику — и Анри приходилось терять на разъяснения много времени.

— Ты думаешь, теперь нечистым на руку дельцам станет стыдно? — поинтересовался Анри, обнимая жену.

Она отстранилась и посмотрела на него ласково:

— Ты никогда не поймешь эту страну и этих людей, любезный мой супруг. Им никогда не будет стыдно подделывать твое мыло. Но теперь мы разместим на этикетке вензель императорской семьи. А за его подделку — уже каторга. В кандалы им неохота. Так что они остановятся и прекратят трепать нам нервы…

Шарлотта оказалась права.

Количество подделок сократилось. А понять Россию оказалось для Анри задачей очень сложной или даже вовсе невыполнимой.

Как радовались они с Шарлоттой открытию собственного магазина! К первому дню работы во всех газетах было отмечено это событие как очень значительное для Москвы. Специально к торжественному дню были изготовлены праздничные наборы ценой в один рубль. В них входили и мыло, и духи, и одеколон, и помада, и пудра, и саше. Анри представлялся праздник, солнечный, радостный, семейный. Но с утра двери магазинчика вышибла яростная разгоряченная толпа. Люди хватали подарочные наборы так рьяно, как будто бы помирали от голода, а тут щедрой рукой им даровали корку хлеба. Конная полиция едва справилась с морем покупателей, пролития крови удалось избежать только благодаря воле Всевышнего.

А какой казус произошел на выставке с одеколоном «Цветочный»!

— Я сделаю фонтан из одеколона, и дамы станут туда опускать платочки, — мечтал Анри, предвкушая эффектное представление нового одеколона.

Однако какие платки — набившиеся в павильон мужики опускали в ароматнейший одеколон свои тулупы! Потом Анри казалось, что вся Москва пропиталась этим цветочным духом, и было его уже так много, что запах утратил всю свою красоту, и терпкая смесь гвоздики, ландыша и жасмина стала настырной и даже раздражающей…

* * *

Моя дочь — эксгибиционистка.

Даринка всегда ненавидела одежду, орала истошным ором при любых попытках надеть на нее ползунки или комбинезончик. Как только у леди стало получаться раздеваться — она с удовольствием только этим и занималась. Стаскивала красивые платьица, которые я выбирала для нее с любовью и восторгом (в моем детстве таких тряпочек для маленьких принцесс не было и в помине) и расхаживала нагишом по квартире, периодически заваливаясь то на голенький животик, то на попку. Теперь вредной малипусе пять лет, и она прекрасно понимает, что в детском садике или в присутствии незнакомых людей устраивать стриптиз категорически нельзя. Но дедушка-бабушка — свои в доску, с ними можно балдеть, как только заблагорассудится.

И вот мы празднуем наконец мой день рождения. Даринка, уже сонная, сидит на стуле в одних трусиках и, похоже, терзается дилеммой: пойти спать или съесть еще кусочек торта?

Обычно я не разрешаю ей избавляться от одежды (ребенку скоро в школу, пусть привыкает!), и покупная выпечка если и позволяется, то в небольших количествах.

Но сейчас у меня нет сил воспитывать дитятку и ругаться с ней.

Пускай делает что хочет…

— Как дела у Седова? — поинтересовался папа, наливая себе виски. — Что ж ты его не пригласила? Мы бы с ним вискаря за тебя хлопнули.

Я вздохнула:

— Вот поэтому я его и не пригласила. У Володи были серьезные проблемы с алкоголем. У следователей рабочий день ненормированный. Выпивают, чтобы взбодриться, чтобы согреться, чтобы голова лучше соображала. После передачи дела в суд — застолье. За любые услуги друг другу — бутылка. Потом вот так, незаметно раз — и алкоголь становится проблемой. Жизнь со следователем и так не подарок, времени свободного нет, денег особых тоже, настроение мрачное после трудовых будней. А тут еще запои… Жены от таких ребят сваливают в темпе марша — и это опять повод выпить… Седов вовремя осознал, куда катится, и остановился. Так что не будем соблазнять моего приятеля. Для алкоголиков в завязке стаканчик виски — угроза, а не удовольствие.

Мама под шумок этого монолога ловко подкинула на мою тарелку куриную отбивную и поинтересовалась:

— Так а кто убил несчастного химика? Что Володя сказал?

— Мусь, Седов приехал, потому что я ему позвонила. Дело будет вести другой следователь. Миронов его фамилия, вроде толковый. А кто убил — это долго выяснять еще будут. Мне показалось, что парфюмер, Орехов, может кого-то подозревать. Я честно рассказала Миронову о подслушанном разговоре. Получается, в мастерской был какой-то раритет, артефакт. Духи «Красная Москва» — если я правильно расслышала.

— С ума сойти — из-за духов человека убить, — возмутилась мама.

Отец сделал глоток виски и сморщился:

— Сегодня и без особых причин убить могут. Жизнь человека ничего не стоит. Лика, надеюсь, ты не собираешься играть в следователя и ловить убийцу?

Я покачала головой.

Конечно, еще лет десять назад в такой ситуации я бежала бы впереди паровоза.

А сейчас у меня есть дочь, вся в свою мамочку — упрямая, вредная, шустрая. Если со мной что-то случится, Дарина сведет бабушку и дедушку с ума. Так что надо заботиться о себе, дабы самостоятельно взращивать сей цветочек. Не стоит перекладывать на других свои обязанности, свинство это…

К тому же Миронов мне показался толковым дядькой — вопросы задавал грамотные, судя по лицу — особо не пьет. Так что разберется; отловит урода, который проломил некоему Юрию Иванову череп. Каждый должен заниматься своим делом. Пусть сотрудники полиции и следственных комитетов ловят преступников, отправляют их за решетку. А я буду придумывать добрые светлые сказки, где есть самая настоящая любовь и где добро всегда побеждает зло.

— Родители, вы можете быть совершенно спокойны. Я не полезу в это дело, в моих следовательских потугах нет никакой необходимости, — заверила я, невольно улыбаясь: Дарина перепачкалась в крем и шоколад до самых ушей. Правда, голубоглазого ангелочка с копной светлых кудряшек это ничуть не портило. — Я уверена, что следователь сам прекрасно со всем разберется.

— А ты пойдешь к этому Орехову, чтобы он придумывал для тебя личный парфюм? — не успокаивалась мама. Все мамы такие, я и сама пытаюсь обуздать в себе вечно беспокойную наседку — никаких успехов. — Вот ты придешь еще раз в эту мастерскую, а там опять убийца, и мало ли что может случиться…

У меня зазвонил телефон, и я, увидев недавно внесенный в книжку номер Миронова, вышла из-за стола.

В голове пронеслось, что Муся и так вся на нервах, а из моей мобилы слова собеседника слышны не только мне — ни к чему маме лишние подробности.

На вызов я ответила из кухни. И правильно сделала.

— Лика, на статуэтке, которой убили Иванова, обнаружены ваши отпечатки пальцев. В своих показаниях вы говорили, что не прикасались к ней.

— Совершенно верно, не прикасалась, — отозвалась я охрипшим голосом, распахивая холодильник. Где тут у Муси валидол? Очень для меня это сейчас актуально… — Я заметила статуэтку под столиком и не трогала ее.

— Лика, мне надо с вами поговорить. Криминалист, который снимал ваши отпечатки, сейчас обработал статуэтку и уверен, что ошибки быть не может.

— Послушайте, но я же вам рассказывала… Я оказалась в этой мастерской случайно… если бы мой муж в Штатах не сломал ногу, он никогда не стал бы покупать мне подарок на день рождения через Интернет…

— Я все понимаю. Успокойтесь, я ни в чем вас не обвиняю. Вы человек известный, у вас проблем с законом не было. Но вы и меня поймите: отпечатки совпали, мне надо взять ваши показания. Приезжайте. Вы можете сейчас записать адрес следственного отдела?

Я уныло пробормотала:

— Говорите, я запомню…

Закончив разговор, я забралась на подоконник, обхватила руками колени и уставилась на бегущие за окном цепочки машин.

Мой мозг, последние годы сочинявший детективные романы и сценарии, просто свистел, как старый закипающий чайник, пытаясь обработать полученную информацию.

Я не убивала Юрия — это совершенно очевидно. Я вообще его не знала! Если я и смогу кого-то убить — то разве что в ситуации самообороны. Но это же совершенно не тот случай! Юрий, разумеется, не нападал на меня! Я пришла — а он там лежит, уже мертвее мертвого. Тогда откуда там мои отпечатки? Я не трогала этой статуэтки, не трогала! Уж я-то точно уверена, что была в этой мастерской впервые и не хваталась за орудие убийства!

Можно было бы теоретически предположить, что я могла бы потрогать эту статуэтку в магазине — а потом она попала к Орехову. Но практически таких совпадений не бывает. К тому же антиквариат не мой конек. Я точно не прикасалась к похожим вещицам ни в магазинах, ни в квартирах друзей.

Наверное, любой автор детективных романов, если не на первой книге, так на десятой, начинает интересоваться: а возможна ли такая ситуация, когда человек трогает, допустим, бокал, а потом этот отпечаток с него снимается и переносится на орудие убийства, пистолет (или статуэтку, как в моем печальном случае)? Я консультировалась по этому вопросу с криминалистом, и его мнение было однозначным: такое невозможно, папилярные узоры потожировых следов — вещь хрупкая. Теоретически можно «забрать» отпечаток на бумагу вроде кальки, но «перенести» проблематично, он будет смазан, и на поверхности останутся посторонние следы.

Неправильная идентификация при сравнении одинаковых отпечатков опять-таки невозможна. У меня в мастерской «откатали пальцы», и если эксперт увидел совпадения — значит, они есть, каким бы невероятным это ни казалось!

Итак, получается, отпечатки на злополучной статуэтке принадлежат мне, только мне.

Хотя я точно знаю, что не прикасалась к той по виду мраморной полуобнаженной наяде…

В мастерскую Орехова я попала по наводке Андрея.

Записывать мужа в подозреваемые — просто смешно. Он за нас с Даринкой кому угодно голову открутит, в этом я совершенно точно уверена. Но Андрея могли использовать втемную. Похоже, против меня реализуется какой-то мерзкий план. И Андрей невольно стал его частью. Впрочем, последний вопрос я могу легко уточнить.

Достав мобильник, я открыла скайп, набрала мужа и посмотрела на часы. В Нью-Йорке раннее утро, но в больнице, всегда просыпаются рано.

— С днем рождения! — Андрей сразу же включил вебку, и я невольно улыбнулась в ответ на его солнечную искреннюю улыбку. — Ты все еще именинница!

— Цветы прекрасные, тортик обалденно вкусный. Спасибо! А да, и парфюмер — такой интересный.

— О, ты и к нему успела сходить? Уже с эксклюзивным парфюмом?

— Пока нет, все не так быстро. А откуда ты узнал об этом Орехове?

— Из спама, пришла реклама по мылу.

— Ты открываешь письма от незнакомых пользователей?

— Случается. А в чем дело?

— Я тебе потом расскажу, ладно? Сейчас мне надо идти.

— Но все в порядке?

Я вздохнула. Врать мужу даже из благих побуждений не самое лучшее занятие.

— Не все в порядке, солнце. Но мне сейчас надо бежать. Как только я освобожусь — наберу и все расскажу. А ты пока перешли мне, пожалуйста, тот мейл, с которого к тебе отправили письмо о мастерской Орехова.

Андрей кивнул и звонко чмокнул планшет.

Я попрощалась, спрыгнула с подоконника и засунула мобильник в карман джинсов.

Надо ехать к Миронову.

Дарину придется оставить у родителей — она и так уже носом клюет, в машине отрубится. Не тащить же детку в следственный отдел…

Да уж, вот такой день варенья у меня выдался — врагу не пожелаешь. Сколько подарков, и один другого веселее и затейливее…

* * *

«Владлен Ильич Миронов», — значилось на табличке, прикрепленной к двери нужного мне кабинета.

Теперь понятно, почему следак представляется исключительно по фамилии. Подколки на предмет вождя мирового пролетариата надоели. Мало того что Владлен — так еще и Ильич! Да уж, на редкость неосмотрительными оказались родители Владлена Ильича. Не подумали о явном переборе? Или были яростными коммунистами?..

Постучавшись для проформы, я вошла в кабинет, и на секунду мне показалось, что нахожусь у Седова: тот же кряхтящий от старости компьютер с пыльным монитором, гора окурков в пепельнице, чашка кофе на столе, бутылка водки под столом, банка из-под шпрот, судя по запаху, также в наличии. Довершают сию «прекрасную» картину покрасневшие глаза на сером от усталости лице, густая щетина с сединой и мятый-премятый пиджак, явно свидетельствующий о том, что в личной жизни следователя Миронова имеется вакансия.

Только зеленой попугаихи Амнистии, живущей у Володьки в кабинете и обожающей снайперски нагадить на девушек (конкуренток в нас видит, что ли?) тут не наблюдается. Зато на подоконнике затаился чахлый фикус, робко намекающий на глубоко законспирированную в душе Владлена Ильича тягу к прекрасному.

— Проходите, Лика. — На лице Миронова мелькнуло подобие усталой улыбки. — Слушайте, может, вы случайно эту статуэтку схватили? Вы были в шоковом состоянии, люди часто не соображают, что делают. Такое возможно.

Присев на стул, я покачала головой:

— Не тот случай. Конечно, я перепугалась до одури. У меня день рождения, прихожу, думая мило поговорить о духах — а тут труп лежит! Я к такому делу не привычная. Для меня это всегда — стресс и шок. Но я совершенно точно знаю, что не прикасалась к статуэтке. Ручки дверей трогала, к подоконнику подходила. Убитого за руку брала, пульс искала. Но статуэтку — не было такого, точно помню. Видеть — видела, она под столик закатилась, в кровище вся. Но не трогала я ее!

— Вы могли забыть. Творческие люди часто бывают рассеянными. Тем более — в состоянии шока.

— Я устала повторять — не прикасалась я к статуэтке. И забыть об этом не могла. Я могу забыть сроки сдачи проектов — потому что одновременно пишу и сценарий, и книжку, и пару-тройку статей. Но я не забываю свои действия! Кстати, — устав от объяснений, я решила сменить тему, — вы установили человека, которому звонил Орехов? Помните, я рассказывала вам о его телефонном разговоре?

Миронов прищурился:

— Извините, обсуждать с вами ход следственных действий я не имею права.

— Еще скажите, что я главная подозреваемая!

— Не знаю, — устало пробормотал Миронов, открывая бутылочку с йогуртом. Он сделал глоток, и над его губой отпечатались белые «усики». — Я уже ничего не знаю. По-хорошему — так задержать бы вас надо для выяснения всех обстоятельств. Отпечатки на орудии убийства — это вам не шуточки.

Я с наигранным испугом залепетала про Даринку и про то, что муж в отъезде — а сама только и ждала эффекта, который произведет йогурт, смешавшись в желудке Владлена Ильича с банкой шпрот и водочкой. Вот если бы он стремительно умчался в туалет, а дело не успел закрыть в сейф…

Мои прогнозы оправдались лишь частично. Порыв посетить «комнату для медитаций» у следователя возник, однако бдительности мужчина не утратил. Он не стал убирать материалы в сейф, а просто выставил меня из кабинета и закрыл его на ключ.

Правда, этот факт меня расстроил совсем ненадолго. Прогуливаясь по коридору, я вдруг обнаружила выход на длинный общий балкон, который вел прямиком к окнам рабочего кабинета Миронова! А окно следователь, имеющий обыкновение курить прямо в кабинете, держал открытым.

Через минуту я уже изучала те самые бумаги, о содержании которых Владлен Ильич не желал говорить.

Впрочем, теперь понятно — дело не только в тайне следствия. Просто хвастать Миронову пока особо нечем. На его запрос о детализации звонков Орехова уже ответили — абонент, с которым парфюмер разговаривал сразу после убийства, не установлен, так как использовалась незарегистрированная сим-карта. Сам Орехов в своих показаниях тот телефонный звонок объясняет просто: ошиблись номером. На настойчивые вопросы Миронова, не пропало ли чего из мастерской, парфюмер почему-то утверждал: ровным счетом ничегошеньки. А как же его жалобы неустановленному собеседнику на пропажу «тех самых духов «Красная Москва»?! Если исчезновение чего-либо пытаются скрыть — значит, явно имеются проблемы с законом… И еще один любопытный момент. Камеры видеонаблюдения, захватывающие вход в подъезд Орехова, как раз накануне были повреждены, и их забрали на ремонт. Этот факт может свидетельствовать о том, что убийство химика было запланированным… Данных экспертизы о моих «пальчиках» в деле пока нет, но это нормально. Эксперт часто сначала сообщает следователю информацию по телефону, а уж потом оформляет акт экспертизы. Впрочем, фамилию криминалиста из протокола осмотра места происшествия я все-таки на всякий случай записала.

Дальнейшее копание в документах показалось рискованным, я выбралась через окно на балкон. И к моменту появления следователя Миронова как раз успела принять вид человека, утомленного ожиданием под дверью.

— Будем составлять протокол допроса? — поинтересовалась я, делая вид, что ничего не знаю об отсутствии в деле экспертизы, до появления которой весь разговор со мной юридического смысла не имеет.

— Пока нет. — Миронов повернул ключ в замке и отошел в сторону, давая мне возможность пройти внутрь.

«Ну, ясно, решил меня на понт взять. А вдруг нервы сдадут и я расколюсь — в случае причастности», — пронеслось у меня в голове. Вслух же я ехидно посоветовала следователю не запивать шпроты йогуртом.

— Мне надо взять с вас подписку о невыезде, — устало пробормотал Миронов, распечатывая бланк. — А йогурт… я уже вторые сутки на ногах. Не соображаю, что ем, что пью…

Пока кряхтел старенький принтер, я пыталась понять, симпатичен ли мне следователь и можно ли ему доверять. Методы работы у него не самые гуманные. Для пользы дела, может, это и неплохо. Но он выглядит слабым, жалким, уставшим… Нет, похоже, с таким контингентом каши не сваришь. Если бы меня, не приведи господь, кто-нибудь отправил на тот свет — я бы предпочла, чтобы мое дело вел следователь поэнергичнее и посообразительнее…

* * *

Оказавшись в своей машине, я первым делом достала телефон и проверила почту. Андрей, как и обещал, прислал мне мейл, с которого ему пришла реклама парфюмерной мастерской Орехова. Однако адрес, судя по написанию, явно принадлежал самому Стасу. Таким образом, откуда у Орехова появилась электронная почта Андрея, по-прежнему непонятно.

Внезапно на меня накатила волна раздражения.

Блин, мой день рождения испорчен! Какой-то труп, какие-то допросы! Во что этот проклятый нюхач втянул нашу семью?! Да я сейчас его в порошок сотру!

На мой звонок парфюмер ответил мгновенно. Судя по голосу, Орехов уже успел снять стресс и сейчас находился в той стадии алкогольного опьянения, когда хочется обнять все человечество.

— Лика, душа моя, — кажется, я буквально увидела, как он расплывается в пьяной улыбке, — а я как раз собирался вам звонить.

— По поводу?

— По поводу нашей встречи, конечно.

— Может, нам лучше не встречаться? Как-то не приводят наши с вами рандеву к добру.

— Не приводят… Бедный Юрка… Но жизнь продолжается! И я уже примерно представляю композицию, которая могла бы вам подойти. В вас чувствуется сильный характер. Ноты табака с ванилью или пачули с белыми цветами…

— Скажите, а как вы узнали электронный адрес моего мужа?

— Я не имею чести знать вашего мужа.

— А кто делает рекламную рассылку вашей мастерской? У вас есть пресс-секретарь?

Парфюмер икнул:

— Нет. Один я, совсем один. Но не одинок — мир полон самых чудесных ароматов.

Убеждая себя мысленно, что мои запасы терпения неиссякаемы, я все-таки смогла добиться от парфюмера следующей информации. Рекламные письма он рассылает сам. А электронные адреса ему дают менеджеры интернет-магазинов, торгующих парфюмерией. Что, в общем, логично: если люди покупают парфюм, они скорее заинтересуются рекламой персонального запаха, чем покупатель условной бетономешалки. И это очень похоже на правду: Андрей и правда не любит ходить по торговым центрам, ему проще выбрать товар на сайте, и он действительно иногда покупал мне и себе парфюм в интернет-магазинах. К сожалению, информации о статуэтке, которой пробили голову несчастному лаборанту, оказалось совсем мало. Орехову кто-то ее привез то ли из Греции, то ли из Италии. Кто именно — он не помнит. Рассказывать парфюмеру о своей беде с отпечатками пальцев на орудии убийства я не стала. Мы договорились встретиться завтра, составить мне парфюм — и распрощались.

Я позвонила нашей соседке, Насте, живущей в коттедже напротив, и попросила выпустить беднягу Снапа, который, должно быть, уже проклинал свою безответственную хозяйку самыми гневными собачьими выражениями.

— Все сделаю, именинница, — пообещала Настя. — Моя малышня будет просто счастлива погулять с собакой.

Я улыбнулась. Соседские дети, как и Даринка, обожают Снапа, катаются на нем верхом, таскают за уши и за хвост. Снапуня всегда стоически переносит подобные знаки внимания. Мы хорошо сделали с соседями, что оставили друг у друга ключи от наших домов. Здорово выручает вот в таких ситуациях, когда застреваешь в городе.

Попрощавшись с Настей, я завела двигатель, собираясь заехать за дочкой и вернуться в деревню. Но мой телефон зазвонил, на экране появилась фотка сурово нахмурившего брови Седова. И я очень обрадовалась. Действительно, себе я уже весь мозг с этими отпечатками на статуэтке сломала. Так пусть же мой приятель присоединится к этому увлекательному процессу!

— У меня не галлюцинации, это действительно ты и твоя «Тойота», — констатировал мой приятель, и я завертела головой по сторонам.

Действительно, так и есть — на противоположной стороне улицы стоит Вовкин «Форд» с выключенными фарами.

Через пару минут я сидела в машине Седова и активно жаловалась на жизнь.

— Как неудачно я к коллегам заехал, тут снова ты, и у тебя, как всегда, неприятности, — улыбнулся Володя, но его лицо сразу же стало серьезным. — А вообще, я удивлен, что этот эксперт-криминалист Сергей Казько опять работает. — Я вопросительно посмотрела на Володю, и он пояснил: — Да мутный он тип, твой Казько. Пару лет назад его выгоняли. Поймали на какой-то левой экспертизе за большие деньги, но к ответственности привлекать не стали. Он там кого-то отмазывал — с очень крутыми связями. Поэтому его просто уволили, без скандала, но все свои знали: сомнительная история. Да уж, такой контингент, с гнильцой, похоже, не тонет.

— Так, может, ему кто-то заплатил, чтобы он нашел на статуэтке именно мои пальцы? — осенило вдруг меня.

На лице Седова появилось скептическое выражение:

— А доказательства? Если твоих «пальцев» на статуэтке нет — как он потом выкручиваться будет? Хотя ладно, что мы тут гадаем на кофейной гуще. Поехали к нему, и все выясним. Скоро он нам все расскажет как миленький.

Пока Седов выяснял адрес, я пыталась обдумать, как мы будем разговаривать с экспертом. Козырей на руках фактически нет. Если он сознательно меня топит — то чем мы его прижмем, чтобы он раскололся? Володя — лицо процессуальное, руки распускать очень уж активно не сможет. От меня тоже пользы ноль…

Впрочем, никаких аргументов для беседы не понадобилось.

Когда мы с Седовым нашли эксперта, к разговорам он был уже не расположен. Потому что накануне нашего появления к криминалисту Казько, направлявшемуся в свой подъезд, кто-то подкрался сзади, накинул ему на шею удавку и ловко придушил, а потом оттащил тело с дорожки.

Володя первым заметил лежащий за припорошенным снегом кустом труп. Пока он звонил в полицию, я попыталась нащупать пульс на руке Казько. Мне все казалось, что Седов ошибся и мужчина до сих пор еще жив — слишком естественным выглядело его лицо, несмотря на изуродовавший шею узкий красный шрам (или странгуляционную борозду, как называют его судебные медики). Однако пульса не было. Рука оказалась теплой. Похоже, все произошло буквально за пару минут до нашего появления…

— Скоро приедет следственно-оперативная группа. — Седов приблизился и с тоской посмотрел на труп Казько. — Тебя, Вронская, вообще из дома выпускать нельзя. Где ни появишься — там уже трупак лежит.

— Читаешь мои мысли. Слушай, может, нам надо было того?.. Ну, сделать вид, что нас тут не стояло?

— Да по мобильникам бы нас на следующий же день просчитали. И что бы мы тогда сказали? Это уже статья, мать.

— А сейчас мне что говорить? Приедет Миронов, он мне как раз до этого рассказал об отпечатках… Получается, у меня был мотив.

— Слышишь, мотив, — Володя легонько хлопнул меня по плечу, — не вешай нос. В конце концов, ты тут оказалась вместе со мной, а следователь — самый надежный свидетель. В таких вот скользких ситуациях показания сотрудников правоохранительных органов принимаются во внимание. Так что вопросами тебя потерзают. Но потом ты вернешься домой, а не в ИВС. Успокойся. Нервные клетки, сама знаешь…

Глава 3

1883–1900, Москва, Анри Брокар

— Брокар приехал! Брокар тут! — вопил мальчишка, несясь по улице с антикварными лавками.

Анри, рассматривавший старинный брегет, усмехнулся.

У антикваров его давно знают. Сначала скупал он фламандцев, потом стал брать и старинные подсвечники, статуэтки. Дальше — больше: комоды, кресла, гарнитуры. Иногда заплатишь кучу денег, а приобретешь сущую ерунду. А порой за пару копеек завладеешь настоящим сокровищем. Как было, например, с той прокопченной доской — то ли икона, то ли еще что, на темной поверхности не разобрать ничего. Вдобавок, доска и раскололась пополам — Анри случайно сел на нее в повозке. А дома отмыл — и вышло, что сам неподражаемый Дюрер задаром достался!

— Беру, дивные часы, — решил насчет брегета Брокар, доставая деньги.

Не прошло и получаса, как он также приобрел инкрустированную малахитом вазу, а еще старинную шкатулку, искусной работы трость с набалдашником из слоновой кости и, разумеется, пару картин.

Покупки доставили Анри неимоверное удовольствие.

Конечно же, он знал: торговцы обманывают его, берут втридорога.

Стоит ему только приехать к ним — весть разносится быстро, и цены сразу же вырастают. А других покупателей антиквары стращают: «Берите, а то скоро у нас Брокар появится — и боле вы такой замечательной вещички приобрести уже не сможете».

Но в тот момент, когда Анри рассматривал старинные вещи, он был так счастлив, что это стоило любых денег.

Средства у него имелись, причем значительные.

А вот счастья — во всяком случае, полного счастья, того, о котором мечталось, — вот его-то обрести не удалось.

Роскошные антикварные вещи, дорогие и изысканные — они заменяли для Анри именно счастье, к которому он стремился и которое так и не смог получить.

Это была его месть? Его отчаяние? Или, может, облегчение?..

Зайдя домой, Анри попытался не раздеваясь пройти в свою мастерскую и сложить купленные вещи там. Однако Шарлотта, обладавшая невероятно острым слухом, выбежала из гостиной. И с досадой нахмурилась:

— О, Анри! Ты опять?! Опять накупил всякой всячины! В нашем доме скоро будет не развернуться!

Брокар виновато молчал.

Разумеется, Шарлотта права. Он покупает слишком много. Антикварными вещами забиты и гостиная, и спальня, и даже детские.

Как быстро летит время… Дочь Евгения уже невеста, интересуется, как и все девушки в ее возрасте, кавалерами и стихами. А вот мальчишки, Эмиль и Александр, в лучшую сторону отличаются от ровесников. Им не до шумных игр, они живут в мире запахов. Сыновьям разве что обнюхать дорогие старинные вещи, которыми завалена их комната, хочется, а не баловаться с ними.

— Еще только попробуй что-нибудь принести! — не унималась жена. — Ты перетащил к нам в дом все, что было в антикварных лавках Москвы! Распоряжусь домой не пускать, коли опять с барахлом заявишься!

Наверное, на лице Анри отразилась такая тоска, что Шарлотта спохватилась, поцеловала мужа в губы и ободряюще улыбнулась:

— Это ничего, что так много у нас вещей. Нам надо просто найти для них другое место, не наш дом. И выставить их там. Пусть люди смотрят, ходят же к Третьякову.

Брокар почувствовал, как предательски дрожат губы.

У него есть все: деньги, признание, любимая жена, хорошие детки. И вроде бы грех Бога гневить жалобами да стенаниями.

Да только вот все равно сам себя не обманешь.

Нет у него того, ради чего он приехал в Россию. Мальчишкой мечтал он о том, как сочинит ароматы сладкие, как сама любовь, глубокие, как небо, незабываемые, как солнечный свет. Сейчас в волосах полно седины. А эта мечта так далека, словно и не было этих долгих лет напряженного труда…

Мыло мятное, мыло кокосовое. Мыло русское, мыло французское. Мыло сельское и мыло театральное. Спермацетное, выставочное, ярмарочное, электрическое… Десятки сортов, десятки интересных ароматных отдушек… Все это быстро раскупается, все это приносит деньги. Цветочный одеколон исправно пользуется спросом. Но духи, духи…

А ведь он всегда мечтал быть не мыловаром, а парфюмером!

И что, что вышло? Ничего!

А ведь большая часть жизни уже прожита, и будут ли благоприятственные изменения в дальнейшем — не известно…

Русские дамы не берут брокаровских духов. Заказывают из Парижа, платят Пино или Любэну втридорога. А было бы за что платить! Брокаровские духи тоньше, изящнее. И стойкость у них выше. Что, Брокар глупец — на деньги от секрета повышения стойкости духов фабрику открывать, а в своих духах тех веществ не применять? Но нет — даже если и купят духи, то потом вернут. Говорят — плохие. А они вовсе не плохие! Они лучше французских, голову можно дать на отсечение!

Шарлотта рассмотрела покупки, потом помогла разложить их по комнатам и коридорам. Затем, лукаво улыбнувшись, увлекла Анри в гостиную.

Там, на рояле, с превеликим удивлением увидел он коробку с любэновскими духами, линейку брокаровских пустых флаконов, а также несколько больших пузырьков, в которых на фабрике смешивались духи для дам. А еще в кресле, лаская шпица Шарлотты, сидел нотариус, господин Бородин собственной персоной.

— Я все чудесно придумала, — жена бросила на Анри лукавый взгляд, — Послушай мой план. Сейчас мы перельем любэновские духи в твои флаконы. А твоими духами наполним флаконы от Любэна. Господин нотариус письменно все это засвидетельствует.

Анри оживился:

— Что же потом?

— А потом мы станем продавать Любэна в наших магазинах. Скажем: коли плохи брокаровские духи, вот вам Любэн.

— То есть не Любэн, а Брокар — но во французских флаконах?

— Совершенно верно! А если кто купит «Брокара», а потом вернет нам в магазин, то это значит, что на самом деле он вернул те самые французские духи! А потом… Потом тебя ждет сюрприз!

Анри сразу же повеселел и занялся переливанием духов.

Пару недель он был невероятно счастлив и ни разу не ходил в антикварные лавки.

Брокаровские духи (которые на самом деле были самыми что ни на есть любэновскими) покупатели возвращали часто.

Но отдавать деньги за любэновские флаконы не приходилось, дамы говорили им комплименты — и Анри только самодовольно улыбался и расправлял свои широкие пушистые усы.

Обещанным сюрпризом оказался знакомый Шарлотте газетчик. Он был приглашен в дом и все записал самым подробным образом.

«Недавно фабрикант Генрих Брокар провел любопытнейший эксперимент. При свидетельстве нотариуса Бородина он разлил свои духи во флаконы известной французской фирмы «Любэн». Французские же духи он перелил во флаконы производства фабрики «Брокар и Ко». Сделано это было в связи с тем, что Генрих Брокар имеет мнение относительно полной неразборчивости московской публики в духах, а также в ее совершенной предвзятости к русскому мылу и духам. За все время, в течение которого продавались якобы французские духи, не обнаружено ни одного недовольного покупателя. Настоящие французские духи, напротив, упрекались в том, что они слишком просты и нестойки. На сим Генрих Брокар полагает завершить свой эксперимент и уверяет, что готов вернуть деньги введенным в заблуждение покупателям, коли те будут иметь в том такую необходимость», — сообщили вскорости «Московские ведомости».

Анри и Шарлотта ликовали.

Никто из покупателей любэновских духов в магазин не заявился.

А брокаровские духи дамы стали покупать так же охотно, как мыло, пудру и помаду.

Вдохновленный спросом на духи, Анри сутки напролет просиживал в мастерской, составляя композиции то на основе ноты розы, то с ярким ландышем. Особенно же радовался он, когда удалось воссоздать аромат сирени. Парфюмеры знают: цветки сирени не поддаются перегонке, все попытки получить и сохранить запах терпят фиаско. Но можно попытаться «собрать» всю нежность аромата сирени, комбинируя запахи других цветов. Когда из пробирки запахло самой настоящей персидской сиренью, по щекам Анри заструились слезы.

«Всевышний сейчас подле меня и ангел-хранитель, — пронеслось в голове у Брокара. — Какую же невероятную судьбу мне даровали! Я сделал все, что хотел. Все мечты и мои стремления сбылись и достигнуты. И это так красиво, как запах розы. А еще в этом есть нотка пачули. Это страх мой и растерянность. Я сделал все, что хотел. Куда же нам с Шарлоттой теперь двигаться дальше?..»

* * *

Звонок Андрея по скайпу, мягко говоря, не обрадовал.

Что я скажу мужу? Про два трупа, подарочки на мой день рождения? Про то, что я — мать-кукушка, подкинула ребенка бабушке и дедушке? Хотя последнее, наверное, разумно.

Мне приходится перманентно мотаться по допросам. Я так и не разобралась с отпечатками пальцев на статуэтке. И с учетом всех этих странных событий намного спокойнее, когда дочь находится в безопасности, вовремя получит полагающийся обед или ужин и не будет, как сиротинка, ждать, пока непутевая мамаша заберет ее из садика…

Я сбросила звонок Андрея, но написала ему сообщение: «Перебрала вчера с Настей, сплю». Прилетевшее в ответ «люблю тебя, пьяница» слегка укололо мою совесть. Но я решила, что сейчас времени на рефлексию у меня нет, а потом я все объясню своему чудесному и умному мужу.

От моих намерений сидеть тихо, как мышь под веником, и сочинять истории о победе добра над злом не осталось и следа.

Этот второй труп, эксперта-криминалиста, меня просто доконал!

Да не хочу я быть пешкой непонятно в чьих играх!

Я не позволю подводить себя под монастырь и превращать свою жизнь в нескончаемую череду допросов!

В конце концов, каждый должен уметь постоять за себя. Иначе самоуважение пикирует ниже ватерлинии, и приходится жить с ощущением собственной слабости, трусости и аморфности!

Уже много лет я зарабатываю себе на жизнь тем, что сочиняю загадки на криминальные темы. Теперь мне предстоит разгадать что-то подобное. Надеюсь, справлюсь…

Вчера с Седовым мы полночи давали показания об обстоятельствах обнаружения тела. До дома я добралась под утро, выпустила Снапа побегать по участку, потом попыталась заснуть, но ничего из этой затеи не вышло. Перевозбужденная последними событиями психика показывала мне зловещее кино с кадрами то проломленного черепа лаборанта, то проклятой статуэтки, то алой странгуляционной борозды на шее криминалиста.

Поэтому утро я начала с большой чашки крепкого кофе. А потом стала прикидывать, как заставить парфюмера Орехова, у которого явно рыльце в пушку, рассказать мне все, что он знает.

Наверное, бита или зажатые в дверь пальцы позволили бы получить ответы на все вопросы максимально быстро. Однако с учетом гендерного фактора пришлось отказаться от этой идеи. Привлекать грубую мужскую силу для усиления разговорчивости парфюмера мне не хотелось.

Впрочем, довольно скоро у меня появилась одна идея… И чем больше я ее обдумывала, тем более интересной она мне казалась. Риска особого вроде не было. А вот результат вполне мог появиться…

Мои размышления прервал телефонный звонок Седова.

— Подъезжаю к твоей деревне, ворота открывай, — не здороваясь, выпалил приятель и отключился.

Я включила чайник, достала из морозилки готовую пиццу и поставила ее в микроволновку. Седов, конечно, не откажется перекусить — за городом на свежем воздухе у него всегда пробуждается зверский аппетит.

Внезапный визит следователя меня не удивил. Похоже, Володе удалось узнать какие-то подробности произошедшего. Но он никогда не обсуждает такие вещи по телефону, боится прослушки. На мой взгляд, от этой привычки слегка попахивает паранойей. Однако с учетом сегодняшней доступности всяких шпионских «жучков», возможно, в такой осторожности и есть своя логика.

Через пару минут Володя уже расположился на нашей кухне и, стараясь не смотреть в умоляющие глаза Снапа (который, естественно, утром получил свою порцию корма, но всегда на любую еду смотрел так жалобно, как будто бы никто никогда не кормил эту прекрасную собаку), расправлялся с пиццей и кофе.

Закончив с едой, Седов вытер губы салфеткой и ехидно прищурился:

— Я решил, что с отпечатками пальцев на статуэтке ты, если можно так сказать, случайно под руку подвернулась.

— В каком смысле?

— Нет на статуэтке никаких отпечатков. Ни твоих, ни чьих-либо еще.

— Но Миронов-то говорил… Врал? — Я чувствовала себя растерянной и никак не могла собраться с мыслями. — Он меня на понт брал? Что-то я не понимаю, в чем прикол…

— Дело было так. После возвращения с выезда Казько отправился на свое рабочее место, оформлять вещдоки и писать акты. Его коллега, работающий за соседним столом, краем глаза видел — Казько пробивал снятые в парфюмерной мастерской пальцы по «базе». И по какой-то позиции возникло совпадение.

— Мои отпечатки есть в базе МВД? А каким образом они туда попали?

— Как раз твоих отпечатков там нет, я проверял. Но в тот момент, когда возникло совпадение, в кабинет вошел Миронов и поинтересовался, есть ли новости. Казько быстро свернул программу (его коллега со своего места это заметил) и сказал, что отпечатки пальцев на статуэтке принадлежат Лике Вронской. Коллеге Казько твое имя ничего не сказало, он подумал, что эксперт просто озвучил имя-фамилию из базы. Миронов радостно удалился пытать тебя вопросами. А Казько запустил на свой комп вирус, который положил систему и сейчас не позволяет проследить историю последних операций.

— Так он эксперт или хакер? Я себя компьютерным чайником не считаю. Но вот так быстро грохнуть всю инфу с компа не смогла бы.

— Наверное, если бы у тебя было, что скрывать, ты бы предусмотрела быстрый вариант.

— Но зачем Казько было врать насчет меня?!

Седов пожал плечами:

— А ему все равно было, чье имя называть. Ляпнул первое, что в голову пришло. Юридической силы все это не имеет. Сказал бы потом Миронову, что ошибся. Ему надо было просто срочно остановить направлявшегося к компу следователя. Что он и сделал.

— Получается, Казько сам решил снять денег с убийцы и уничтожить его отпечатки? Блин, ну как так!

— Вот так. Этот Казько — та еще мразь. Ничего за душой нет. По трупам пойдет ради своих интересов. Ну ладно, все это лирика. А вот не лирика — я думаю, должна быть какая-то связь между Казько и убийцей.

Я кивнула:

— Ага, получается, слишком быстро все произошло. Эксперт узнал, кто убил лаборанта, связался с ним. Наверное, получил гарантии большой оплаты, уничтожил пальцы…

— А он не поторопился с уничтожением отпечатков?

— А что ему было делать? Если бы он их оставил — их пробили бы по базе, нашли убийцу, он сдал бы криминалиста со всеми потрохами…

— А убийца как об этом узнал? Он расправился с Казько, но где были гарантии, что отпечатков нет?

Седов подлил в свою чашку кофе и вздохнул:

— Наверное, тертый калач. Или Казько — дурак, ему проболтался. Но, в общем, самое главное — больше тебя особо дергать не будут. Работай спокойно. А я поеду, работы куча, все свои дела запустил из-за этих твоих приключений.

— Спасибо. Прости, что напрягла тебя!

Володя встал, давая понять, что разговор закончен. Я проводила Седова, дождалась, пока Володин «Форд» скроется за поворотом, и пошла к своей машине.

Информация о том, что Казько втянул меня во всю эту историю случайно, была очень похожа на правду. Нет, наверное, никакого злодея, плетущего против меня мерзкие интриги. Но остановиться я уже все-таки не могу. Слишком сильно накрутила себя. А благоразумие к числу моих достоинств не относится…

* * *

Если бы не излишняя полнота, Станислав Орехов был бы очень похож на актера и режиссера Федора Бондарчука — тот же выразительный типаж внешности.

— Вот, этот парфюм я сделал для своей жены. — Стас протягивает мне блоттер и грустно добавляет: — Бывшей жены…

Я подношу полоску бумаги к лицу, с наслаждением прислушиваюсь к неторопливым ласкам ванили, проношусь над кустом бордовых распускающихся роз с капельками росы на нежных лепестках, попадаю в заросли кустов малины, спелой, готовой брызнуть терпким соком… Потом вдруг возникают практически физические ощущения — прикосновения Андрея, его тепло, мягкие нежные поцелуи. Люблю просыпаться утром в объятиях мужа, когда в окно льется розоватый солнечный свет, звенят птицы, и впереди целый день, и вся жизнь, и наша любовь…

— У вас талант, — невольно вырвалось у меня, когда грезы и видения пропали и я вспомнила, что есть не только запахи, но и слова. — Потрясающий аромат. Любовь во флаконе.

Орехов пожал плечами и откинулся на спинку кресла:

— Наши отношения это не спасло… Так что, какой аромат мы будем придумывать для вас? Я думаю, сначала надо определиться с группой, а потом уже думать о нотах. Какие запахи вам нравятся? Свежие, сладкие? Древесные, восточные?

На какой-то момент мне стало некомфортно и, пожалуй, даже страшно.

Я осознала, что Орехов, за пару секунд выдернувший из моих воспоминаний самые сокровенные нежные и счастливые мгновения, может подойти прямо к моей душе. Он может оказаться слишком близко, понять мои сильные и слабые стороны. Реакция на запахи — это код сейфа. Легко и непринужденно парфюмер вскроет хранилище с моими секретами. Если, конечно, позволить ему это сделать.

Но только я не позволю…

— Стас, а вы можете сделать мне «Ле фу д’Иссей» Иссея Мияке? Этот аромат давно снят с производства. Цены на аукционах доходят до тысячи долларов за пятьдесят миллилитров, дорого. Я скучаю по нему.

Орехов нахмурился:

— Никогда не мог понять привязанности ко всем этим снятостям и винтажам. Сколько новых марок появляется! Постоянно разрабатываются новые компоненты, обыгрывающие уже известные ноты так, что их просто не узнать! Зачем вам это надо? Воспоминания? Вы их вернете, но поймете, что вы уже другая!

Он прав.

Он снова прав, этот хитрый сомнительный человек.

Парфюм, который я прошу сделать, ассоциируется у меня с одним из самых эротичных переживаний в моей жизни.

Тогда я жила с парнем, работала журналистом, писала о политике. Пришла на интервью к лидеру политической партии — и забыла все вопросы, хотелось не обсуждать политологические нюансы, а целоваться. С моим визави происходило то же самое; сбивчивыми фразами он звал меня на прогулку, поужинать, в свою жизнь, в свою постель. Политик выключил диктофон, зарылся лицом в мои волосы и прошептал:

— У тебя потрясающие духи, ты так пахнешь…

Я убрала его руки, перевела дыхание и нажала на кнопку начала записи.

Не будет никакого ужина, никаких поцелуев, никакого секса. Потому что дома меня ждет бойфренд, который, когда я болею, приносит аспирин и чай с лимоном. Он знает мой любимый сорт шоколада и то, что зимой у меня дико мерзнут руки и ноги. И если только сейчас я скачусь в жаркую лавину другого тела — я больше уже никогда не смогу сидеть на кухне в его рубашке и болтать всякие глупости.

На следующий день политик разбился на машине. Мне хочется думать, что это просто стечение обстоятельств, что он не запивал горечь отказа алкоголем, или что если все-таки пил — то я тут совершенно ни при чем.

«Ле фу д’Иссей» для меня — очень странный запах, сладкий, горький, запах страсти и смерти…

Парфюмер не сдавался:

— А может, вам купить «Этру» от Этро? Они отличаются по пирамиде, но схожи на обонятельном уровне. А мы с вами придумаем что-нибудь лично для вас? Мне кажется, это хорошая идея.

Я покачала головой.

Не пущу в свою душу этого странного дядьку. По крайней мере, пока он не станет для меня полностью понятным, как для него понятны все тайны ароматов.

— Я искала аналог «Ле фу», и у меня есть «Этра». Да, похожи. Но «етра» идет в концентрации туалетки, а я хочу парфюмированную воду. Мне нравится, когда аромат стойкий и густой.

— Хорошо, как вам будет угодно. Это ваше право.

Орехов пытался говорить равнодушно, но лицо у него было как у обиженного ребенка. Моя Даринка так же надувает губы, когда я не разрешаю ей поглотить вторую порцию мороженого подряд.

— Может, вам стали известны какие-то новые подробности об убийстве вашего лаборанта? — интересуюсь я, делая вид, что не замечаю вселенской обиды.

— Я уточнил у следователя, можно ли сделать уборку в мастерской. Следователь разрешил. Позвонил уборщице, она прибралась. Ковер лежит в кладовке. Попросили пока не сдавать его в химчистку.

Парфюмер говорил короткими предложениями и с такими недовольными интонациями, что мне стало понятно: пора убираться восвояси.

И тогда я решила сделать то, ради чего, собственно говоря, и пришла. Открыла сумку и протянула Орехову конверт.

— Ах да, чуть не забыла. Когда я к вам поднималась, почтальон хотела опустить в ящик с номером вашей квартиры письмо. И я его забрала. Когда жила в городе — у меня всегда хулиганы из ящика почту тырили. — Я поднялась с дивана и постаралась беззаботно улыбнуться. — Хотя кто сейчас письма-то от руки пишет? Наверное, опять реклама. Такое украдут — невелика потеря.

Орехов взял конверт, равнодушно посмотрел на него, положил на столик рядом с использованными блоттерами.

— Я вас провожу. Ваш аромат будет готов дней через десять.

— Мне казалось, по готовой пирамиде духи составить — это быстро.

— У меня нет всех компонентов, придется кое-что заказать. Я вам позвоню.

— Хорошо, договорились. Буду ждать с нетерпением.

Я щебетала, улыбалась — а сама думала только об одном: клюнет ли парфюмер на мою наживку или нет?

Если поведется — то я, вполне возможно, смогу получить новую информацию…

* * *

Я сижу на Белорусском вокзале и жадно рассматриваю потоки текущих мимо людских лиц.

Мне любопытно все: морщинки на лице работяги, наглый взгляд молодой девчонки, улыбка рассматривающего игрушку ребенка, суетливость носильщиков, оценивающая хитрость таксистов.

В такие моменты я понимаю, что в моей деревенской изолированной и комфортной жизни есть и свои минусы. Я редко сталкиваюсь с посторонними людьми, я теряю связь с их проблемами, интересами, стремлениями. Мне надо чаще выходить из нашего коттеджного поселка. Иначе в моих книгах и сценариях не останется настоящей жизни. Бутафорские судьбы и высосанные из пальца проблемы — это всегда очень печально, и…

Задумавшись, я едва не пропустила то главное, ради чего, собственно говоря, и пришлось ехать на вокзал.

«Я все знаю про духи «Красная Москва». Мое молчание стоит 100 тыс. рублей. Положите их к 15 часам в ячейку камеры хранения на Белорусском вокзале, а ключ прикрепите скотчем к обратной стороне доски барной стойки в кафе «Бульбаш».

Вот такое послание получил сегодня парфюмер Станислав Орехов.

Как я и предполагала, Орехов появился на вокзале и старательно выполняет полученные от меня инструкции. Вижу, как он, оглядываясь по сторонам, подклеивает ключ скотчем. О ножницах он заранее не позаботился, оторвать кусочек липкой ленты не получается, мужчина уже покраснел от неловкости и напряжения. Пора прекращать весь этот спектакль.

У меня остался только один вопрос: ставил ли Орехов в известность полицию о письме «шантажиста»? И очень скоро я получу на него ответ.

— Вам помочь? — деловито осведомляюсь я, доставая из косметички маникюрные ножницы. — Оторвать кусок такого скотча без спецсредств нереально.

Орехов все еще ничего не понимает. Он неловко поворачивается, пытаясь закрыть спиной болтающийся моток скотча с висящим на нем ключом. Поскольку Орехов прекращает поддерживать хлипкую конструкцию пальцами, она с предательским треском пикирует на пол.

Итак, ко мне все еще не бегут крепкие парни с явно читающимися намерениями взять под белы рученьки и препроводить в красивую машину с мигалками. Похоже, полиции сегодня вечером не предвидится. Орехов молчал, как партизан — и это еще больше укрепляет меня в уверенности, что этому человеку есть что скрывать.

— Какими судьбами здесь? Встречаете, провожаете? Неожиданная встреча. — Парфюмер пытается вести великосветскую беседу и невольно морщится: в кафе стоит такой угар от кухни, что и человек с менее развитым обонянием начнет задыхаться. — Надо же, бывают такие совпадения. Недавно расстались — и вот опять встретились.

— Это не совпадения, — поднимаю с пола скотч, отрываю от него ключ и беру парфюмера под руку. — Пойдемте к камере хранения, заберем ваши деньги. А потом вы все мне расскажете.

Он вырывается и становится красным, как помидор.

— Какие деньги? Это уже, знаете, все границы переходит!

Пожимаю плечами:

— Деньги, которые вы оставили для шантажиста. Не хотите общаться со мной — придется откровенничать с полицией. Я слышала, как вы говорили кому-то о том, что у вас украли духи «Красная Москва». Я случайно оказалась втянута во всю эту историю. Но ездить мне по ушам не позволю. Просто вопрос самоуважения.

— Вы ошибаетесь, нет никакого шантажиста.

У меня невольно вырывается:

— Да вы еще глупее, чем я думала!

Разворачиваюсь, ухожу. Достаю мобильник, чтобы набрать Миронова. И тут раздается дрожащий голос:

— Хорошо, я все вам расскажу…

Глава 4

1913–1917, Москва, Эмиль и Александр Брокары

Весна явно не спешила в печальную кладбищенскую обитель — рыхлый потемневший снег лежал на памятниках, оградках и лавочках. Но запах воздуха уже стал весенним: чуть оттаявшая древесина с ближайших берез добавляла ему бархатистой мягкости.

Эмиль и Александр добрались до могилы Шарлотты, смахнули с медальона снежное покрывало и в почтении склонили головы.

— Матушка, мне не хватает вас, — прошептал Эмиль, напоминавший мать высокими скулами и капризным, четко очерченным ртом.

Александр, внушительным ростом и худощавой фигурой пошедший в отца, вздохнул:

— По крайней мере, мы можем прийти к матушке на могилу. Такова была ее воля — покоиться тут, подле нас, не в фамильном склепе отца.

— Как быстро и неожиданно они ушли от нас, — Эмиль стянул перчатки, очистил скамью от снега и присел. — Когда у отца выявили водянку и болезнь печени, доктор прямо сказал: надо ехать на воды и жить там. Только батюшке все было недосуг. Зато он съездил в Париж, где на выставке наши духи собрали все золотые медали. Хорошее лечение!

— Анри Брокар работал на износ, не думал о своем здоровье. Но с такой напряженной жизнью, наверное, он чувствовал себя счастливым. Отец с матушкой были очень близки. Думаю, Шарлотта не смогла надолго разлучиться с отцом, ушла вслед за ним.

— Сейчас они счастливы на небесах. — Эмиль достал из пальто хрустальный флакончик, поставил его на ладонь — так, чтобы взирающая с медальона Шарлотта могла его как следует рассмотреть. — Видишь, матушка, тут написано — «Любимый букет императрицы». А рядом! Рядом еще один вензель императорской семьи! Теперь мы еще и поставщики всего императорского двора!

Александр присел подле брата, принюхался:

— Матушка, для меня всегда этот запах — запах твоих духов, запах той большой любви, какая была между тобой и отцом. Когда стало понятно, что грядет трехсотлетие дома Романовых и надобно изготовить красивые подарки от нашей фабрики, мы с Эмилем всю голову сломали, что дарить Александре Федоровне. «Майскую розу», «Персидскую сирень», «Звонкий ландыш»? Потом все-таки решили смешать «Букет Шарлотты», как память о тебе.

Эмиль улыбнулся:

— Что ж ты не рассказываешь, какой флакон заказал?! Матушка, у меня чуть волосы на голове дыбом не встали! Это ж надо было такое придумать, просто форменный Лалик[5].

Александр вздохнул. Вечно брат его не понимает! Изготовленный по его собственному эскизу флакон был чудо как хорош. Отлитый из хрусталя в форме диковинного букета, он попал к искусным ювелирам, а те уж постарались на славу. Сирень была отделана мелкими аметистами, ландыш — бриллиантами, розы — глубокими насыщенными рубинами. Стебли стали зелеными. Правда, для их отделки пришлось использовать не изумруды, а малахит — так получался более естественный оттенок, не отвлекающий внимания от самих цветочных гроздей. Особенно удачный камень нашелся для корзинки — большой коньячный топаз, ювелиры просто вставили хрустальную корзинку в него, и мерцание стекла, слегка различимое сквозь дымчатый камень, действительно завораживало.

Когда на флакон падал солнечный свет, по всей комнате от драгоценных камней разбегались разноцветные зайчики. Как Александр гордился тем, что в букетной корзинке как раз все те самые цветы, которые входят в пирамиду запаха «Букет Шарлотты»! Но Эмиль решил, что подносить императрице духи в таком флаконе никак нельзя. И старейшие рабочие, которые трудились рядом с отцом с самых первых дней основания фабрики, полностью поддержали Эмиля. Брат считал, что роскошный флакон отвлекает внимание от самого содержимого. И подарком будет выходить искусная дорогая ювелирная безделушка, а не сами духи. Поэтому для императрицы изготовили классический прямоугольный флакон с притертой крышечкой. Александру это казалось несправедливым и нелогичным. Ведь сам Анри Брокар в свое время стремился удивить не только качественными духами, но и необычным оформлением. Однако на такие рассуждения брат и рабочие ответствовали, что со времени тех восковых цветов много воды утекло, что тогда Анри приходилось объяснять, как хороши духи его. «Сегодня же все иначе, — убеждал Эмиль готового чуть ли не разрыдаться Александра. — Духи Брокара известны всей империи, они сами являются ценностью и лучшим подарком». Поскольку все решения принимались большинством голосов, в Петербург был отправлен простой флакон с золотистой этикеткой, на которой темным было написано: «Букет императрицы». Рассказывали, что Александре Федоровне духи так понравились, что она сразу же распорядилась насчет заказа. А потом уж и титул поставщика императорского дома был пожалован.

— Пойдем, брат… — Эмиль тронул ушедшего в свои мысли Александра за плечо. — Я озяб, да и у тебя уже вон нос синий!

— Сейчас приедем на фабрику, согреемся, — пробормотал Александр, поднимаясь со скамейки. — Я как подумаю, сколько у нас забот с поставщиками да с рабочими, аж страшно становится.

— Не говори! Все как у отца. Он тоже больше всего хотел составлять духи, а вынужден был заниматься мылом. Я бы тоже не отказался придумать достойные духи или одеколон. Да где время взять…

Впрочем, свободного времени у братьев вскорости оказалось более чем достаточно. Однако же сие обстоятельство радости им не доставляло.

Во-первых, среди некоторых дам духи да помада перестали пользоваться спросом. А сами дамы выглядели так, как будто бы и дамами-то не являлись — они стали коротко стричь волосы, курить папиросы, а некоторые даже решались носить самый что ни на есть мужской костюм.

Во-вторых, Россия ввязалась в совершенно бессмысленную войну с Германией, многие покупатели были мобилизованы на фронт, и впервые продажи мыла «народного» снизились чуть ли не вдвое.

Потом начались перебои с поставками продуктов, забастовки.

Рабочие фабрики Брокара, впрочем, недовольства своим положением не высказывали. Еще при Анри Брокаре было заведено, что рабочий день не превышает 8 часов, заработок на фабрике высокий, да еще и бесплатно каждый месяц дается полный набор выпускаемой продукции — и мыла, и пудры, и духов. Причем если рабочий предпочитает мыться не брокаровским мылом, а другим, ему дополнительно доплачивается 75 % расходов на мыльную продукцию.

В глубине души Эмиль и Александр считали, что в такой сложный час императору недостает твердости и решимости, что не своей головой думает Николай II, а слишком уж часто слушает Александру Федоровну, которой, в свою очередь, старик Распутин вертит как хочет. На какой-то момент им даже казалось, что Временное правительство сможет навести порядок, прекратить войну и погасить народное недовольство. Однако вскорости всем стало понятно, что Временное правительство еще более слабо, чем отказавшийся от власти монарх. В Москве начались перебои с хлебом, голодные недовольные люди громили лавки, на фабриках начались забастовки.

— В Петербурге революция! Товарищи, бросайте работу! Солдаты, помните, что сейчас решается судьба народа! Все на улицу! Все на выборы в Совет рабочих депутатов! — кричали за окном мальчишки, раздававшие большевистские газеты.

Эмиль с Александром с тревогой переглянулись.

— Это не продлится долго. Не может у власти находиться необразованная чернь! — воскликнул Александр, нервно вышагивая по гостиной.

Эмиль кивнул:

— Действительно, какая власть, какие Советы! Они громят лавки и грабят и убивают! Так не должно быть, все это, ты прав, совершенно неправильно и нелогично!

Пару дней Брокарам казалось, что прежняя жизнь может вернуться. Москва была объявлена на осадном положении. Демонстрации и митинги были запрещены, войска готовились к обороне города, газетам запретили печатать сообщения из Петербурга. Власть изо всех сил пыталась защититься от революции, но оказалось, что эта чума уже поразила город изнутри. По команде большевиков прекратили работать все заводы, возмущенная людская масса заполонила улицы, захватила и штаб войск, и банк, и телеграф. Остановить схождение революционной лавины было невозможно…

Когда в особняк Брокаров ворвалась толпа разгоряченной черни, Александр и Эмиль были на фабрике.

Расстреляв дворецкого и горничную, солдаты устремились по комнатам, хватая ценные вещи, ломая антикварную мебель.

Драгоценный флакон с духами стоял на столике в комнате Александра. Когда было принято решение не преподносить его императрице, Александр наполнил его духами и забрал в свою спальню. Красота драгоценных камней радовала глаз, а легкий запах, льющийся из-под крышечки, напоминал о родителях.

Конечно же, во время нападения на особняк дивный флакон исчез. И это отозвалось в сердцах братьев пронзительной болью. Когда Александр не увидел в привычном месте драгоценного букета — по его щекам побежали слезы.

— У нас слуг убили. И пропали вещи намного более ценные, — попытался утешить брата Эмиль, хотя его глаза тоже подозрительно блестели.

— И это я понимаю. И тоже переживаю, что люди погибли. Но в этом запахе — все наши родители, их жизнь, успех.

— Мы найдем этот флакон! — воскликнул Эмиль, протягивая брату платок.

Тот согласился и сделал вид, что искренне верит в сей фантастический прожект…

* * *

— Этот аромат божественен! Он один из самых неоцененных в истории парфюмерии, и, честно говоря, мне это дико обидно.

Мы снова сидим в парфюмерной мастерской.

Стас берет мою руку, прижимает запястье к простому прямоугольному флакончику, растирает пару капель «Красной Москвы» по коже. И словно машина времени уносит меня в прошлое.

У моей мамы «Красной Москвы» не было. Мы долго жили в Германии, и тамошний парфюм пахнул иначе — яркой конфетной сладостью, свежими цитрусовыми брызгами, первыми химическими компонентами. «Красная Москва» — совсем другая, в ней слышны натуральные масла и эссенции, мягко обнимающие теплым пледом. «Красная Москва» — это моя бабушка-учительница; высокий книжный шкаф, заполненный терпким гвоздичным шлейфом. Я читаю сказки Андерсена, чувствуя от страничек аромат пряной горечи; окно распахнуто в сад, и птицы звонко радуются солнцу, сладкий запах пирога с яблоками плывет из кухни. Я любила воровать бабушкины духи, стоявшие возле томика Достоевского, обожала разгорающийся на коже пудровый огонь. Бабуля все мне позволяла, иногда и сама помогала подушиться за ушком. Этот аромат ассоциируется у меня с теплом и безусловной любовью, заполнившей целый мир.

— Композиционно пирамида «Красной Москвы» составлена гениально. Гвоздика с иланг-илангом, розой и ирисом подчеркивают лучшие цветочные стороны букета, ваниль уравновешивается цитрусом и кориандром, создавая баланс сладких и свежих нот. Эту пирамиду передирали и передирают, от старенькой «Глории Вандербильд» до новомодных ароматов Монталя. Но при всем при этом «Красная Москва» сегодня не самый популярный парфюм. «Пятерка» от Шанель по-прежнему в лидерах продаж, это уважаемая классика. А «Красная Москва» — так, бабушкины духи… такой у них имидж среди большинства обывателей… А на мой нос «Красная Москва» круче Шанель — она женственнее, нежнее. Хотя, кстати говоря, как «пятерку» могут легко носить мужчины, так и «Красная Москва» на мужской коже раскроется великолепно! Мне очень нравится тенденция современного нишевого парфюма, где нет разделения на мужские и женские ароматы, все выпускается как унисекс. Это правильно. Парфюм должен быть созвучен душе. А у души на самом деле нет пола.

Я вдыхаю чудесный аромат, струящийся с моего запястья, и готова подписаться под каждым словом парфюмера. Если бы «Красную Москву» выпустил сегодня бренд селективной парфюмерии по цене долларов сто пятьдесят — двести за пятьдесят миллилитров — все гламурные журналы рассыпались бы в похвалах оригинальному аромату. А так… Наверное, с окончанием советской «эпохи» я никогда не улавливала этот запах в толпе. Качество сегодня вторично, первичен маркетинг.

— У этого аромата такая тяжелая судьба, — продолжает парфюмер, вертя перед своим носом красной крышечкой от флакона. — Генриху Брокару приходилось постоянно доказывать, что его духи не только не хуже, но и много лучше французских. Потом его фабрику национализировали большевики. Любые французские духи из магазинов исчезли. И к «Красной Москве» стали относиться как к чему-то безальтернативному, чем пользуешься от безысходности. Потом появился импорт, и «Красная Москва» стала скорее символом бедности. Настоящие французские духи стоили дорого, отечественный парфюм был доступнее. Я не хочу умалять достоинства «Клима» и «Мажи Нуар». Но автор «Красной Москвы» — тоже француз, причем как парфюмер он был на порядок талантливее, смелее, оригинальнее своего поколения…

Кажется, я начинаю понимать, к чему вся эта длинная предыстория. К тому же я подслушала разговор — Орехов жаловался анонимному собеседнику на то, что у него пропали духи «Красная Москва». Надо полагать, речь идет о каком-то старинном раритете. Вряд ли современный недорогой «кирпичик», продающийся в любом магазине, заинтересовал грабителя и убийцу. С этой старинной «Красной Москвой», скорее всего, связана не совсем чистая история. Иначе Орехов бы предпочел иметь дело с полицией, а не с шантажистом.

Я озвучиваю свои выводы, а Орехов быстро-быстро кивает головой, как китайский болванчик. Потом он уточняет детали — и я вижу картину российского бардака и рвачества в наихудшем его проявлении.

Итак, да — пропали духи «Красная Москва». Очень старые, скорее всего, им было более ста лет, и их готовил если не сам Генрих Брокар, то его сыновья-парфюмеры. Драгоценная жидкость сохранилась прекрасно. Главные враги духов — свет и жара, а еще перепады температур. Старинные духи были налиты в непрозрачный, инкрустированный драгоценными камнями флакон и хранились в запасниках известного российского музея (где имелись явные проблемы с обеспечением сохранности экспонатов, но вот постоянную температуру поддерживать умели).

— Флакон — это отдельное произведение искусства. Раньше «Красная Москва» называлась иначе — «Любимый букет императрицы». Флакон отлили из хрусталя, в форме букета, причем состоял этот букет из тех же цветов, которые входили в пирамиду! Хрустальные цветы были украшены драгоценными камнями, стебли отделаны малахитом, сама корзинка переливалась великолепным коньячным топазом, и…

Перебиваю этот восторженный поток:

— У кого и за какую сумму вы это купили?

Парфюмер тушуется, смотрит враждебно. Потом, похоже, решается:

— У сотрудника музея Тимофея Веремеева. Я разговорился с ним. Он проводил экскурсию по залу, где было много предметов, связанных с парфюмерией. Представляете, надушенные веера и перчатки до сих пор хранят аромат — а ведь прошло уже более ста лет! Вот что значит натуральное сырье и качественные компоненты! Амбра, кажется, может благоухать вечность!

— Вы сказали Веремееву о своей профессии и он предложил купить раритет?

Орехов кивнул:

— Да. Ну, конечно, не сразу. Пару раз мы встречались за ленчем, он присматривался ко мне. Потом решился. Средства у меня имелись — как раз накануне мне перечислили крупную сумму денег, мой гонорар за парфюм для знаменитой зарубежной компании. К сожалению, российские парфюмеры не могут афишировать свою работу для известных брендов. Нас используют как гастарбайтеров. Но лучше анонимная работа, чем отсутствие работы… Да, так вот — стоил этот старинный флакончик, как новый джип. Но для меня его ценность неизмеримо выше. Я обожаю все, что связано с историей парфюмерии, а этот флакон, похоже, принадлежал императорской семье и был сделан по заказу тех самых Брокаров…

— И что, вы хранили такую дорогую вещь в мастерской?!

Стас вздохнул, встал с дивана и нервно заходил по комнате.

— Да. Хранил. А что толку в ценных вещах, которые лежат в сейфе? Я хотел видеть этот флакон, чувствовать его энергию. Иметь возможность показать любому клиенту тот самый старинный аромат… За сохранность духов я не переживал — у меня тут климат-контроль. Флакон абсолютно непрозрачный. Крышка притерта плотно-плотно, контакт с воздухом многие годы был исключен. Я не уловил в духах ни одной битой ноты. Ах, знали бы вы, как он звучал! Глубоко, объемно — и вместе с тем очень, очень тонко! Натуральные компоненты — сейчас таких не достать. Но… Да, Тимофей продавал мне этот флакон с одним условием — не демонстрировать его никогда. Владеть, наслаждаться, но не на публике.

— Он боялся, что о незаконной продаже станет известно? — догадалась я, испытывая острое желание усадить парфюмера на место, так как от его лихорадочных метаний у меня рябило в глазах. — Но как Тимофей мог узнать об условиях хранения флакона? Вы могли наврать ему, что духи лежат в сейфе. Или он в гости пришел?

С печальным выражением лица Орехов развел руками:

— Сила рока, воля случая. Однажды он собирался зайти в мастерскую — и я унес флакон. Но наверное, правду говорят: чему быть — того не миновать. Оказалось, что его родственнице, так же как и вам, подарили сертификат на посещение моей парфюмерной мастерской. Она заметила флакон, заинтересовалась, я показал ей эту вещь. В общем, Тимофей все узнал. Накануне убийства он звонил мне. Разговор был резкий, неприятный, с угрозами… После того как мы обнаружили труп, Веремеев опять набрал мне. Он как будто бы чувствовал, что случилось непоправимое. Я решил после всего произошедшего воздержаться от прямых обвинений, рассказал про кражу и убийство. Мне кажется, когда идешь по пути резких наездов — человек вынужден защищаться, и сложно понять, насколько он искренен. Я выбрал другую тактику, хотел показать свою растерянность, страх.

— И что вы поняли по реакции Веремеева?

— Он был неприятно удивлен и напуган. Просил меня не говорить ничего полиции о флаконе. Он сказал, что для музея как-то получилось подчистить документы, уничтожить информацию о поступлении в фонд этой вещи. А теперь он очень боится, что наши махинации вскроются.

— Вы верите ему?

— Да. Он интеллигентный человек. А тут — украсть, убить. Нет, невозможно. Не могу себе представить.

— Да, наверное, подозревать этого Тимофея не надо. — Я тоже встала, подошла к окну, открыла форточку. Ароматы мастерской, доставлявшие сначала мне неимоверное наслаждение, через час сжали голову, как тиски, и я почувствовала даже обычно несвойственное моему организму повышение давления. — У него же нет гарантий, что вы не станете откровенничать с полицией. Да, он вернет флакон на место. Но могли появиться ваши показания о незаконной продаже — и он огреб бы по первое число. Это же подсудное дело, и никакая вещичка стоимостью джипа не заменит свободы…

На всякий случай я все-таки попросила Орехова написать мне телефон Веремеева. К счастью, выяснилось, что номер автомобиля музейного работника Стас тоже запомнил — он отличался от номера его собственного авто всего на одну цифру.

Я подумала, что при помощи Седова (который, в свою очередь, загрузит своих оперов парой-тройкой телефонных звонков и запросов) мы очень быстро поймем, находился ли в момент совершения преступления Веремеев возле парфюмерной мастерской.

Данные по пеленгации мобильного телефона позволяют точно определить квадрат нахождения абонента. С камер видеонаблюдения, установленных на дорогах, можно легко получить сведения об автомобиле с конкретным номерным знаком. Конечно, остается вариант предусмотрительности преступника, который заранее заботится об отсутствии следов мобильного телефона или автомобиля. Что ж, обнаружение такой ситуации — тоже информация, свидетельствующая об определенном раскладе…

Получается, что флакон видели клиенты, приходившие в парфюмерную мастерскую. Флакон видел убиенный лаборант Юрий Иванов, он тоже мог кому-то сообщить. Вот по этим направлениям я стала бы пытаться искать предполагаемого вора и убийцу.

— Как давно у вас находился раритетный флакон? — поинтересовалась я, с тоской оглядываясь по сторонам. Мне очень хотелось пить, а вот кулера с водой поблизости что-то не было видно.

— Всего две недели.

— Ага, значит, уборщица тоже видела флакон?

— Нет. Она из Украины, ездила домой. Вернулась только после убийства. И старинной «Красной Москвы» в мастерской уже не было.

— А вы фиксируете своих клиентов? Наверное, у вас есть ежедневник?

— Конечно. — Орехов подошел к подоконнику, взял записную книжку, открыл ее — и присвистнул.

Когда я подошла ближе, то поняла причину удивления.

Часть листов в блокноте была грубо вырвана.

Значит, я была права в своих выводах, имя убийцы имелось в списке недавних посетителей. И он позаботился о том, чтобы сохранить инкогнито.

Странно, что блокнот не изъял Миронов. Хотя, с другой стороны, он мог еще не отрабатывать версию с клиентами и был так взволнован обнаружением на орудии убийства моих отпечатков пальцев.

У меня вырвалось:

— Жалко, что мы с вами залапали этот ежедневник своими руками. А вдруг с него можно было снять отпечатки убийцы? Вроде бы он оставил пальцы на орудии убийства, но сейчас ничего выяснить уже нельзя. Блокнот мог бы пригодиться экспертам.

— Вообще все записи я дублирую в смартфоне, — пробормотал Орехов, закрывая блокнот. — Там можно звуковую напоминалку поставить, очень удобно…

Голос у парфюмера был таким спокойным, как будто бы планы преступника не потерпели фиаско. А я еле удержалась, чтобы не запрыгать от радости!

* * *

За последние две недели в мастерской Орехова, как выяснилось, побывало (включая меня) десять человек. Обычно парфюмер старается назначать в день две-три встречи (больше нельзя, так как нос перестает различать нюансы запахов). Но так совпало, что именно после покупки старинного флакона крупная сеть парфюмерных магазинов попросила Орехова прочитать лекции для персонала. Происходило это все в различных магазинах, в мастерской Орехов появлялся ближе к вечеру и просто физически не успевал встретиться с большим количеством клиентов.

Копаясь в смартфоновской записной книжке, я даже обнаружила очередь из таких же, как я, владельцев подарочных сертификатов. Почему парфюмер согласился встретиться со мной так оперативно?

В моем сознании снова стали роиться параноические мысли о вселенском заговоре против собственной скромной персоны. На что Орехов беспечно заметил:

— Вы зарегистрировались на моем сайте, чтобы пообщаться, сделали аватарку со своей фотографией. Я — мужчина уже одинокий, почему-то дико захотелось вас увидеть. Наверное, предчувствовал, что вы сможете мне помочь.

«Блин, что ж я ничего такого не предчувствовала?! Надо было когти рвать! — мысленно ругалась я, понимая, как легко можно было избежать попадания в эту неприятную историю. — Неправильная у меня интуиция. Она должна меня предупреждать о засаде, а не гнать туда изо всех сил…»

Итак, список. Вычитаем меня, любимую, остается девять имен. И многие из них мне очень хорошо знакомы.

1. Елена Соколова, спортсменка-гимнастка. Густые темные волосы, карие глазищи на пол-лица. Сейчас ей что-то около тридцати лет. Из спорта она ушла эффектно, с олимпийским «золотом». Отказ от жесткой диеты и спортивных нагрузок пошел Елене на пользу — худющая девочка вмиг превратилась в роскошную стройную сексуальную красотку, раздеть которую мечтают все фотографы мужских журналов.

2. Екатерина Савицкая, актриса. Возраст ее навскидку не скажу, выглядит она всегда на двадцать пять, но ей легко может быть на пятнадцать и даже двадцать лет больше. Не могу воспринимать ее и других слишком красивых женщин как актрис. У такой эффектной внешности лишь одна роль — собственная жизнь. Но всегда с удовольствием смотрю интервью Савицкой — она умна, оригинально мыслит, и есть в ней что-то завораживающее.

3. Полина Уткина, владелица сети мобильных фитнес-центров. Вообще я уже давно ушла из репортерской журналистики и могу себе позволить не читать газет и не смотреть телевизор. Но история Полины у всех на слуху. К сорока годам, она, как это часто случается с женами богатых бизнесменов, оказалась у разбитого корыта. Муж ушел к молодой, алименты на детей платить не собирался. Полина решила взять себя в руки, сбросить лишний вес, найти работу. Она поняла, что посещать тренажерный зал не всегда удобно: пробки, много людей, неловкость за свое далекое от идеала тело. Покупка всего тренажерного оборудования, необходимого для похудения, — дорогое удовольствие. А вот прокат — причем вкупе с грамотно составленными диетой и программой тренировок — может быть востребован. Она рискнула, взяла кредит на покупку тренажеров, и бизнес очень быстро стал приносить хороший доход. Для завершения образа лягушки-победительницы, сбившей спасительное масло из жизненных неурядиц, Уткина вышла замуж. Полина — очень открытый и светлый человек, ее обожают журналисты.

4. Виктория Прокопова, телеведущая. Наткнувшись на это имя, я вдруг обнаружила в себе наличие некоей корпоративной этики. Когда не можешь с ходу отметить ни внешних достоинств, ни развитого интеллекта — наверное, нет нужды изгаляться в описании минусов. К тому же от персоналий тут вообще мало что зависит. Современное телевидение пытается поднимать всю грязь из душ людей, цепляя их внимание любой ценой. И программы ведут те журналистские кадры, которые могут обеспечить выполнение этой стратегической задачи.

— Эта девушка — и есть та самая родственница Тимофея Веремеева, — прокомментировал мое задумчивое разглядывание фамилии Орехов. — Мне показалось, я ей приглянулся, она явно кокетничала со мной. Но Виктория немного «моветон»; не тот тип девушек, с которыми приятно общаться. И чтобы утешить ее в связи со своим отказом, я показал ей поближе старинный флакон, на который Виктория с интересом поглядывала. Она часто общается с Тимофеем и решила, что ему будет очень интересно узнать об историческом артефакте…

5. Мария Захарова, певица. Как странно представлять ее в парфюмерной мастерской… Коротко стриженная, в рваных джинсах и грубых ботинках, с татуировками на плечах, спине и шее… Таким-то, заядлым рокершам и неформалкам, какие духи?

— Я тоже был удивлен, когда ее увидел. — Орехов принес атомайзер, брызнул из него на блоттер. — Я еще не передал Марии ее заказ, вот, оцените.

Я поднесла полоску бумаги к носу и чуть не замурлыкала от удовольствия. Аромат показался мне очень нежным, женственным, заметным, но при этом интеллигентно-ненавязчивым.

— Пирамида в духе Софии Гройсман. Роза, персики, ваниль, сандал. — Парфюмер вдохнул разлившийся в воздухе чудесный шлейф.

— София Гройсман — знакомое имя, но не могу понять, откуда я его знаю, — вырвалось у меня.

— Это автор «Трезора». Ланкомовский «Трезор» задал целое направление в парфюмерии. Тем, кому за тридцать, можно смело дарить классическую версию — им пахло все, это аромат их юности, и, кроме того, он настолько гармоничен и сбалансирован, что просто не может не понравиться.

Я кивнула. Теперь понятно, ну конечно, родной «Трезор», мое студенчество, неумелые поцелуи и наивные статьи.

6. Ника Иванова, домохозяйка-блогер. Ей я бы памятник поставила. За пропаганду семейных ценностей. Я помню ту панику, которая охватила меня, когда мы с Андреем начали жить вместе. Я боялась всего и сразу, причем страхи эти были как обильны, так и противоречивы. Мне казалось, что сохранить интерес такого красавчика, как Андрей, надолго невозможно — его всенепременно украдет фотомодель и сердце мое будет разбито, поэтому лучше не любить его слишком сильно (чтобы не расстраиваться потере), а еще лучше профилактически бросить первой (пока фотомодели не активизировались). При этом я была уверена, что даже если Андрея не уведут — счастья не будет; я сама безумно заскучаю, променяв калейдоскопную яркость новизны на одну-единственную личность. Мы остались вместе только благодаря мудрости и терпению моего мужа, который умудрился стать той самой надежной стеной, не превратившейся при этом в тюремную ограду. А Ника… Она просто умела любить — своего супруга, детей, подгоревший плов или цветущую орхидею. И она писала об этом так искренне, что у меня всегда на душе теплело после ее постов. Невозможно видеть счастливых людей и не радоваться за них. Ника умела дарить много любви через свои бытовые репортажики.

7. Антон Лисовский. Ага, ну наконец-то. Первое мужское имя в списке (блин, вот он, пресловутый гендерный фактор! Как-то не хочется мне, чтобы преступницей оказалась женщина!). И первый не публичный человек в списке клиентов Орехова.

Впрочем, как оказалось, Лисовский — личность, как говорится, «широко известная в узких кругах». Мне просто не приходилось с ним пересекаться, потому что моя любовь к парфюмерии не настолько сильна.

— О, как можно не знать Антона? — Орехов метнул на меня гневный взгляд, явно свидетельствующий, что он был более высокого мнения о моих интеллектуальных способностях. — Это же сам Лисовский, создатель сайта о парфюмерии!

— Какого именно сайта? — уточнила я, равнодушно отмечая, что физиогномика собеседника уронила мой айкью на предельно низкий уровень. Что, впрочем, мне было совершенно безразлично. Я считаю, что не знать чего-то — не стыдно. Стыдно не спрашивать, а делать вид, что знаешь.

Парфюмер стал хватать ртом воздух, как выброшенная на берег рыба:

— Там собрана информация по всем ароматам всех марок. По всем парфюмерам. Там самые лучшие статьи про ароматы, интервью. Антон — уже давно мой клиент. У него в коллекции больше тысячи ароматов, он может себе позволить купить самый редкий винтажный парфюм. И при всем этом он регулярно заказывает парфюмы у меня. Антону интересно познавать мир при помощи запахов.

Я пробурчала:

— Это прекрасно.

И снова уткнулась в список.

8. Сергей Давыдов.

Никаких ассоциаций. Небось опять крутой ольфакторный мастодонт, о котором в нашей деревне немножко не слышали.

Без уточняющих вопросов Орехов принимается за объяснения:

— Сергей Аркадьевич — очень уважаемый в парфюмерном бизнесе человек. Он начинал с продаж парфюмерии еще в 90‑е годы, когда духи продавались вместе с одеждой на стадионах. Теперь у него много магазинов в торговых точках. Его собственные парфюмерные вкусы очень консервативны. Он заказывает мне парфюм, который выпускается и сегодня, но его не устраивает стойкость и глубина ароматов. В официальном производстве сейчас запрещены многие компоненты, определяющие лицо парфюма. Я в частном порядке могу себе позволить не следовать этим предписаниям, и Сергей Аркадьевич — мой частый гость.

9. Ирина Бодягина.

— А это что за дама? — интересуюсь я, расправляя затекшую от долгого сидения на диванчике спину.

— Она немолода. В средствах, как я понимаю, не нуждается — муж оставил ей достойное наследство. Ирина Павловна — просто очень одинокий человек. Я вижу, что ее пристрастия весьма банальны, это классическая альдегидная группа. Но она часто приходит, и мы проводим много времени в разговорах о жизни.

Я еще раз посмотрела на список и попыталась составить свое мнение о потенциально возможных подозреваемых. Викторию Прокопову захотелось первым делом вывести за скобки. Ну не могут дамы с микроскопическим мозгом спланировать кражу и пойти на убийство. Их потолок — охота на кошелек на ножках мужского пола, исправно обеспечивающий средствами на инъекции ботокса. Публичных барышень — актрису, певицу, блогершу и бизнесвумен — я бы тоже «оставила на потом». Популярные, успешные, занятые — зачем им впутываться в нелицеприятную историю? А вот мужички, Антон Лисовский и Сергей Давыдов (мое чувство гендерной справедливости торжествует) — совсем другой коленкор. Они же фанаты, маньяки. Тут не корыстный мотив, тут соображения безусловной ценности. Как для Орехова. Тот денег на покупку не пожалел, а эти — чистой совести. Одинокая женщина Ирина Бодягина мне тоже почему-то заочно не нравится. В тихом омуте, как говорится. Что-то не монтируется у меня в первоначальных сведениях об этой даме. Если в средствах не нуждается — почему она Орехову мозг сверлит своим одиночеством да разговорами? Когда деньги есть — в путешествие можно поехать, за всякими полезными для здоровьями процедурами время скоротать. Страдать при наличии дензнаков можно куда вариантнее, чем без оных. Может, эта тетушка просто что-то активно высматривала в мастерской? Что-то вроде флакона старинных духов…

— А вы сами кого подозреваете? — поинтересовалась я, откладывая список.

Орехов пожал плечами. Вид у него стал виноватый, глазки забегали.

— Подождите, так дело не пойдет. Мне важно, чтобы вы были честны со мной. Только если я смогу вам доверять — я буду пытаться помочь. Иначе даже связываться не стану, — предупредила я, чувствуя, как во мне нарастает раздражение. — Я просто передам всю инфу следователю и не буду тратить свое время!

Орехов вздохнул:

— Почти все эти клиенты мне очень симпатичны. Многих я знаю давно. Мне неудобно их подозревать. Но я думаю, что старинный флакон мог заинтересовать Антона. Он не предлагал мне его продать — понимал, что это бессмысленно. Но у него так загорелись глаза, что я понял — Антон просто жаждет заполучить в свою коллекцию подобный экземпляр…

Я кивнула: да, этот человек и будет номером один в списке подозреваемых.

И еще один очень важный момент. Убийца очень зря расправился с Казько. Он убрал эксперта, опасаясь разоблачения. Но выиграл, по большому счету, не партию, а время. Между ними есть связь, она никуда не исчезнет, убийство проявило ее. Преступник оставил эту ниточку, и за нее я тоже буду активно тянуть.

* * *

Плохая новость — Седова на рабочем месте не оказалось. Дежурный сообщил, что мой приятель буквально только что уехал в следственный изолятор.

Отличная новость — едва я закончила болтать по скайпу с Андреем, как возле здания следственного отдела притормозил Володькин темно-синий «Форд».

Увидев мою машину, Седов сурово нахмурился и направился ко мне с видом, не предвещающим ничего хорошего.

— Вронская, не нервируй меня, — вместо приветствия выпалил Володя, пока я выбиралась с водительского сиденья и закрывала машину. — У меня весь день сегодня наперекосяк! Нагоняй от начальства получил, бампер поцарапал. Зря только в СИЗО мотался — адвокат продинамил в последний момент; нет адвоката — нет допроса, грамотные все стали. А теперь еще и ты появляешься. Ты женщина «жди беды», понимаешь?!

Беру Седова под белы рученьки, уверенно веду к невзрачному двухэтажному зданию следственного отдела со свисающими с крыши сосульками. И мягко мурлычу:

— Все хорошо, пока никого не убили. Мне удалось обнаружить много интересного. Слабак твой Миронов — ежедневник не изъял, парфюмера не дожал. А я все выяснила: убийца — один из девяти клиентов. Мне нужна твоя помощь по данным пеленгации мобильных телефонов.

Седов вырывается и гневно сопит:

— Вронская, ты офигела? Ты на что меня толкаешь?! Ты проводишь незаконные следственные действия, утаиваешь информацию! И хочешь, чтобы я во всем этом участвовал?!

Я кивнула:

— Да. Потому что ты мой друг. И это мой выбор — лезть в эту задницу. Я уже не просто большая девочка. Я уже даже скорее престарелая.

— Годы пришли к тебе без мудрости, — фыркнул Седов и постучал пальцем по лбу. — Или у тебя уже ранний старческий маразм?

— Нет, ну что ты. Я умная. Наверное…

— Это правильно, что ты сомневаешься.

— Да не могу я смотреть, как вокруг меня творится какой-то бардак. Был момент, когда еще реально было остановиться. Но эти наезды Миронова с подачи Казько, потом еще один труп…

— Иди к Миронову, все ему расскажи, и пусть он работает свою работу. Как я могу делать запросы по делу, которое не находится в моем производстве!

— Седов! Видела я этого Миронова! Он же весь какой-то несобранный, уставший!

— А ты лучше? Бодрый профессионал нашлась? Получится у меня книгу написать или сценарий? Может, пусть лучше каждый занимается своим делом?!

— Ну хоть чаем-то ты меня угостишь? — Я, надеюсь, высокохудожественно поежилась в своей короткой тонкой курточке. — Не май месяц, холодно.

— Пошли. Только на две минуты. Работы выше крыши.

Седов развернулся и зашагал к следственному отделу.

Мой расчет оказался верным.

Излив фонтан возмущения и выпив большую кружку чаю, Володя сменил гнев на милость, забрал список клиентов Орехова и данные по Веремееву.

— Приезжай завтра, — буркнул он, отодвигая в сторону настоящий человеческий череп, который специально держал на столе для усиления разговорчивости допрашиваемых. — Может, ты и права. Посмотрим на данные пеленга и обрадуем старика Миронова.

Я кивнула, осмотрела свою одежду и, конечно, заметила на рукаве «привет» от Амнистии.

— Если попугайка не обгадит девушку — я решу, что она заболела, — пробормотал Седов, протягивая мне салфетку.

Ликвидировав «жестокую мстю» пернатой беспредельщицы, я чмокнула Володю в небритую щеку и удалилась.

Я добралась до машины, и меня вдруг накрыла такая тоска по дочери. Захотелось забрать ее от бабушки с дедушкой, вручить вредную шоколадку, завалиться на диван и смотреть мультики.

Но — нет.

Потом.

Когда я во всем разберусь и буду уверена, что моему ребенку ничего не угрожает. А пока мы прекрасно проведем вечер со Снапиком…

Глава 5

Моя собака всегда радуется снегу. Снап разбегается, ныряет в снежную горку, ложится на спину и, лихорадочно молотя хвостом, перекатывается с боку на бок.

Моя собака всегда радуется дождю. Находит лужу побольше, улыбается во всю свою внушительно-зубастенькую пасть и плюхается прямо в грязь.

Сейчас у нас что-то вроде промежуточного варианта — оттепель, мягкая, чавкающая под ногами, снежная каша. У Снапика дилемма: и не нырнешь в нее, и не поплаваешь. Он озадаченно тычется рыжей мордой в раскисший снег, трогает его мохнатой тяжелой лапой, оборачивается, пытаясь поймать мой взгляд.

Мне хочется сказать псу, что я даже не знаю, как ему поступить. Но предпочитаю помалкивать. Мы живем в деревне, где все обожают подсматривать из окон, подслушивать у заборов. Моя привычка болтать со Снапом уже пару раз была осмеяна бдительными соседями, не хочу давать лишний повод для шуток. К тому же мне есть о чем подумать.

Ехать к Седову нет необходимости. С утра пораньше Володя прислал мне письмо с неутешительными новостями. Опера его явно подсуетились, и моя версия с треском провалилась. Судя по данным пеленгации сотового телефона и данным с видеокамер наблюдения, в день убийства Юрия Иванова сотрудника музея Тимофея Веремеева рядом с парфюмерной мастерской, как говорится, не стояло. В предположительное время наступления смерти лаборанта Веремеев находился на своем рабочем месте, в музее, и разговаривал по сотовому; связь обеспечивала ближайшая к музею вышка. Вариант с просьбой кому-нибудь поболтать по телефону Веремеева для обеспечения алиби исключен. Ведь также в тот временной период Тимофей попал в камеру наблюдения у музея. На его автомобиле сработала сигнализация, он вышел посмотреть, что случилось — и таким образом из числа, по крайней мере, исполнителей преступления его можно исключить. Да, он пользовался незарегистрированной симкой. Наверное, в связи с тем, что Орехов не единственный его «скользкий» клиент и он принял меры, чтобы просчитать его было невозможно (по крайней мере, быстро просчитать). Но с лаборантом ситуация однозначная: Тимофей обладает стопроцентным алиби.

Да и вообще идея со списком клиентов, который поможет выйти на убийцу, лопнула, как мыльный пузырь.

Никого, кроме меня, возле мастерской Станислава Орехова не было! Ни один телефонный номер из списка клиентов не пеленговался возле мастерской! А мой главный подозреваемый Антон Лисовский вдобавок ко всему находился за границей, телефон его был в роуминге, связь обеспечивали европейские операторы сотовой связи!

«Мать, мой тебе совет — съезди к Миронову, расскажи ему все, что знаешь, и пиши спокойно свои книжки. Реальные расследования не твое амплуа», — написал мне Седов. И чем больше я анализировала ситуацию — тем больше понимала, что в принципе Володя прав.

Что я могу сделать в данной ситуации? Вариантов не так уж и много.

1. Отряхнуть пыль с журналистской ксивы, попытаться отработать Казько. Допустим, я установлю школу и вуз, где он учился, получу список его одноклассников-одногруппников. Какой-то процент вероятности того, что имя из этих с трудом добытых списков совпадет с именем из списка клиентов Орехова, наверное, существует. Но я бы не стала ждать от такого расклада козырей. С потенциальным убийцей Казько мог пересечься где угодно — на курсах иностранного языка, в бассейне, в больнице. Убийца мог ранее проходить по какой-то из экспертиз Казько. Для того чтобы проверить всю эту информацию, несколько оперов понадобится. В одиночку я не справлюсь. А тратить время, понимая, что шанс на удачу минимален, — это, наверное, не самое оптимальное решение.

2. Продолжить работу по списку Орехова. Да, клиентов вблизи мастерской в момент совершения преступления не было. А вот листки, выдернутые из ежедневника, мне не приснились. Безо всяких причин улики не уничтожаются; значит, имелся свой интерес… Получается, преступник мог просто забыть сотовый или не брать его с собой сознательно (спасибо таким же, как я, авторам детективов и сценаристам сериалов; медленно, но уверенно мы раскрываем всю специфику работы следователей и оперов, так что совершить идеальное преступление любителям детективов вполне по силам). Или же — что тоже вероятно — клиент Орехова мог быть не исполнителем, а заказчиком преступления. Нанял головореза, чтобы тот украл духи — а тут некстати подвернулся Иванов, получил по голове, удар оказался слишком сильным… Но как можно выяснить правду с учетом того, что расследованием занимается хрупкая барышня вроде меня? Сработавший с Ореховым вариант с «письмом шантажиста» тут, как мне кажется, не покатит. На месте преступника, получив такое «письмецо счастья», я бы сразу обратилась к следователю. В итоге Миронов выйдет на меня, и мы оба поймем, что никак не приблизились к разгадке… Тогда что же делать? Просто тупо обойти всех людей из списка? Половина меня пошлет — и будет права, юридически у меня нет никаких возможностей заставить их отвечать на вопросы. Нет, тут надо действовать тоньше… Мало кто из людей готов отдать, а вот помочь — это уже другое дело. Клиенты Орехова явно не будут тратить свое время на сыщицу-любительницу; но они, скорее всего, станут помогать несчастной жертве следовательского беспредела… Да, решено: надо продумать самую душещипательную легенду, сгустить краски. И представить клиентов Орехова настоящими спасителями. Отказать в помощи сложнее, чем в удовлетворении любопытства. Буду в это свято верить, и…

Вначале меня оторвал от размышлений яростный лай Снапа. Я посмотрела в его укоризненные карие глазищи и вдруг поняла, что собака заливается по причине того, что мой поставленный на виброрежим мобильник слабо шевелится в кармане куртки, а я и не думаю отвечать на вызов.

— Ты моя умница. — Я чмокнула Снапа в кожаный прохладный нос и достала телефон.

На экране высвечивался номер Стаса Орехова.

Легок на помине…

— Лика, у меня прекрасные новости!

Я затаила дыхание. Неужели нашли убийцу Иванова и Казько? Седов прав: я недооцениваю Миронова и мне нечего ловить при расследовании настоящих преступлений.

— Я готов привезти вам ваш парфюм! Так получилось, что нужные компоненты были у поставщика в Москве, я быстро все нашел. Конечно, парфюму лучше дать отстояться. Вообще любым ароматом лучше не пользоваться полгода после покупки — тогда его раскрытие будет более интересным, а стойкость — выше. Мне не терпится передать вам свою работу!

— Хорошо. Спасибо, приятный сюрприз. Я буду выбираться в центр, наберу вам.

— А вы знаете, я как раз недалеко от вашего поселка сейчас. У меня неподалеку живет клиент, так что если вам удобно — могу завезти по дороге. А в своей мастерской буду после обеда.

— Хорошо, приезжайте.

Я объясняла парфюмеру, как проехать к нашему с Андреем дому, и затруднялась определить, что именно меня беспокоит. Какие-то смутные подозрения стали терзать душу, и я никак не могла разобраться, в чем дело.

Похоже, Стас действительно был неподалеку.

Мы со Снапиком только успели добраться до дома, протерли лапки (соль, которой посыпают улицы, разъедает кожу, поэтому я всегда стараюсь мыть собаке лапы) — и у ворот уже засигналил светло-серый джип Орехова.

Я открыла дверь, включила кофеварку. И с трепетом взяла красивый флакон-атомайзер, который Орехов с лукавой улыбкой поставил на кухонный стол.

На долю секунды мне стало страшно.

Все-таки парфюмерные ассоциации — очень сильная штука.

Я еще не нюхала парфюм, который Орехов сделал для меня, а память уже завела меня в тот самый кабинет политика, обожгла горящим страстью взглядом, ударила наотмашь ледяной плетью страха…

«Я не виновата в той смерти», — уверила я себя и решительно сняла колпачок.

Знакомый молочно-древесно-специевый аромат заполонил все вокруг. Я брызнула парфюм на запястье и с обожанием посмотрела на Стаса:

— Вы — волшебник! Тот самый запах! Та самая плотность, которой мне не хватало в похожих ароматах в концентрации туалетки!

— Я рад, что вам нравится. — Парфюмер расплылся в довольной улыбке.

Снапик, похоже, тоже решил воспылать к Орехову большой любовью. Он внезапно встал на задние лапы, приобнял Стаса и попытался облизать активно отворачиваемое лицо. Орехов потерял равновесие и полетел на кухонный стол, вывернув мисочку соевого соуса прямо на свой белоснежный свитер.

Осознав, что напроказничал, Снапуня виновато вильнул хвостом и забился в уголок. Вот честное слово, если бы я видела этого хитреца впервые, то непременно бы решила, что хозяева его не кормят и бьют смертным боем.

— Я пойду, замою пятно, — вздохнул Стас, оглядывая свитер. — Где тут ванная?

— Внизу. И вы можете повесить свитер на электросушилку, — виновато улыбнулась я, грозя Снапу кулаком. Наш пятидесятикилограммовый мальчик порой бывает просто невыносим. — Может, вам помочь?

— Спасибо, я справлюсь, — хмуро пробормотал парфюмер и ушел.

Проводив его глазами, я схватила сотовый Орехова, который остался лежать на светло-бежевом кухонном шкафчике.

Мне ничуть не стыдно шарить по чужим вещам.

У каждого свой опыт. Я слишком долго была журналисткой. Прекрасно понимаю всю гнусность покушения на частную жизнь, однако в том моем журналистском бытии от таких вот чужих мейлов, записей и телефонных звонков слишком многое зависело. Моя журналистская совесть чиста. Сколько бы раз меня ни пытались обмануть (оболгать в своих интересах невиновного человека, передернуть факты) — у меня хватало интуиции верно расставить акценты в публикациях. Исков по моим статьям никогда не было. Потому что я совершенно не смущалась при получении информации, не предназначенной для посторонних глаз и ушей.

Я уже давно не занимаюсь активной журналистикой, но рефлексы остались. Своего мужа Андрея честно предупредила: если не хочешь, чтобы я увидела конфиденциальные сведения — ставь пароли на мобилу и ноут, потому что я за себя не отвечаю…

Итак, оказывается, у Орехова смартфон той же модели, что и у меня, поэтому разобраться с меню проще простого. Правда, сам аппарат на ощупь почему-то был очень теплым, или даже скорее горячим. Может, в телефоне стоит «левая» китайская батарея?..

Я быстро пробежала по входящим-исходящим звонкам, не увидела там ничего подозрительного (по крайней мере, клиентов «из списка» в числе недавних абонентов не было). Но потом я открыла интернет-браузер и у меня чуть не отвалилась челюсть.

Я понимаю теперь, почему якобы сделанный для меня «Ле фу д’ Иссей» так прекрасен! Да потому что он самый что ни на есть настоящий! Три часа назад Орехов заходил на сайт, торгующий винтажным парфюмом. Он сделал срочный заказ, заплатил тысячу сто долларов, перелил оригинальный винтажный парфюм в новенький пятидесятимиллиметровый атомайзер и примчался, чтобы привезти флакон мне. Под видом своей собственной работы.

И в чем причина такой срочности и таких действий?!

Я ничего не понимаю…

Он не смог справиться с поставленной задачей и не хотел это афишировать?

Мне кажется, легко можно было отказаться. Даже если вдруг предположить, что в выбранном мной парфюме использовалась какая-то хитрая формула, разобраться с которой Орехову было не по зубам — он мог бы легко соскочить с темы, сославшись на отсутствие необходимых компонентов!

Зачем было тратить на покупку винтажного флакона сумму, которая намного больше стоимости подарочного сертификата?!

Или Орехов решил просто найти повод, чтобы заявиться ко мне домой и прикончить? Но тогда он форменный идиот: приезжать на место будущего преступления на своей тачке, со своим мобильником, засветившись множество раз на камерах видеонаблюдения соседских домов…

Парфюмер вроде бы не выглядел полным кретином.

Но все-таки мысли о возможном покушении меня напрягли.

Я огляделась по сторонам, вздохнула при виде Снапа (он самый классный пес на свете, но при этом совершенно не защитник; мы проверяли это, дурачась с друзьями. Опытным путем установлено: если меня кто-то пытается убить-побить-обидеть — Снапик испуганно забивается под стол и закрывает морду лапами, чтобы не видеть этого душераздирающего зрелища).

Хм, кухонные ножи из японского набора, оказывается, у меня огромные — такие незаметно для возможной самообороны под одеждой не спрячешь.

Небольшой ножик для чистки картошки по закону бутерброда куда-то задевался.

Что же делать?

Я не придумала ничего лучше, чем позвонить соседке и попросить ее зайти через пятнадцать минут.

А потом появился Орехов. Его старательно втянутый живот вдруг навел меня на одну догадку. И она сразу же подтвердилась.

Парфюмер попытался неловко обнять и поцеловать меня.

— Лика, я не понимаю, что со мной происходит. Постоянно хочу видеть вас, — виновато бормотал Стас, стараясь поймать мой взгляд.

Я увернулась от его объятий, отступила на пару шагов и покачала головой:

— Я замужем.

Он сразу как-то сник, жалко забормотал:

— Ну говорят же, жена — не стена, муж объелся груш. Часто союз становится формальностью, там нет страсти.

Я покачала головой:

— Это не тот случай. Я очень люблю своего мужа. И я уверена, вы легко найдете женщину, которая будет испытывать к вам аналогичные чувства. Просто это не я…

* * *

Закрыв за Ореховым дверь, я радостно улыбнулась. Ура, неожиданный поклонник отбыл восвояси! Очень утомительно, оказывается, отбиваться от знаков внимания мужчины, к которому не испытываешь симпатии. За счастливой семейной жизнью я уже как-то подзабыла все, что связано с флиртом. Или у меня профессиональная деформация автора детективов? Я ожидаю, что меня убьют, а не поцелуют?!

Представляю, что обо мне подумала заявившаяся соседка… Орехов с обнаженным торсом, я с растрепанными волосами и размазавшейся помадой… Бедная моя Настя! Судя по вытянувшемуся личику, она явно решила: спровадив мужа, Лика Вронская неплохо проводит время…

Ладно, объяснения с соседями я отложу на потом.

А пока еще раз мысленно повторю основные пункты своей легенды, которую буду рассказывать клиентам парфюмера. Важно, чтобы история звучала правдоподобно, искренне и при этом вызывала непреодолимое желание помочь бедной попавшей в беду девице, то бишь мне.

— Снапуня, иди сюда, — перебравшись из кресла на диван, я похлопала ладонью по светлой подушечке. — На свое место пущу полежать!

Пес грациозно прошествовал к дивану, вспрыгнул на него и с наслаждением растянулся.

— Не спать, слушать меня, — почесывая за рыжими ушками, распорядилась я. — Итак, уважаемый имярек. Я вас очень прошу мне помочь. Меня могут обвинить в убийстве лаборанта Юрия Иванова, а я не преступница, а просто клиентка, которой достался подарочный сертификат. После новости об убийстве парфюмер Орехов находился в шоковом состоянии. И в своих первоначальных показаниях он сказал, что не было в его мастерской той самой статуэтки, которой химику проломили голову. Перепутал человек в состоянии стресса — бывает. А так получилось, что ранее я рассматривала статуэтку — и на ней остались мои пальцы. Пожалуйста, когда с вами будет беседовать следователь, подтвердите — статуэтка в мастерской была, ведь это же правда! — Явно прочувствовав патетику момента, Снап лизнул меня в щеку. Вдохновленная благодарным слушателем, я продолжила: — Пожалуйста, скажите, что вы видели эту проклятую статуэтку. Орехов уже поменял показания, он пришел в себя и даже извинился передо мной. Но следователь все никак не угомонится, копает и копает. Таким людям важно только дело закрыть, посадить кого-нибудь, крайнего найти. Пожалуйста, не допустите, чтобы невиновный человек попал за решетку! У меня ребенок… А потом, — я запнулась, почувствовав, как по телу прокатилась волна дрожи. Страшно мне, хотя и хорохорюсь. — Потом я что-нибудь скажу про Казько. Про то, что я в курсе его смерти, говорить не надо. Лучше выдать что-то нейтральное — противный эксперт, нашел мои пальчики на орудии убийства… как будто бы не понимает, что настоящий убийца был в перчатках и своих отпечатков не оставил… Так будет нормально? Мне надо, чтобы преступник насторожился, но не сильно испугался, понимаешь?

Судя по взгляду Снапа, он все понимал. И был преисполнен вселенской голденовской скорби. У голденов это породное — смотреть порой так печально, как будто бы радость жизни отсутствует изначально и конструкцией нашего бытия совершенно не предусмотрена.

В общем, не знаю, как Снап, а я осталась вполне довольна своей «легендой». По крайней мере, я бы на такое повелась и согласилась бы уделить пару минут нуждающемуся в помощи человеку. А уж убийца, предполагаю, услышав начало истории по телефону, точно назначит мне время встречи — ему же будет любопытно, кого там прессуют за его темные делишки и каким путем идет следствие.

Я дотянулась до списка клиентов Орехова и пару минут его разглядывала.

Получалось, Антона Лисовского, моего главного подозреваемого, можно пока исключить — он находился на момент убийства Иванова за пределами России и до сих пор в страну не вернулся. Еще один минус из списка — Виктория Прокопова, родственница Тимофея Веремеева. Я не верю, что у нее могут возникнуть какие-то иные желания, кроме покупки новой сумочки или пары туфель. «На потом» также имеет смысл отложить общение с блогершей Никой Ивановой. Ника уже неделю находится в больнице, постит душераздирающие фотки из полуразвалившихся столовой и процедурной. Ей вырезали аппендицит. Операция прошла неудачно, шов воспалился. Конечно, вариант с возможностью удрать даже из больницы исключать не стоит. Но проверкой этой версии я займусь во вторую очередь.

А пока…

Бывшая спортсменка Елена Соколова, или актриса Екатерина Савицкая, или бизнесвумен Полина Уткина? А может, скандальная певица Мария Захарова, или владелец парфюмерных магазинов Сергей Давыдов, или странная одинокая женщина Ирина Бодягина?

Кого выбрать — не знаю.

Зажмуриваюсь, тыкаю пальцем в список, открываю глаза — и вуаля, Сергей Давыдов.

Перекрестившись, беру свой сотовый, набираю номер и начинаю лепетать часть только что отрепетированной истории.

Сергей Давыдов соглашается встретиться сразу. У него очень приятный голос — низкий, чувственный. Этот голос почему-то внушает доверие.

— Я сейчас свободен. Приезжайте в мой магазин в торговом центре «Гиацинт». Знаете, где это?

Торговый центр крупный, не знать его невозможно. И он очень удобно расположен по отношению к нашей деревне; скорее всего, у меня получится добраться до места быстро.

— Буду в течение часа, — заверяю я Сергея. И, потрепав по рыжей головушке погрустневшего Снапа (он понимает человеческую речь и сообразил, что его хозяйка сейчас покинет дом), несусь в прихожую, натягиваю куртку…

* * *

Господи, если у тебя не получится в следующей жизни сделать меня парфюмером — пожалуйста, пусть я реинкарнируюсь хотя бы продавцом духов.

Магазин Сергея Давыдова прекрасен! Это та среда, в которой мне интересно и хочется остаться надолго.

Огромный павильон весь заставлен флаконами. Тут можно тестировать весь представленный парфюм, и от обилия редких нишевых марок у меня екает сердце.

Не могу сказать, что являюсь большой поклонницей нишевого парфюма. Новинки из люксовых марок тоже редко когда трогают мое сердце. Скорее, я люблю классику — причем выпущенную давно, новодельные знакомые ароматы часто вызывают разочарование. Но все-таки нишевый селективный парфюм — это безумно любопытно. По моим ощущениям, в нишевом парфюме очень много от личности автора-парфюмера. Наверное, заказ для любого бренда — это необходимость следовать определенным критериям. Поэтому перепутать «Шанель» с «Диором» человеку, хотя бы немного разбирающемуся в парфюмерии, сложно. Может быть, в рамках селективных марок у парфюмеров больше творческого пространства. Некоторые нишевые бренды так и позиционируют себя — как полную свободу для парфюмеров без нужды думать о маркетинге и «историческом наследии» марки-заказчика.

Каждый творец стремится к чему? Особенно при наличии относительной свободы? Произвести впечатление, войти в историю, создать что-то монументальное и завораживающее.

Чем легче заворожить?

Трагедией. Она всегда более зрелищна. Гибель «Титаника» или разрушение башен-близнецов запомнятся публике намного ярче условной улыбки ребенка или поля цветущих тюльпанов.

Для меня нишевый парфюм — это, как правило, красивая болезненная трагедия. Это растоптанная любовь, утопленное в вине горе, аромат приближающейся смерти, запретная страсть, унизительно-сладкий секс, мрачная сырость могилы, ладанный след вылетающей из тела души…

Я отдаю должное подобному величественно-мрачному творчеству.

И не хочу брать эту боль в свою жизнь.

Не надо мне пронзительно-великолепных чужих страхов.

Я найду чем запарить себя и без пары пшиков из флакона туалетной воды.

Я обожаю «Реквием» Моцарта, однако каждый день в моей машине поет беззаботная эфэм-радиостанция.

Но, но, но. Иногда, под настроение, некоторыми людьми востребованы и подобные мрачные темы. Одна моя приятельница в состоянии депрессухи выбирает парфюмы с доминирующими нотами ладана. Пропитываясь ароматом церкви, она успокаивается и понимает: любые проблемы — это преходящее, важна лишь душа, которая рано или поздно предстанет перед Всевышним…

И вот когда внутренние ощущения потенциального покупателя и парфюмера совпадают; когда один хочет услышать именно то, что другой говорит — тогда происходит что-то невероятное! Это уже больше, чем туалетная вода — это единение душ, чувство взаимопонимания. Это счастье, любовь. И даже немного беззащитность. Свою душу ведь чаще прячут и маскируют, чем показывают…

В магазине Сергея Давыдова невероятно огромный выбор «ниши»!

Я любопытна, мне нравятся незнакомые ароматы. Хочется попробовать все и сразу, узнать все тайны, скрывающиеся в изящных флакончиках. Но конечно, это нереально — думаю, полноценно можно прослушать не более 2–3 ароматов, а потом обонятельные рецепторы устают и начинают искажать картину. К тому же сегодня я пришла сюда не для того, чтобы выбрать новый парфюм.

Сергей Аркадьевич оказался очень привлекательным мужчиной, возраст которого я определить затруднилась. Восточная кровь придает чертам выразительности и часто стирает, как мне кажется, возрастные рамки. Таким мужчинам, смуглокожим и темноглазым, может быть и тридцать, и шестьдесят. Думаю, Давыдов ближе все-таки ко второй цифре, чем к первой — говорил же Орехов, что Сергей начинал заниматься парфюмом в лихие девяностые, когда никаких магазинов еще не существовало, а духами торговали на стадионах, причем вместо прилавков часто использовались поставленные один на другой ящики.

— Я рад, что вы позвонили, — сказал Сергей, с удовольствием наблюдая за моим восхищенным лицом. — Вообще-то в этом магазине работают и продавец, и консультант. Но обе барышни съели что-то не то в кафетерии, и мне сегодня пришлось выйти в магазин самому. Знаете, обожаю помогать людям с выбором аромата. А клиентов рано утром всегда немного, и я скучал.

Начинаю примерять на себя маску «сироты казанской», грустно вздыхаю:

— А мне вот есть чем заняться. Пытаюсь остаться на свободе! Все-таки наша правоохранительная система ужасна. Стоит только немного замешкаться и попасть в ее лапы — потом так тяжело вырваться!

— Вы, как я понял, просили подтвердить, что статуэтка была в мастерской? — интересуется Сергей, доставая из кармана пиджака дорогой смартфон последней модели. — Не волнуйтесь, вот вам ваша свобода.

Он начинает листать фотографии, увеличивает один снимок — и у меня дух захватывает от восхищения.

Ай да Давыдов! Да он же сфотографировал тот самый старинный флакон, который убийца умыкнул из парфюмерной мастерской!

Я начинаю понимать Орехова.

Один этот пузырек стоит того, чтобы потерять голову!

Невероятно тонкая работа!

Даже на снимке, сделанном на телефон, от красоты этой вещи слезы на глаза наворачиваются. Настоящий букет цветов! Стоит только посмотреть на флакон пару секунд — и уже не воспринимаешь его как ювелирное изделие, видишь розу, герань, иланг-иланг с его причудливыми лепестками… Представляю, если на этот шикарный видеокадр наложить еще и аромат. Тот самый, созданный много лет назад из натуральных компонентов! Да парфюмерные маньяки за такое с себя последнюю рубашку снимут! А уж не последнюю — как в случае с Ореховым — тем более. Какая цена, эквивалентная стоимости джипа, какая фактически кража из музея… Все это не важно, когда представляется возможность заполучить такую вещицу!

— Лика, вы не туда смотрите, — донесся до меня голос Сергея Давыдова. — Статуэтка находится справа на полке. Видите?

Я перевела взгляд и, правда, увидела злополучное мраморное изделие.

— Вы кофе со мной выпьете? — Давыдов подошел к кофемашине, нажал на кнопку. — Понимаю ваш восторг. Сам был впечатлен — не статуэткой, разумеется, а флаконом и его содержимым. В нем же — настоящие духи «Красная Москва», старинные, смешанные много лет назад. Эта вещь бесценна. И вы знаете, самые нехорошие мысли стали роиться у меня в голове.

— Какие именно?

На лице Давыдова отразилось сомнение. Потом он улыбнулся:

— Ладно уж, скажу. Вы очень странно влияете на людей, Лика. Вы как сыворотка правды, вам не говорили?

Я пожала плечами.

В словах моего собеседника была доля истины. Иногда люди действительно выбалтывали мне то, что лучше было бы оставить при себе. Муж приятельницы как-то признался, что у него есть две любовницы. Подружка разоткровенничалась про свое страстное желание заняться сексом с моим Андреем. Сосед сообщил, что просто обожает воровать в супермаркетах небольшие вещицы — он изучает расположение видеокамер, прикидывает, как незаметно опустить мелкий товар в карман, снимает ярлычок, на который срабатывает сигнализация… После таких признаний хоть стой, хоть падай — причем и мне, и тем, кто их сделал.

Хотя намного чаще, наверное, люди пытаются меня обмануть, чем быть искренними. И вряд ли только я сталкиваюсь с подобным. Лгать, преследуя свои интересы, сегодня, увы, естественнее, чем дышать…

— Иванов должен был украсть этот флакон для меня, — сказал Сергей, протягивая мне чашку кофе. — Я оставил дома мобильный, взял такси, чтобы меня не могли просчитать после кражи. Мы договаривались, что он вынесет мне флакон. Но я так его и не дождался, а потом к подъезду парфюмера приехала полиция…

Час от часу не легче! Выходит, лаборанта-химика могли убить из-за денег? При нем, наверное, была крупная сумма?

Получается, эта информация все меняет?

— Лика, я уверен, что вы не будете осложнять мне жизнь и не скажете обо всем этом следователю. Просто покажите ему мое фото со статуэткой — и он отстанет от вас. — Сергей мягко улыбнулся и покачал головой. — Ну не смотрите на меня, как на чудовище. Не думаю, что имею отношение к смерти Иванова. Мое намерение украсть флакон тут ни при чем. Просто так совпало. И нет ничего удивительного в том, что подобные старинные предметы вызывают такой нездоровый ажиотаж. За раритетом охотился кто-то еще. Кто-то кроме нас с Ивановым.

Я смотрю на красивое лицо Давыдова и пытаюсь примерить на него роль убийцы.

Допустим, он не хочет платить лаборанту. Поднимается в мастерскую и убивает Юрия…

А если бы Иванов не оставил дверь открытой?

А если бы он оттолкнул Давыдова и выбежал из квартиры?

А бизнес, а репутация?

Нет, не могу при всем своем мощном творческом воображении представить, чтобы этот невозмутимый респектабельный мужчина рискнул своим положением ради банальной экономии.

Он бы скорее заплатил Иванову, чтобы заполучить понравившуюся вещицу. Он так бы и сделал. Если бы Иванова не убили…

— Сергей, вам приходилось пересекаться с экспертом Казько?

В лице Давыдова не дрогнул ни один мускул.

Бизнесмен покачал головой, а я подумала, что преступник при упоминании имени жертвы никогда не сможет смотреть таким равнодушным взглядом…

* * *

Я жду в студийной гримерке певицу Марию Захарову и волнуюсь, как студентка журфака перед первым интервью.

У Маши — талант. В творческом плане она ни на кого не похожа. Ее тексты и музыка производят на меня наркотический эффект. Слова моментально запоминаются, мотив звучит в унисон душе, хочется постоянно слушать и переслушивать диск с новым альбомом. Машины песни — это вкус моих первых поцелуев, и радость от объятий прохладного моря в жаркий день, и отчаянная вера в то, что за тяжелыми свинцовыми облаками обязательно скрывается самое потрясающее яркое солнце — пусть оно пока не видно, но очень скоро его исцеляющее тепло поможет, надо только верить…

Я чувствую смущение. В Машиных текстах слишком много меня. У нас словно общая нервная система. И я не знаю, как себя вести с человеком, который так сильно на меня похож внутренне.

А еще я ее побаиваюсь.

Вспоминаю, как она разбивала камеры журналистам, как материлась хуже сапожника…

Грань между эпатажем и хамством Мария Захарова не чувствует. Ей совершенно наплевать, кто что о ней подумает или напишет.

Должно быть, Мария полагает, что, оскорбляя людей безо всяких оснований, она выглядит сильной хулиганкой. Я же не считаю, что истинной силе надо обязательно посылать всех и каждого в район половых органов. Поэтому мне страшно. Боюсь разочароваться в певице по человеческим характеристикам. Никогда не знаешь, чего от нее ждать. Маша может выкинуть все, что угодно.

— Подваливай в студию, — сказала Мария по телефону, даже не услышав причины, по которой я хочу с ней встретиться. — Не очкуй, Ликуся, все будет тип-топ.

Хамка!

Но отзывчивая. И очень талантливая…

— Слушай, а ты же писательница? Я помню, читала твои опусы в самолете, прикольно, мне нра… Так а чего, тебя в тюрьму могут упаковать? А ты против? Ты не выпендривайся, киса! Представляешь, какие романы ты будешь писать, когда на нарах реально посидишь?! Да ты должна ноги этому следаку целовать! Баланды поешь, в камере настоящей посидишь! Круть немереная! Слушай, а может, он меня посадит? Если ему так надо кого-то посадить — пускай меня пакует, а я потом таких песен напишу! Понимаешь, бытовуха эта устроенная, еда в ресторане, фитнес-центр… Творчеству кирдык, художник должен быть голоден и свободен!

Похоже, Маша — холерик.

Ворвавшись в гримерку, этот вихрь успевает забросать меня вопросами, отыскать электронную сигарету и выпустить облачко вишневого дыма, расчесаться у зеркала — и тут же взлохматить пятерней короткую асимметричную стрижку, выпить минералки и полить ею же стоящую на подоконнике орхидею. А еще у нее свежая татуировка — змея, скользящая по шее, местами покрыта подсыхающими корочками, закусив губу, Маша рассматривает их, явно борясь с желанием оторвать.

Вопросов слишком много, половину из них я уже забыла.

Поэтому я просто сижу в кресле и наблюдаю за носящейся по гримерке шаровой молнией.

Мне кажется, что любой фонтан должен рано или поздно иссякнуть.

Я просто дождусь того момента, когда Мария прекратит суетиться, и мы поговорим.

— А ты хорошенькая… Будешь моей подружкой? Это ничего, если ты не лесби. Я тоже никогда не думала, что мне может понравиться женщина. Это надо просто попробовать…

От неожиданности я даже не могу пошевелиться. Пытаюсь встать, хочу удрать, мысли путаются. И вдруг Машины глаза оказываются совсем близко, я чувствую ее вишневое дыхание, и теплые губы касаются моих…

Я не просто не чувствую возбуждения.

Меня тошнит.

К горлу подступает комок, в животе все сжимается, и возникают опасения, что утренний бутерброд и чашка кофе вот-вот извергнутся из желудка прямо на безбашенную певицу.

Оказывается, я несовременно и хронически гетеросексуальна.

— Это ничего, что пока тебя не вставляет. — Маша отрывается от моих губ и весело улыбается. — Приходи ко мне в гости сегодня. У меня как раз нет подружки. Расстались по обоюдному согласию. Я считаю, когда отношения не в радость — надо разбегаться, что нервы мотать? Может, мы с тобой поладим? Мне нужен кто-то рядом. Мне просто капец как надо спать не одной! Если у тебя есть мужик, это ничего. Ты очень быстро бросишь его! Секс с женщиной намного лучше, поверь. К тому же девочка никогда тебя не обманет и не предаст.

— Маш, я замужем. И у меня ребенок. Мне приятно, что ты находишь меня привлекательной. Но… блин… я не по этой части… ну просто совсем, понимаешь? Песни твои обожаю. Вот и все, в общем… Не знаю, что сказать. Никогда не была в такой ситуации…

— Ладно, проехали. Сама не знаешь, что теряешь! — Маша плюхается на диван, забрасывает ноги в тяжелых ботинках на спинку и с непосредственностью ребенка показывает мне неприличную комбинацию со средним пальцем. — Конечно, можно было бы тебя на хрен отсюда погнать. Но ладно уж, че там тебе про Орехова надо рассказать?

— Маш, он показывал тебе духи «Красная Москва» в старинном флаконе?

Певица морщит курносый носик:

— А то! Меня чуть не стошнило от этой бабушатины.

— Ты знаешь эксперта Сергея Казько?

— Эксперта — это критика музыкального? Буду я еще внимание на всяких козлов обращать! Никогда не читала весь этот бред, который про меня пишут. Есть пресс-секретарь продюсера — пускай она в какашках ковыряется!

— Эксперта — это значит криминалиста. Сергей Казько занимался экспертизами — отпечатки пальцев, следы на месте происшествия.

— И что? Мне надо что-то сказать по этому поводу? Где я и где криминал! Никогда ни с чем подобным не пересекалась! Так значит, сексом со мной заниматься ты не будешь? Ну ты чудачка! В этой жизни все надо попробовать!

Нет.

Это не она.

Имитировать такую некомпетентность настолько натурально невозможно.

Не думаю, что Захарова хорошая актриса.

Ее роль — сильной хамоватой женщины — выглядит крайне неубедительно.

Маша — просто хрупкая девочка, которая лихорадочно ищет тепла. Она не находила его слишком долго, отчаялась — и сейчас пытается делать вид, что ей и так неплохо живется. А живется — плохо. Несмотря на талант и популярность…

* * *

Я возвращаюсь в свою деревню и думаю о том, какая же я все-таки бестолковая. После встречи с Марией Захаровой, оставившей неприятный осадок, мне надо было сделать то, чего и хотелось — вернуться домой, набрать ванну воды с клубничной пеной и смыть с тела ощущение липких гадких прикосновений. Но я же самая умная! Мне же всегда больше всех надо! Жалость к себе — непозволительная роскошь. Только вперед — быстрее, выше, сильнее. Зачем — не знаю. Но я так привыкла — не давать себе слабины… А ведь если разобраться — ни к чему хорошему топтание на горле собственной песни не приводит. Да, сначала вроде бы все складывалось неплохо. Актриса Екатерина Савицкая в телефонном разговоре согласилась со мной встретиться. Без особого энтузиазма в голосе, конечно. Но тем не менее. Я, как дура, радостно помчалась на другой конец Москвы. Чтобы по итогу остаться с носом!

Как оказалось, Екатерина Савицкая живет в замечательном таунхаусе неподалеку от аэропорта Домодедово. Поселок располагается среди вековых сосен, создавая полную иллюзию отсутствия поблизости аэропорта и прочих объектов цивилизации. Найти нужный мне коттедж оказалось просто — он, как и объясняла актриса, располагался возле чудесной детской площадки. На этом мое везение закончилось — дверь открыла, как я первоначально подумала, помощница по хозяйству Екатерины Савицкой. Бойкая наглая девица смерила меня презрительным взглядом и сообщила, что ей бы тоже очень хотелось встретиться с Екатериной Савицкой. И помочь мне она ничем не может. А если бы и могла — то ни за что бы пальцем о палец не ударила! Выглядела девушка очень вульгарно — колготки в сеточку, кроваво-красные губищи, выбеленная грива нарощенных волос.

— Послушайте, но мы же с Катей договаривались по телефону! Она сама сказала — приезжайте! — завозмущалась я, когда первый шок от словесного ледяного душа и диковатой внешности прошел.

— Не знаю я, с кем вы договаривались, — заявила девица, меча неприязненные взгляды. — А папа римский вам, случаем, аудиенцию не назначил?

На какой-то момент у меня закралось подозрение, что я не туда попала, ошиблась коттеджем. Но в прихожей висел очень красивый портрет актрисы, афиши с ее спектаклей, плакаты кинорекламы. При этом голос наглой барышни почему-то казался мне немного знакомым.

Должно быть, услышав наши пререкания, со второго этажа спустился муж Савицкой, популярный актер Антон Гречко. Похоже, он успел неплохо провести время в компании со спиртным: от актера явно пахло коньяком, к тому же, спускаясь по лестнице, актер слегка пошатывался. Отправив девицу, Антон смущенно пояснил, что Екатерина в театре на репетиции, а мобильный телефон оставила дома.

— Дина — Катина массажистка, должно быть, ответила на ваш вызов. — Антон расстроенно вздохнул. — У Диночки специфическое чувство юмора, но массажистка она отменная. Потому и терпим, и прощаем. А Кате вы вечером позвоните. Часикам к девяти, думаю, она точно до дома доберется.

Мне оставалось только попрощаться, сесть в свою машину и поехать в деревню, ругая себя за напрасно потраченное время.

Впрочем, ладно.

Больше никаких упреков и грустных мыслей.

Погулять со Снапом, покормить песика, сделать и себе пару бутербродов. А потом — ванна, ванна, ванна, теплая водичка, клубничная пена, все рассуждения и аналитические выводы потом.

Я доехала до дома, загнала машину во двор, вышла из «Тойоты» — и чуть не упала.

Мой рыжий приветливый мальчик едва не сбил меня с ног. Он пытался встать на задние лапы, облизать мне лицо, молотил хвостом. А я никак не могла разделить его радости. Потому что не понимала, как собака оказалась во дворе. Уходя, я, естественно, закрыла ее в доме! Соседи, у которых были ключи, никогда не стали бы заходить в наш дом, предварительно не позвонив. И уж конечно, они не оставили бы собаку на улице без присмотра.

Я смотрела на приоткрытую входную дверь (она была закрыта неплотно, явно виднелась щель, через которую на участок выбежал Снап) и понимала, что мне очень страшно заходить в свой собственный дом…

Глава 6

Первая реакция — набрать Седова и поплакаться на свою беду. Но потом я представила, какое у него будет лицо и сколько «нежных» слов он выскажет в мой адрес. И приняла глупое смелое решение действовать самостоятельно. В багажнике моей машины давно стояла сумка со всяческими инструментами, электронасосом и прочей автомобильной дребеденью. Сама я, конечно, никогда бы не запаслась подобными аксессуарами. Все равно мои познания об устройстве автомобиля ограничиваются месторасположением топливного бака и емкости для стеклоомывателя. В случае поломки мне проще вызвать эвакуатор, чем пытаться понять, что именно сломалось в машине, и уже тем более — ее чинить. Но Андрей считал иначе: «Пока ты будешь ждать эвакуатор — кто-то из мужиков точно остановится, чтобы спросить, что случилось. Иногда достаточно гайку подкрутить на том же аккумуляторе — и можно ехать дальше. Или «прикурить» разрядившийся аккумулятор — пара минут. Так что не спорь — инструменты в машине должны быть». Я и не спорила. В общем, какая разница, что муж запихнет в багажник. Мне в руках все это не носить, ему — спокойнее.

Сейчас я копалась в той самой сумке, выискивая ключ потяжелее.

Бедный мой Андрей… О таком варианте использования инструментов он явно не думал…

Ключи в сумке, как оказалось, были небольшие, нетяжелые и совершенно непригодные для самообороны. Зато я отыскала классную саперную лопатку, явно подходящую для того, чтобы двинуть по голове злому человеку.

Вооружившись, я подозвала Снапа (защитник из него никакой, но вместе с собакой мне, по крайней мере, менее страшно), поднялась на трясущихся ногах по ступенькам, вошла в коттедж.

Похоже, в нашем доме явно что-то искали. Уже в прихожей все было разворочено и растерзано: одежда из шкафа-купе валялась на полу, ящик для обуви был пуст, зато мои туфли и ботинки Андрея образовали на полу внушительную горку.

Снапик грустно вздохнул, вильнул хвостиком, пытаясь меня утешить — и мы пошли дальше.

На кухне — разгром.

В комнате для гостей на первом этаже вещей не было — так злоумышленник стащил с кровати матрас, распотрошил подушки.

Наша гардеробная — блин, вот же блинский блин, все шмотки сорваны с вешалок. Костюмы Андрея просто помялись, а мое тонкое бирюзовое шифоновое платье, в котором я так любила фотографироваться на фоне моря, разорвано; вижу отпечаток обуви на клочке светлой ткани.

Гостиная — тоже картина малоутешительная: все книги сметены с полок, все сувениры…

— Может, это просто вор забрался в коттедж? И с Ореховым этот разгром никак не связан? — поинтересовалась я у Снапика, разглядывающего окружающий бардак с явной грустью. — Денег мы дома не храним, драгоценностей тоже нет. Андрей пару раз дарил колечки с бриллиантами, я попросила их держать на работе в сейфе. По нашему дому периодически ходят строители, и мне не хотелось, чтобы подарки Андрея исчезли. Но нет, тут был не простой вор. Мои планшет и ноутбук целы. Сумка с зеркальным фотоаппаратом и дорогими объективами — тоже. Если бы стояла цель ограбить — ценные вещи бы забрали…

Снап встал на задние лапы и попытался лизнуть меня в щеку. Я уклонилась от собачьих объятий, но потрепала пса по рыжей головушке.

Мой Снапи не умеет защищать, он рад любому, даже незнакомому человеку, заходящему в дом. При этом он понимает, что иногда от него ждут именно качеств защитника, не предусмотренных породой. И тогда сильно расстраивается и переживает.

— Снапи, ты самый лучший в мире пес, — пробормотала я, почесывая собаку за ушком. — Да, ты не овчарка, которая разодрала бы грабителя на клочки. Но зато я могу спускать тебя с поводка и не бояться, что пострадают дети наших соседей. И ты — такой интеллигентный парень, ты — настоящий благородный лорд…

Я опустилась на пол, прижалась спиной к стене, достала сотовый телефон.

Все равно, как ни крути, придется звонить Седову.

А что, если в моем доме преступник оставил «пальчики»? Вдруг у меня побывал тот самый человек, который убил Иванова и Казько? По «пальцам» его могут вычислить (к тому же они есть в базе МВД), и я не имею права скрывать от следствия эту информацию.

Кстати, интересно, чего добивался этот урод, распотрошивший наш коттедж? Похоже на акцию устрашения. Он хочет, чтобы я прекратила поиски? Возможно. Но… Как-то все-таки слишком много вокруг беспорядка…

Бардак — это не страшно.

Я не испугана — я зла.

А ведь если бы меня хотели испугать — это легко можно было бы сделать.

Причинили бы вред моему доверчивому Снапу… Демонстративно повредили бы игрушки Дарины… Сделали бы что-нибудь мерзкое с нашими фотками — они по всему дому в рамочках расставлены…

Нет, похоже, меня не хотели пугать. В коттедж забрались потому, что что-то искали. И случилось это после визита Орехова.

Совпадение? Или за парфюмером следили, и он банально привел за собой хвост? Но что можно искать в нашем коттедже?!

Впрочем, зачем терзаться вопросами. Лучше позвонить!

Номер Орехова в телефонной книжке я искала со скрытой радостью. Нелицеприятный разговор с Седовым пусть ненадолго, но откладывается. Володька мне голову открутит — и будет прав. Но все это произойдет немного позже. А пока…

Пока Орехов почему-то не берет трубку. Хотя нет, ответил.

— Алло, Стас? Вы слышите меня?

В трубке была тишина, и я подумала, что, наверное, мобильная связь в этой части дома не очень хорошая.

Я вскочила, переместилась на кухню, где всегда была самая лучшая слышимость, но Стас по-прежнему не отзывался.

Я уже собиралась ему перезванивать, как вдруг в трубке раздалось какое-то булькание, в котором я не сразу узнала голос Орехова:

— Он был в мастерской, он может добраться до тебя. Будь осторожна. Он может убить…

— Он?! Кто он?! С вами все в порядке? Вызовите полицию! Вы можете позвонить в полицию?!

Ответа на свои вопросы я не получила.

В трубке раздавались булькающие звуки, которые потом сменили гудки.

* * *

У меня дежавю.

Мастерская Орехова, просторный зал для приема клиентов, разбросанные флаконы, журнальный столик, лужа крови, тело — и звенящие вокруг тонкие пронзительные ароматы.

Бросаюсь на колени, пытаюсь найти пульс на шее Стаса — и с облегчением выдыхаю. Живой, сердце бьется.

Хватаю мобильник, вызываю «Скорую».

Звоню Седову, коротко рассказываю о произошедшем.

Вот теперь — все.

Мой гражданский долг выполнен.

Какое счастье, что Орехов оказался в мастерской, а не у себя дома, например! Я не знаю его домашнего адреса, и на выяснение всех деталей ушло бы много времени. А если бы трагедия произошла не дома, а на какой-нибудь улице, просчитать которую у меня не было шансов? Об этом вообще лучше не думать…

Стас шевельнулся, я повернулась к нему и забеспокоилась.

Его ранили в плечо, похоже на удар ножом (а самого ножа — я осмотрелась по сторонам — нигде не видно, наверное, преступник унес его с собой). Возможно, рана глубокая. Крови вытекло визуально больше литра. А что, если там повреждена какая-то артерия и парфюмер отправится к праотцам до приезда врачей?

Я осмотрелась по сторонам, не увидела ничего подходящего для перевязывания раны, и в ту же секунду вспомнила про свой шикарный длинный шарф.

Да ведь лучшего бинта не найти!

Сорвав шарфик, я попыталась немного приподнять Стаса.

Губы парфюмера шевельнулись.

— Мама… Ты ненавидишь меня… Но я же ни в чем не виноват…

Я перепугалась. Парфюмер уже видит вместо меня маму — дело плохо.

— Стас, потерпите немного, сейчас «Скорая» приедет! Я перевяжу плечо! Главное — вы держитесь, не теряйте сознание. Слышите меня?

Его веки мелко задрожали, по телу прокатилась волна судороги.

— Мама, ты никогда не любила меня…

…Любовь пахнет ванилью. И чаем. Еще немного — розами и сиренью. Большинство мам, приходивших за детишками в детский сад, пахло именно так. Они весело болтали с воспитательницами, спрашивали про своих сыночков-доченек — и Стасу казалось, что он переносится в залитый солнечными лучами сад, где весело щебечут птицы и нагретые листья придают воздуху едва ощутимый прозрачный аромат свежей зелени… Только от его мамочки никогда ничем подобным не пахло. Она все время была окутана ледяным стерильным облачком, не имеющим запаха и словно бы отталкивающим Стаса сотнями маленьких противных холодных влажных лапок.

Мама никогда не спрашивала у воспитательниц, как Стасик кушал и спал ли в тихий час.

Она никогда не брала Стаса за руку или на руки.

Он запомнил, как мама просто сажала его в коляску, и, нахмурившись и поджав губы, катила ее домой. А потом, когда коляска уже стала слишком мала, она просто шла впереди. И Стас очень старался не упустить из вида ее ровную спину, длинную юбку и не потеряться в толпе прохожих. Поспевать на маленьких ножках за большими ногами было очень непросто.

Мама не играла с ним, не читала книжек, практически не разговаривала.

— Помой руки. Садись за стол. Ложись спать.

Только подобные указания. Вот и все разговоры. Даже голос ее в памяти не сохранился. Слишком редко он звучал.

Стасик всегда понимал — в их семье что-то не так. Не понятно почему, но есть вот это ледяное молчание, душное безмолвие, вечная резкая морщинка на мамином лбу. Всего этого не должно быть, это слишком тяжело и неправильно. Ничего подобного нет в других семьях. Только вот ему почему-то не повезло.

Иногда Стасику хотелось закричать что есть сил, упасть на пол, дрыгать руками и ногами, расколотить посуду. Сделать хоть что-нибудь, что освободит его от вечной боли, сидящей глубоко внутри. Но Стасик боялся таких мыслей. Так боялся, что и дышать было тяжело. Почему-то он совершенно точно знал: достаточно малейшего повода, чтобы мама раздавила его, как мерзкое насекомое. Даже при падении он старался не плакать. Мама всегда утешала его с видимым усилием, ее неимоверно раздражало, когда сыну требовалась помощь.

— Мам, а где мой папа? — однажды спросил Стасик с замирающим сердцем.

Он уже понимал, что папы есть не у всех мальчиков и девочек. За многими детками, точно так же, как за ним, в садик всегда приходит только мама. И это в принципе не так уж и страшно. Некоторые женщины довольно равнодушно жалуются воспитательницам на «своих бывших козлов», наверное, и являющихся теми самыми папами, которых в детском садике никогда не видели. «Козлы», судя по выражению женских лиц, — это хуже, чем плохая погода, но все-таки значительно лучше повышения цен.

Стасик задал вопрос про своего отца и даже собирался участливо уточнить, не является ли он «козлом». Но не успел.

— Никогда не спрашивай меня о нем! — истерично закричала мама.

Она выхватила декоративные пластмассовые цветы, стоявшие в вазочке, и яростно хлестнула Стаса по лицу. Пластиковый цветок повредил ему глаз, и еще долго окружающая действительность виделась Стасу в зыбком дрожащем тумане.

В общем, с мамой все было плохо и сложно.

Ровесники и ровесницы, обласканные родителями, казались Стасу существами с другой планеты. Он не мог себе представить всего роскошного тепла их жизни, как они не понимали его болезненного ледяного мира. Стас не испытывал зависти. Но разговаривать или играть с другими детьми казалось ему занятием совершенно бессмысленным.

Зато у него были запахи.

Он улыбался, вдыхая аромат нагретой солнцем лакированной шкатулки из сандалового дерева, радовался хрустально свежему воздуху после дождя; различал нюансы в ароматах цветущих яблонь возле дома и рядом с детским садиком.

Женщины, пользовавшиеся духами, заставляли его мелко-мелко втягивать ноздрями воздух. Ароматы парфюма казались Стасу чем-то невероятно прекрасным, сказочным, праздничным.

У мамы духов никогда не было. Она вообще практически не пахла. След шампуня, легкий аромат мыла, запахи кожи и волос — все это было таким прозрачным, акварельным, безжизненным, тревожным.

Стасик, хранящий в памяти запахи множества людей и умеющий их мысленно воспроизвести, терялся, понимая, что запах родной мамы ему практически не знаком.

Единственная ассоциация с запахом матери — запах смерти.

Почувствовал его Стас совершенно внезапно и неожиданно. Через дверь детской комнаты вдруг стал литься, как проливной ливень, сладковатый удушливый аромат с яростными едкими следами мочи и кала. Он шел слоями, словно капустные листья. Когда вдруг обнажилась «кочерыжка», запрятанный под сладкими покрывалами стержень, состоящий из горьких нот полыни, истлевшей древесины и душной магнолии, Стасику стало невообразимо страшно.

Он упал на постель, забрался с головой под одеяло, зажал нос пальцами, но ливень тревожного запаха скоро проник и в это убежище.

Понимая, что произошло что-то страшное, Стасик отбросил одеяло, встал с постели и пошел в мамину комнату.

Мама висела на люстре, лицо ее было синим, вывалившийся изо рта язык — черным. А еще она обмочилась и обкакалась. Стасик потрогал мамину руку — и вздрогнул от ее ледяной неподвижности.

Все происходящее воспринималось как-то очень странно, со стороны.

Стасик видел маму, висящую на люстре, себя, стоявшего рядом, и понимал, что в голове этого самого Стасика роятся бессвязные лихорадочные мысли.

Тот мальчик думает, что, наверное, ему надо что-то делать. Глупо стоять вот тут, рядом с уже давно мертвой мамой. Но что именно надо делать — понять никак не получается…

Так и не решив, что предпринять, Стасик вернулся в свою комнату, забрался в постель, накрылся с головой одеялом и долго плакал. Соленые слезы разъедали кожу, создавая болезненно-завораживающий аромат. А потом Стасик уснул и проснулся от резкого запаха котлет и тушеной капусты. Он открыл глаза, увидел стоящую возле его постели пожилую полную женщину в длинной серой кофте (от кофты и шли насыщенные запахи кухни).

Женщина всхлипнула, неловко погладила Стасика по голове шершавой ладонью.

— Вот и отмучилась твоя мамка, — пробормотала женщина, и по ее покрасневшему морщинистому лицу побежали слезы. — Не было у нее счастья. Снасильничали ее. К соседу нашему сын приехал, Володька. А мама твоя Сережку Малышева любила, из армии его ждала. Но тот подонок, папашка твой, отказа никогда не знал. А когда дочь моя бедная поняла, что понесла — аборт уже поздно было делать. Так и мыкалась с тобой. А у тебя одно лицо с иродом этим Володькой… Пока ты маленький был — держалась еще моя дочка, в хлопотах вся. А сейчас вот сломалась. Не смогла она с этим жить. И с тобой не смогла… Стасик, ты пойми — я одна тебя не потяну. У меня пенсия маленькая, ноги больные. Родни нет у нас. Придется в детский дом тебя пристраивать. Не обижайся, пожалуйста. Просто другого выхода я не вижу…

Он слушал всхлипывающий голос, деталей не понимал. Ясно было только одно — ничего хорошего с маленьким Стасиком больше уже не случится…

… — Лика? Вы живы? — едва слышно бормочет Орехов.

Я с облегчением выдыхаю.

Стас, похоже, уже начинает воспринимать действительность. Он узнал меня, галлюцинации отступили. Может, продержится до приезда врачей?!

Блин, с нашими московскими пробками «Скорая» едет вечность…

— Я виноват перед вами, наверное. Простите меня. Но в этой жизни — каждый сам за себя, — бормочет парфюмер, облизывая пересохшие губы.

— В чем вы виноваты?

— Я вас предал. Воспользовался вашей доверчивостью. Вы простите меня? Моя бывшая жена права: я не умею думать о других, только о себе. Так уж получилось. Простите меня, пожалуйста…

Глаза Орехова буквально впиваются в мои, словно бы пытаясь рассмотреть в них прощение.

За что мне его прощать?

Пугают меня подобные разговоры.

И где же, в конце-то концов, эти врачи?!.

…Про то, что детский дом кажется ему раем, Стасик предпочитал помалкивать. Один раз сказал, что очень тут ему нравится в сравнении с жизнью вместе с мамой — мальчишки дождались ночи, прокрались в спальне к его кровати, заткнули рот подушкой и отметелили.

— Лучше родных родителей никого нет!

— Меня мама домой заберет!

— А меня усыновят! В детдоме не может быть хорошо, ты понял?!

Они били его, выкрикивали сокровенные мечты и надежды, а Стасик с изумлением принюхивался.

Сердясь, мальчишки выделяли странный свеже-сладкий запах. Он не имел ничего общего с резкой кислостью застарелого пота, он не напоминал терпкость свежевспотевшей кожи. Пожалуй, Стас даже был готов потерпеть тумаки подольше, чтобы окончательно понять и запомнить, как пахнут злоба и ярость.

Бабушка никогда не навещала Стаса. И он скорее был рад этому факту, чем расстроен. Бабуля работала в заводской столовой, и в ее одежду намертво въелись запахи кухни, вызывавшие у Стаса мучительную мигрень.

Детдомовские дети ходили в школу, расположенную в соседнем дворе.

Учился Стас плохо. Ни литература, ни математика его не интересовали. Изучив запахи в кабинетах (больше всего ему нравилось, как пахнет в кабинете труда — канифолью, металлом, свежим деревом), Стас все уроки напролет составлял свои, как он мысленно выражался, «ароматные букеты». Добавлял к прохладному струящемуся аромату бутона белой розы немного ландыша и жасмина, потом анализировал: раскроет или, наоборот, затушует композицию нота растертой мяты или терпкой ванили.

Интуитивно он понимал: нужно знать, как извлечь запахи; как закрепить их на основе; как добиться того, чтобы придуманный «букет» не менялся при воздействии света и температуры.

Появление в расписании химии и физики помогло найти ответы на эти вопросы.

Поощряя интерес детдомовского мальчишки, молодая учительница химии Вероника Павловна разрешила оставаться после уроков в лаборатории. Она принесла дистиллированной воды, спирт, небольшие колбы, в которых можно было смешивать составы.

«Подарю Веронике Павловне духи, — мечтал Стас, прикидывая, как бы совершить набег на Ботанический сад и украсть там множество головок роз для получения абсолю. — Она их понюхает и улыбнется».

Грабить Ботанический сад не пришлось. Как оказалось, родственница одной из детдомовских воспитательниц работает в цветочном магазине, и удалось заполучить громадный букет, закрученный в простую светло-бежевую бумагу. Розы были именно такие, какие и требовались Стасу: свежие, темно-бордовые, полураспустившиеся. Их лепестки сочились дивным тонким прохладным ароматом, очень благородным и изысканным.

Как рассказала Вероника Павловна, эфирные масла можно получить двумя способами: методом дистилляции и методом анфлеража.

В первом случае растительный материал помещают в контейнер, а потом либо кипятят в воде, либо подвергают воздействию пара под давлением. Во время этого процесса происходит изоляция летучих и нерастворимых веществ. Образующуюся смесь паров эфирного масла и воды конденсируют, и масляный слой отделяют.

Метод анфлеража состоит в том, что масло, испаряющееся из цветков, поглощается чистым, не имеющим запаха говяжьим или свиным жиром, нанесенным тонким слоем на стекло. Из образовавшейся душистой массы (помады) масло извлекают растворителем.

Учительница считала, что метод дистилляции с учетом их скромной лаборатории предпочтительнее, и Стас с Вероникой Павловной был согласен. Дистилляция займет меньше времени, да и растворитель без запаха, позволяющий извлечь масло из помады, отыскать сложно.

Стас обрывал лепестки и представлял, какие дивные ароматы можно составить при участии розового эфирного масла.

Но, увы, получить качественный продукт не вышло.

Наверное, температура при нагревании воды с лепестками должна была быть меньше. У Стаса в колбе образовалось масло, пахнущее чем угодно — старыми тряпками, мокрой собачьей шерстью, — но не дивной нежной розовой аристократичностью.

С жасмином дело пошло лучше. Он оказался не таким капризным, как роза, и охотно отдавал свой изумительный, сладко-свежий аромат. Еще, как выяснилось, очень просто добиться экстракции из цитрусовых — лимонов, мандаринов, апельсинов — методом холодного отжима.

Полученные парфюмерные композиции испарялись с кожи в течение получаса. Стас понимал, что для «придавливания» летучих компонентов нужны дорогостоящие вещества типа амбры или циветы. Однако ни купить, ни изготовить самостоятельно их было невозможно. Так что духами полученные парфюмерные композиции Стас не называл даже мысленно.

О, духи — это роскошь, это плотность, это шлейф, и стойкость, и переливающееся раскрытие пирамиды. Не надо свои эксперименты удостаивать такого величественного титула, рано.

Когда Вероника Павловна вдохнула подаренную ей смесь на основе эфирных масел жасмина, ландыша и лимона, на ее глазах выступили слезы.

— Я как дома побывала, — прошептала она, вытирая уголки глаз сложенным платочком. — Мамочка моя ландыши любила, папа ей всегда дарил. Они пахли на весь дом. А возле куста жасмина у нас беседка стояла. Мы там чай пили с лимоном. У тебя талант, Стасик! Я увидела свою комнату, родителей. Это просто чудо! Спасибо!

Он слушал комплименты, вежливо улыбался, а сам с волнением принюхивался. Собственный запах Вероники Павловны изменился. Обычно ее кожа едва уловимо пахла жженой резиной. Такой запах бывает, когда автомобиль резко тормозит по асфальту. Сразу после торможения, конечно, аромат очень насыщенный, от кожи некоторых людей, склонных к «резиновому» запаху, пахнет в сотни раз слабее, менее концентрированно. Вероника Павловна была обладательницей именно такой «резиновой» кожи. До недавних пор…

Сейчас ее запах изменился. «Резина» ушла, уступив место сливочной цветочной мягкости, легкой ванильной дымке.

Но запах не содержал пронзительно-острых нюансов, свидетельствующих о болезни, и Стасик решил, что поводов для беспокойства нет, и любимая учительница просто поменяла мыло на более душистое.

Она действительно была не больна.

Она была беременна.

Стас наблюдал за ее округлявшимся животиком с тоской. Он уже выяснил, что женщины еще перед рождением ребенка уходят в декретный отпуск. И опасался, что с приходом новой учительницы все его парфюмерные эксперименты и опыты закончатся.

Худшие опасения подтвердились.

Веронику Павловну сменила толстая седоволосая тетка, от которой за версту несло сигаретами и вином. Несмотря на то что Вероника Павловна просила ее позволить Стасу пользоваться лабораторией, новая химичка заявила, что «с этим глупым баловством будет покончено».

Еще одно светлое пятно в воспоминаниях о школе, кроме Вероники Павловны, — это возможность заработать самые настоящие деньги.

Тогда, на волне создания кооперативов, предприимчивые люди пытались получить доход и при помощи школьников.

Девочки шили наволочки и пододеяльники, мальчики делали полочки и табуретки.

В магазинах в те годы не было ничего, любые товары сметались с прилавков. И даже на нехитрые изделия, сделанные школьниками, был бешеный спрос. Сам по магазинам, конечно, Стасик не ходил — просто подслушал разговор об этом. «Кооператор» хвастался директору школы, что весь товар распродается мгновенно.

Стасик старался заработать как можно больше. У него была мечта — настоящие французские духи «Клима», стоящие, страшно даже подумать, целых сорок пять рублей!

«Клима», «Клима», ах!.. Невероятный калейдоскоп: начинают кружиться альдегиды, потом присоединяются нарцисс, ландыш, жасмин, фиалка, кажется, роза. Там есть что-то цитрусовое и сладость амбры, фруктовая нота (персик, слива, яблоко?) и что-то древесно-травяное. Из школьных учителей «Клима» по праздникам пользуются Елена Викторовна, англичанка, и кто-то из учителей младших классов. Когда они в такие праздничные дни проходят мимо — Стас весь тает в волнах нежного мягкого запаха. Но учительские «Клима» — восприятие со стороны, в шлейфе. Это в лучшем случае ноты «сердца» и «базы» (а «голова», конечно, раскрывается в квартирах женщин, когда они наносят по паре капелек за ушки изящной стеклянной пробочкой). А как хочется разнюхать всю пирамиду со своей кожи! Даже не верится, что такое возможно. При мыслях о «Клима» от волнения прямо живот болит…

Он успел скопить около тридцати рублей. Желанный флакончик становился все ближе. А потом Стас хотел положить очередной заработанный рубль в коробочку из-под леденцов, где держал свои сбережения. И весь похолодел — копилка оказалась пустой.

Конечно, он сообщил о краже воспитательнице. Но воришку не нашли. Так Стас понял, что мир устроен несправедливо. Можно иметь мечту, прекрасную и манящую. Можно стремиться к ней всем своим существом и делать все для того, чтобы ее достигнуть. Но внезапно какой-то ублюдок ломает ее, уничтожает хрупкую красоту, оставляя в душе горький пепел разочарования…

После окончания школы Стасу выделили комнату в общежитии. Увидев ее, он испытал противоречивые чувства. С одной стороны, хотелось срочно убежать в детдом, с его койками в два ряда, затасканными игрушками и вечным запахом компота. С другой — выходить на улицу было дико страшно. В общежитие Стас, еще несколько детдомовцев и воспитательница приехали на метро. При воспоминаниях об этом аде у Стаса тряслись руки.

Метро он не помнил, а может, и не знал никогда. Школа была в пяти минутах ходьбы от детдома, в цирк и бассейн детдомовских детишек возили на автобусе.

Первая поездка оставила неизгладимое впечатление от сочетаниея диких запахов, глубочайшего (до тошноты и головокружения) эскалатора, фырчащего яростного поезда и общего ощущения страшной, мрачной зажатости. От страха Стас в середине поездки даже утратил обоняние. Рецепторы отключились внезапно: вот только что был вокруг ядреный запах пластика и металла — и вдруг наступает стерильное всеобъемлющее ничто, все веселые и рокочущие голоса запахов смолкают, и ничего не остается взамен…

Сутки Стас провел в своей новой комнате. Сидел на койке, сжавшись в комок. Выходить куда-либо было дико страшно.

Сначала вернулось обоняние.

Стас уловил запах жареной рыбы и понял, что где-то рядом находится кухня. Потом он осознал, что очень хочет есть и в туалет.

Готовить его в детдоме научили. Стас умел варить кашу и макароны, мог поджарить картошку или яичницу. Он знал, что чай сладкий потому, что в него кладут сахар. Правда, чай с сахаром ему не нравился. Стас считал, что сахар в худшую сторону меняет естественный аромат чая.

С бытовой стороной самостоятельной жизни он худо-бедно разобрался довольно быстро. Потом привык к шумному многолюдному городу с его вечными текущими по улицам потоками людей, к глубокому стремительному метро.

Мальчишки-детдомовцы, жившие в той же общаге, быстро устроились на работу грузчиками в соседний магазин.

— Нормальная работа, платят хорошо.

— Да еще и картошки с капустой иногда с собой набрать можно, а если повезет — то и костей с мясом, из них суп хорошо варить.

Стас слушал, как ребята делятся впечатлениями, и понимал — нет-нет, ему нельзя ни в какие грузчики. Он запомнит все магазинные запахи за две недели. А что потом? Сойдет с ума? Нет, он создан для другого! И у него обязательно будет иная жизнь!

Стас планировал устроиться на парфюмерную фабрику или какое-нибудь предприятие, выпускающее косметику. Куда угодно, кем угодно — лишь бы поближе к запахам.

В справочной ему дали список адресов подобных производств. Стас обошел их все.

Где-то вежливо говорили:

— Извините, нам сторожа не нужны.

Где-то откровенно смеялись:

— Шел бы ты отсюда, мальчик!

Получив отказы по всем адресам из списка, Станислав придумал, что можно устроиться в магазин, продающий духи. А хоть уборщиком. Он станет протирать пыль с витрин — и ему даже не надо распечатывать коробочки, его нос уловит запах через любую упаковку, пусть не все из них раскрытие — но хоть что-то.

— Детдомовский ты, покрадешь у нас товар, — как сговорившись, твердили Стасу в больших и маленьких магазинчиках.

В общем, было от чего прийти в отчаяние. Начисленной ему пенсии хватало на оплату общаги, а на еду уже почти ничего не оставалось.

Стас питался хлебом и кефиром, и эта вынужденная диета обострила и без того тонкое обоняние до предела. Приближаясь к человеку, Стас чувствовал запах его волос, подмышек, половых органов, ступней, общий след мыла на коже, запах дыхания с нюансами съеденной пищи.

Ему было жизненно необходимо, как воздух, возиться с запахами, думать о нюансах, растворяться в них, просто быть рядом.

И никаких шансов на то, что когда-нибудь это получится, похудевший и небритый Стас не видел.

Ему было семнадцать с половиной лет. Выплата государственной пенсии, как объяснила толстая тетка-бухгалтерша, прекратится в восемнадцать. И на что жить потом?

Все чаще вспоминал он мать. Как она пахла смертью, как висела в петле с посиневшим лицом и черным вывалившимся языком. А ведь это выход, отличный выход из той жизни, терпеть которую больше невозможно…

Стас уже был готов. Он купил веревку. Понял, что крюк люстры не выдержит тяжести его худого длинного тела, а вот пожарная лестница, проходящая недалеко от балкона комнаты, очень прочная.

Только в тот день, когда он собирался уйти, все изменилось…

…Наконец-то, дождалась! В парфюмерную мастерскую приехали врачи и следственно-оперативная группа вместе со следователем Мироновым!

Владлен Ильич посмотрел на меня так, как будто бы это я чуть не отправила на тот свет Станислава Орехова вкупе с предыдущими убиенными — лаборантом Юрием Ивановым и криминалистом Сергеем Казько.

Судя по выражению лица следователя, ему очень хотелось высказать мне все, что он обо мне думает.

Однако профессионализм в нем взял верх. Он присел на корточки рядом с врачом, осматривающим Орехова, и поинтересовался:

— Как скоро его можно допросить?

Врач криво усмехнулся:

— Сейчас мы будем переливать этому человеку кровь прямо здесь. Он одной ногой на том свете, перевозить его уже нельзя. И дай бог, чтобы мы быстро узнали, какая у него группа крови и чтобы наши коллеги нам привезли ее быстро. Если вторая машина так же застрянет в пробках, как встали мы, — допрашивать его будете уже не вы…

…Стас думал дождаться ночи. Заканчивать жизнь самоубийством на пожарной лестнице днем — сущая глупость. Кто-нибудь обязательно увидит, вызовут «Скорую», милицию. Зачем это надо? А вот в темноте точно все получится. Фонарей немного, окна соседей уже погаснут. Ветер, пахнущий свежей зеленью и застарелой городской гарью, пожелает ему счастливого пути…

Стас думал, есть ли у Бога запах (в том, что есть Бог, он не сомневался, только Высшие силы смогли создать такое разнообразие дивных ароматов), когда дверь его комнаты приоткрылась и на пороге появилась стройная миловидная брюнетка с короткой стрижкой. Когда-то на ее серый шерстяной пиджак попала капелька «Опиума». Стас втянул ноздрями воздух и чуть не разрыдался от красоты аромата.

— Орехов Станислав Владимирович? — поинтересовалась брюнетка низким приятным голосом и протянула руку. — Нотариус Тамара Петровна Иванова. Я так понимаю, у меня для вас скорее приятные, чем печальные новости. Ваша бабушка умерла полгода назад. Вряд ли вы были близки, и вас это известие, скорее всего, не расстроит. Соседи говорили, что у нее имеется внук. Но мне пришлось приложить немало усилий, чтобы вас найти. Других претендентов на наследство нет. Вы можете вступить в права наследования имущества, а именно: дома с участком в 15 соток в Жуковском, квартиры двухкомнатной на проспекте Вернадского, сберкнижки с имеющимися на ней денежными средствами в сумме 7 тысяч 550 рублей.

— Это все мне? Все это мое? — растерянно залепетал Стас, когда удалось проглотить застрявший в горле комок.

Информация про дом и квартиру прошла мимо его сознания. Он только запомнил про огромные безграничные деньги. Это же можно купить и «Клима», и «Опиум», и «Шанель номер пять», и денег еще останется много-много…

От обрушившегося водопада счастья Стас едва не лишился чувств. Тамара Петровна прошла в комнату, деловито заставила его выпить таблетку валерьянки, потом сбегала на кухню и заварила чайку. А потом принялась осторожно выяснять, чем занимается Стас и как планирует распорядиться наследством.

Есть люди — прирожденные организаторы. Они быстро вычленяют главное, определяют цель и указывают на оптимальный путь достижения этой цели. Тамара Петровна принадлежала именно к их числу.

Через полгода Станислав уже жил в Жуковском, московскую квартиру сдавал (как это и делала бабушка, вот откуда на ее сберкнижке образовалась внушительная сумма), учился на химфаке МГУ (куда сам Стас поступать ни за что бы не рискнул, но нотариус выяснила, что детдомовцев берут вне конкурса). Тамара Петровна все разузнала: обучают парфюмеров во Франции, есть несколько школ, но для учебы во всех непременным условием является наличие высшего химического образования.

— Выезд я организую тебе по своим каналам. Возможно, обучение во Франции будет платным, если сбережений не хватит — придется продать дом или квартиру, — рассуждала Тамара Петровна, приезжая к Стасу в Жуковский.

Квартиру и правда пришлось продать. Тамара Петровна не успела спасти деньги Стаса от инфляции, и к тому моменту, когда предстояло ехать в Париж, никаких сбережений у Стаса давно не имелось. Зато выезжать за границу уже можно было совершенно свободно.

За вступительные экзамены в Высшую школу парфюмерии в Париже Стас почему-то не переживал совершенно.

Ему казалось, что с его тонким обонянием он справится с любым испытанием. Боялся за английский, на котором полагалось отвечать на экзамене, переживал за французский, которым придется пользоваться, чтобы добраться из аэропорта до студенческого городка в пригороде Парижа. Вот правильно объясниться — это сложно. А запахи с блоттеров распознать — ерунда.

Однако то, что на экзамене звучало с одной из бумажных полосок, вызвало у Станислава шок.

Он без труда определил жасминовое эфирное масло, розу и ландыш. А потом растерянно посмотрел на членов приемной комиссии — улыбчивых горбоносых дядечек в красивых пиджаках и галстуках (никто из их не пользовался парфюмом; должно быть, старались не сбивать абитуриентов посторонними запахами).

Дядечки выглядели приветливыми и невозмутимыми.

И Стас решил, что у него начались ольфакторные галлюцинации.

Блоттер номер четыре пахнул мужской спермой. Самой настоящей мужской спермой! Никакого циветта, мускуса или кастореума, довольно удачно имитирующих запахи секреции человеческого тела. На блоттер просто нанесли сперму.

Во-первых, Стас не знал этого слова по-английски. Во-вторых, даже если бы и знал — то ни за что не решился бы его произнести в столь уважаемом обществе.

— Я не могу определить этот запах, — пробормотал Стас, вопросительно глядя на дядечек.

Один из них пожал плечами и махнул рукой:

— Значит, вы не будете учиться в Высшей школе парфюмерии. Для того чтобы перейти на следующую ступень испытаний, надо ответить на все вопросы.

Нет.

Нет-нет, это невозможно.

Что он говорит, этот француз!

Ему-то хорошо, работает, наверное, на какой-нибудь крутой парфюмерной фабрике, делает заказы для известных марок.

Стасу тоже так надо. Он живет только этим, лишь своей мечтой.

Уйти сейчас отсюда — это значит умереть.

Чувствуя, как по щекам текут слезы, Стас снял ремень брюк, приспустил трусы, вытащил член и заплетающимся языком пробормотал:

— Прошу меня простить. Я не знаю этого слова по-английски. Когда мужчина и женщина делают секс и мужчине хорошо, у него отсюда, как молоко, но не молоко, а после — финиш…

Его сбивчивую речь прервали аплодисменты.

Потом выяснилось, что на экзаменах любили устроить вот такие заподлянки…

Кому-то из абитуриентов попался блоттер с дерьмом, кому-то — с рвотными массами, а кому-то — с женским по́том (причем когда парень ответил просто «по́том», ему чуть не засчитали неправильный ответ, но он успел уточнить).

Увидев свою фамилию в списке зачисленных студентов, Стас мысленно возблагодарил Бога и Тамару Петровну и позволил себе любить все парижские запахи. Ведь ближайшие два года они точно никуда не исчезнут.

Париж пахнул изумительно: клейкими каштановыми листочками, ванильными круассанами, пропитанными коньяком бисквитными десертами, легкой свежестью Сены. И конечно, духами. Французы обожали парфюмерию, пользовались ею каждый день — и Стас, добираясь до лекционного корпуса, успевал улыбнуться, как старым знакомым, шлейфам «Шанели номер пять», «Фиджи», «Фаренгейта» и «Эгоиста».

Каждый студент получил по увесистому чемоданчику, в котором находились пузырьки с образцами разных ароматов. Там было более 500 запахов. И энтузиазм Стаса, который был уверен, что выучит их всех за пару недель, поубавился. Оказалось, что запоминаются ароматы медленно. Через час рецепторы уже ничего не различают. Поэтому студентам и выдаются такие чемоданчики — чтобы они занимались утром, до лекций, и после обеда.

Впрочем, сказать, что Стас был счастлив — это значило ничего не сказать. Да он просто парил в небесах чистейшего восторга! Он никогда не спускался с них! Им читали лекции авторы самых знаменитых парфюмерных композиций! Можно было спросить, как сочинялся тот или иной известный аромат, почему он вышел именно таким!

Стас был так увлечен учебой, что даже не ответил на флирт двух очаровательных француженок — Анны-Марии и Джулии. Тогда за ним попытались ухаживать однокурсники-геи — тоже без особого успеха. Стасу было наплевать, что ребята считают его нелюдимым и ограниченным. У него не было потребности ни в сексе, ни в общении. Его интересовали только запахи, у него имелась возможность заниматься лишь этим — и Стас был невероятно, фантастически счастлив.

— А твой отец — парфюмер? В России тоже есть парфюмерные фабрики? Там ждут, когда ты закончишь обучение? — интересовались однокурсники.

Сначала Стас, опьяненный поступлением, Парижем и новыми запахами, не придавал никакого значения таким вопросам.

Какая разница, чем занимается отец? Главное, чтобы он сам, Стас Орехов, с отличием окончил Высшую школу парфюмерии.

При чем тут парфюмерное производство в России? Во Франции есть десятки, если не сотни фирм, занятых выпуском парфюма и прочей ароматизированной продукции. Пусть сразу в «Шанель» не возьмут — но куда-нибудь да удастся устроиться с дипломом в кармане.

Как же он ошибся! Все попытки после года обучения присмотреть себе будущее место работы провалились!

Оказалось, парфюмерный мир — это мир династий. Работа в этой среде передается в прямом смысле слова по наследству, людей со стороны никто не хочет принимать в штат, какими бы профессиональными качествами они ни обладали!

Еще одно потрясение случилось, когда Стас уже заканчивал обучение. Тогда пошла первая волна по запрету целого ряда натуральных компонентов для изготовления парфюма.

— Скоро будут запрещены в производстве дубовый мох, абсолю жасмина, гелиотропин, ряд масел цитрусовых, — сказал на лекции профессор, читавший основы химического производства.

— Но почему? А что будет с шипрами, ведь дубовый мох является необходимым компонентом? Какая «Шанель» без жасмина? — зашумели студенты.

— Здоровье людей не улучшается. В мире все больше аллергиков и астматиков. Для кого-то подобные вещества могут стать смертельными.

Мадлен, сидевшая на первой парте (она очень нравилась Стасу исключительно славянской манерой носить косу и была единственной девушкой на курсе с длинными волосами), расхохоталась:

— А вы знаете, я тоже аллергик. У меня пищевая аллергия, на креветки. У меня от креветок может начаться отек Квинке. Но я же не требую запретить креветки! Может, пусть люди, у которых астма или аллергия на парфюм, просто не пользуются духами?

— Мадлен, мы можем с тобой прославиться, — присоединился к разговору студент из Китая, имя которого Стас произносить так и не научился. Впрочем, сам парень охотно откликался на прозвище «Китай». — Ты организуешь общество по запрету креветок. А я — общество по запрету арахиса в батончиках «Сникерс». Арахис — он ведь тоже очень аллергенный. Если могут быть шипры без дубового мха — то пусть уж будет и «Сникерс» без арахиса! Правильно я говорю?!

Стас в этой перепалке не участвовал. Ему вдруг все стало совершенно ясно и понятно: большой объем продаж парфюма по-прежнему приходится на старые классические ароматы, новинки продаются хуже. Запрет натуральных ингредиентов на руку тем предприятиям, которые активно выпускают новинки. Старые парфюмы будут испорчены, и как бы ни пытались «перебрать» формулу с учетом новых требований — это будет уже другой парфюм, и часть поклонников навсегда отвернется от аромата, связанного с легендарным прошлым лишь формой флакона. И еще нововведения на руку производителям химических компонентов, используемых в производстве парфюмерии. А поскольку часто химическое производство и выпуск парфюма сосредоточены в одних руках — речь идет о том, чтобы дискредитировать старые бренды, закрепиться на рынке и начать массовое производство скучных нестойких парфюмов. Почему скучных? Потому что создать шедевр к каждому сезону, к весне, зиме или лету невозможно (а сейчас идет активная пропаганда не «одного аромата на всю жизнь, собственного запаха», а «сезонных духов»). Почему нестойких? Для увеличения продаж. В начале курса химии в Высшей школе парфюмерии считалось: стойкость туалетной воды 4–6 часов, парфюмированной воды — 8–10, духов — 12–16. Через год нормы изменились, содержание ароматических веществ в композициях уменьшилась. Теперь стойкость туалетной воды — 2–3 часа, парфюмированной воды — 5–6 часов, экстракта или духов — 6–8 часов. А дальше будет только хуже.

Это означает конец всему. Конец всем мечтам о создании гениального парфюма. Его просто никто сегодня не станет выпускать. Парфюмерия больше не является искусством. Это такой же бизнес, как продажа стирального порошка или жидкости для мытья окон. Причем очень часто у предприятий, выпускающих порошок и парфюм, один собственник…

Найти работу по специальности во Франции, как и предполагал Стас, у него не получилось.

Но в Москве с его французским дипломом удалось устроиться неплохо, на частное коммерческое предприятие, выпускающее недорогие туалетные воды — имитации известных французских ароматов. Как от парфюмера, от Стаса не требовалось ровным счетом ничего. Скорее, он там был востребован как химик-технолог, следящий за тем, чтобы содержимое купленной во Франции ароматической композиции в спиртовом растворе составляло минимальный процент. Это была механическая нетворческая работа. Но Стас, нарисовавший мрачные перспективы работы над отдушками для стирального порошка, радовался хотя бы символической связи своего труда с парфюмерией.

А потом его, как молния, поразила Ольга…

Вообще женщины как личности для Стаса не существовали. Тамара Петровна, с которой он продолжал поддерживать дружеские отношения и которой был благодарен за то, что она в буквальном смысле вытащила его из петли, как женщину Стас никогда не воспринимал. Хотя Тамара Петровна старалась выглядеть женственно — всегда с ниткой жемчуга, идеальным маникюром, в туфлях на каблуках и костюмах светлых тонов. Но при всем этом Стас понимал: она просто маскирует свой мощный холодный ум, работающий в женском теле, во все эти тряпки-побрякушки, которые полагается носить женщинам. В Тамаре Петровне не было ничего от женщины — ни истерик, ни суетливости, ни молочно-мускусно-ванильного запаха. Тамара Петровна всегда находилась в ровном хорошем настроении, не пялилась в глянцевые журналы с их дурацкими советами или книжки с не менее идиотскими описаниями любовных отношений.

Стас смотрел на девушек, работавших на предприятии, и не понимал, что может заставить мужчину иметь рядом с собой подобные визгливые нервные экземпляры.

Сексуальное желание? Проще справиться с ним самостоятельно и забыть, чем ради пары приятных минут постоянно терпеть рядом с собой звуковую сирену.

Помыть пол, погладить рубашку, приготовить еду? Опять-таки, сделать все самому, это элементарно.

Стремление к общению? Но ведь женщины неимоверно глупы и примитивны, о чем с ними можно разговаривать, кроме нарядов, готовки и сплетен?

Дети?.. Какой смысл в их существовании? И к тому же они довольно долго кричат громче женщин и писаются-какаются в штаны (а значит, и пованивают).

Дом в Жуковском снесли, поставили на месте частного сектора многоэтажку. И в ней же выделили Стасу двухкомнатную квартиру. Стас сделал ремонт, завел маленькую приятно пахнущую короткошерстную собачку Тосю с выразительными карими глазами, ездил на электричке на работу в Москву и был счастлив, не испытывая ни малейшей потребности в женщинах.

Не сказать чтобы Ольга отличалась особенной красотой. Внешность ее была неяркой: среднего роста, худенькая (но с очень хорошей осанкой, занятия балетом в детстве навсегда отучили ее сутулиться), зеленоглазая пепельная блондинка. Она шила на заказ. Ее собственная одежда выглядела неброско, но стоило только присмотреться к женственным платьям и строгим пиджакам, как становилось понятно: крой безупречен, дизайн оригинален и вещи смотрятся по-королевски.

Ольга приходила к жене владельца предприятия, Алле. Аллин кабинет находился за лабораторией, и Ольга всегда кивала Стасу, а он робко улыбался в ответ.

Как только он первый раз увидел Ольгу, с ним стало происходить что-то непонятное.

Стас вдруг осознал, что рядом с Ольгой невероятно легко и вкусно дышится, а знакомые запахи становятся потрясающе красивыми. Стас с удивлением понял, что он счастливый — но почему-то только в те моменты, когда мимо проходит эта худенькая блондинка. И очень хотелось, чтобы Оля постояла рядом, а не бежала к Аллочке. Но как это устроить, Стас не мог и представить.

Однажды она заговорила с ним сама:

— Слушай, а ты можешь составить духи для одной моей клиентки? Она очень любит все уникальное и эксклюзивное. У нее нет недостатка в деньгах, но она не выносит, когда у кого-то похожее платье или аромат. Она хорошо заплатит!

— Конечно. — От волнения голос Стаса дрогнул. — Я уже придумал множество оригинальных букетов из тех ароматических основ, которые есть в нашей лаборатории!

Ольга посмотрела на него с нескрываемым удивлением:

— Так что ты тогда в этой конторе делаешь? Купи три бадьи этих масел, сними себе офис — да и трудись самостоятельно. На себя работать намного веселее, чем на какого-то дядю!

Стас даже не нашелся что сказать. А ведь она права, эта худенькая серьезная девушка!

Клиенты? Они найдутся, можно дать рекламу.

Помещение? Для аренды достаточно подходящих вариантов.

Будет ли прибыль? Этого никогда не узнаешь, пока не попробуешь, надо просто сделать первый шаг…

С легкой Олиной руки Стас начал свое дело. Появился веский повод для встреч: посоветоваться, как привлечь клиентуру, проконсультироваться, как прятать налоги.

— Приходи ко мне на ужин. И на завтрак, — однажды просто сказала она, глядя на Стаса с мечтательной улыбкой.

Рядом с ней было удивительно легко и хорошо.

Стасу нравилось смотреть, как Ольга готовит, как придумывает эскизы платьев, как поливает свои любимые филаки, которыми уставлены все подоконники в ее квартире.

Когда Стас понял, что готов всегда смотреть на тонкую Олину шейку с завитком пепельных волос, то отправился в ювелирный магазин, купил кольцо и сделал Ольге предложение. К огромному удивлению Стаса, она согласилась.

— Я так люблю тебя! Мы будем самыми счастливыми! — Оля вскочила на диван и принялась подпрыгивать вверх, целуя палец с колечком.

— Я тоже тебя люблю, — пробормотал Стас, интуитивно понимая, что именно это Ольга и хочет услышать.

Но в глубине души он знал, что это неправда. И что единственный человек, который ему по-настоящему интересен, — это он сам.

А Ольга… С ней просто удобно. Она мигом привела клиентов в его парфюмерную мастерскую, она замечательно готовит его любимые блинчики с творогом, она особенно вкусно пахнет по утрам…

Зеленые глаза жены все чаще смотрели грустно.

— Опять ты пришел из магазина со своей любимой сырокопченой колбасой. А почему не купил мои любимые куриные сосиски?

— Почему мы всегда ездим в отпуск в те жаркие страны, которые ты любишь, а я ненавижу? Неужели нельзя хотя бы иногда съездить в мой любимый Питер! Он тоже нужен мне для вдохновения!

— Почему я плачу за себя в ресторане? Ты давно зарабатываешь больше!

Потом она поменяла тактику. Стала не упрекать, а терпеливо объяснять: они вместе, они — семья, они — единое целое. Поэтому не надо сжирать все мороженое в холодильнике и покупать, не советуясь, два гидрокостюма и прочие причиндалы для дайвинга.

Затем она просто устала. Собрала чемодан с вещами Стаса, выставила его в коридор и написала записку: «Ты неисправимый эгоист, я подаю на развод. Уехала лечить разбитое сердце в Питер. Ключ оставь у соседей».

— У вас непроработанная детская травма. Ваша мать не научила вас, как проявлять свою любовь, — объяснила Стасу его клиентка-психолог, когда он рассказал ей о предстоящем разводе. — Поэтому вашим партнерам одиноко, они не чувствуют заботы и внимания. Все мы во взрослой жизни копируем модель родительских отношений. Если семья родителей конфликтовала — то и в собственной семье ребенка конфликтная основа вероятна.

— Возможно, вы правы, — согласился Стас.

Но от предложенной терапии категорически отказался.

Мысль о том, чтобы с кем-то делиться или о ком-то заботиться, казалась ему сущим идиотизмом.

Когда он, маленький, стоял перед висящей в петле обгадившейся матерью — ему кто-то помогал?

Когда его лупили в детдоме — о нем заботились?

А он что, виноват, что появился на свет из-за того, что маму изнасиловал какой-то ублюдок?

Да ну ее в задницу, эту справедливость или заботу!

Нет ничего подобного в реальной жизни, все это пустые слова.

В этой жизни каждый сам за себя. Не ты поимеешь — так тебя поимеют.

Стаса Орехова жизнь имела долго.

А теперь он будет всех иметь и использовать. Только так. А что вы хотели?..

После развода Стас жил только ради своих удовольствий.

Понравилась женщина? Попользоваться и бросить. А что она об этом думает — какая разница.

Захотелось изысканной еды? Лучшие рестораны ждут.

А еще красивая одежда, винтажный парфюм, поездки в экзотические страны с их невероятными запахами. А что, не только Бертрану Дюшафуру[6] наслаждаться ароматами тропического ливня и разогретых солнцем стеблей лиан…

Возможности не отказывать себе в удовольствиях у Стаса были. Зарубежные компании охотно давали ему заказы, хорошо платили. А то, что по итогу имя российского парфюмера нигде не упоминалось (хотя он был минимум полноценным соавтором), Стаса не волновало. Ему не нравилось то, что происходило на парфюмерном рынке, он не питал иллюзий на улучшение ситуации и просто зарабатывал деньги.

Когда появилась возможность купить исторический раритет, флакон духов «Красная Москва», — он, конечно, ею воспользовался.

Пообещал Тимофею Веремееву хранить его в сейфе — а поставил прямо на полку в своей мастерской.

Просто потому, что ОН так хотел.

Правда, Тимофей подозревал неладное — часто звонил и интересовался флаконом, а один раз даже напросился в мастерскую (поскольку встреча была запланированной, Стас успел унести флакон домой, а потом вернуть обратно).

А через неделю — дней десять Стас вдруг заметил в мастерской миниатюрную видеокамеру. Она была прикреплена к букету из искусственных орхидей!

Сначала он испугался. Прямо дрожь пронеслась по телу.

Видеокамера.

А что дальше?

Убьют? Ограбят?

Наверное, ограбят.

И уж не за пузырьками с абсолю охотятся. За старинными духами. Теми самыми духами «Красная Москва» во флаконе — произведении ювелирного искусства!

Страх прошел.

На смену ему пришли другие эмоции — азарт и любопытство.

Стас заказал копию флакона у знакомого ювелира по фотографии (заказ оплачивался по двойному тарифу, поэтому ювелир не спал ночь — но сделал работу за сутки), наполнил имитацию современной «Красной Москвой». И, стоя спиной к камере, незаметно поменял флаконы.

Ему было дико интересно, что произойдет дальше…

Когда Стас увидел труп лаборанта Юрия Иванова и обнаружил пропажу флакона-имитации (а видеокамера из букета исчезла, должно быть, убийца забрал ее с собой), ему стало страшно.

Но посвящать полицию в подробности произошедшего он не посчитал возможным. Да кто идет в полицию и в следователи эти? И ежику понятно — там круглые идиоты и тугодумы.

А он, Стас Орехов, он умный. Он сам просчитает преступника и сам поймет, как выкрутиться из сложившейся ситуации…

«Письмо шантажиста» и таинственная смерть эксперта-криминалиста Сергея Казько напугали его до дрожи.

Казалось, что опасность везде, вся жизнь стала угрозой, и откуда будет удар — предугадать невозможно.

— Я поступлю очень умно, — сказал Стас своему отражению в зеркале. У него имелась такая привычка — разговаривать с собой, параллельно разглядывая, не появились ли новые морщины. — Я спрячу флакон в коттедже Лики Вронской. А что, очень удобно. Она живет одна, муж в командировке, дочка у родителей. Заказ на парфюм мне сделала. Так я ей быстро организую «Ле фу д’Иссей».

Придумывать предлог, чтобы побродить по Ликиному дому, не пришлось: ее собака запачкала свитер. Стас якобы отправился в ванную, а попутно заглянул в комнату-спортзал и засунул флакон за стойку с гантелями.

Он думал, что все устроил наилучшим образом: спрятал духи, притворился влюбленным в Лику, потом вернулся в мастерскую и стал работать над парфюмом для очередного клиента.

Откуда рядом возник человек — Стас так и не понял.

Просто сильные руки сдернули его с рабочего кресла, швырнули на пол и всадили в грудь нож. Но он успел рассмотреть глаза убийцы — они были серо-ледяные. Нижняя часть лица преступника была закрыла клетчатым платком-арафаткой. Глаза показались Стасу знакомыми, но вспомнить человека или внешность целиком не получилось.

— Где те самые духи «Красная Москва»? — поинтересовался преступник. Голос у него оказался красивый, мелодичный. — И не надо врать, что они у Лики Вронской в коттедже!

«Откуда ему известно про коттедж?» — испугался Стас, лихорадочно соображая, как бы это незаметно найти телефон и позвонить кому угодно.

— Говори, сволочь! — Преступник вонзил нож в плечо Стаса.

Орехов услужливо закивал: мол, сейчас все скажу. А потом с ужасом понял, что сознание покидает его, наступает сон. А ведь спать с большой кровоточащей раной, наверное, нельзя. Но так хочется…

* * *

— Лика, а как вы снова оказались в парфюмерной мастерской? Вам тут медом намазано? Как ни придете — очередной труп!

Мы со следователем Мироновым сидим на диванчике в мастерской Орехова. Владлен Ильич выпускает пар и делает меня крайней в перманентном увеличении материалов в уголовном деле. Я же с виноватым видом молчу, а сама думаю о том, что Станислав Орехов на самом деле пока еще не труп. Правда, перспективы у него туманные — после частичного переливания крови он впал в кому, за ним прислали специальную машину с кучей оборудования и увезли в реанимацию. Миронов пытался выяснить у врачей, насколько тяжелое состояние Стаса. Но медики сами не знали, когда придет в сознание Орехов и придет ли вообще.

Для меня это означает одно: сейчас Миронов закончит возмущаться и направит весь свой следовательский пыл на меня. Ибо на Орехова его сейчас направить затруднительно.

Я рада, что мне, надеюсь, удалось спасти парфюмеру жизнь. Несмотря на новый геморрой с вопросами Миронова, я рада.

Жить — это хорошо. Мне лично очень нравится. Может, и Орехов ценит эту штуку и при благоприятном раскладе поблагодарит меня за то, что я вовремя подсуетилась.

Правда, вот эта кома парфюмера для меня очень некстати.

Если бы Орехов находился в сознании — он сам бы выкручивался в плане информации насчет старинного флакона «Красной Москвы».

Если бы парфюмер, не приведи господь, умер — я бы все рассказала Миронову. В конце концов, человека, которому я дала честное слово сохранить в тайне информацию, больше нет. А что касается Тимофея Веремеева — то я его не знаю, я ему ничего не обещала. Да и, прямо говоря, расхищение музейных фондов — это преступление, за которое надо нести наказание в соответствии с законодательством.

Но Стас находится в коме. А это значит, именно сейчас мне надо брать на себя ответственность и решать, как поступить. По-прежнему скрывать от Миронова часть информации? Или рассказать правду?

Врать я очень не люблю. Иногда приходится это делать, но я всегда страдаю в таких ситуациях. Мне кажется, говорить неправду очень глупо и неосмотрительно. Жизнь человека может прерваться в любое мгновение. Шансов исправиться и наворотить добрых дел при таком раскладе не остается. И что тогда предъявить для отчета о бытии бренной физической оболочки? Кучу лжи? Оправдания этой кучи лжи? Как-то все это будет мелочно и несерьезно. Может, подобные рассуждения глупы или пафосны. Но я так живу. Или, по крайней мере, пытаюсь…

Только вот сейчас у меня, наверное, снова не получится.

— До того как я пришла в мастерскую Орехова, Стас приезжал ко мне домой. Привез заказ, — вздохнув, я начала активно портить свою карму. — Помните, я рассказывала вам, у меня был подарочный сертификат? И Стас решил, несмотря на все произошедшие неприятности, выполнить свои обязательства и сделать для меня духи. Утром он проезжал мимо моего коттеджного поселка и заехал, чтобы передать заказ. Я торопилась, мне надо было уезжать. И духи я понюхала только вечером. Позвонила Стасу, чтобы поблагодарить его. Мне показалось, что ему плохо, разговор внезапно прервался. Я приехала, чтобы помочь. И, в общем, у меня это по итогу получилось. Правда же?

Миронов кивнул:

— Ну допустим. Орехов говорил вам, кто на него напал?

— Я думаю, мужчина. Орехов сказал про него «он». Но вообще парфюмер бредил. У него галлюцинации начались. Смотрит вроде на меня — говорит про свою маму.

— Все к лучшему! Я фигею от наших людей! Орехов этот! У него в мастерской лаборанта замочили. Преступник не найден! Что он тут вошкался?! Сидел бы дома тихонечко! А руководство этого долбаного кондоминиума?! Опера пошли по камерам видеонаблюдения выяснять. И что? А ничего, не изъяли они записей. После прошлого убийства две камеры, захватывавшие подъезд, так и не починили! Наверное, ждут, когда убийца полдома вырежет. — Владлен Ильич вскочил с дивана, поправил пиджак и стал нервно расхаживать по комнате. — А Миронов за все отдувайся! Раскрываемость давай! Вокруг одни идиоты — а мне что, разорваться?!

Мне стало очень стыдно.

Я подумала о том, что в нашем с Андреем коттедже, наверное, могли сохраниться отпечатки пальцев преступника. Возможно, камеры домов соседей что-то зацепили (мы с мужем возле своего дома систему видеонаблюдения решили не устанавливать, калитка и ворота прекрасно просматриваются из окон дома. Ценных вещей в доме нет, красть особо нечего. Ну а если залезут все-таки, как залезли в один из домов в нашей деревне — то воры точно так же, как у пострадавших соседей, раздолбают молотком записывающее устройство). Но если рассказать Миронову о том, что в моем доме преступник что-то искал — он вытянет из меня правду об этом старинном флаконе.

«Не буду ничего рассказывать, — решила я, сочувственно поглядывая на следователя. Выглядел он неважно; производил впечатление человека с хроническим недосыпом. — И потом, я тоже с ног валюсь от усталости. А если эксперты будут работать — то до утра не прилягу».

Я думала добраться до дома, забрать собаку и напроситься в гости к соседям.

Спать в своем коттедже казалось мне плохой идеей. Преступник не повредил замок, что свидетельствовало о том, что у него, скорее всего, были современные отмычки. Уезжая к Орехову, я закрыла дверь на ключ. Но уснуть, зная о том, как легко убийце открыть дверь, конечно, не получится.

Забрать Снапа — и к Насте с Павликом.

Однако осуществить эти планы не получилось. Ситуация изменилась кардинально…

Нет, с домом и с собакой все было в порядке.

Когда я вошла в прихожую, меня встретил Снап. Как всегда, радостно завилял хвостом. И положил к моим ногам сверкающий флакон. Я сразу же узнала его, он выглядел в точности так же, как на снимке в телефоне Сергея Давыдова.

Получается, этот флакон не был украден из парфюмерной мастерской?

Стас Орехов меня обманул?

Решил спрятать артефакт в нашем доме?

И это именно его искал странный грабитель…

Вот Орехов гад! А если бы преступник меня убил? А я еще спасала гнусного парфюмера и выгораживала его интересы в своих показаниях!

Ну и что мне сейчас делать с этим произведением ювелирного искусства? Оставить его дома и отправиться к соседям? А если преступник решит залезть и в соседский дом? Там двое малолетних детей. Он же не церемонится с теми, кто ему мешает! Я не имею права так подставлять ни в чем не повинную семью…

Глава 7

Мы проводим ночь со Снапиком на диване в гостиной.

Снимать одежду и отправляться в спальню мне страшно. Идти к соседям с учетом всего произошедшего — стыдно. Звонить Седову и плакаться ему на жизнь — неудобно.

Поэтому мы со Снапуней растянулись на диване. Я смотрю на красивый старинный флакон, стоящий на столике, и борюсь с желанием его открыть и понюхать винтажный запах.

— Нет, Снап, не надо увеличивать количество моих отпечатков пальцев, — объясняю я собаке. Снапуня радостно улыбается во всю свою огромную пасть и, похоже, очень счастлив. Когда еще хозяйка уделит ему столько внимания! — Ты моя умница! Нашел мне флакончик, хороший пес!

Снап довольно скалит зубы, я глажу его рыжую головушку и, кажется, даже вижу, как развивались события.

Орехов спрятал флакон в нашем доме.

Где именно — понятия не имею, но это и не суть важно.

Почему именно у меня, когда арендовать банковскую ячейку проще простого? Не знаю, мне сложно понять логику Орехова. Вообще, чем дольше длится вся эта история — тем больше он мне кажется дядечкой с приветом. Подозреваю, активное вдыхание парфюмерных композиций — дело для логичного мышления и адекватных действий вредное. Может, это даже в чем-то сродни токсикомании. С мозгами у Орехова неважно, это точно! Боже, какой же он гадкий, лживый, противный! А ведь, наверное, сам собой очень доволен — думает, всех обхитрил и использовал! Но это же наивно, вести себя, как ребенок, не понимать своей ответственности! И чего парфюмер добился всей этой хитростью? Разве что пары ножевых ранений грудной клетки!

Впрочем, ладно, вернемся к нашим баранам. Итак, продолжаем восстанавливать события. Орехов уехал, следом отправилась я. А Снапик, которому гнусный парфюмер понравился, остался в одиночестве (вот не зря говорят, что питомцы похожи на своих хозяев; мы со Снапуней оба — такие доверчивые лопушки). Пес быстро придумал, чем заняться: по запаху Орехова он нашел запрятанную вещичку, достал ее. И отнес на свою лежаночку, закопал в плед (Снапуня любит припрятывать там свои сокровища — косточки, мячики, носки Андрея, которые он никогда не грызет, но всегда почему-то прихватывает).

Затем пришел грабитель. Мой приветливый песик радостно помахал ему хвостиком. Должно быть, понаблюдал с печальным выражением рыжей морды, как тот разносит дом. И чтобы не видеть этого плачевного зрелища, отправился на участок погулять (для того чтобы закрыть нашу дверь, ею надо как следует хлопнуть. Преступник этого не знал, просто притворил — и Снапику в этом случае выйти на участок проще простого). Тот, кто охотился за флаконом, вывернул все шкафы, но собачью лежанку перетряхнуть, естественно, не додумался.

Потом, когда я появилась дома и стала бегать как сумасшедшая, по комнатам, оценивая причиненный ущерб, Снапуня чувствовал себя виноватым. Действительно, остался на хозяйстве — и не уберег. Стыдно. Очень-очень стыдно было рыжей собаке!

Но долго грустить Снапи не умеет.

И когда я вернулась после спасения Орехова, Снапи уже пришел в себя, повеселел и с гордостью принес мне находку. На самом деле в глубине души пес понимает, что по породным качествам он у нас не охранник. И лажанулся в том плане, что не разорвал грабителя на мелкие кусочки. Но вот, смотри, мама, от меня хоть какая-то польза, я нахожу потерявшиеся вещи, авось в хозяйстве пригодится…

Что ж, Снап — молодец. Невольно вывел парфюмера на чистую воду. Орехов хотел меня подставить! Мне сейчас дико противно, как и всякому человеку, которого используют втемную.

И я не знаю, что предпринять дальше.

Вернуть флакон? Кому? Орехову — чтобы парфюмера окончательно добил преступник? В музей, Тимофею Веремееву? Чтобы тот при случае его еще раз выгодно продал? А может, следователю Миронову — а пусть привлечет меня за сокрытие информации от следствия…

Под утро, как ни странно, я все-таки задремала.

Пришла в себя от того, что Снапи требует прогулки, активно тычет в меня мордой с зажатым в зубах поводком.

— Хорошо, солнце, пошли гулять. Только я кофе сначала выпью, ладно? У меня такое чувство, что по мне танки ездили!

Мы с собакой пошли на кухню, я включила кофеварку, и уже скоро весь дом наполнился бодрящим горьковатым ароматом.

После чашки кофе у меня в голове вдруг прояснился план предстоящих действий.

1. Надо посмотреть изображение с камер соседских домов. Возможно, коттедж вскрыл кто-то из клиентов Орехова. Причем не обязательно тех, с кем я еще не встречалась. У того же Сергея Давыдова запросто могла быть такая возможность. Я отправилась к следующему собеседнику, а он приехал ко мне за флаконом.

2. Предстоит встретиться с моим приятелем Пашей. Он очень хороший компьютерщик, которому хакнуть почту или акаунт в соцсети проще простого. Еще он легко и непринужденно установит «жучки» где угодно — в помещении, салоне авто, даже одежде. И он так же прекрасно их обнаружит. Паша мне нужен в связи с тем, что за Ореховым явно велось наблюдение — возможно, видеонаблюдение, возможно, прослушка. Я не очень сильна во всех этих технических спецэффектах. Но преступник как-то подозрительно быстро узнал о планах Орехова спрятать флакон в моем доме, вычислил мой адрес, не побоялся лезть в дом. А откуда он знал, что кроме меня в коттедже никого нет? В подобных домах обычно живут семьями, с кучей детишек, часто — бабушек-дедушек в придачу…

3. Имеет смысл продолжить встречаться с людьми из «списка клиентов Орехова». Их там осталось не так уж и много: актриса Екатерина Савицкая, с которой я так и не побеседовала; спортсменка Елена Соколова, бизнес-леди Полина Уткина и одинокая дама Ирина Бодягина. Томящуюся на больничной койке блогершу Нику Иванову буду беспокоить в последнюю очередь; все-таки шансы на то, что больной человек наворотит столько дел, невелики.

Прогулявшись со Снапом, я даже поняла, к каким соседям я в первую очередь отправлюсь ради просмотра видео. Со стороны нашей улицы камерами оборудованы два коттеджа — розовенький гламурный дом Павлика и Насти и кирпичный дом в английском стиле, где живет семья бизнесмена Сергея. Правда, там камеры установлены очень явно. Будь я преступник — капюшон на лицо, чтоб уж точно не опознали. Но вот прямо за нашим домом находится высокий коттедж, спроектированный в виде круглой летающей тарелки, — архитектор Павлов решил выпендриться, как-никак профессия обязывает. Его камеры замаскированы под футуристическую отделку. Я сама об их наличии долгое время даже не подозревала. Но однажды архитектор как-то с улыбкой сказал, что ему нравится моя привычка загорать топлес. Я заподозрила его в активном использовании бинокля. А Павлов сообщил, что бинокля у него нет, есть камеры, одна захватывает наш участок, и отказаться от просмотра эротичного видео он, несмотря на соседскую дружбу, не может.

Принимать солнечные ванны без купальника я прекратила. Надеюсь, Павлов в связи с этим не изменил настройки камеры и у него есть видео с преступником. Только бы картинка оказалась четкой! По идее, с учетом расположения лицо преступника должно захватываться в кадр; дом Павлова расположен по отношению к нашему участку довольно близко…

Сосед открыл дверь быстро, как раз занимался тем, что убирал новогодние гирлянды в прихожей.

— Это вы правильно, весна скоро. — Я одобрительно кивнула. — А у нас еще все окна в снежинках. Даринка в садике такую красоту научилась вырезать, мы с Андреем клеили и балдели. Сейчас снимать жалко.

— За услугу с вас яблочный пирог, — улыбнулся Павлов, когда я изложила ему суть своей просьбы и попросила не распространяться в нашей деревне о том, что в мой коттедж залезли. — Нет, даже два яблочных пирога. Один за просмотр видео, второй — за сохранение тайны.

— А вы не поправитесь от двух пирогов?

Павлов был худощавым, без грамма лишнего веса, поэтому я решила, что подобная ремарка не будет обидной.

Архитектор расхохотался:

— Ваши пироги я могу есть в неограниченном количестве! Так что радуйтесь, что я еще с вас мало взял! Но вообще да, стройность фигуры вашего мужчины всегда под угрозой!

Мы прошли в комнату, где стоял блок системы видеонаблюдения с монитором. Павлов пощелкал кнопками, нашел вчерашние записи. И мы прилипли к экрану.

В это было невозможно поверить, — но в наш коттедж залезла женщина! Довольно высокая, худенькая, она дошла до ворот, оглянулась по сторонам и быстро прошла внутрь.

— Калитку на замок закрывать надо! Лика, Лика, ну вы же просто балда… — неодобрительно заворчал архитектор, наблюдая за шустрой дамочкой.

Я закусила губу.

Конечно, сосед прав, надо закрывать калитку. Несмотря на то что в поселке есть охрана. Наши охранники — это просто потенциальные герои юмористических сериалов. С утра пораньше шлагбаум поднимут, пивка накатят и давай кроссворды разгадывать или с девчонками в Интернете болтать. Въезжай-проходи кто хочешь…

Так что да, разумно позаботиться о том, чтобы ограничить доступ на свой участок. Но Андрей сейчас в отъезде. А до переезда в коттедж я и не предполагала, сколько проблем зимой с обычными замками. Они замерзают, перекашиваются, в них могут сломаться ключи. Утром уходишь — с калиткой все в порядке, а вечером вместо замочной скважины — льдинка. В феврале погода неустойчивая — то мороз, то оттепель. И чтобы не бегать по деревне в поисках помощи, я просто не закрывала на ключ дверь на наш участок и не опускала гаражные ворота…

Женщина уверенно дошла до нашего дома, поднялась по ступенькам. На ней были сапоги на каблуках, она двигалась очень легко и быстро. Голову она старательно опускала вниз, я не отмечала ни одного момента записи, где можно остановить кадр и рассмотреть лицо — весь экран занимала серая шапка-ушанка с белой опушкой. «Уши» шапки помогали прятать лицо и волосы, надвинутая почти до глаз верхняя часть скрывала лоб.

— Раньше мне казалось, что лучше всего закрывать лицо капюшоном. Но такая шапка круче, — пробормотала я, наблюдая за тем, как женщина достает из сумочки связку отмычек и, словно родным ключом, за секунду открывает дверь.

— Да уж, и о перчатках она позаботилась, — грустно вздохнул Павлов. — Не повезло тебе, соседка.

Я кивнула. С везением действительно пока проблематично. Я не могу сказать, какая именно женщина пробралась в мой дом. Судя по росту и телосложению, это может быть и певица Маша Захарова, и актриса Екатерина Савицкая, и спортсменка Елена Соколова, и бизнес-леди Полина Уткина. Разве что Ирина Бодягина, как мне кажется, переносится за скобки подозреваемых. Походка у женщины, вскрывшей наш коттедж, энергичная — я не думаю, что у дам глубоко пенсионного возраста наличествует такая прыть.

Но что же это тогда получается? Иванова и Казько убила женщина? И она чуть не отправила на тот свет Орехова? Или убийца — другой человек, а дамочку попросили пошарить в моем коттедже? Но, елки-палки, нанимать для такого дела женщину? Нет, я, конечно, за гендерное равноправие. Но все-таки есть какие-то особенности функционирования женского организма, которые изначально делают женщину менее пригодной для такой миссии. Женщина слабее, она больше рискует запаниковать в сложной ситуации… Да не стал бы, наверное, никто просить (нанимать) женщину для такого дела. Тогда получается — все преступления на совести этой прыткой дамочки?

Женщина-убийца, с ума сойти можно…

Выходит, один-единственный явный парфюмерный маньяк, Сергей Давыдов, — ни при чем. Я не верю, что он нанимал женщину для того, чтобы вскрыть наш коттедж.

Получается, Давыдова тоже можно условно вынести за скобки…

Итак, женщина. Известная, публичная. Финансово не нуждающаяся.

Зачем? Зачем ей этот флакон за такую дикую цену?

Понять ответ на этот вопрос — значит установить, кто совершил преступления…

— Лика! Ау, прием! — Павлов пощелкал пальцами перед моим лицом. — Давайте я вам запись на флешку сброшу. У вас есть флешка? Надо обязательно сделать копию.

Я вздрогнула, сбегала в коридор, достала из куртки ключи.

— Флешка-брелок — отличное изобретение, — Павлов подключил мою флешку к блоку системы видеонаблюдения. — А я все время такие мелкие штуковины теряю. Поэтому купил себе парочку внешних «веников». Кстати, а когда Андрей возвращается?

Я улыбнулась. В нашей деревне любые подробности друг про друга знают, никакой прайваси. Я архитектору ничего об отъезде мужа не говорила. Ох уж это сарафанное радио!

— Если будет нужна помощь, звоните, не стесняйтесь. За шарлотку-другую всегда рад стараться. — Сосед отдал мне флешку и закатил глаза. — Так когда мне ждать моих пирожков?

— Скоро, — туманно пообещала я, вдруг понимая, что для моего вестибулярного аппарата архитекторский талант Павлова слишком могуч. Мало того что у него дом круглый — он еще комнаты умудрился сделать не квадратными, а овальными. Конечно, выглядит все эффектно. Но у меня в этом футуристическом жилье закружилась голова и возникло желание смыться поскорее в самую обычную прямоугольную комнатушку. Наверное, поэтому Павлов и холостякует. Девчонки сбегают из этого космического корабля на раз-два.

— Буду ждать с нетерпением. — На лице соседа появилось мечтательное выражение.

Павлов подал мне куртку и сам набросил пуховик, а потом помог спуститься по ступенькам. Это оказалось очень кстати — по красивой лестнице с металлическими вставками можно было скользить, как по катку.

* * *

— А я сейчас в Твери, — сообщил мой приятель-хакер Пашка. — Буду в Москве поздно вечером или завтра утром.

— Ой, Пашечка, — залебезила я, испугавшись, что выяснение всех обстоятельств отложится, — а лучше все-таки вечером, чем утром. Мне очень-очень нужна твоя помощь. Сможешь вечером? С меня пиво, пицца, любой каприз.

— Прям-таки любой? А если мне захочется безудержного секса или миллион баксов? — ворчливо осведомился Пашка, что в переводе на язык оптимиста означало хорошие новости — парень постарается. Но бухтеть при этом будет, как всегда — такой характер, Пашин стакан всегда наполовину пуст. Я, наверное, уже рехнулась бы при подобном траурном восприятии жизни. Хотя у Пашки есть основания для грусти: жизнь обошлась с ним неласково и не очень-то справедливо.

— Все обеспечу! — пообещала я, отложила сотовый и погладила Снапа. Он сидел рядом и, высунув язык, старательно подслушивал разговор.

— Значит, планы немного корректируются, — пояснила я псу. — К Паше я отправлюсь вечером. А пока попытаюсь встретиться с Екатериной Савицкой и далее по списку. Начну с актрисы. По крайней мере, мне уже известно, где она живет.

Мобильный Кати не отвечал. Даже ненормальная массажистка не хватала трубу своей клиентки. Устав от монотонных гудков, сменявшихся предложением оставить голосовое сообщение, я открыла Интернет и стала искать, в каком именно театре трудится Савицкая.

— Может, мне удастся дозвониться туда, и если Савицкая на работе — ее пригласят или скажут, когда закончится репетиция, — пояснила я Снапу. Тот пошевелил бровями и зевнул, наверное, не поверил.

И совершенно напрасно!

С театром мне здорово повезло. Савицкая служила в том же самом театре, что и моя бывшая однокурсница Света.

Как странно порой складываются судьбы людей…

Света была одной из самых ярких студенток на нашем курсе. Отличница, с телегеничной внешностью, быстрой реакцией и приятным голосом, она была просто создана для работы на телевидении. Ее еще на первом курсе заприметили руководители известного телеканала, и все мы не сомневались: уж кто-кто, а наш Светик звездить будет ярко и заслуженно. На втором курсе она уже вела прямые эфиры со знаменитостями, на третьем — делала свою программу. А с четвертого неожиданно для всех забрала документы и ушла в какой-то странный студенческий театр. Мы с однокурсниками заподозрили, что Светка попала в религиозную секту. Но оказалось, беспокойство безосновательное. «Я просто поняла, что журналистика — не мое. Я увидела всю свою карьеру — но не почувствовала никакого счастья; просто чужая картинка, не имеющая ко мне отношения. Мне нужно больше получать и отдавать в своей работе. И однажды в театре я вдруг поняла, что безумно хочу на сцену. Нашла студенческий любительский театр, посмотрела репетицию, попробовала играть. И меня как прорвало — мое, хочу туда, по-другому нельзя», — объяснила Света. Помню, когда узнала эти новости, расстроилась. Мне казалось, что Света бездумно рассталась с упитанной синицей и помчалась за призрачным журавлем мечты. Но наверное, Бог особенно заботится о таких отчаянных людях. Когда мы заканчивали журфак, Света уже вовсю снималась в сериалах…

Я нашла в записной книжке номер бывшей однокурсницы и нажала на вызов. Света отозвалась мгновенно:

— Вронская, какие люди!

— Рада слышать тебя! Как жизнь?

Жизнь у Светы била ключом: она минут пять перечисляла спектакли и роли в кино. Потом я спросила про Савицкую, и Света хмыкнула:

— Тебе что, интервью надо с этой клюшкой? Лучше у меня возьми, я, по крайней мере, перед камерой не выгляжу, как замороженная селедка!

Я улыбнулась. Да, наша Света стала настоящей актрисой. Очень часто, сталкиваясь с актерами, я наблюдала с их стороны подобные шпильки в адрес друг друга. Как-то довелось писать репортаж со съемок — своими глазами видела, как одна телезвезда пробралась в гримерку другой и залила кофе костюм соперницы! Конечно, конкуренция есть в любой профессии. Но мне кажется, что по части взаимной неприязни актеры впереди планеты всей. И творческий аспект работы тут ни при чем. У журналистов, писателей и сценаристов тоже работа творческая. Но мы скорее помогаем друг другу, чем ставим палки в колеса. Журналисты легко поделятся диктофонной записью даже с коллегой из конкурирующего информагентства, писатели советуют издательства с нормальными гонорарами, сценаристы вообще часто становятся едины в соавторском экстазе. А вот актеры корпоративной солидарностью не отличаются.

— Свет, интервью с тобой я сделаю с радостью. Правда, пока не знаю, когда по срокам. А Савицкую я ищу не для эксклюзива. Только давай между нами — мне нужна ее помощь в связи с одной нехорошей криминальной ситуацией.

— Конечно, Лик, я — могила. Вечно эта курица куда-то вляпается, — удовлетворенно констатировала Света. — А с ней все в порядке? В театре уже неделю не появляется, а у нас прогон скоро.

Я удивленно хмыкнула:

— Как не появляется? Мне же вчера ее муж говорил, что Екатерина на репетиции.

— Я бы сказала, мужья в таких ситуациях всегда думают про то, что их жена на работе, а не с любовником. Но это не тот случай. У Кати и Антона любовь. Таланта кот наплакал — зато с любовью повезло. Так что врал он тебе. И врал, скорее всего, потому что у Кати проблемы с алкоголем бывают.

— Ну да, я когда с ним разговаривала — он уже хорошо принял. С лестницы спускался и руками за стенку придерживался, чтобы не упасть.

— Отличные новости! Значит, они там квасят на пару, а у нас прогон на носу. И как только режиссер еще эту селедку терпит! Она уже давно вышла в тираж. Кстати, у меня идея.

— Какая?

— Катя может и не квасить. Мне тут недавно уборщица рассказывала — Савицкая из своей гримерки звонила в клинику пластической хирургии. И все выясняла про круговую подтяжку. Кстати, ты уже делала операции?

— Нет, пока вроде не надо.

— Как ты несовременна! — хмыкнула Света. — А инъекции? Мезо, филлеры?

— Пыталась, наверное, мезо колоть. Занесли какую-то заразу, все лицо в прыщах было. Решила: лучше я с морщинками, но без прыщей ходить буду.

— Да ладно, видела я тебя по телику недавно — ты там чуть студию не спалила, блины готовила. Морщин нет. Но кулинария — это не твое. Ты со сковородкой — такая ржака. Ноутбук или диктофон идут тебе больше!

— Так что Савицкая? Савицкая просто спрашивала детали или конкретно уже записывалась на операцию? — Я решила вернуть Свету к «нашим баранам» и не комментировать ее мнение по поводу моей внешности и кулинарных способностей. Блины во время той съемки, кстати, действительно дымились. Но в той студии плита была — умереть и не встать, в ней работала только максимальная мощность конфорки. И нужно было пытаться обуздать эту страстную горячую плиту, и при этом, мило улыбаясь, отвечать на ехидные вопросы ведущего.

— Вроде про конкретную запись мне уборщица не рассказывала… Но это же ничего не значит! Я думаю, в больнице она, сто пудов. Наша Катерина Евгеньевна как раз перед премьерой себе решила личико освежить! Думает, она такая прима, ей уже репетировать не надо, выйдет — и публика сразу ляжет.

Я поддакивала однокурснице и думала о том, что, наверное, вариант с алкоголем вероятнее.

Если бы Екатерина Савицкая была в больнице, то ее мобильник был бы при ней. А мне Антон сказал, что на мой звонок якобы ответила массажистка со специфическим чувством юмора и полным отсутствием хороших манер.

На самом деле все было не так. Они, наверное, сидели-бухали, потом Антон вышел, позвонила я. Савицкая схватила трубку, назначила встречу. То, что у нее был трезвый голос, — еще ничего не значит. Мне доводилось видеть таких артистов-алкоголиков, которые бутылку жахнут — и держатся, как трезвые. А тут еще и профессиональная актриса… В общем, Катя договорилась со мной встретиться, объяснила, как проехать к ее дому. Я подорвалась, поехала — а Антон понял, что скоро его драгоценную кто-то увидит в неприглядном состоянии. Вот он на пару с массажисткой меня из дома и выставил…

Придется отложить визит к Кате. Наверное, скоро они протрезвеют и будут более адекватны. Ну а пока не вламываться же мне в их таунхаус, в самом деле…

* * *

Моей «Тойоте» двенадцать лет, но расставаться с ней я пока не планирую — машинка бегает отлично. Да и спокойнее оставлять «старушку» на парковках — меньше вероятность, что грабители польстятся.

Со старинным флаконом «Красной Москвы» я сделала то, что и полагалось сделать Станиславу Орехову, — положила его в банковскую ячейку, для аренды которой, как оказалось, требуется всего десять минут.

Снапа я решила взять с собой.

А вдруг убийца опять решит покопаться в нашем доме?

Бог с ними, шмотками и прочими вещами — на новые заработаем. А вот глупый приветливый любвеобильный в отношении жуликов Снапуня — он такой один. Я его очень люблю и хочу, чтобы он был рядом со мной как можно дольше. Один раз псу повезло. А больше я рисковать своим питомцем не намерена.

Часто крупные собаки любят ездить, как люди, прямо на сиденье. Сто раз видела — сидит важный лабрадор или овчарка рядом с хозяином, и пес даже пристегнут ремнем безопасности. Но мой Снапуня, должно быть, философ. Думает: чего он там в этих окнах не видел? Зачем сидеть, когда можно лежать?! В машине Снап облюбовал себе место на полу перед передним пассажирским сиденьем. Я максимально отодвигаю кресло, Снап укладывается, а морду норовит водрузить на сиденье, как на специальную подставку. Так ему удобнее за мной присматривать и многозначительно шевелить бровями. Я решила, что лучше уж пусть пес поскучает во время моих встреч в машине, чем я буду постоянно нервничать, жив ли мой глупый любимый песик, оставленный в коттедже.

Мы едем в офис к Полине Уткиной, расположенный в районе станции метро «Университет».

Впрочем, едем — это громко сказано. Дороги забиты пробками, и максимальная скорость, которую мне удалось набрать в городе, пока составляла километров сорок.

— Я думаю, это будет формальный визит, — сообщила я Снапу, который тут же сделал брови «домиком» и посмотрел на меня с нескрываемым обожанием. — Она так радостно меня пригласила приехать, сказала, что готова помочь. У людей есть такое выражение — «нутром чую». Вот и я нутром чую, что Полина — не та женщина, которую я пытаюсь вычислить. Мне кажется, она — хороший человек.

Еще на посту охраны офиса стало понятно: финансовые дела госпожи Уткиной обстоят замечательно. Холл выглядел стильно и дорого, охранники с неожиданно интеллигентными лицами ненавязчиво улыбались, но работу свою делали внимательно. Пока они проверяли мою сумочку (что-то в ней звенело, несмотря на вроде бы уже извлеченные ключи и мобильник), я рассмотрела дорогую кофемашину, удобные кресла, высокие ухоженные живые растения. И мысленно поставила Полине «плюсик»: похоже, она заботилась о людях, которых нанимала на работу.

Я вошла в ее кабинет и еле удержалась от восхищенного возгласа. Лет пять-семь назад, когда я еще была редактором, а Полину бросил ее олигарх, в нашем издании печаталось много статей о скандальном разводе.

Тогда это была полная женщина с потухшим взглядом, в абсолютно не подходящем для такого телосложения свитере в обтяжку, на заплаканное лицо спадали растрепанные неухоженные волосы. Сейчас мне протягивала руку худенькая блондинка с безмятежными аквамариновыми глазами, загорелая, в ослепительно-белом пиджаке, красиво подчеркивающем смуглость кожи.

И еще она очень странно пахла.

Запах был тонкий, приятный, дорогой. Я поняла, что это настоящие качественные духи, сегодня такие достать сложно. Их надо всего капельку, и они будут держаться долго, заполнять своим шлейфом большое помещение, и при этом оглушительно-удушающего эффекта не будет; окружающие просто станут заинтересованно поводить носами и вертеть головой по сторонам, пытаясь увидеть тот самый потрясающий благоухающий букет живых цветов, аромат которого кружит голову…

Странность же этого запаха заключалось в том, что он, как машина времени, стал уносить меня куда-то очень далеко, в перестроечные годы. Я вдруг увидела себя, еще школьницу, нагло заявившуюся на пресс-конференцию популярной музыкальной группы без аккредитации, зато с новеньким диктофоном (денег тогда у нашей семьи было в обрез, родители собирались подарить мне новую зимнюю куртку, но я выпросила диктофон). Мне очень страшно, что у меня потребуют журналистское удостоверение. А ведь его нет и в помине, я еще учусь в школе, статью делаю на свой страх и риск, потом планирую ее проталкивать в какое-нибудь издание. Но вроде бы никто не обращает на меня никакого внимания. Вокруг девушки-журналистки с этими ужасными проявлениями модного шика тех лет — выкрашенными и начесанными челками, тоннами косметики, лосинами и лохматыми турецкими свитерами…

Ничего не понимаю.

Аромат красивый, шикарный.

Но при чем тут эти картинки?

— Думаете о моих духах? — догадалась Полина и кивнула на комнату отдыха. — Пройдемте, покажу вам свою коллекцию. Вижу — оцените.

За Полиной я прошла в большой зал, наполненный хрустальным кондиционированным воздухом, и ахнула.

Да это же настоящий музей парфюмерии!

Сотни флаконов были расставлены в специальных стеклянных шкафах с плотной тонировкой.

Я сразу вспомнила рассказ Орехова о том, что для сохранности духов надо обеспечить отсутствие света. И поняла, что тонированные стекла как раз эту задачу успешно решают. Действительно, когда парфюма столько — надо заботиться о том, чтобы духи не испортились. Потому что использовать все это многолитровое парфюмерное богатство за пару лет, в течение которых формула духов сохранится при любых условиях, изначально невозможно.

— В этом шкафу у меня арабская парфюмерия. Обожаю арабов, роскошные флаконы, дорогое сырье. Они умеют производить впечатление, — Полина достала с полки белоснежный прямоугольный флакон и вопросительно посмотрела: — Нанести вам на кожу или на блоттер?

Я подтянула рукав свитера и вытянула руку:

— На кожу.

— Правильно. — Полина хрустнула золотистым округлым колпачком-башенкой, осторожно пшикнула на мое запястье. — Бумага никогда так не покажет парфюм, как кожа. Тем более вы сегодня туалетной водой не пользовались.

Аромат раскрылся волшебно — белыми цветами (пионом, жасмином, возможно, ландышем) с легкой кислинкой.

Я с наслаждением понюхала запястье и подумала о том, что ведь Полина права, парфюмом сегодня я не пользовалась. После всей этой истории с Ореховым моя любовь к ароматам, похоже, закончилась. Прежде мне было бы некомфортно выйти из дома, не брызнув на шейку любимых духов. А сейчас вот умчалась — и даже не заметила.

Господи, Господи, да вообще зачем мне сдались эти духи! Если бы я их не любила — Андрей не прислал бы мне подарочный сертификат — я бы не оказалась в мастерской Стаса. Блин, как бы замечательно все было при таком раскладе! Дочь рядом, в доме никто не шарится, никаких трупов, никаких расследований…

— Это «Хонор» от фирмы «Амуаж». Духи выпускают в Омане. Они чем-то похожи на дешевую туалетную воду «Кобра», которую покупали в годы перестройки те, кто не мог себе позволить диоровский «Пуазон». Вы меня моложе, можете ее и не помнить. — Полина расположилась в кожаном кресле и махнула рукой на соседнее: — Присаживайтесь.

— Помню я «Кобру», хотя у меня ее никогда не было. Ей тогда действительно многие пользовались. — Опустившись в удобное кресло, я огляделась по сторонам. Количество парфюма впечатляло. Пожалуй, я даже не уверена, что тут меньше флаконов, чем в магазине Сергея Давыдова. — Я когда в ваш кабинет вошла — меня как машиной времени в те годы закинуло.

Она кивнула:

— Вот и меня закинуло… Тогда мне было восемнадцать. У нас с мужем не было ничего — ни денег, ни квартиры. Снимали комнатку у бабки. Пачку пельменей на три дня растягивали. Муж на день рождения «Кобру» подарил — она казалась мне такой изысканной. В те годы я была очень сильной. Я ничего не боялась. Я четко знала, что у меня все получится, что я все смогу… Когда муж разбогател, все изменилось. Он дарил мне дорогие подарки, потому что жены бизнесменов такого уровня должны выглядеть определенным образом. У меня были бриллианты, шикарные машины. Но «Хонор» я купила себе сама. Мужу больше и в голову не приходило выбирать мне духи. Я их купила, поставила на столик, но не пользовалась. Просто это была память о том времени, когда, как говорится, трава казалась зеленее. После развода муж забрал все — драгоценности, шубы, даже мои платья и белье! Ему хотелось просто растоптать меня, унизить. Наверное, подсознательно он понимал, что поступает гнусно, бросая семью ради молоденькой девочки. Но признать то, что он такой гад, муж не мог. И отрывался на мне. Хотя я была очень хорошей женой. Да, в последние годы я поправилась. Когда муж неделями не ночует дома, очень тяжело не заедать печаль тортом с сырокопченой колбасой вприкуску. Но решить эту проблему было бы просто. В конце концов, это же не смертельное заболевание, не паралич! Кстати, по мне так и паралич — настоящей любви не помеха! А тут — талия округлилась, ерунда, мелочи. Только мужу и мой внешний вид, и я сама были безразличны… Бывший сказал своему водителю привезти нас с детьми в «двушку» на окраине, где жила моя мама. Мне очень хотелось плакать. Чтобы не разрыдаться, стала разбирать вещи, нашла «Хонор», брызнула на запястье. И вдруг поняла, что это я сделала мужа тем, кем он стал. Я писала за него курсовые, пока он варил джинсы, зарабатывая первые деньги. Я рискнула, выгодно продала квартиру покойной бабушки — а он купил крупную партию компьютеров. Я забирала его пьяным из ресторанов, я лечила его язву, я поддерживала его в моменты неуверенности… Вдохнув парфюм, я вдруг увидела ту сильную девочку, которая всю себя отдала эгоистичному мужчине, не получив ничего взамен. И я поняла, что не буду сидеть, плакать и жаловаться на судьбу. Как говорится, в сорок лет жизнь только начинается. Жизнь у меня будет чудесной. Я об этом позабочусь. Лучше поздно, чем никогда. Я пообещала себе, что сделаю замечательную карьеру, обеспечу себе и своим детям прекрасную интересную безбедную жизнь. У меня все получилось благодаря этим духам. Они очень быстро позволили мне собраться, увидеть цель. И помогли идти к ней.

— Это ваш любимый аромат? — осторожно поинтересовалась я, убирая подальше руку с парфюмом. Мне уже стало понятно, что в тонком белоцветочном букете скрывается сливочная тубероза, на которую мой организм часто реагирует повышением давления. — А сколько всего флаконов в вашей коллекции?

— «Хонор», да, любимый. Когда я последний раз пересчитывала парфюмы, выходило что-то около шестисот. Но потом я много чего еще покупала. Я не считаю ароматы постоянно. Просто когда в шкафах заканчивается место — я заказываю новые. Мне нравятся ароматы, это расширяет мои представления о жизни. Но пользуюсь я всегда только «Хонором». Без него я чувствую себя голой. Помню, к другим парфюмам при длительном использовании мои обонятельные рецепторы адаптировались, и я переставала их слышать. Но каждый нюанс в раскрытии «Хонора» я до сих пор могу отследить.

— А Орехов мне не говорил, что у вас коллекция.

Полина скептически усмехнулась:

— Если бы он спросил — я бы ему рассказала. Если честно, я пересекалась с ним два раза — когда он обсуждал со мной заказ и когда его привозил. Стас не показался мне интересным собеседником. Он производит впечатление самовлюбленного павлина, говорит только о себе. Ну просто копия моего бывшего. Творит что хочет; идет к своей цели любыми путями. Знаю я эту породу, изучила.

А она проницательная, эта Полина. Быстро разбирается в людях — в отличие от меня. Ладно, зайдем с другой стороны.

— А Орехов показывал вам старинный флакон с духами «Красная Москва»? Вы их нюхали?

Полина кивнула:

— Флакон любопытный. Это просто произведение искусства, ему место — в музее! Сам аромат мне не понравился, показался очень резким, с «животинкой». Ну, наверное, духи и правда старинные, химических компонентов тогда еще не было. Вообще старинными ароматами я не интересуюсь, у меня нет ни одного винтажного флакона. Мне не интересны чужие древние сундуки. Я готова потратить кучу денег на современный парфюм нишевой марки в лимитированном издании. Возможно, я куплю герленовские духи, выпущенные специально для коллекционеров маленькой партией; золотой флакончик стоит ни много ни мало семнадцать тысяч евро. Вещь недешевая, поэтому думаю: оно мне надо или переживу. Но мне жалко платить за винтажный парфюм сумму, даже в десять раз меньшую. Для меня духи — это вещь личная, интимная. Мне противно нюхать то, что принадлежало другим людям. Я понимала, что Орехов оказывает мне услугу, давая возможность познакомиться с редким ароматом. Но меня, если честно, во время этого дела чуть не стошнило…

* * *

— Ты не замерз?

Снап весело улыбнулся и вильнул хвостом, давая понять, что в его роскошной рыжей шубе можно сидеть в машине на легком морозе сколько угодно.

— Мне понравилась Полина, — сообщила я собаке, заводя двигатель. — Я думаю, ей этот старинный флакон с духами просто совершенно не нужен. А еще она, как выяснилось, никогда не носит обувь на каблуках. У нее травма ноги, она чуть прихрамывает. Операцию ей надо делать, а она все откладывает, работу работает. А та дамочка на видео, обшарившая мой дом, очень ловко двигалась на шпильках.

Снапик понимающе шевельнул бровями.

— Сейчас мы едем в торговый центр, к Елене Соколовой. Она там шопингует и согласилась поговорить со мной недолго. Машину придется оставить на паркинге, на улицах рядом с центром припарковаться нереально. Снапи, я дико боюсь паркингов! Вроде клаустрофобии нет, но на узком серпантине голова кружится. На тебя вся надежда!

Пес грустно вздохнул. Врать он не умеет, человеческую речь понимает. Наверное, сие звуковое сопровождение означает, что рассчитывать на поддержку Снапуни не стоит.

Впрочем, я напрасно опасалась. Въезд на паркинг оказался не слишком крутым, много «завитков» преодолевать не потребовалось — свободное местечко нашлось сразу на втором этаже.

Елена уже ждала меня в кафе торгового центра. Я издалека увидела ее шикарные темные локоны, красиво рассыпанные по белоснежному свитеру.

— Спасибо, что согласились поговорить со мной, — поздоровавшись, я села за столик, сделала заказ официантке. — Я не отниму у вас много времени.

— Да, конечно. Хорошо. Спрашивайте, что вам надо.

У нее ослепительная улыбка.

Свеженькое личико, накрашенное ровно настолько, чтобы подчеркнуть естественную красоту.

У Лены идеальный маникюр, умело подобранная одежда, стильные украшения.

Да она — просто само совершенство, энергичная, спортивная, сексуальная девушка.

И при всем этом… она чего-то очень боится… я вижу, как ее страх лихорадочно мечется в расширенных зрачках, как он нервно постукивает пальцами по столу, как сбивает дыхание…

Я буквально кожей чувствую этот чужой сильный страх, и он ненадолго меня обескураживает. Все вопросы вылетают из головы. Ну или почти все, кроме одного — чем так напугана Елена Соколова? Но прямо в лоб, с разбега в карьер — конечно же, не стоит…

Мне приносят кофе, моей визави — зеленый чай, и это разряжает обстановку.

Соколова отворачивает карточку с рекламой десертов и вздыхает:

— Знаете, а я стараюсь не есть пирожных. Лишние килограммы прилипают мгновенно.

— Наверное, злоупотреблять сладким не стоит. Но мне лично кажется, что сейчас ваша фигура выглядит лучше, чем в период активной спортивной карьеры. Хотя, конечно, понятие красоты очень субъективно. Главное — внутреннее самоощущение. Мне часто говорят, что если я поправлюсь — буду выглядеть лучше. Но мне совсем не хочется прибавлять в весе.

Лену чуть отпускает, она улыбается мягко и расслабленно:

— Тогда будем пить кофе или чай без десертов. Красота требует жертв. Кстати, у вас классный парфюм. Орехов делал?

Сначала я не понимаю, о чем она. Потом вспоминаю о «Хоноре», который Уткина пшикнула мне на запястье, и даже чувствую тонкую туберозу-преступницу. После нанесения парфюма прошло время, другие белые цветы звучат уже менее пронзительно, а вот раскрытие туберозы набирает обороты. Мне очень нравится запах этого цветка, но носить его на себе сложновато, тубероза меня всегда пытается убить, вот и сейчас начинает активно колотить по вискам звонкими молоточками боли.

— Нет, не Орехов. Это арабская парфюмерия, «Хонор» от «Амуаж».

— А я не ношу парфюм, который может купить любой. Сегодня шла по торговому центру — каждая вторая пахнет ланкомовской «Прекрасной жизнью» или «Шансом» от Шанель. У меня уже несколько лет нет ни одного купленного в магазине парфюма. Все делает Орехов. Мне нравится то, что мой запах есть только у меня.

Отлично, она сама вышла на нужную мне тему!

— Кстати, Лен, в парфюмерной мастерской Станислава Орехова был винтажный флакон духов «Красная Москва». Очень красивый, настоящее произведение искусства. Вы обращали на него внимание?

— Да, Стас показывал и флакон, и аромат. — Лицо бывшей спортсменки снова становится напряженным. — А что, с флаконом что-то произошло?

Киваю:

— Он пропал.

— Ну, может уборщица взяла? Моя домработница последняя у меня сережки с бриллиантами прихватить пыталась.

— Уборщица была в отпуске. Флакон украл, наверное, тот же человек, который убил лаборанта.

— Да, Стас рассказывал мне об убийстве. Ужасно! Представляю, как он распереживался, он же такой ранимый. А флакон… Не знаю, я не брала. А что, Стас меня подозревает?

Какая странная реакция…

Ее же никто ни в чем не обвиняет.

Стас пока никого подозревать не может — он в коме.

Может, это тот самый случай, когда народная мудрость права — на воре и шапка горит?..

Лена цепляется за мою ложь, как утопающий за соломинку:

— Вы говорили по телефону, что вас в убийстве лаборанта подозревают. А в краже вас не обвиняют?

Пожимаю плечами:

— Нет. Я тут вообще ни при чем. Я не воровала и не убивала.

— Я тоже!

В голосе Лены звенят истеричные нотки, но она этого не замечает, просто захлебывается:

— Я тут ни при чем! А этот следователь — он всех клиентов Орехова вызывает? А как эти допросы проходят? Не запугивает, не бьет, надеюсь? Никогда ни с чем подобным не сталкивалась! Я не брала духов! Мне же поверят?

— Конечно. Если вы непричастны.

— Я НИЧЕГО НЕ БРАЛА!

Лена кричит на все кафе, на нас начинают оглядываться. Соколова понимает, что переборщила, делает несколько глотков чая, достает из сумочки успокоительные таблетки, выдавливает из упаковки парочку.

Похоже, препарат, который она принимает, — сильный и действует очень быстро. Через пару минут передо мной сидит сама мисс Невозмутимость.

— У вас все с вопросами? — осведомляется Лена великосветским тоном. — Мне пора! Рада знакомству! Увидимся!

Оставив на столике купюру, она встает, кивает мне, подхватывает пару пакетов из бутиков, сдергивает со спинки стула норковую курточку и уходит.

Я не понимаю, что мне делать, как поступить.

Лена явно что-то скрывает. Она нервничает. У нее сапожки на каблуках, очень-очень похожие на те, что были на видеозаписи. Но что я могу сделать?..

Что я могу сделать?!

Да не тупить, по крайней мере!

Безвыходная ситуация — это когда человек мертв! А во всех остальных случаях имеются варианты!

Бросаю на столик деньги за кофе и несусь следом за Соколовой.

Наблюдать за ней просто — в торговом центре многолюдно, я стараюсь прятаться за людьми и не приближаться к спортсменке вплотную.

Она говорит по телефону — жестикулирует, настаивает, чуть ли не плачет.

У меня возникает впечатление, что Лена пытается с кем-то договориться о встрече.

Все сходится: у нее есть сообщник, она к нему и намылилась, чтобы поделиться информацией и обсудить дальнейшие действия.

Увидев, как Лена направляется к двери с табличкой «выход на паркинг», я запаниковала.

Шансы на то, что я смогу припарковаться на выезде и дождаться, пока выедет Соколова, минимальны. У Соколовой тачка на пятом этаже, у меня — на втором. Движение в этом районе интенсивное, куча машин, вечные пробки. А я даже не знаю, какое у нее авто! Правда, последний пробел легко ликвидировать…

Я зашла на паркинг; прячась за машинами, увидела, как Лена подошла к ярко-красному новенькому кроссоверу «БМВ», щелкнула ключами. Соколова села в салон и разрыдалась. Потом вытерла слезы, высморкалась, приняла еще одну таблетку и вышла из автомобиля.

— Я хочу заказать такси к торговому центру. Ехать надо на Патриаршие пруды. Хорошо, буду ждать у центрального входа, — говорила она по телефону, проходя мимо меня, скрывавшейся за черным джипом.

«Ага, уже кое-что, пока такси доедет, мы со Снапом как раз успеем выехать с паркинга и притормозить где-нибудь, откуда просматривается центральный вход», — пронеслось у меня в голове, пока я мчалась по лестнице на второй этаж, где стояла моя «Тойота».

Через полтора часа такси, приехавшее за Леной, остановилось возле добротного серого особняка, обнесенного забором.

Лена позвонила в домофон, ей тут же открыли, и она зашла внутрь. Прикидывая, где бы припарковаться, я проехала мимо и даже различила надпись на серебристой табличке: «Психотерапевт Иван Сергеевич Солнцев».

Вблизи дома, куда зашла Соколова, все было забито машинами. Мне удалось втиснуть свой «рафик» в узкое пространство между двумя авто только в следующем квартале.

Я спрятала волосы под капюшоном куртки, пристегнула к ошейнику Снапа поводок — и мы, слегка замаскированные дама с собачкой, стали нарезать круги возле особняка, где принимал психотерапевт.

Первым делом (поглядывая, разумеется, за входной дверью) я прочитала про Ивана Сергеевича инфу в Интернете. Сообщения на экране моего телефона были на редкость однообразны — хороший специалист, модный врач, огромное количество клиентуры среди знаменитостей. Внешность его мне понравилась — такой загорелый Ален Делон, темноволосый, с голубыми глазами и легкой щетиной на мужественном подбородке. Представляю, как охотно дамочки делятся с ним интимными переживаниями, рассчитывая соблазнить этого красавчика!

Такой известный человек — и сообщник Елены Соколовой?

Я пожала плечами в ответ на собственные мысли.

Так ведь и Соколова — фигура публичная. А как разволновалась! Значит, рыльце в пушку. Почему бы ей и не иметь сообщника-психотерапевта?

А если он не сообщник и Лена обратилась к нему как к врачу? Значит, все равно, по большому счету, сообщник, который в курсе всех нюансов. К подобным специалистам имеет смысл обращаться только в том случае, если пациент готов к полной откровенности. При вранье или утаивании сведений помочь психотерапевт не может. Так что господин Солнцев знает о Соколовой все.

Вопрос только в том, как бы мне выжать из него это таинственное «все».

Если я приду к нему и стану слезно умолять не таить в себе информацию — он отправит меня в сад, сославшись на врачебную тайну.

Если я приду к нему как клиентка, и буду пытаться найти карточку Соколовой — на это уйдет много времени.

Если я позвоню своему приятелю следователю Седову и попрошу надавить на Солнцева — Володька проест мне плешь своими полномочиями, подследственностью и прочими мозговыносительными моментами.

Пока я ломала голову, как поступить, к особняку подъехала машина такси, Лена вышла, села в нее и укатила по своим делам. Выглядела она повеселевшей и умиротворенной.

Через пару минут дверь снова хлопнула, и я заметила Ивана Сергеевича Солнцева собственной персоной. Надо сказать, в жизни он выглядел еще более эффектно. Оказалось, у психотерапевта рост под два метра, отличная фигура. На плече я заметила сумку с теннисной ракеткой — ей, похоже, Иван Сергеевич и был обязан прекрасной спортивной форме и моложавости. Если бы я не знала год рождения Солнцева, то дала бы ему лет на пятнадцать меньше его шестидесяти.

Я смотрела, как он идет к припаркованному у обочины «Вольво», и никак не могла придумать, что же мне делать.

Тем временем он сел в автомобиль, завел двигатель, стал разворачиваться.

Я почувствовала, как Снапи робко ткнулся мне в бедро. Повернулась — и увидела зажатую в пасти пластиковую бутылочку, умоляющий взгляд, молотящий туда-сюда рыжий хвост.

Снап заскучал и решил поиграть.

Что ж, а это, кстати, идея…

— Будь внимателен, — попросила я Снапа и, схватив покрепче поводок, побежала прямо под колеса машины Солнцева.

Тормоза у него оказались хорошие, он успел остановиться, не наехав на меня, растянувшуюся прямо на асфальте.

Снап недоуменно залаял (мы же так хорошо бежали, а потом с какого-то кипариса хозяйка бухнулась и лежит), стал облизывать мне лицо.

Солнцев выскочил из машины, бросился ко мне и расстроенно запричитал:

— Куда же вы летите! Вы что, не видите, машина задним ходом идет! С вами все в порядке?

Прикрыв глаза (я вдруг вспомнила, что по микродвижениям глаз можно легко определить, когда человек врет, и решила на всякий случай зажмуриться), я простонала:

— Простите, пожалуйста, это я виновата. Вообще у меня очень послушная собака. Но когда она видит кошку… Не понимаю, почему я упала! На ровном месте, как говорится!

Я почувствовала, как пальцы Солнцева прощупывают кости ног.

— Вставайте, я вам помогу. — Он подхватил меня под мышки и поставил на тротуар. — Все должно быть в порядке.

Я зажала губу, застонала и вцепилась в его руку.

— Ничего не в порядке! Очень больно! Вызовите мне «Скорую»!

Он нахмурился, посмотрел на часы:

— Да не поедет «Скорая» на такой случай. Эх, плакала моя тренировка. Но что поделаешь, не бросать же вас в таком состоянии! Пройдемте, я врач, шину наложу. Офис тут рядом. Кости точно целы, наверное, связка растянулась. Только надо сначала аварийку включить.

— Обязательно, — держась за Солнцева, я допрыгала до автомобиля, подождала, пока он нажмет на кнопку аварийной сигнализации.

— Давайте, поведу вашу собаку, — предложил психотерапевт, и я радостно передала ему поводок. Взволнованный Снапуня все пытался встать на задние лапы и лизнуть меня в лицо, и я опасалась, что забуду про свою «больную» конечность и невольно встану на нее, чтобы удержать равновесие. — Сейчас я вас провожу в свой офис, машину запаркую, а потом посмотрю, что там с вашей ногой.

Слабым голосом я протянула:

— Спасибо. Очень любезно с вашей стороны. Снап у меня хороший пес. Только с кошками у него нет контакта.

— Видели бы вы, как кошек гоняет моя овчарка! Общий курс дрессировки прошел, сидеть, лежать, барьер — все знает и выполняет. Пока поблизости кошка не появится.

Я что-то рассказывала в ответ про Снапуню, а у меня внутри все дрожало от возбуждения.

В моем распоряжении будет пара минут, чтобы найти карточку Соколовой. Или не найти…

Когда мы добрались до подъезда, я сделала вид, что удивлена:

— Так вы психотерапевт? Как интересно! А разве психотерапевт — врач? Я думала, можно окончить курсы и работать по этой специальности.

Иван Сергеевич вздохнул:

— Да все так думают. Поэтому психотерапевтов много, а толка мало. Я в свое время окончил мединститут, специализировался на психиатрии.

— Ого! А почему ушли? Ну, в смысле поменяли специализацию?

— Потому что психиатрия считается самой сложной отраслью медицины. Профессиональное выгорание наступает. Не зря у психиатров в официальных учреждениях самая высокая зарплата и самый большой отпуск.

Солнцев открыл дверь, помог мне пройти внутрь, мимо стойки секретаря (за которой никого не было).

Снаружи дом выглядел монументально, внутри все оказалось скромнее — длинный коридор, кабинет, да сбоку через неприкрытую дверь ванной комнаты видны душевая кабина и унитаз. Похоже, психотерапевт арендует или выкупил часть первого этажа и оборудовал себе отдельный вход. С учетом специфики работы — разумно.

— Подождите меня здесь. — Солнцев помог мне разместиться на диване, Снап присел возле двери. — Я быстро. Жаль, секретарь сегодня отпросилась, она у меня профессиональная медсестра. Но ничего, время терпит, ситуация не критичная.

— Конечно. Спасибо вам!

Я еле дождалась, пока за Солнцевым захлопнется дверь. На его письменном столе лежал небольшой диктофон. О, только бы он, как показывают в фильмах, имел привычку записывать беседы с клиентами!

Дрожащими руками я схватила миниатюрный серый брусочек, нажала на кнопку воспроизведения последней записи и вся обратилась вслух.

Как я и предполагала, зазвучал голос Елены Соколовой.

— Спасибо… Спасибо, что согласились меня принять без записи. У меня кризис. Препараты не действуют. Я не могу вести машину. А что, если все узнают? Я опять сорвалась, это точно!

— Леночка, успокойтесь. Я постоянно меняю вам препараты. Я меняю их вам даже чаще, чем надо, поэтому никакого привыкания не наступит. Медикаментозная терапия у вас очень эффективная. Наверное, произошла стрессовая ситуация?

— Да! Зачем я только согласилась встретиться с этой Ликой Вронской! Иван Сергеевич, мне кажется, я все-таки украла тот флакон из мастерской. Я его украла и не помню об этом.

— Амнезия при клептомании возможна. Но только на момент совершения кражи. Потом человек приходит в себя и испытывает эйфорию. Вы видели этот флакон? Вы видели его у себя в руках?

— Нет. Но вдруг я его где-то спрятала? Пока у меня была эта, как там ее — амнезия. Я точно помню, что хотела его украсть. У меня прямо руки тряслись при мыслях об этом. Да я украла и забыла, психопатка!

— Маловероятно. Потеря памяти при клептомании носит кратковременный характер. Больной приходит в себя с украденной вещью.

Дальнейшее произошло мгновенно — распахнулась дверь, которую я считала шкафом. За ней показался психотерапевт, в руках Солнцева был пистолет, направленный прямо на меня.

— Выключите диктофон и положите его на стол. Хорошо. Теперь садитесь на диван и говорите, кто вы такая и что вам надо. Вы репортер?! Из желтой газетенки?

Я покачала головой:

— Нет. Я была журналисткой. Но сейчас в основном зарабатываю на жизнь писательством и сценаристикой. Я не охочусь за вашими клиентами, честное слово.

— Тогда что значит весь этот цирк? Вы частный детектив?

— Да нет же! Меня интересует одна конкретная ситуация. Я Лика Вронская, про которую вам говорила Соколова.

Солнцев усмехнулся:

— И что вам надо, артистка Лика Вронская?

Я поежилась:

— Можно опустить пистолет? Пожалуйста…

Оказалось, под пиджаком у Солнцева была кобура. В иной ситуации я бы поинтересовалась из чистого любопытства, зачем это психотерапевтам так основательно вооружаться. Но я чувствовала себя виноватой, поэтому решила не ерничать, а попытаться коротко рассказать о произошедшем в парфюмерной мастерской Станислава Орехова.

Уж не знаю, как разобрался Солнцев во всех моих сбивчивых объяснениях. Может, понял по мимике и жестикуляции, что зла я ни ему, ни Соколовой не желаю, а сама — курица курицей. Но его лицо смягчилось.

— Соколова ко всем этим ужасам не имеет отношения. — Солнцев сел за компьютер, защелкал по клавиатуре. — Вот, видите — я наблюдаю ее уже четыре года, еще когда она была в профессиональном спорте. У нее клептомания. Лена неравнодушна к ювелирным украшениям, всяким блестящим вещицам. Флакон, который был в мастерской Орехова, манил ее, она хотела его украсть. Но кражи она все-таки не совершала.

— Почему вы так уверены?

— Потому что она принимает антидепрессанты, стабилизаторы настроения и противосудорожные препараты. Клептоман при краже испытывает возбуждение, потом эйфорию, затем наступает период отвращения к себе. У клептоманов в силу разных факторов — наследственности, черепно-мозговых травм, перенесенных инфекционных заболеваний — нарушен синтез нейромедиатора. Это химическое вещество, отвечающее за выработку серотонина — гормона удовольствия. Снижение выработки серотонина приводит к импульсивному поведению, и клептоман старается восполнить его путем воровства, так как в момент кражи он освобождает другой нейромедиатор — дофамин.

— Я ничего не понимаю.

— Ну если совсем просто — Лена пьет таблетки, не позволяющие ей воровать, физически у нее нет необходимых клептоману импульсов. Она принимает препараты, помогающие организму вырабатывать нейромедиаторы; ей не надо воровать, чтобы их получить. Но у нее остался сильный психологический страх. Вот это корректировать намного сложнее. Тут и слезы, и истерики.

— А убить клептоман может?

— Ради кражи? Маловероятно. Разве что в критической ситуации при самообороне — как и любой другой человек, в нас заложен инстинкт сохранения собственной жизни.

— Вы уверены, что Соколова не убивала?

— Естественно! С ее возбудимой нервной системой в случае такого стресса она бы уже была в состоянии нервного срыва.

— По мне, так она сейчас именно в таком состоянии.

Солнцев пожал плечами:

— Вы мало общались с профессиональными спортсменами. Их годами затачивали на достижение результата. Всю свою жизнь они бегут быстрее-выше-сильнее. Они бегут и знают, что должны победить. И что родина о них позаботится. Они как дети — видят только сиюминутное, о будущем не задумываются. Окончание спортивной карьеры — это всегда шок и стресс. Внешне они — красивые, известные, успешные люди. Внутренне и психически они не соответствуют своей возрастной планке, они не умеют выстраивать личные отношения, у них зачастую наблюдаются сложности в общении, трудоустройстве. Понимая собственную беспомощность, они паникуют. А у Соколовой на весь этот багаж еще и наложилась клептомания, страх того, что журналисты узнают о ее болезни. Хотите совет? Забудьте о Лене и ищите убийцу в другом месте. Я уверен: Соколова ко всей этой чудовищной истории не причастна…

* * *

— Да, Снапи, это был не самый плодотворный день с точки зрения расследования. — Я протянула руку и потрепала собаку по рыжей холке. От удовольствия Снап закрыл глаза и улыбнулся. — Екатерину Савицкую не нашла, Полину Уткину и Елену Соколову вроде бы подозревать нет оснований. Но самый большой облом случился с Ириной Бодягиной…

Я покачала головой, вспомнив, как летела к этой дамочке на другой конец Москвы.

От встречи она отнекивалась, говорила: неудобно, предлагала поговорить в другой раз. Но я, вспомнив журналистские рефлексы, каким-то непонятным мне самой способом дожала бедную Ирину Бодягину, и, чтобы от меня отцепиться, она вяло пробормотала:

— Хорошо, приезжайте!

Что же я увидела после того, как дверь нужной мне квартиры в Чертаново открылась?

Пожилую женщину с монументально загипсованной рукой!

Похоже, переломов было сразу несколько. Гипс фиксировал верхнюю часть руки и плечо. И возле запястья, в районе лучевой кости, тоже белела гипсовая повязка.

— Простите, в доме неубрано. — Ирина виновато улыбнулась. — Три дня назад я шла в магазин, а на меня налетел парень на скутере. Лед кругом — а он на такой скорости гоняет! Куда только родители его смотрят! В моем возрасте кости хрупкие. Но я все равно рада, что хотя бы ноги целы. Перелом шейки бедра — вот это была бы настоящая катастрофа.

— Ну да, ноги ломать — это еще хуже, чем руки.

— Вы проходите, я очень рада, на самом деле. Я уже и чайник поставила. Только вот банку с заваркой открыть не могу. Поможете?

— Конечно, — вздохнув, я прошла за Ириной на кухню, заварила чай. Потом, выслушивая ее рассказ о духах (надо же было придерживаться ранее озвученной легенды, хотя вопрос с причастностью Ирины для меня был закрыт сразу же, как я увидела гипс), я перемыла гору посуды в раковине.

Я складывала в сушилку тарелки, и мне на секунду стало страшно.

Я смотрела на разговорчивую интеллигентную женщину, такую беспомощную и одинокую — и мне вдруг подумалось, что подобное может произойти и со мной. Вот придется столкнуться с такой бедой — и как ее разруливать?..

Но потом я утешилась мыслью, что к той же Ирине заявилась я, заварила чай и перемыла посуду. Вселенная дружественная. Надо просто верить, что все будет хорошо и в случае необходимости помощь обязательно придет.

Мне пришлось провести в доме одинокой женщины больше двух часов.

Оказалось, у нее тоже обширная парфюмерная коллекция — правда, в маленьких пробирочках-отливантиках.

— Большие флаконы покупать мне ни к чему. Сейчас я почти нигде не бываю, в обществе появляюсь редко. А сколько надо духов наносить? Капельку. Большой шлейф, как сейчас девочки носят, — это, извините меня, вульгарность. Вот я и собираю отливанты. Хоть какое-то занятие, общение, — рассказывала Ирина, щедро нанося на мой руку наиболее интересные, на ее взгляд, ароматы. — К Стансилаву Орехову хожу часто. Но заказываю небольшой объем духов. Он очень талантливый молодой человек…

— В общем, с Ириной Бодягиной случился облом, — пожаловалась я Снапику. — Только вышла от нее — позвонил хакер Пашка. Оказывается, в Москву он сегодня не доберется, потому что у него сломался автомобиль, и сколько времени придется его чинить — непонятно. Но есть и хорошие новости. Сейчас мы с тобой едем к моим родителям. Тебя угостят вкусной человеческой едой, потому что корма у родителей не имеется, а заезжать в магазин у меня уже нет сил. Потом Даринка покатается на тебе верхом…

При упоминании человеческой еды Снапик облизнулся и вильнул хвостом. За куриную отбивную, приготовленную моей мамой, он готов был отдать свою собачью душу без малейших сомнений.

Вечер прошел чудесно.

С Даринкой мы устроились на тахте, включили мультики на ноутбуке, но смотреть их особо не получалось — рот у соскучившейся дочи не закрывался.

— А мы ходили кормить уточек! Уточки ели! Бабушка подарила мне новую книжку, про Карлсона.

— Ты читала?

На личике Дарины появилось хитренькое выражение:

— Сначала читала, а потом устала, и бабушка мне читала.

— Хитруля ты. — Я поцеловала вкусно пахнущую макушку доченьки. — Читать научилась быстро. Но ленишься.

— Я завтра тебе почитаю, — пообещала детка и обеспокоенно на меня посмотрела: — Ты же завтра не пойдешь на работу?

Я вздохнула:

— Завтра, наверное, еще пойду, а потом скоро уже не пойду и буду с тобой, хорошо? Разрешу денек в садик не ходить. Договорились?

— Хорошо!

На погрустневшем личике снова показалась улыбка. Долго обижаться и грустить Даринка уже не умеет. И я этому очень рада.

Помню, годика в два я впервые оставила дочь у бабушки. Дарина вроде бы всегда любила приходить к ней в гости, охотно играла с бабушкой, показывала ей свои игрушки. Но когда я ушла, ребенка как подменили. Она уселась на кресло и повторяла, как робот:

— Титять мамочку. Надо титять мамочку.

При этом из ее огромных голубых глаз безостановочно текли слезы.

Даже ее любимое развлечение — снятие с себя всей одежды с последующим прыганьем нагишом по квартире — было забыто окончательно и бесповоротно.

Ребенок весь ушел в свою беду. Его покинули, и он страдает…

Через три часа нервы моей мамы не выдержали. Она одела Даринку, и они пошли «встречать мамочку», уже летевшую на всех порах домой к брошенной детке…

Теперь, когда Дарина капризничает, мы напоминаем ей, как она собиралась «титять мамочку». Доченька смущается и перестает ныть.

Когда мне позвонил по скайпу Андрей и спросил, как дела, я честно ответила:

— Все в порядке. Для полного счастья только тебя рядом не хватает…

Глава 8

— Здравствуйте. У меня много неотвеченных вызовов с вашего телефона.

Я просыпаюсь мгновенно. Голос Екатерины Савицкой отрезвляет лучше любого будильника.

— Это Екатерина? — подозрительно вопрошаю я и вся обращаюсь в слух.

Хватит с меня уже фокусов прыткой ненормальной массажистки. Я для съемок в программе «Розыгрыш» не нанималась.

— Да, совершенно верно. С кем я беседую?

Ее голос! Зуб даю и голову на отсечение! Это голос именно популярной актрисы Екатерины Савицкой и никого другого. И именно этот голос я слышала во время прошлого разговора.

Я представляюсь, и, к моему большому изумлению, Екатерина заявляет:

— Да-да, я помню, что вы звонили, и мы договаривались встретиться и поговорить. Но мне пришлось срочно уехать, мобильный оставила дома. Извините, не получилось вас предупредить и отменить встречу. Я могу поговорить с вами сегодня, через два часа, если это все еще актуально.

— Очень актуально. — Я вскакиваю с постели, распахиваю шкаф, достаю чистый джемпер. — А где вам удобно встретиться?

— Приезжайте ко мне домой. Антон рассказывал, вы уже заходили. Так что как проехать к нашему домику — не объясняю. Успеете добраться?

— Да! Спасибо! До встречи!

Вылетаю в коридор, встречаю там Снапика, уже сжимающего в пасти поводок, — а верхней одежды родителей и курточки Дарины не вижу. Все понятно: отец с утра пораньше убежал на работу, мама повезла мое чадушко в детский сад. Надо мне до встречи с Екатериной успеть хотя бы Снапика выгулять. А то хороша я, красавица: и ребенка своего на родителей повесила, и собаку, а потом и себя в придачу.

Итак, план простой. Вывести Снапуню, принять душ, выпить кофе с бутербродом — и рвануть в Домодедово.

Екатерина — это, пожалуй, мой последний шанс.

Я не знаю, зачем она устроила кровавую бойню ради дорогой ароматной побрякушки.

Но то, что это она — я почти не сомневаюсь. Мне кажется, я знаю, как развивались события. Она договорилась встретиться со мной, я поехала к ее таунхаусу, — а Екатерина направилась к моему коттеджу и все там перевернула, стараясь отыскать тот самый роковой флакон «Красной Москвы». Не найдя его у меня, она добралась до Орехова, и чуть его не прикончила в попытках выяснить, где находятся духи. Орехов, правда, говорил, что на него напал мужчина. Но Катя же актриса! Короткий мужской парик, свободная одежда, платок на пол-лица — вот и мужчина. И перезвонила она мне сама вовсе не потому, что вся из себя такая вежливая. Ей просто нужна старинная «Красная Москва», любой ценой — вот и все.

К дому Екатерины Савицкой я добралась даже на четверть часа раньше, чем мы договаривались. Но торчать в машине, ожидая, пока пройдет пятнадцать минут, не стала. Да за это время просто свихнуться можно от любопытства и нетерпения!

Катя открыла дверь — и у меня невольно дух заняло от ее красоты.

Конечно, я всегда знала, что она женщина эффектная и что камера ее любит. Но даже удачные роли и правильно выставленный во время телеинтервью свет, как оказалось, не передают в полной мере очень органичного сочетания богемного шика и внутренней теплоты.

На Кате был бежевый спортивный костюм, подчеркивающий стройность фигуры. Светлые волосы падали на плечи мягкими волнами, нюдовый макияж, практически незаметный, очень шел актрисе. Она выглядела как юная девушка, недавно проснувшаяся и полная сил, с предвкушающим интересом ожидающая радости, любви, добра и готовая щедро делиться своим теплом. Не знаю, зачем этой женщине делать пластические операции. Подозреваю, честный хирург просто отказал бы ей — какой смысл терзать скальпелем лицо без малейших признаков возрастных изменений?

— Вы хотите чай или кофе?

— Давайте, я принесу вам плед — у нас на первом этаже прохладно. Поленились полы с подогревом делать — теперь вот мерзнем.

— Подождите минуту, сейчас конфеты достану. Антон их в Москве нашел, ручной работы — невероятно вкусные, мы такими только во Франции объедались.

— Куда же я убрала потрясающее печенье? Нас угостили таким печеньем — пальчики оближете! О, вот оно. Правда, красивая коробочка?

Я не могу заподозрить ее в убийствах.

Дело не в любезности, которая легко могла бы восприниматься как попытка завоевать симпатию и отвести от себя подозрения. Дело в ее искренности.

Когда к нам в столовую выходит, радостно помахивая хвостом, голденша, просто родная сестра моего Снапа, — я окончательно таю.

— Одри, дай лапу!

Собака несется к хозяйке, пытается ей протянуть сразу две, обнять ее за плечи.

Актриса смеется:

— Да не мне, гостье нашей!

Одри церемонно подходит, садится, протягивает лапу.

— Хорошая собака, спасибо. Ну, здравствуй, здравствуй. — Я пожимаю лапу и глажу Одри по мягкой шерсти.

— Собственно говоря, из-за нее я и сорвалась как умалишенная, — говорит Катя, подзывая Одри. Та подошла и не ошиблась — хозяйка угостила ее кусочком печенья. — Я планировала с вами поговорить, потом массаж сделать. Но после утренней прогулки Одри что-то есть не стала. Я температуру померила и обалдела — почти сорок один. Антоша в шоке — он же ее любит, как ребенка. А когда у него стресс — он вискарь начинает глушить, ну совсем не помощник. Я за собаку — и скорее в ветеринарку. И оказалось — правильно сделала. Одри клещ укусил! Я два дня из клиники не выходила!

— В феврале? У меня тоже собака, и тоже голден. Но Снап никогда зимой клещей не цеплял.

— У нас тут сосновый бор рядом. И аэропорт. Мне соседка рассказывала, что какие-то трубы теплые там проходят. Я не верила. Но факт остается фактом — пироплазмоз. Хорошо, анализы быстро сделали, капельниц несколько поставили. Ожила моя Одри. А день назад казалось — не вытянем.

— Сочувствую… Но все-таки клещ зимой… А вы уверены, что в вашей ветеринарной клинике вас не обманывают? В какой центр вы обращаетесь?

— На Каширке. Очень далеко и неудобно ездить, но там работает самый классный врач, который еще прошлую собаку нашу лечил. Он уникальный ветеринар…

«Ветеринарная клиника известна, порода и имя владельца тоже, день обращения и диагноз прилагаются. Я проверю ее в два счета, — пронеслось у меня в голове. — Странно, что муж соврал про репетицию в театре. Хотя, может, он уже столько принял на грудь, что вообще ничего не соображал?»

Я решила сменить тему и, сделав глоток чая, поинтересовалась:

— А вам понравилось в парфюмерной мастерской Орехова?

Катя пожала плечами:

— Да, там интересно. Мне часто дарят сертификаты на изготовление личных ароматов. У меня уже флаконов пять от Орехова, наверное.

— Вы ими пользуетесь?

— Редко. Только это между нами, хорошо? Я люблю старую классику — Шанель, Герлен.

— А «Красную Москву»?

— Еще больше, чем Шанель! Мне кажется, они очень похожи. Но «Красная Москва» мягче и женственнее. Кстати, у Стаса есть старинный флакончик, очень красивый! А какой аромат, — Савицкая закатила глаза. — Не надышаться! Стас провел пробочкой мне по запястью — я чувствовала аромат после нескольких душей! Умели же раньше делать духи!

Ее голос звучит естественно.

Она выглядит очень милой и искренней.

По своей инициативе она перевела разговор на роковой флакон.

Но я все время себе напоминаю: Екатерина Савицкая — профессиональная актриса.

Так что мне надо не идти на поводу эмоций, а думать и проверять…

— Одри, что это ты несешь?

Катя улыбается, а потом ее лицо каменеет.

Голденша, виляя хвостом, кладет перед хозяйкой светлый кружевной лифчик.

— Ах ты бессовестная собака! — Катя хватает белье, идет к ванной комнате, открывает дверь и закидывает его внутрь. — Ну как тебе не стыдно!

Я глажу Одри, что-то рассказываю о Снапе. Но думаю при этом совершенно о другом.

Савицкая очень хорошая актриса. Но собака застала ее врасплох.

Катя посмотрела на лифчик — и испугалась.

Как я вела бы себя в такой ситуации? Может, мне было бы неловко. Но чего тут бояться?

А Катя испугалась.

Наверное, потому, что это не ее белье. Размер, по идее, совпадает — стандартный третий номер, как у меня, у нее и еще у многих-многих женщин. Но любая отличит свой лифчик от чужого! Катя испугалась, потому что этот кусочек белой материи сделал ей очень-очень больно.

У голденов это породное. Обнаружат новый необычный предмет — и несут хозяину. Вещи с хозяйским запахом их не интересуют. Но они рады сложить к ногам хозяина «добычу». Когда-то голдены принимали участие в охоте. В городских джунглях охотиться больше не на кого. Но рефлексы охотников у них остались. Владельцам собак этой породы нужно очень осторожно проходить возле кучек дерьма, мертвых птичек и тому подобных «деликатесов». Стоит только зазеваться — и голден плюхнется на спину и начнет с блаженной улыбкой кататься по грязи, «отбивая» свой запах. Зачем им это надо с учетом жизненных реалий — непонятно. Рефлекс. Ну и «добычу» приносят, вещички со странным запахом…

Боже, боже, бедная Савицкая! Измена, да еще и в родном доме, какая гнусность! Я бы просто свихнулась в такой ситуации!

Катя сейчас ведет великосветскую беседу — а сама, наверное, соображает, поняла ли я, что произошло. Я ведь сказала ей, что и у меня есть пес породы голден-ретривер…

Сложно сказать, что именно вытворял ее муж — переспал с массажисткой, домработницей или притащил еще какую-то девицу.

Но случайно такие вещи в доме не оказываются.

Если бы подружка гостила-забыла, Катя бы не пугалась.

Но не прореагировать, осознавая, как вроде бы налаженная семейная жизнь трещит по швам, невозможно…

И все-таки у Савицкой профессиональная выдержка.

Она быстро пришла в себя, продолжила говорить про духи. Катя улыбалась и даже нашла силы рассказать анекдот. Последнее, конечно, с учетом грустных глаз явно далось Савицкой нелегко.

Я попрощалась с актрисой, поблагодарила ее за уделенное мне время и «помощь» и поехала прямиком в ветеринарную клинику.

Попытки завести разговор с администратором из серии «а есть ли у вас знаменитые клиенты» успехом не увенчались. Пришлось простимулировать разговорчивость парой тысячных купюр, и журнал регистрации пациентов оказался в моем полном распоряжении. Через пару минут нашлась и подтверждающая рассказ Кати запись за 10 февраля: «Одри Хепберн из Золотого мира, голден-ретривер, сука, 3 года, владелец — Е. Савицкая, пироплазмоз».

Вот и все, круг замкнулся.

Вроде бы подозревать больше некого.

Значит, я где-то ошиблась.

Но как же понять, где именно?..

* * *

Мы с Пашей сидим в пиццерии. Я давно расправилась со своей маленькой «Маргаритой». И, судя по навалившейся сонливости, она была для моего средней прожорливости организма все-таки великовата. Поэтому я пью молочный улун, надеясь на его тонизирующее воздействие.

У Паши желудок безразмерный. Он приканчивает уже вторую семейную пиццу. Официантка с умилением наблюдает за его трапезой. Всего мой приятель-хакер заказал три гигантские пиццы, девушка поджидает, когда можно будет подавать очередную. На Пашку уже тайком и повар выходил посмотреть. Подозреваю, таких клиентов тут раньше не было.

Я молчу и не задаю никаких вопросов.

Пашка ненавидит, когда ему мешают есть.

Теперь еда для него — один из самых важных ритуалов.

Но так было не всегда…

Мы познакомились сто пятьдесят лет назад, когда мне понадобилось отремонтировать мой самый первый компьютер — с огромным рычащим системным блоком и черно-белым монитором. Никакие ноутбуки тогда еще, естественно, для обычных людей доступны не были.

Пашка, худой, как палка, прокуренный и явно не утруждающий себя частым принятием душа, починил комп за пару минут. Я предложила ему чаю, и в вазочке с конфетами и печеньем после того, как парень выпил чашку, еще много чего осталось. Сейчас он уничтожает любое угощение до последней крошки!

В общем, Пашка чинил-настраивал компы. А потом, как это часто бывает с талантливыми ребятами подобной профессии, поддался соблазну. В самом деле, зачем с утра до вечера мотаться по клиентам, чистить вирусы и переустанавливать «винду», получая тридцать тысяч в месяц, когда легко и непринужденно парой щелчков по клавишам можно положить в свой карман сумму, на порядок большую.

Пашке не повезло — он стал опустошать чужие кредитки в тот момент, когда в МВД создавалось управление по борьбе с преступлениями в сфере высоких технологий. Пашкино дело было одним из первых, дошедших до суда. И он получил максимально возможное по статье наказание — что-то около восьми лет. Порой и за убийство меньше дают! Но таким образом пытались создать прецедент и напугать злостных хакеров серьезными сроками.

Хакеры, судя по СМИ, регулярно отмечающим увеличение подобных правонарушений, ни капельки не испугались.

А вот Пашкина судьба сломалась конкретно.

Он провел за решеткой с учетом долгого нудного следствия три года. Его освободили по УДО, так как у правоохранительных органов возникла потребность в подобных специалистах. Технический аспект преступлений становился все более изощренным, одними обысками-наружкой часто обойтись невозможно. Сейчас по поручению оперов Паша ломает почтовые ящики, аккаунты в социальных сетях, ставит и извлекает «жучки».

Встретившись с ним после тюрьмы, я с грустью поняла: побывать на «зоне» и не измениться невозможно.

У Пашки совершенно исчезло чувство насыщения и не возвращается уже много лет. «Жратвы было настолько мало, по ложке каши на завтрак и ужин, в обед какая-то бурда типа овощного супа. Я даже не подозревал, что бывает такой зверский мучительный голод. С утра до вечера я думал о хлебе, курице, жареной картошке. Моя мать — инвалид, передачи принимают только от родственников. Мамка раньше учительницей работала, правильная такая всегда была. Решила, что сын-зэк ей не нужен. За все годы на зоне мне не принесли ни одной передачи…» — рассказывал приятель, выйдя на свободу.

Но дело даже было не в том, что он поглощал неимоверное количество еды. Повышенный аппетит выглядел скорее нелепо. Но вот как-то я резко подняла руку, чтобы откинуть волосы, а Пашка вздрогнул, втянул голову в плечи и зажмурился. Его глаза всегда смотрели настороженно. Я чувствовала: он постоянно напряжен, всегда в ожидании удара…

«Зона» никого не исправляет. Она просто ломает людей, выжигает их души. И особенный цинизм в отношении вот таких ребят заключается в том, что их вынуждают делать то, за что они и были наказаны. Все это жестоко и неправильно.

У Паши никогда не бывает хорошей погоды. Он уверяет, что всегда чувствует себя отвратительно. Все люди — козлы, это для него аксиома. Я немного в меньшей степени козлица, потому что в свое время пыталась через знакомых в правоохранительных органах облегчить его участь. У меня ничего не получилось. Знакомые менты, так любившие козырять своим могуществом, при реальной необходимости, как оказалось, ни на что, кроме понтов, не способны. Но наверное, из-за этой попытки сразиться с ветряными мельницами Пашка и продолжает со мной общаться и выполняет мои просьбы. Правда, брюзжит при этом неимоверно.

Наконец приятель расправился с третьей пиццей, выпил очередную бутылочку кока-колы. И вопросительно на меня посмотрел:

— Говори, что там у тебя стряслось?

— Мне кажется, одного человека прослушивали во время нашего разговора. Правда, на него напали, он сейчас в больнице, серьезно ранен. И я толком не знаю, где ключи от его квартиры и мастерской.

Паша пожал плечами:

— «Жучки» больше не в тренде. Есть более продвинутые способы узнать содержание разговоров. Знаешь ли ты мейл и номер телефона этого чувака?

— Да.

Я продиктовала все необходимое. Паша достал из замызганной сумки небольшой ноутбук и углубился в работу.

* * *

— Куда это ты направляешься? Он уже позвонил тебе?!

От неожиданности я поскользнулась и чуть не шлепнулась. Но следователь Миронов ловко ухватил меня за локоть и подтащил к очищенной ото льда части тротуара.

— Говори, так что у вас за делишки? Орехов только в себя пришел — и сразу тебе звонить кинулся? Что вы скрываете от следствия?!

— Орехов пришел в себя?!

Похоже, по моему изумленному лицу стало совершенно понятно: информация о том, что парфюмер вышел из комы, является для меня новостью.

Владлен Ильич набросил капюшон куртки, повернулся к колючему ветру спиной и пробормотал:

— Прости, нервы вконец расшатались. На людей уже бросаюсь. Пришел он в себя еще утром, из реанимации перевели, врач разрешил поговорить.

— Надо же… А я вот… — Я запнулась, пытаясь придумать объяснение своего нахождения возле больницы, — волновалась. До справочной не дозвониться, решила заехать и спросить про его состояние. А он описал нападавшего?

— Описал. Но толку от этого никакого. Мужчина, высокий, худощавый, глаза голубые. На голове — бейсболка, практически все лицо прикрыто платком-арафаткой.

— А что ему было нужно?

— Орехов уверяет, что не знает. Он работал, прибежал этот ковбой и стал его крошить. Безо всяких причин и требований. Типа психопат.

«Все понятно, — подумала я, поднимая воротник. Ледяной ветер явно решил продемонстрировать, что зима еще долго будет хозяйничать в Москве, — Орехов продолжает врать. Что за человек! Меня подставил, самого чуть не прирезали — а он все гнет свою линию. Нет, таких эгоистичных самовлюбленных типчиков даже могила не исправит!»

Глаза Миронова сузились:

— А все-таки, почему вы о нем так беспокоитесь?

Я попыталась соскочить с темы:

— Владлен Ильич, так мы вроде на «ты» перешли? Или я что-то перепутала?

— Да ты все, что можно, похоже, путаешь. Только я доказать ничего не могу. Не боишься с огнем играть?

— Что вы, пиромания — это не моя стихия.

— Ладно, не прощаюсь. Сто пудов увидимся. Возле очередного трупа. Очень бы хотелось надеяться — не твоего.

Следователь развернулся, пошел вперед, прямо навстречу промозглому ветру.

— Подождете меня? Я на пару минут к Орехову. А потом вас подвезу! — прокричала я, чувствуя, как холодный воздух леденит горло.

Миронов улыбнулся:

— Хоть одна отличная новость за день! Пошли, я в холле подожду. Не май месяц!

Орехов спал.

Я наблюдала через окно палаты за его посеревшим лицом и чувствовала, как страх начинает заполнять меня всю, от кончиков пальцев ног до макушки.

Здоровье человека — такое хрупкое.

Прервать человеческую жизнь — проще простого.

Если что-то пойдет не так, если я ошиблась в своих расчетах — все это может произойти и со мной. Больничная палата, слабость, капельницы и таблетки… Тоска… А ведь это еще не самый худший сценарий развития событий. Преступник может не просто покалечить — он может легко убить. А у меня дочь, и родители, и Андрей, и Снапик…

Ладно, хватит рефлексировать.

Назвался груздем — полезай в кузов.

— Здравствуйте, Стас! Как вы себя чувствуете?

Войдя в палату, я огляделась по сторонам, пододвинула стул к постели парфюмера и села.

Надо же, Миронов, похоже, апельсинки принес — вон они лежат на тумбочке, рядом с сотовым телефоном, подключенным к зарядке. Или это не Миронов, а кто-то из друзей Стаса подсуетился?..

Он кажется мне таким мерзким! Неужели и у таких уродов бывают друзья?..

Орехов облизнул пересохшие губы и хрипло пробормотал:

— Спасибо, все хорошо. Я очень вам признателен. Вы мне жизнь спасли.

— Надеюсь, вы этому рады?

— Конечно, — он кивнул и поморщился. Видимо, перетянутая повязкой рана на плече доставляла ему сильную боль. — А я так виноват перед вами! Лика, я просто идиот! Я… даже не знаю, как сказать…

— А что случилось?

— Лика, я спрятал флакон с духами «Красная Москва» в вашем доме. Я не знаю, что на меня нашло. Это было какое-то помутнение, туман. Я просто хотел спрятать где-нибудь эти духи…

— Вы же говорили, их украли!

— Я врал. Вор и убийца взял копию флакона.

— В вашей мастерской была копия?!

— Последние два дня — да. Я нашел маленькую камеру в мастерской. Мне стало любопытно, что произойдет. А потом я испугался. И не стал уточнять, что украли не оригинал. Я подумал, что мне надо разобраться в происходящем, и вы мне поможете. После убийства эксперта я перепугался. Вы говорили, что живете одна, в большом доме. Помните, я спрашивал вас про помощницу по хозяйству? Я говорил, что мне нужен человек — а сам просто выяснял все подробности и прикидывал, насколько удобно спрятать флакон у вас.

— Знаете, кто вы после этого? Да я к вам со всей душой — а вы что?!

— Я эгоист, да. Моя бывшая жена совершенно права. Флакон спрятан в цокольном этаже, там у вас что-то вроде спортзала. Он за стойкой с гантелями. Пожалуйста, будьте осторожны.

Я хмыкнула:

— Как это мило с вашей стороны! Сделать подлость, а потом лицемерно заботиться о моей безопасности! Знаете, Стас, я обычно стараюсь не жалеть о любых событиях, которые со мной происходят. Но мне очень жаль, что мы знакомы. Вы подрываете мою веру в людей!..

* * *

До деревни я еле доехала. Начался сильный снег, дорогу замело в считаные минуты. Я подключила полный привод в своей «Тойоте», это облегчило мне вождение. Но машины в соседних рядах виляли из стороны в сторону, и мне пару раз казалось, что столкновения не избежать. Но, к счастью, все-таки обошлось без вмятин-царапин-разбитых фар.

На нашем участке вовсю кипела работа — соседка Настя с детишками, Софией Павловной и Роби Вильямсом лепили снеговика (вообще девочку, ровесницу и подружку моей Даринки, звали Соней, но она была такой серьезной леди, что как-то невольно мы привыкли к ней обращаться по имени-отчеству. А «Роби Вильямса», щекастого пузырька двух лет от роду, звали Робертом, и больше всего он обожал петь и танцевать — даже когда еще ни говорить, ни ходить не умел, звуки музыки заставляли его отжигать, как получалось).

— Ты не возражаешь? — спросила Настя, когда я вышла из машины. — У нас на участке стройматериалы. Такой бардак, даже снежную бабу поставить негде. Вот решили у вас.

— Да вы что, я только рада! Правильно сделали! Скоро Даринку заберу — а тут у нас такой красавец!

— Это не красавец, а красавица. Я ей накрашу губки и ногти и дам свою сумочку, — поправила меня София Павловна, голубоглазый ангелочек в розовой шапке. — Девочке нельзя без сумочки.

Настя улыбнулась и закатила глаза. София Павловна с младенчества была увлечена нарядами и косметикой, книжек не признавала в принципе, а успокоить ее любое горе мог только журнал «Космополитен».

Подхватив на руки Роби Вильямса (он открыл ротик, собираясь зареветь, но потом передумал и показал пальчиком на воробья, спикировавшего снеговику на голову), я предложила:

— Соседи, давайте я вам чая-какао принесу. Не жарко сегодня.

Настя покачала головой:

— Лучше пошли к нам. Мы глинтвейн делали, выпьем по стаканчику.

Больше всего на свете мне сейчас хотелось глинтвейна. А еще общества дочки с мужем, и чтобы вся эта дикая кровавая история закончилась (или еще лучше — чтобы она не начиналась). Но наверное, идти в гости к соседям мне сейчас не стоит.

— Мне надо сделать срочную работу, — объяснила я Насте и, передав ей все-таки пустившего слезу Роби Вильямса, пошла в коттедж.

Мне хотелось, чтобы соседи возились со снеговиком на нашем участке как можно дольше.

Но через полчаса они ушли в свой дом.

А потом стемнело, и страх опять стал терзать меня самыми мрачными предположениями и вездесущими угрозами.

Заварив себе чаю с мятой, я расположилась в гостиной, включила на ноутбуке комедию — и неожиданно для себя самой задремала.

Меня разбудил грохот в цокольном этаже.

Я бросилась вниз и поняла, что все кончено.

Миронов с парой оперативников задержали именно того человека, что я и предполагала, — актера Антона Гречко, мужа Екатерины Савицкой.

«Да быть такого не может, он же нормальный чувак, оперов в сериалах играет, — убеждал меня следователь несколькими часами ранее. — Мы этого мужика как своего в доску парня уважаем».

Я предложила ему проверить, если ли в базе МВД отпечатки пальцев «своего в доску парня». Миронов сделал пару звонков и сник.

Но похоже, до последнего в сердце Владлена Ильича жила надежда, что я, баба-дура-блондинка, все перепутала.

Миронов защелкнул на запястьях Антона наручники и охрипшим голосом поинтересовался:

— Ну, нафига? Нафига тебе все это надо было? Я ж, блин, всегда тебя по телику смотрел. Я у тебя автограф хотел взять. А ты…

— А что — я? Да что вы все знаете обо мне?! О нас с Катей?!

…О том, что папа работает в КГБ, в детстве Антон не знал. Отец уходил на работу в гражданской одежде, да и друзья его, заходившие в гости, военной формы не носили. Только по праздникам, когда все собирались в клубе, папа надевал китель, белую праздничную рубашку. А на некоторых дяденьках, как заприметил Антоша, даже была кобура, коричневая, на поясе. В кобуре, наверное, лежит самый настоящий пистолет; не то что пластмассовая ерунда из «Детского мира», которую дарят Антоше. Правда, пистолетики, даже самые настоящие, Антона особенно не интересовали. Походов в клуб он ждал по другой причине. Конечно, сначала во время праздника было довольно скучно. На трибуну выходили дяденьки в смешных фуражках и что-то читали по бумажке, а затем им все хлопали. Но потом наконец занудные речи заканчивались и начинался концерт. Вот тут надо было не теряться, поскорее убегать от мамы и по ступенькам быстро-быстро забираться на сцену. Мама, уже зная, что произойдет, летит следом. Но к счастью, ступеньки крутые, на маме праздничные туфли на высоких каблуках. А еще сцена вся опутана проводами. Все это мешает маме поймать Антона. Он прорывается к микрофону, подпрыгивает (если микрофон закреплен на высокой палочке) или вырывает его из рук ведущего.

— Внимание все! Сейчас Антон Гречко исполнит вам композицию собственного сочинения! — провозглашает Антон и бежит к пианино.

Он врет — пианино у них дома нет, и никакой композиции собственного сочинения соответственно тоже. Ну и что с того? Можно открыть лакированную крышку и стучать по любым клавишам, какие под руку подвернутся. Никто же не знает, что Антон не умеет играть. А дяденьки из телевизора, кажется, тоже так делают — колотят по клавишам без разбора и при этом хмурятся, выкатывают глаза или надувают щеки. А еще они нервно откидывают назад волосы. Пожалуйста, пожалуйста — Антон изобразит все это мгновенно.

А можно не бежать к пианино. Можно станцевать — хоть «Лебединое озеро», хоть вальс. Можно спеть песню, прочитать стихи…

Конечно, Антон устраивает концерты и дома, для мамы и папы. Родители хвалят его и хлопают. Но зал и сцена в клубе — это совсем другое дело. Сразу, как только Антон впервые увидел сцену — он понял, что ему обязательно надо туда. Там, только там, происходит настоящее чудо! Только там живет сказка — в этом полумраке, пахнущем пылью, духами, костюмами, тайной. Сцена — самое невероятное живое существо, какое только может быть. На нее смотрят люди, они аплодируют. Их взгляды запускают звонкие серебристые водопады энергии, разбивающиеся о сцену миллионами хрустальных капель. В общем, сцена — это сцена. Лишь в этом месте происходит сказка. А книжки про принцев и принцесс — ерунда полная.

Антон не понимал, какая сила влечет его на сцену. Но те мгновения, когда он стоял на ней и чувствовал устремленное на себя внимание зала, были самыми-самыми счастливыми в его жизни. Он не испытывал ни капли смущения. Просто старался быстрее, как можно быстрее, прочитать стихотворение, спародировать застывшего ведущего, станцевать только что придуманный танец.

У него имелась лишь пара минут. Потом мама добиралась до сцены, ведущий отбирал микрофон и объявлял:

— Импровизация маленького артиста закончена. А сейчас перед вами выступает…

— Антоша, ты не должен так себя вести. Это неприлично, — выговаривала позже мама, угрожая в наказание не купить мороженое (но потом забывала о своей страшной угрозе и все равно покупала).

А отец за него вступался:

— Ну и зачем ты его оттуда вытащила? Уж Антон наш поет-пляшет получше этих толстых девок из местной самодеятельности…

Потом он увлекся воспроизведением голосов.

— Дорогая, я дома! Корми меня срочно! — провозглашал отец по вечерам.

Антон повторял эти фразы перед зеркалом и чувствовал, что интонации папы ему удается передать легко. Но голос у отца более низкий, и такой даже при всех усилиях из своего тонкого голоска не выжмешь. Мама ни разу не поверила, когда Антон пытался разыграть ее и притворялся отцом, вернувшимся с работы… А вот папа как-то доверчиво отозвался на Антошино: «Ужин на столе, мой руки». Пришел на кухню и недоумевал, почему же жена позвала его ужинать, когда макароны по-флотски еще не готовы.

Годам к пяти Антона никто по имени уже не называл — только «Артист». Вот тогда уже ему стали по-настоящему интересны книжки. В книжках жили разные истории и герои. Можно прочитать сказку, запомнить, какие там есть персонажи — ну, Красная Шапочка, Русалочка или Иван-дурак, а потом сделать костюмы и разговаривать в точности, как они.

Видя явные артистические способности сына, отец предложил сводить Антона в театр.

— А если он во время спектакля побежит на сцену? Это же будет позор! Или ты предлагаешь связать ребенка? Постоянно держать его за руку? Вспомни, что происходит на концертах в клубе! Ты этого хочешь?

— Антон даст мне честное слово. — Папа обнял маму за плечи и поцеловал в затылок. — Я объясню ему, что настоящие мужчины всегда держат свое слово при любых обстоятельствах!

Это был самый яркий день в его жизни, самый счастливый.

Предчувствие чего-то невероятного щекотало то грудь, то живот. Мама заколола волосы в высокую прическу и надела красивое платье, отец завязал галстук. Черная жилетка, которую надели на Антона, чуть натирала спину. Но даже эта неприятная мелочь не портила ощущения приближающегося праздника.

Для того, чтобы войти в зал, надо было пройти мимо буфета. Антону захотелось стаканчик зеленого колючего «Тархуна» — сладкого, с шипящими пузырьками, даже слегка щелкающими по носу (если, конечно, взболтать напиток, а потом быстро-быстро поднести стакан к губам).

Но папа покачал головой:

— Только невоспитанные люди жуют пирожные перед спектаклем.

Антону на мгновение даже стало страшно. Что же там такого в этом театре? Папа всегда покупает мороженое, а иногда и два (если мама не видит). Он отказал сыну впервые в жизни!

Как ни странно, эта отцовская привычка — полностью игнорировать театральный буфет — передалась Антону мгновенно и навсегда. Он так никогда и не сможет есть бутерброды в театральных антрактах, и даже попкорн в кинотеатре будет ему казаться чем-то совершенно излишним.

Когда наконец поднялся тяжелый темно-бордовый занавес, Антон от волнения был близок к обмороку.

Нет, бежать на эту сцену не хотелось.

Он вдруг понял, что сейчас увидит невероятное чудесное зрелище. И буквально через пару минут растворился в спектакле целиком и полностью.

Давали «Ромео и Джульетту». Актерский ансамбль был подобран очень удачно. Ромео, порывистый и горячий, готов все сделать ради своей любимой. Нежная романтичная Джульетта сначала кажется смущенной, потом решительной. Как трогательно показано рождение настоящей любви…

Антон страдал вместе с влюбленными, радовался тайным встречам, негодовал на семьи, препятствующие искреннему теплому чувству. Смерть Ромео и Джульетты опустошила его душу. Но когда выяснилось, что все не так просто и влюбленные все-таки оказались разлучены — душе стало еще больнее. Он понял, что это высший сценарный и актерский пилотаж — бросить зрителя на максимальный пик эмоций, и потом, когда он поверит, что это максимум, добавить еще огня.

— Тебе понравилось? — поинтересовался после спектакля отец.

— Молодец, сын, ты вел себя хорошо, — похвалила мама.

Антон молчал.

Он находился под таким впечатлением, что вдруг обнаружившаяся после финальной сцены его собственная жизнь требовала времени для осознания. К вечеру у него даже поднялась температура. Закрывая глаза, Антон все видел театральную сцену, яркие костюмы, красочные декорации. Это было так невообразимо прекрасно, что Антону вдруг вспомнилось смешное выражение «ни в сказке сказать, ни пером описать». Только теперь он понял, что бывает что-то настолько красивое, большое и значительное, что описать это действительно невозможно. Оно просто входит в тебя и меняет. Быстро и бесповоротно, навсегда…

Перед школой Антон уже перечитал всего Шекспира, пьесы античных и французских драматургов, Чехова и Грибоедова.

Уроки казались ему скучными, одноклассники — глупыми, учителя — злыми и уставшими.

На одноклассниц внешность Антона произвела впечатление.

— Он самый красивый мальчик в нашем классе.

— Не в классе, а во всей школе.

— Не во всей нашей школе, а во всех-всех школах Москвы.

— И не только Москвы, а целого мира!

После последней фразы блондинки Леночки рыжеволосая Вера задумалась, вздохнула, но больше так ничего и не сказала. А потом прозвенел звонок и надо было всем идти из коридора в класс. Девочки так и не поняли, что Антон стоял за углом, и не столько подслушивал разговор, сколько наблюдал за их мимикой, чтобы потом повторить все гримаски, мелькавшие на девичьх личиках.

Антон знал, что он красив. Сравнивал свою смазливую мордашку в зеркале с теми лицами юных актеров, которые играли в сказках. И понимал, что он выглядит точно так же привлекательно, а может, даже и лучше. Голубые глаза, темные густые ресницы, смуглая кожа. Когда он улыбается, на щеках появляются симпатичные ямочки. И рот у него тоже красивый, а зубы — ровные, белые.

Ну красив и красив.

Собственная внешность не воспринималась Антоном как некая ценность. Скорее, ему было интересно, что с ее помощью можно передать. Получалось, что показать при его лице, высоком росте и стройном теле можно очень много персонажей — и принцев, и мушкетеров, и даже принцесс. Женское платье Антон носил с легкостью, любил подвести глаза и нарумянить щеки. У мамы было много заграничной косметики, отец привозил из командировок. Правда, мама ворчала, когда замечала на лице Антона следы стертой помады и туши. Но перевоплощаться в девушку Антону было очень интересно.

Кино он старался смотреть один.

Выбирал в кинотеатре самые ранние или поздние сеансы, садился на первый ряд или боковые места.

Увлекаясь, он начинал повторять реплики героев кинофильма, мог встать и скопировать их жесты, походку, прыжки или фехтовальные выпады. Зрители по соседству пугались или хихикали, это разрывало связь Антона с действием фильма и неимоверно выводило из себя.

Учился Антон плохо. Только по русскому языку и литературе учительница регулярно ставила пятерки. Грамотность у него сформировалась благодаря любви к чтению идеальная. А школьную программу по литературе он в основном освоил самостоятельно еще в пять-шесть лет.

Ни отличником, ни «ботаником» не был, но мальчишки из класса били Антона смертным боем.

Поджидали после уроков, окружали и давай молотить портфелями-кулаками.

— Получай, кривляка и воображала!

— Думаешь, если похож на Арамиса — то тебя и побить нельзя?

— Сейчас ты не улыбки будешь копировать, а соплями мазать! Артист выискался!

Подобная ненависть Антона пугала.

Жаловаться родителям ему было стыдно.

Антон пытался осознать, за что его невзлюбили ребята, но так и не мог найти причину. Он никого не обижал, не закладывал учителям. Предпочитал после уроков не гонять в футбол, а почитать книжку? Но это же его право, почему надо унижать за это изо дня в день?..

Непонимание и страх сделали жизнь тусклой и унылой. Больше не хотелось повторять за актерами, мечтать о театре. Побить всех мальчишек было нереально, и Антон думал, что, может, если перейти в другую школу, все изменится к лучшему.

Впрочем, скоро отец заметил синяки на скулах, пришлось объясниться.

— Тебя травят, потому что ты отличаешься от них. Ты умнее, с тобой хотят дружить девочки. Поэтому ты раздражаешь. Но это нормально, — объяснил отец, доставая из шкафа спортивный костюм. — Одевайся, мы пойдем на пробежку.

— Пап, я никогда не стану таким сильным, чтобы побить восемнадцать мальчиков из нашего класса, — уныло протянул Антон, натягивая футболку.

— Ты побьешь одного-двух — остальные сами разбегутся. — Папа улыбнулся, и у Антона вдруг стало удивительно легко на душе.

Отец оказался прав. Проблему с одноклассниками навсегда решила парочка расквашенных носов.

Чем старше Антон становился — тем больше внимания ему уделяли девочки.

Им нравилось заботиться о нем — давать списывать домашнее задание, угощать яблоками и конфетами, дарить заграничную жевательную резинку или ластик. Еще они обожали давать ему для заполнения свои «анкеты». В них разноцветными фломастерами были написаны незатейливые вопросы, вроде «твой любимый фильм» или «что для тебя счастье?», а еще на страничку можно было приклеить открытку или переводную картинку.

Антон лениво принимал все эти знаки внимания, слышал, как завистливо вздыхают мальчишки:

— Сама Верочка с Гречко за одной партой сидеть решила!

— И Катя к нему неровно дышит, и Ира…

Сам же он дышал к девчонкам ровно. Все эти Кати-Верочки-Иры сливались для него в единый милый образ, нежный, улыбчивый, приятный. Он радовался им, как солнцу. Так чудесно, когда оно светит и греет! Пусть радует всех…

Летом в деревне на Антона положила глаз молодая соседка. Он очень быстро понял, что значат ее случайные прикосновения, многозначительные взгляды и улыбки. Глядя на ее загорелые коленки, едва прикрытые ситцевым платьем, Антон понимал, что девушка, пожалуй, очень красива, пропорционально сложена. И она охотно может ему дать то, о чем шепчутся все мальчишки в классе. А он, Антон, очень этого хочет. Сердце колотится как сумасшедшее, а дыхание замирает при мыслях, что можно прикоснуться к женскому телу, поцеловать, почувствовать его податливую мягкость и все то остальное, что так часто описывается в книгах… Но вместе с этим желанием в Антоне появлялась и брезгливость. Почему-то ему казалось, что вот так, просто, бесхитростно и по-животному… Так нельзя. Это противно и мерзко, как хватать еду грязными руками, пользоваться чужой зубной щеткой или гадить посреди гостиной…

Мысли эти Антон своим деревенским приятелям никогда не озвучивал. Он знал, что они скажут: «Ну ты дебил, такой девахе не присунуть», «Баба хочет, а ты дрейфишь — да ты не мужик». И даже в глубине души думал, что они правы были бы в таких высказываниях… Просто в нем сидит вот это какое-то то ли чистоплюйство, то ли романтичность… Но надо, наверное, что-то с этим делать?.. В конце концов, может все окажется не так уже и плохо? Ему пятнадцать, и многие ровесники уверяли, что у них уже «это было»…

Удивляясь своему равнодушию, он пошел с соседкой в сарай, где хранилось мягкое душистое сено. Прилег рядом с ней, обнимал красивое загорелое тело. Но только ничего не вышло. Чем жарче девушка целовала Антона, тем с большим ужасом он понимал, что его член, вскакивающий от любого случайного женского прикосновения, сейчас съежился и сжался…

Потом, через день, все случилось как надо. Соседка с радостной улыбкой откинулась на сено, а Антон чувствовал только усталость и ледяную брезгливость, заполнявшую и его тело, и душу.

Они лежали, обнявшись, слушали, как голосят соловьи, смотрели на звезды, видневшиеся прямо над головой через прохудившуюся крышу. И трещали сверчки, а где-то вдалеке плакали лягушки, и прямо в сочную соседкину грудь норовил вонзить свое жало звенящий комар… Антон видел все это, и одновременно в его сознании крутились кадры совсем другого фильма.

Вот он забегает в родительскую спальню. Отец еще спит, а мама проснулась. Она подпирает подбородок рукой и с нежностью смотрит на папу, она улыбается, и глаза ее сияют.

Вот они всей семьей идут по парку Горького. Антон бежит вперед, ему дали денег на карусели. Но он вдруг думает спросить у родителей, не хотят ли они тоже покататься? Денежек у него много, всем на билеты хватит. Он оборачивается и видит, как родители целуются, потом берутся за руки и машут этими руками, как качелями, и смеются…

Вот папа дарит маме колечко в красивой красной коробочке. Вот мама плачет на кухне — она в сто пятьдесят первый раз пытается приготовить для папы заливную рыбу по рецепту свекрови, и у нее ничего не получается.

Но конечно, все эти руки-поцелуи-взгляды — это все вторично. Можно хоть сейчас взять соседку за руку, пойти с ней по улице, подарить цветы… Можно — а только не хочется. Нет вот этого порыва, теплоты, нежности. Нет того, что прилепило маму к отцу, а отца — к маме и сделало их одним целым.

Нет любви.

Просто нет любви.

Только пацанам о таком говорить не надо.

Засмеют…

В начале 90‑х Антон оканчивал школу.

Жизнь очень сильно изменилась, цены помчались вверх, из магазинов исчезли продукты, все стали что-то продавать, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Папина работа, казавшаяся такой важной и значимой, вдруг утратила весь свой ореол тайны и романтичности. В «Огоньке» и «Известиях» писали про репрессии и расстрелы, и сотрудники НКВД в тех статьях выглядели как хладнокровные беспринципные убийцы.

В семьях одноклассников были скандалы и разводы. Но родители переносили трудности стоически. Казалось, маму не волнует, что папиной зарплаты уже не хватает на самые обычные продукты и приходится продавать то ее часики, то пальто, чтобы избежать самого настоящего голода.

Раньше Антон грезил о театре и кино. Но сейчас актерская работа казалась совершенно бессмысленной. Терзания Гамлета или Раскольникова в современных реалиях — это просто смешно. Люди пытаются выжить в обрушившемся на них хаосе. Настоящая трагедия происходит с каждым, каждый божий день. Тут и играть ничего не надо…

— Пошли, накатим пивка, — приглашали одноклассники. — Или ты, Артист, с нами пить брезгуешь?

Он брезговал, но шел. Потому что просто не знал, чем себя занять. В душе образовалась пустота, которая ничем не заполнялась. После пива и водки пустота не исчезала. Но последующая головная боль делала моральные терзания менее мучительными.

— Сынок, ты идешь куда-то не туда, — говорил отец, сочувственно глядя на Антона. — Зачем портить свое здоровье? Ты ведь мужчина, должен быть сильным. Не буду говорить банальности о скользкой дорожке. Ты просто подумай…

Антону хотелось выкрикнуть папе прямо в лицо:

«А зачем оно мне сдалось, здоровье это и вся жизнь, по большому счету?»

Но он сдерживался, не хотел расстраивать ни мать, ни отца. Просто старался попозже приходить домой, когда они уже крепко спали.

После окончания школы поступать в театральный институт Антон не стал.

Современная кинопродукция? Да это просто смешно! После «Меня зовут Арлекино» в кино Антон не ходил. За билетами выстраивались очереди, все обсуждали «Аварию, дочь мента» или «Маленькую Веру». А Антону казалось, что все вокруг сошли с ума и что обсуждать нечего. Ну, по крайней мере, в восторженном тоне. Это не кино, это какое-то совершенно неправильное кино. Как такое можно снимать или смотреть?! Сценарно в том же «Арлекино» все очень плохо. Любая античная трагедия четко структурирована, это позволяет читателю (зрителю) пережить вместе с героями приключения, пару раз ахнуть от удивления и испытать шок неожиданной развязки. А сценарий «Меня зовут Арлекино» выстроен линейно, без поворотных пунктов (может, если бы Юрий Щекочихин сам работал над сценарием, этой проблемы удалось бы избежать). И финальная сцена с изнасилованием, которая должна восприниматься как кульминация, вызывает не боль и сопереживание, не неожиданный шок, а облегчение. «Ну наконец-то пришел конец этой бестолковой двухсерийной беготне главного героя по электричкам и непонятным дракам по надуманным причинам», — уныло думал Антон в кинотеатре. После окончания фильма многие зрители хлопали, высказывали свой восторг. Антон отчасти понимал причину такого восприятия. Это радость ребенка, которому впервые дали конфетку. Но он-то не простой зритель, не просто ребенок. Он уже знает, что конфетки бывают и повкуснее, и покрасивее… Антону не нравилось все: сценарии, игра актеров, «чернуха», которую режиссеры тащили на экраны. Казалось, все пытались перещеголять друг друга по количеству разбитых носов и изнасилованных актрис. Рецепт успеха прост — показать советскому человеку, что есть секс, показать все это на экране. И он радостно побежит на фильм, и не один раз побежит! Но это все — дешевая популярность! Актрисам рвут платья и раздвигают ноги, они размазывают слезы по лицу — но в то, что они реально испытывают боль, поверить сложно. Однако кого интересуют нюансы актерской игры?.. Достаточно просто показать грудь или задницу — и успех картине обеспечен, а газеты выйдут с идиотскими статьями про очередной новаторский прорыв талантливого режиссера…

В общем, участвовать во всей этой грязи Антону было откровенно скучно.

После школы он устроился на рынок, продавал джинсы-«варенки» и спортивные костюмы под «Адидас». Когда не было покупателей, лениво перечитывал Чехова. По вечерам ходил «на пиво» с бывшими одноклассниками, которые в основном зарабатывали на жизнь тем, что собирали дань с кооператоров для различных бандитских «бригад».

В тот роковой вечер вроде бы все было как обычно.

Антон проторчал весь день на рынке, продал всего несколько пар джинсов. Покупателей, желающих выбираться из дома на промозглую ледяную стужу, было немного. После работы Антон взял трехлитровую банку пива и пошел к Сереге, своему однокласснику. Отец Сереги давно умер, мать находилась в местах не столь отдаленных, так что никто не мешал пить на квартире у Сереги сколько душа пожелает.

— О, пивасик! А у нас водочка имеется, баш на баш, — обрадовался Серега.

На прокуренной кухне сидели еще двое каких-то парней и создание женского пола лет двадцати от роду, пьяная до такой степени, что называть ее девушкой было бы кощунственно.

Антон выпил сто граммов водки, подцепил предварительно помытой вилкой кружок зеленоватой пованивающей колбасы. И почувствовал, как его повело, а глаза слипаются.

— Я посплю у тебя немного, — сказал Антон и, пошатываясь, пошел в комнату Сереги.

Диван бы разложен, постельное белье скомкано, сверху лежал ситцевый лифчик.

Антон двумя пальцами переложил белье на кресло, заправил постель, набросил покрывало (по виду, как ни странно, практически чистое) и провалился в глубокий сон.

Ему, озябшему и уставшему, снился чудесный май. На зеленой-презеленой траве желтели солнышки одуванчиков, и голубое небо, приправленное легкими сливочными облаками, текло вместе с негромко журчащей речной водой. В этой нежной улыбке приближающегося лета хотелось раствориться целиком и полностью.

А потом вдруг раздался истошный вопль Сереги:

— Тоха, ты с ума сошел! Ты зачем зарезал ее?!

Антон вскочил, отшвырнул нож (который почему-то был в его руке), оторопело уставился на лежавшее на полу окровавленное существо женского пола.

— Тоха, я в милицию звоню. — Серега, ловко подхватив нож, быстро вышел из комнаты, и Антон услышал, как одноклассник закрыл дверь на ключ.

Мысли встревоженно заметались.

Так, ну понятно — прирезать существо Антон не мог бы в любом состоянии. Да и не пьяный он был, с одного-то стопарика.

Значит, зарезал Серега или те другие, незнакомые парни, которые были на кухне.

А Антона просто решили сделать крайним. Подсунули ему нож — он хватанул его спросонья… Теперь нож у Сереги, с его отпечатками пальцев, а козлина-Серега в эти минуты еще и в милицию звонит.

Серегины показания плюс еще те двое — против слова Антона. Да тут все ясно, сидеть ему за убийство этой незнакомой девки…

Только сидеть… нет, сидеть он не будет!

Это не его роль, не его кино!

Антон подошел к окну, посмотрел вниз.

Серега живет на втором этаже, но дом старый, «сталинка», потолки высокие, и внизу к тому же магазин, так что тут метров пятнадцать высоты минимум.

Прыгать вниз не стоит.

Но можно перебраться на общий балкон, а оттуда спокойно спуститься вниз… или лучше выбраться на чердак, он открыт… перейти по крыше в самый дальний подъезд и выйти уже через него, чтобы избежать встречи с подъезжающими милиционерами…

Выбравшись из дома Сереги, Антон добежал до ближайшего телефона автомата, позвонил маме и сбивчиво забормотал:

— За мной придут из милиции. Но я не убивал. Надо спрятаться. Просто не волнуйся. И верь: я не убийца, я вообще не знаю, что там произошло.

Потом он пошел прямиком к Гусю.

Гусь был бандитом.

Раз в неделю Антон отвозил ему конверт с данью за «крышевание». Сколько там находилось денег — Антон не знал и знать не хотел. Пусть у кооператора, который привозил джинсы и кроссовки на продажу, об этом голова болит. А Антону лишняя информация ни к чему. Как говорится, меньше знаешь — спокойнее спишь. Гусь забирал деньги, смотрел на Антона, и глаза его подозрительно блестели:

— Похож ты на моего сына, шельмец…

Как-то Гусь перебрал со спиртным и разоткровенничался: сына убили бандиты из другой группировки. «Теперь у меня нет никого, один я остался. А ты на Димку моего похож, ну прямо вылитый. Я как первый раз тебя увидел — мне прямо показалось, сынок с того света явился. Будет нужна помощь — обращайся. Чем смогу — всегда помогу», — сбивчиво говорил Гусь, пристально вглядываясь в лицо Антона.

И вот теперь помощь понадобилась…

— Я рад, что ты пришел ко мне, — сказал Гусь, когда Антон изложил суть своих злоключений. — Ты пока в городе не отсвечивай, на хуторе моем схоронись. Не заскучаешь там?

Антон покачал головой.

Деревенский хутор или тюремная камера, да еще и за убийство, которого не совершал. Тут уж ясно, что лучше…

Антон провел в деревне пару месяцев.

Потом, когда Гусь справил ему новые документы, вернулся в Москву. То, что его узнают, Антон не волновался. Он изменил прическу, надел очки без диоптрий в широкой оправе и дурацкую кепку, придумал себе другую походку, голос, жесты.

— Ох, сынок, играешь ты с огнем, — сокрушался Гусь, когда Антон рассказывал, как подходил к соседу, расспрашивал того о дороге в библиотеку — и тот на полном серьезе пускался в объяснения.

— Я же артист, пусть и без диплома, — отшучивался Антон.

Чем больше он общался с Гусем, наблюдал его жизнь — тем больше ему казалось, что он нашел ту надежную основу, которую всегда подсознательно искал.

Невозможно было и представить, чтобы друзья Гуся устроили с ним что-то наподобие того, что Серега вытворил с Антоном. В бандитской воровской среде было принято помогать друг другу, делиться последним. То, что раньше представлялось абсолютным злом, оказалось если и не светом, то чем-то ясным, понятным, предсказуемым.

Антону не пришлось делать над собой усилий, чтобы выколачивать деньги из кооператоров или «поднимать» квартиры вместе с ребятами Гуся. Эти люди приняли его в свою семью и помогли, ничего не требуя взамен. И Антон понял, что готов ради них на все.

Первую кровь он пролил случайно. Просто шкурой почувствовал, что тот бритоголовый мужик в кафе сейчас пристрелит Гуся.

Дальнейшее произошло молниеносно и само собой, без участия мыслей, на одних инстинктах.

Антон выхватил пистолет и, закрывая собой Гуся, выстрелил в мужика, уже прицеливающегося и нажимающего на спусковой крючок. Бритоголовый махнул руками и упал.

— Бежим! — Гусь схватил Антона за локоть и потащил к выходу, втолкнул в машину.

— Как ты? Не молчи. Главное — не молчи. Ты поплачь, если тебе хочется, — обеспокоенно твердил старый бандит и смотрел на Антона в зеркало заднего вида.

Антон покачал головой:

— А не хочется мне плакать. Если бы я его не убил, он мог бы вас пристрелить.

Гусь кивнул:

— Молодец, ты все правильно сделал. Спасибо.

Антон и сам не ожидал, что перенесет убийство человека так легко. Вон как тот же Достоевский описывал мучительные ощущения Раскольникова, перешагнувшего эту черту. А он — нет, никаких страданий. Скорее просто удивлен, чем напуган…

Единственное, что мешало ему чувствовать себя полностью счастливым в бригаде Гуся, это родители.

Антон очень скучал, часто наблюдал за ними издалека, на праздники всегда оставлял деньги в почтовом ящике.

Отец и мать сдали, постарели… Антон смотрел на них, и у него от горькой любви и тоски сжималось сердце… Но дать им о себе весточку Антон не решился. То, что он жив, родителям было известно. Но они никогда бы не приняли ту жизнь, которую приходилось вести Антону.

В общей сложности у Гуся он провел три года.

И ушел так же внезапно, как и пришел.

Еще одно стечение обстоятельств, навсегда изменившее его жизнь, — просто газета, на которой Антон чистил селедку.

Точнее, не столько газета, сколько Катино интервью с ее чудесной фотографией.

Антон мельком посмотрел на симпатичное девичье личико (он даже не мог понять, какой у нее цвет волос и глаз, газета была черно-белой, а фотография — сильно ретушированной) — и вдруг понял: это его женщина, его жена, его любовь. И он сам станет собой только тогда, когда Катя окажется рядом…

Как и предполагал Антон, Гусь не стал возражать, когда узнал о его желании уйти из бригады.

— Бог дал — Бог взял, я уже знаю. Спасибо, что был рядом со мной и напоминал о сыне. Как лучик света все это время… Но ты погоди-то у своих объявляться. Я попытаюсь узнать, что там с твоим уголовным делом, — вздохнул Гусь, глядя на Антона тем самым особенным, полным нежности и боли взглядом.

Уголовное дело, как оказалось, было приостановлено в связи с невозможностью отыскать лицо, которое надлежит привлечь к ответственности. А сам Антон находится в розыске. Серега, пытавшийся подставить Антона, уже топтал зону за другое преступление.

На прощание Гусь сунул Антону тяжелую пачку денег:

— Держи, может, получится свободу купить…

Деньги оказались кстати. Как и связи отца.

Антону пришлось в общей сложности полгода провести в СИЗО. Но он точно знал, что будет делать сразу после того, как вся эта эпопея с уголовным делом закончится — пойдет узнавать про вступительные экзамены в ГИТИС.

А как еще произвести впечатление на актрису Екатерину Савицкую? Таким женщинам нужно соответствовать…

В СИЗО он прочитал еще одно интервью Кати. В нем она рассказывала о муже, известном режиссере Федоре Иванове.

Антон читал про семейную жизнь своей любимой и улыбался. Замужнее положение Кати его совершенно не волновало. Просто они еще не знакомы. Она ничего не знает об Антоне. А когда узнает — то поймет то же самое, что он понял. Антон ведь тоже заблуждался, встречался и спал с разными девушками, и иногда это даже было приятно. Но, оказывается, все это не стоит хотя бы пары часов жизни с настоящей любовью в сердце.

То, что на актерский факультет поступить будет проще простого, Антон понял, когда выяснял про экзамены, предстоящие абитуриентам. Список литературы вызывал умиление — пара работ Станиславского, Немировича-Данченко и старая добрая школьная классика, которую любой троечник вспомнит. За творческий конкурс он тоже не переживал. Так долго приходилось притворяться другим человеком, а тут какие-то басни-танцы…

Антон даже не начинал декламировать подготовленный отрывок из «Евгения Онегина», а уже понял по глазам педагогов — зачислен, принят. Не устояли они перед его обаянием и эффектной внешностью, позволяющей довольно широкое амплуа ролей.

А вот учиться оказалось неожиданно сложно. Занятия начинались в девять утра, а закончиться могли с учетом репетиций и танцевальных занятий и в десять, и в одиннадцать вечера. И читать приходилось много, и смотреть, и думать.

Физически Антон так выматывался, что все его планы познакомиться с Катей переносились и переносились.

Кого она увидит? Уставшего, измученного сто пятьдесят первого влюбленного в нее актера?

Нет, так рисковать нельзя.

Всегда есть только один шанс произвести первое впечатление. И Антону Гречко никак нельзя его упустить!

Он ждал долгих два года. Он ждал первых ролей, нормальных гонораров, уверенности в себе. И того самого момента, когда в сердце затеплится радость: пора.

Антон ехал в Сочи на кинофестиваль и четко знал: обратно они с Катей вернутся вместе.

Он плохо помнил, как именно все происходило.

Наверное, так невозможно вспомнить свое рождение или тот день, когда впервые осознаешь собственную личность.

На пленке памяти все сохранилось отдельными вспышками, флешбэками.

Гостиница в Сочи, та самая, киношная. Возле обаятельного невысокого, полного директора фестиваля стоит Катин муж, и взгляд Антона, как камера, начинает скользить по стойке регистрации, креслам, бару в поисках Кати. Антон ищет ее глазами и вдруг замирает, понимая и чувствуя, что она прямо сейчас совсем рядом, за его спиной.

Он оборачивается и тонет в ее голубых глазах, светлых локонах, манящей улыбке. Воздух вдруг заканчивается. Потом Антон начинает дышать, осознавая, что все происходившее с ним раньше — дыхание, ходьба, еда, эмоции, мысли, это все было не по-настоящему.

Настоящее начинается сейчас…

В тот вечер Антон ждал ее на пирсе.

Был банкет, посвященный открытию, и кто-то пел песни, а кто-то блевал, на лежаке в отдалении парочка занималась любовью.

В другой ситуации Антон бы думал о том, что зря он затеял все это с актерством. Киношный образ вольно или невольно начинает ассоциироваться с конкретным человеком. И когда видишь, что актер на самом деле не благородный рыцарь, а толстая пьяная свинья — наступает глубокое разочарование. Для сохранения трепетного отношения к кино лучше держаться от актерской кухни подальше.

Впрочем, в тот день подобные мысли его не волновали.

Антон улыбался, подставлял лицо соленому ветру и ждал Катю.

Но когда она прикоснулась к его плечу, он все-таки вздрогнул от неожиданности.

— Милый, милый… Что же ты нервный такой? — засмеялась Катя и поцеловала Антона в губы.

Он отстранился:

— Подожди, дай посмотреть на тебя.

— Еще надоест. У нас вся жизнь впереди.

Их тянуло друг к другу как магнитом.

Антон обнимал Катю — и ему казалось, что время и весь мир просто исчезли.

С трудом освободившись из рук Антона, Катя прошептала:

— Это был самый лучший день в моей жизни. Правда.

Он хрипло пробормотал:

— Я знаю. В моей тоже.

Потом Антон закрылся в своем номере и пил.

Предстояло как-то пережить без Кати целых два дня.

Надо было не уходить в запой друг другом, потому что Кате представлять свой фильм, а что она сможет сказать журналистам, когда у нее одна любовь на уме…

После представления картины Катя пришла в номер Антона прямо с чемоданом.

Режиссер отнесся к уходу жены даже с радостью. Выяснилось, что у него беременная любовница, тоже актриса. И он разрывался между желанием стать отцом и видеть, как растет собственный ребенок, и чувством ответственности перед Савицкой, которая по его настоянию неудачно сделала аборт накануне важных съемок и детей больше иметь не могла. Так что уход Кати его совершенно не расстроил, а скорее обрадовал и освободил.

Впрочем, днем Катя прогуливалась с Федором Ивановым по набережной и изображала счастливую жену. От заголовков «Савицкая бросила Иванова из-за молодого актера прямо на кинофестивале» было решено воздержаться ради картины. А изображать счастье Кате было совершенно не трудно…

Из Сочи в Москву Катя и Антон возвращались вместе.

Антону все время хотелось держать Катю за руку. Если вдруг ее ладошка выскальзывала — становилось как-то не по себе.

Антон очень переживал из-за денег.

Мужчина должен быть мужчиной, обеспечивать семью, радовать любимую дорогими подарками.

А тут как назло — новых предложений о съемках нет, даже на озвучку рекламы, всегда приносившую неплохой доход, больше не зовут.

Катя в ответ на его стенания лишь улыбалась:

— Мужчина, успокойся. У нас такая профессия — сегодня есть работа и деньги, завтра — нет. Я привыкла к этому. Я очень рада, что нашла тебя. Это главное. А то, что мы живем в моей квартире, и я сегодня оплатила наш ужин — это все такая ерунда. Я верю в твой талант. Все наладится!

Она оказалась права: буквально через год Антона завалили предложениями о съемках, они вместе читали сценарии, выбирая самые интересные роли.

И уже можно было позволить любой каприз — слетать на Мальдивы, подарить Кате кольцо с бриллиантом, часто менять автомобили, построить дом.

Правда, налаженный быт особо не повлиял ни на их отношения, ни на пристрастия.

Катя точно так же солнечно улыбалась, еще не проснувшись, и эта привычка жены встречать каждый день с радостью Антона умиляла и наполняла счастьем.

Они любили вместе готовить ужин, потом вкусно съедать мясо или курицу руками и заниматься любовью прямо на кухне.

Весь мир и все его блага, как оказалось, радуют все-таки меньше любви.

И с милым действительно возможен рай в шалаше. Шалаш может быть любым. Милый — только любимым…

Жизнь рядом с Катей была наполнена счастьем каждую минуту.

Антону нравилось засыпать, чувствуя ее тело рядом, и просыпаться от ее поцелуев, спешить к ней через пробки, советоваться по поводу ролей.

Работу в телесериалах они оба любили за легкость и хорошие гонорары. Но считать серьезным делом образ сто двадцать пятого мента или сто тридцать первой красотки любовницы казалось им обоим нелепым.

По-настоящему было интересно только в театре. Антону посчастливилось сыграть все то, что он хотел, — Гамлета, Макдуфа, Сирано, Жоржа Дюруа и Армана Дюваля.

— Ты гениальный актер! — говорила Катя после спектаклей, и в ее взгляде было столько любви и уверенности, что Антон понимал: даже если вдруг он и не самый гениальный актер, то Катина вера в его силы обязательно позволит взять эту планку.

Он считал, что творческий потенциал Екатерины Савицкой не оценен по заслугам.

Большинство зрителей знают Катю по ее работам в кино. Но современные сериалы не требуют от актера демонстрации всей силы драматичности. Калейдоскоп подружек бандитов или несчастных красавиц, идущих к простому женскому счастью через тернии интриг, просто не может проявить потенциал актрисы.

Антон плакал, когда видел Катю в роли Катерины Ивановны из «Преступления и наказания» или шекспировской Джульетты. А Настя из «На дне»! Там было невозможно узнать Савицкую, с ее красотой так достоверно, до вопиющего отталкивающего уродства, изобразить страдания…

Только заядлые театралы знали: Савицкая умеет менять свое лицо до неузнаваемости, у нее настолько пластичная мимика, позволяющая перестраиваться под каждого персонажа, что кажется, у этой актрисы множество лиц, для каждой роли у нее есть отдельная внешность. Если бы Антон сам не был актером, он никогда бы не поверил, что такое перевоплощение возможно.

Он часто пел ей Макаревича:

— Она меняет свой рост, меняет цвет глаз,

Она именно то, что нужно здесь и сейчас…

Катя смеялась, кивала:

— Сам такой! Ты тоже так могешь!

Как-то вечером они устроили соревнования — перевоплотиться друг в друга.

На грим пришлось потратить много времени. Но результат того стоил.

Это были совершенно незабываемые ощущения — сделать из своего лица лицо любимой женщины, и увидеть, как она превращается в тебя.

Это был шок.

Сначала они молча смотрели друг на друга.

А потом стали срывать одежду и занялись таким жадным яростным сексом, как будто бы первый раз дорвались до вожделенных тел…

— Я хочу ребенка! Ну почему я была такой дурой! Послушалась Иванова. — Катя приподнялась на постели, надула щеки, сгорбилась, как бывший супруг — «Катюша, сейчас не время. Все женщины через это проходят». И ты знаешь, что самое ужасное? Что мне было все равно. И вроде уже не маленькая была, лет двадцать пять. Соображалка уже работать должна была.

Антон молча гладил ее по светлым волосам. Он понимал, почему Катя так поступила. Ему ведь тоже до встречи с ней дети были совершенно не нужны и никакой ценности не представляли. А потом Бог послал ему любовь. И стало ясно: нет большего счастья, чем соединиться с любимым человеком в ребенке…

Но нет так нет. У Кати детей быть не может. А усыновленные дети или дети от другой женщины — это все совершенно бессмысленно.

— Тош, а давай заведем собаку? — как-то предложила Катя, в очередной раз всплакнув над своим бесплодием. — У нас с Ивановым была собака, голден. Федя ее себе оставил. Давай выберем щенка-голдена? Порода — супер!

— Хоть крокодила готов завести. Только не плачь больше никогда, а улыбайся.

— А если по роли положено?

— По роли — другое дело. — Антон обнял худенькие плечи жены, зарылся лицом в светлые локоны и поцеловал затылочек. — Катька, я тебя так люблю.

— И я тебя. А мы щенка какого пола выберем?

— Мужика брать надо.

— Мужика? Ну ладно, хорошо!

«Мужик» по итогу оказался сукой, толстенькой, переваливающейся с лапки на лапку, с умненькими карими глазками. Она радостно понеслась к ним, пришедшим посмотреть щенков, обогнала братьев и сестер, села возле Кати с видом победительницы.

— Я назову ее Одри, — счастливо лепетала Катя, целуя мокрый кожаный носик новоприобретенного сокровища. — Ты же не против, милый? Правда, она похожа на Одри Хепберн?

Антон кивал:

— Правда, любимая!

Сходства между пухлым рыжим комком и изящной актрисой-брюнеткой Антон, конечно, не видел.

Но он так любил жену, что ему постоянно хотелось с ней во всем соглашаться, делать большие и маленькие сюрпризы, баловать и удивлять. Кстати, со временем, когда Одри выросла, грации и изящества ей стало не занимать.

Иногда Антон ловил себя на мысли, что как личность он практически перестал существовать. Для него почти полностью исчезло «я», остались только «мы». И оказалось, что это очень приятно — растворяться в любимом человеке. Такая нежность… До комка в горле…

Они всегда спали в одной постели.

Конечно, когда шли съемки и Антону надо было уезжать в Минск, а Кате — в Киев, провести ночь вместе проблематично.

Но дома, в Москве, они всегда спали, обнявшись и прижавшись друг к другу, как в свою первую ночь в Сочи.

Однажды Антон проснулся среди ночи от странного ощущения липкого холода. Включил торшер и запаниковал — вся постель залита кровью, возле Кати особенно большое пятно, жена без сознания.

До приезда «Скорой» он успел снять с Кати окровавленную пижаму, надеть на нее махровый халат, приклеить к трусикам самую большую прокладку, из упаковки с пятью капельками (в средствах женской гигиены он разбирался отлично и мог при необходимости купить Кате все, что нужно; ему всегда нравилось о ней заботиться, и возможность помочь в личных, интимных моментах доставляла ему особенную радость).

Очень пугало, что жена не приходила в сознание.

Но пульс был, дышала Катя ровно. И Антон старался собраться и не нервничать.

Естественно, Катю забрали в больницу, ночь Антон провел там же. Он понял, что жене делают какую-то срочную операцию, но выяснить детали он не мог, привезли следующую пациентку, и доктор даже не выходил из операционной.

Утром Катя отошла от наркоза, падающий с ног врач наконец смог рассказать о произошедшем.

И страшная правда разодрала сердце.

У Кати была беременность. 9 недель. О которой оба они даже не подозревали.

На Катю это очень было похоже. Рассеянная, постоянно прыгающая из одной чужой жизни в другую, она в своей собственной жизни ориентировалась плохо. Постоянно забывала о днях рождения друзей, путала рестораны, где ей назначали встречи, могла записаться на маникюр, а приехать к стоматологу. Где уж тут вспомнить, когда последний раз были месячные? Должно быть, физиологически беременность протекала нормально, ухудшения общего состояния не произошло, и Катя жила, как обычно — много снималась, бегала по утрам вместе с Одри, по вечерам пропадала в спортзале (ей надо было играть крутую женщину-киллера, и режиссер попросил подкачать мышцы).

Спасти ребенка не удалось.

Антон плакал в палате Кати. Понимал, что надо взять себя в руки и поддержать жену. Но просто не мог остановить этот водопад слез, и никакие успокоительные не помогали.

Блин, блин, ну как же так!

У них мог быть ребенок. Это чудо, в которое они не верили, которого не ждали — оно просто произошло. И они его лишились, так и не успев ему порадоваться…

Во всем виноваты врачи! Мясники, убийцы! Сначала изуродовали его Катеньку, лишили ее возможности стать матерью. А потом не сохранили такую желанную и важную для них беременность!

Катя, к удивлению Антона, реагировала очень спокойно.

Лежала на постели, вытянув руки поверх одеяла, и сосредоточенно изучала потолок.

Антону показалось, ее лицо меняется.

Потом совершенно чужим голосом Катя вдруг сказала:

— Что я делаю в этой больнице?

— Катюш, ты что? Мы тут потому…

Она перебивает:

— А я не Катя. Я — Дина.

— Какая еще Дина?

— Я Дина.

— И чем же ты по жизни занимаешься, Дина? Если это роль, то я не узнаю пьесу.

— Я делаю массажи. Сергей, ну хватит меня разыгрывать.

— Я — Сергей?! — оторопело поинтересовался Антон.

Она кивнула:

— Конечно, мой брат Сергей. Что я здесь делаю?

— Кать, у тебя был выкидыш!

Катя пожала плечами, взяла с тумбочки косметичку, достала пудреницу.

— Я — Дина. — Она посмотрела в зеркало, стянула волосы в пучок и ловко их закрепила. Катя никогда не носила такой прически. — Катю эту не знаю, но сочувствую. Серега, пошли отсюда.

— Куда?

— Домой. Мы же живем вместе, снимаем «двушку» на Щелковской.

Антону стало страшно.

Он понял, что Катя в прямом смысле слова сошла с ума от произошедшей трагедии. И сейчас она особенно уязвима и нуждается в защите. Не приведи господь, журналисты прознают. Тогда на Катиной карьере можно ставить крест. Кто захочет снимать актрису, у которой с головой проблемы? А без работы Катя не выдержит. Роли — это как топка, в которой сжигается много энергии. Не будет выхода этой силе — случится беда…

Сглотнув подступивший к горлу комок, Антон сказал:

— Диночка, чтобы выбраться отсюда, нам надо притвориться, что ты актриса, Катя Савицкая. Понимаешь меня? Ты должна притвориться.

— А кто это?

— Это одна очень хорошая актриса. — Антон достал из кармана пиджака мобильный телефон, нашел фотографию Кати. — Вот, видишь?

Катя посмотрела на свою собственную фотографию и вздохнула:

— Красивая какая… Женственная и стильная… Я не смогу притворяться такой женщиной.

— Сможешь, Дина. Это очень важно.

— Ладно. Я попробую. Ты мой брат, плохого не посоветуешь…

— Тебя будут называть Катей. Отзывайся на это имя. О том, что ты Дина, надо молчать.

— Поняла, Сергей.

— Вот и умница.

Антон не отлучался от жены все те пару дней, которые ей пришлось провести в гинекологии. Боялся, что врач поймет: с Катей творится что-то не то. Поймет и пригласит психиатра, и пойдут слухи…

Но, к счастью, обошлось.

Катя лежала в обычной больнице, но в платной палате, расположенной изолированно. Еду Антон заказывал из ресторана, все процедуры жене медсестры делали в палате. Врач, перманентно валившийся с ног от усталости (Антон как совершенно здоровый человек даже не подозревал, что в больницах бывает такой аншлаг пациентов), забегал буквально на минутку, мерил Кате температуру, спрашивал, нет ли кровотечения — и больше его ничего не интересовало. Катю выписали через два дня, взяв с Антона клятвенное обещание пригласить профессиональную медсестру и закончить курс каких-то уколов.

Антон вез Катю домой с замирающим сердцем. Хотелось надеяться, что привычная домашняя обстановка поможет жене прийти в себя.

Но Катя еще в прихожей заявила:

— Дурацкие обои!

В гостиной она осмотрелась по сторонам и воскликнула:

— А где мой массажный стол?

— А он тут должен быть? — осведомился Антон, хотя больше всего ему хотелось не вести безумный разговор, а взять Катю за плечи и хорошенько встряхнуть, и чтобы после этого все стало, как прежде.

— Сергей, ну ты даешь! Ко мне же клиенты приходят! А где я им, по-твоему, спинки разминаю?!

В ее голове как будто сложился параллельный мир с придуманным ею детством, работой, целями и устремлениями.

А сама Катя все больше очень менялась — другой голос, мимика, жесты.

Приглашенный психиатр не узнал Катю. Когда Антон сказал, что эта женщина — та самая Екатерина Савицкая, врач решил, что его разыгрывают.

— Невозможно так меняться внешне при любом заболевании! — потрясенно воскликнул он, разглядывая Катю через щелочку в двери.

— Пожалуйста, помогите ей, — взмолился Антон. — Я заплачу любые деньги!

Врач пожал плечами:

— Я буду стараться. Но вы же понимаете, обещать что-либо конкретное тут не стоит…

Он провел у Кати больше часа. Потом вышел к Антону и вздохнул:

— У вашей жены диссоциативное расстройство личности. Редкий случай. В состоянии сильнейшего стресса психика человека таким образом иногда отстраняется от произошедшего. Катерина Савицкая потеряла ребенка. Принять это она не могла. И ее психика перестроилась в другого человека. Это Катя страдает. А у Дины все хорошо.

— Понятно. Что-то вроде этого я и предполагал. Как лечить такое заболевание?

— Медикаментозно. Я выпишу препараты, они позволят снять повышенную нервозность и возбудимость. Но в таких случаях невозможно сказать, когда вернется «Катя». И вернется ли вообще. Кроме «Дины» ваша жена может начать себя представлять и другими личностями, разного пола и возраста. Раньше в психиатрии подобные расстройства считали частным случаем шизофрении. Но симптоматика в целом сильно отличается. Вообще фиксируется очень мало подобных диссоциативных расстройств. Я за двадцать лет практики вижу второй такой случай. Изменение внешности, конечно, поразительное. Никогда не встречал подобных примеров и даже не читал про них. Наверное, сказывается то, что заболевшая — профессиональная актриса.

Антон с ворохом рецептов пошел в аптеку, купил все необходимые препараты, с особой педантичностью следил за их приемом.

«Дина» ушла буквально через три дня.

Но «Катя» так и не появилась — по крайней мере, та Катя, которая была полна сил, энергии, азарта, очень нравящейся Антону жадности к новой работе и новым знаниям.

— Антон, оставь меня. Мне после потери ребенка ничего не хочется. Ты меня раздражаешь. Я не хочу тебя мучить, — плакала жена и отворачивалась к стенке.

Он старался ее приободрить:

— Все наладится, потерпи немного.

Антон старался как мог. Свозил Катю на Мальдивы (но она, обожавшая прежде часами плавать с маской, почти не купалась, да и из домика-номера выходила крайне неохотно). Превратил одну из комнат дома в шикарный кинотеатр (Катя прежде его пилила, «хочу-хочу», но напряженный график съемок не позволял купить все необходимое. Сейчас жена вообще потеряла интерес к кино). И были накупленные горы новых платьев, и любимых Катиных итальянских туфель, и суши-сеты из лучших японских ресторанов… Все было, кроме Катиной радости и улыбки.

Антон стал читать учебники по психиатрии, изучал немногочисленную литературу по диссоциативному расстройству личности. И со временем он уменьшил дозу препаратов, а потом и вовсе перестал пичкать жену таблетками. Потому что понял — медикаментозная терапия просто тормозит реакцию нервной системы, но никак не способствует излечению.

Принимала жена таблетки или не принимала — «Дина» периодически возвращалась.

Но когда Антон прекратил давать Кате лекарства — «Катя» приходила прежняя, умевшая улыбаться, хотевшая смотреть кино и сниматься в нем.

Наиболее часто в учебниках по психиатрии упоминалась история болезни американца Билли Миллигана, самого известного больного с диагнозом «диссоциативное расстройство личности». В этом человеке существовало целых двадцать четыре личности. Основных личностей было десять, и они доставляли Билли немало хлопот — грабили, воровали, насиловали. Когда дело дошло до суда, Билли не признали виновным, а отправили на принудительное лечение. Психиатрическая экспертиза доказала, что Билли не мог препятствовать другим личностям совершать правонарушения, а поэтому не может нести ответственности за их действия. Билли Миллиган провел в психиатрической клинике десять лет, был признан «цельным» и отпущен на свободу.

Интерес к Билли Миллигану проявляли в основном писатели и сценаристы.

Антон нашел несколько романов, написанных по мотивам реальной истории, просмотрел «Идентификацию» и соответствующую серию «Обмани меня». Но его интересовали не подробности о взаимоотношениях «личностей», а методика лечения, позволившая в конце концов даже человеку, в котором уживалось двадцать четыре личности, вернуться к своему нормальному состоянию.

Информации находилось мало, и вся она была разрозненной.

В результате перевода нескольких англоязычных источников Антон понял: врачи, лечившие Миллигана, пытались протянуть «мостики» от одной личности к другой. Когда это удавалось сделать, «личность» чувствовала свою миссию выполненной и исчезала. Так у Миллигана была личность «Кристин», маленькая девочка для игр. Она заставляла Билли воровать плюшевые игрушки, так как считала, что они необходимы ему для игр. Когда Билли в состоянии «Билли» дали плюшевую игрушку — Кристин исчезла и больше никогда не возвращалась.

Но проблема «Дины» была в том, что она жила своей придуманной жизнью и никак не пересекалась с «Катей».

Катя же в состоянии «Кати» понимала, что ее психика имеет ряд особенностей. Она не помнила «Дину», но всегда с любопытством расспрашивала о ней Антона. После того как прошел первый страх, Кате даже стало интересно, что за человек периодически заполняет ее тело…

Антон обнимал жену и рассказывал:

— Эта девушка — массажистка. У нее есть брат, Сергей. Она видит меня, как этого брата. Наш дом ей не нравится, Одри она не любит и мечтает завести лысую кошку. Я оттягиваю это дело как могу. Уже представляю, с каким удовольствием Одри позавтракает каким-нибудь канадским сфинксом…

Катя вздыхала:

— Я ничего об этом не помню.

— А она не помнит о тебе. Но в принципе я учусь ладить с вами обеими.

Иногда жена шутила:

— Смотри, не влюбись в эту Дину!

Порой плакала:

— Тоша, я сама себе противна! Ну что же я за размазня такая! Раздвоилась на старости лет, идиотка!

— Не смей так говорить. И в любой ситуации есть свои плюсы.

— Да? И какие же плюсы в том, что я стала больная на всю голову?

— Мы больше времени проводим вместе. Я все время рядом с тобой. Мы стали служить в одном театре, мы снимаемся в одних и тех же сериалах. Пока нам везет — «Дина» не появляется во время съемок. Но если вдруг это произойдет — я подстрахую тебя.

— Спасибо, любимый. — Катя обнимала его, целовала в губы, и тогда Антону казалось, что скоро они действительно победят странную болезнь.

Антон очень боялся, что журналисты что-то заподозрят, обратят внимание, что в последнее время он жену просто ни на шаг от себя не отпускает. Однако никаких негативных публикаций не было. Им присвоили титул вечно влюбленной супружеской пары, иногда брали комментарии на День святого Валентина, а по большому счету, оставили в покое. Должно быть, семьи, где нет скандалов и измен, для СМИ не очень-то интересны.

«Дины» не было больше года.

Антон робко надеялся, что проблема решена. Но потом соседний коттедж купила семья с двумя маленькими детьми. Катя услышала детские голоса и снова ушла в «Дину».

С «Диной», как оказалось, за время долгой разлуки произошли большие изменения. Она… влюбилась в актрису Екатерину Савицкую и интересовалась у «брата», возможны ли у них личные отношения.

Влюбленная «Дина» стала совсем непредсказуемой. Она входила в Катю то в гипермаркете, то в спортзале. А как-то приступ случился, когда жена была в парфюмерной мастерской Стаса Орехова.

«Дина» появилась в тот момент, когда они уже заканчивали общаться. Орехов обратил внимание на меняющееся лицо и даже сказал об этом «Дине». Но «Дина», к счастью, решила это не комментировать, не предлагать свои услуги массажистки и не накладывать на лицо тонну косметики. Она торопилась к «брату», потому что у нее появился план — подарить Екатерине Савицкой винтажный флакон духов «Красная Москва»…

«Это наш шанс», — решил Антон и стал думать, как обеспечить получение предмета, который может стать тем самым «мостиком», по которому «Дина» уйдет навсегда и они с Катей забудут весь этот кошмар.

Антон думал, что украсть флакон не составит никакого труда.

Изменив внешность, он подъехал к дому, где находилась парфюмерная мастерская, осмотрелся вокруг на предмет видеокамер, путей отхода. Видеокамеры он повредил скорее на всякий случай, профилактически — уже знал заранее, что загримируется, и даже случайный свидетель не заподозрит в девушке-моднице или грязном бомже известного актера Антона Гречко.

За проникновение в мастерскую Антон не волновался — еще со времен Гуся у него был знакомый зэк, делающий универсальные отмычки ко всем замкам. За работу он брал дорого. Но зато можно было быть уверенным в том, что комплекту отмычек любые замки по зубам.

«Дина» рассказывала, что флакон стоит прямо на полочке, висящей справа от мебельного гарнитура.

Но когда Антон впервые вошел в мастерскую (проследив предварительно, что Орехов уехал) — никакого винтажного флакона там не оказалось!

То есть флаконов вокруг было много, но все они были стеклянными, а «Дина» рассказывала о флаконе, украшенном драгоценными камнями.

Зэк, делавший Антону отмычки, «бонусом» подарил ему маленькую видеокамеру и «жучок» для прослушки помещения.

Камера оказалась кстати. А вот прослушивающий «жучок» он ставить не стал, так как заметил на столике мобильный телефон Орехова.

Это была невероятная удача!

Несколько лет назад, еще до болезни, за Катей пытался ухаживать один из известных российских олигархов. Антон верил жене, но миллиарды, одна из первых строчек в «Форбсе», молодость и интеллигентная внешность прилагаются…

Антон узнал, что существуют сайты, с которых можно скачать программу для прослушки телефона и перехвата сообщений. Устанавливалась она просто, обнаружить подозрительное приложение прослушиваемый человек не мог, а контроль за прослушиваемым телефоном велся через собственный аппарат. Недостатком программы было то, что прослушиваемый телефон начинал сильно нагреваться. Через пару месяцев у Кати расплавилась батарея, Антон купил жене новый телефон и забыл о контроле как о дурном сне — олигарх, конечно, Кате названивал, но она все попытки договориться о встрече пресекала.

Увидев смартфон Орехова, Антон задрожал от нетерпения…

Программа прослушки установилась быстро.

Через день (Антон увидел это по изображению с миниатюрной камеры) флакон появился в мастерской. «Может, он его забирал, чтобы показать друзьям, — решил Антон, любуясь красотой ювелирного изделия. «Дина» была права, — это настоящее произведение искусства. — Но сейчас уже ничто мне не помешает осуществить задуманное».

Антон услышал, как Орехов резервирует столик в ресторане. И решил, что ближайшие часы в мастерской никого не будет, быстро загримировался и поехал за флаконом.

Он завернул сверкающий пузырек-букет в специально захваченную ранее пленку с пузырьками. Понял по изображению с камеры — вещь хрупкая.

Осторожно упаковал артефакт, потом забрал камеру из искусственной орхидеи. Увидел на подоконнике блокнот, полистал — оказалось, Орехов записывал встречи с клиентами, и Антон решил вырвать тот лист, где была запись о встрече с Катей (а заодно и еще несколько листов, чтобы было непонятно, какую именно информацию уничтожали).

И тут случилось непредвиденное — возле двери кто-то завозился, понял, что она открыта…

Антон схватил мраморную статуэтку и притаился за дверью.

В комнату вошел худощавый мужчина среднего роста, стал подозрительно оглядываться.

Убивать незнакомца Антон не планировал. Все равно никто его не опознает в «боевом макияже» интеллигентного пенсионера. Хотел просто двинуть дверью, оттолкнуть и убежать.

Но мужик понял, что за дверью кто-то есть. Не успел Антон и глазом моргнуть, как получил в челюсть. Его так отбросило от удара, что незнакомец каким-то странным образом оказался к Антону затылком. Он уже видел, что сейчас произойдет, — тот развернется и двинет Антону еще раз, и вырубит его нафиг, и будет скандал, и Катя в дурке, и…

Он сам не понял, как двинул мужика по голове статуэткой. Тот упал лицом вниз, дернулся пару раз и затих. Белый пушистый ковер смягчил звук падающего тела.

Антон сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, пытаясь унять колотящееся сердце, и выбежал из мастерской.

«Все будет хорошо, — убеждал он себя в такси. — Никто ни о чем не узнает. Главное — духи у меня, Катя поправится, и все станет, как раньше».

Когда он вернулся домой, Катя как раз была в состоянии «Дины» — вульгарно накрашенная, со стянутыми в хвостик волосами, она сидела за ноутбуком и читала про тайский массаж.

Антон подал ей флакон, она сначала обрадованно улыбнулась, а потом помрачнела:

— И зачем ты решил меня подставить? Сережа, так нечестно!

— Что нечестно?

— Да это же не тот флакон, — она открыла крышечку, сморщила нос, — и запах не тот. Ты хочешь, чтобы я обманула Екатерину Савицкую и фуфел ей подсунула? Чтобы она решила, что я прошмандовка какая-то?

Лексика у «Дины» отличалась рабоче-крестьянской простотой, и Антон каждый раз вздрагивал. Хотя голос «Дины» был совершенно не похож на Катин, он все равно никак не мог понять, откуда все это взялось в его интеллигентной, по-детски наивной Катеньке.

Он обнял «Дину», погладил по волосам:

— Успокойся, сестричка! Я найду тот самый флакон. Нас пока обманули. Но мы уже умные, что-нибудь придумаем обязательно.

«Дина» хихикнула:

— А не придумаешь — я тебя за яйца подвешу!

Вообще, Антон редко просматривал личные сообщения в социальных сетях. Слова поддержки от поклонников, конечно, доставляют искреннюю радость. Но в основном писали девушки, рассчитывавшие на личные отношения. И параноики, которых хлебом не корми — дай прыснуть ядом в публичного человека.

Но в тот день после всего произошедшего Антону было откровенно хреново, «Дина» все не уходила, возмущенная копией флакона.

Антон забрался в свою мансарду, лег на кровать и решил послушать через свой телефон, что происходит рядом с Ореховым. Но сначала открыл почту, а потом — социальную сеть.

«Твои отпечатки пальцев на статуэтке. Хочешь сохранить свободу — привози завтра 100 тысяч «гринов». Место скажу дополнительно», — было написано в личном сообщении, присланном неким Сергеем Казько. Антон перешел на его страницу и похолодел: да это же эксперт-криминалист…

Еще перед подъездом дома, где находилась парфюмерная мастерская, он надел перчатки, белые, матерчатые, такие продаются на каждой заправке.

Должно быть, когда в мастерскую Орехова неожиданно заявился мужик, Антона бросило в пот, и получилось снять его отпечатки пальцев со статуэтки. Или перчатки просто порвались? Они были довольно тонкими. Все происходило так стремительно, Антон и не помнил, куда потом подевались те перчатки… А дальше — дело техники. Он находился в федеральном розыске, проходил по уголовному делу, сидел. Все это было много лет назад, но база данных сохраняется…

Изучив фото Сергея Казько, Антон решил, что платить этому человеку нельзя. Вид его не вызывает доверия, да и глупо относиться всерьез к словам того, кто предает свою работу ради бабок. Единственное, что ему оставалось, — это убить шантажиста.

Огласки Антон не опасался. Подумал, что сам в такой ситуации ни с кем откровенничать бы не стал. И Казько не проболтался, потому что заинтересован не в разглашении информации, а в перманентном «доении» жертвы.

Адрес эксперта он узнал на диске «Вся Москва».

Были опасения, что мужик не живет по месту прописки. Но Антон уговаривал себя не паниковать, «официально» у него есть время до завтра. И если окажется, что по этому адресу Казько не живет — еще можно успеть все выяснить через людей Гуся.

Антон ждал возле нужного подъезда часов пять, стоял за выступом у лестницы. Казько узнал сразу же — благо тот имел привычку размещать много собственных фотографий на своей странице.

Антон дождался, пока Казько поднимется по лестнице. И когда тот уже готов был набрать код домофона, Антон выскочил из своего укрытия, набросил ему на шею удавку из проволоки.

«Только бы не было прохожих…» — стучало в висках.

Через минуту все было кончено, Антон это понял по тому, как обмякло расслабившееся тело.

В общем, проблему с шантажом он решил довольно быстро.

Но оставалась другая проблема — настоящий флакон…

К счастью, Орехов любил размышлять вслух. Антон услышал, что парфюмер планирует спрятать флакон в загородном доме какой-то своей клиентки, Лики Вронской. Из фраз Орехова выходило, что девушка живет одна. Потом в телефонном разговоре парфюмер уточнил адрес.

Джип Орехова Антон заметил еще на шоссе, проследил, узнал, где находится дом Лики Вронской.

Пока он сидел в своей машине неподалеку от дома и размышлял, что предпринять, Лика Вронская куда-то уехала.

Ответ нашелся сам собой. Да надо просто обшарить ее дом! И тогда вопрос будет закрыт!

Антон выехал из поселка, добрался до ближайшего леса, загримировался, переоделся (все необходимое — несколько костюмов, разная обувь, косметика и головные уборы — у него имелось в специальной сумке). И пешком (чтобы не светить автомобиль) направился к нужному дому, радуясь собственной предусмотрительности — отмычкам, которые он бросил в «бардачок» после визита в мастерскую Орехова.

Антон очень торопился. Но, к собственному удивлению, ни разу не споткнулся на каблуках. «Мастерство не пропьешь даже в стрессовом состоянии. Мужчине играть женщину сложно — у них другая пластика, походка. Но мне всегда были интересны сложные творческие задачи», — пронеслось в голове.

Входная дверь в коттедж открылась легко. У Лики, оказывается, жила собака — тоже голден-ретривер, очень похожий на Одри, добродушный и приветливый.

Антон перевернул весь дом, но найти флакон так и не получилось…

Катю во все подробности происходящего Антон не посвящал. Она только знала, что «Дина» попросила «Сергея» найти флакон. Антон ее заверил, что договорится с Ореховым, и Катя верила, что так оно и будет.

Когда Антон, обшарив дом Лики, возвращался домой, жена позвонила в состоянии истерики:

— Она сказала, там кого-то убили, а ее подозревают. Она хочет приехать и поговорить! Ты мне чего-то недоговариваешь?!

— Я буду через двадцать минут, — заверил Антон и нажал на газ.

Когда он вернулся, его встретила «Дина» — вульгарная, ворчливая, недовольная…

— Когда нам в дверь позвонят — я сам открою, — твердо сказал Антон, изучая «Динино» лицо. Вроде бы она все поняла и была настроена выполнить его просьбу.

Как назло, Лика подъехала, когда Антон был в туалете. И «Дина» успела открыть дверь и даже слегка нахамить гостье. К счастью, разоблачения удалось избежать — как и врач, Лика не поняла, что «Дина» и есть актриса Екатерина Савицкая собственной персоной.

Как только за Вронской закрылась дверь, Антон прекратил притворяться пьяным и решил поехать к Орехову (судя по телефонным разговорам, тот находился в своей мастерской).

Он впервые сознательно взял с собой нож. И знал, что будет резать парфюмера на кусочки, потому что ему очень надо получить этот проклятый флакон…

Но парфюмер, слабак жирный, отрубился раньше, чем успел рассказать про духи…

Его состояние было критичным — это все, что понял Антон, прослушивая через сотовый парфюмера разговоры врачей.

Потом мобильный телефон Орехова, видимо, разрядился…

«Дина» ушла, и Антону впервые было жалко с ней расставаться.

Как рассказать Кате последние новости — он просто не знал. Боялся, что ее слабая психика окончательно сломается от правды.

Однако реакция жены оказалось иной. Никаких истерик, слез.

Катя обняла его, поцеловала в макушку и прошептала:

— Мне все равно, что ты сделал. Я знаю, что все это — ради моего здоровья. И я ради тебя сделала бы все что угодно. Любимый человек не должен страдать.

У Антона на душе стало легко. Он понял, что надо двигаться дальше, сохранять самообладание — и тогда у них с Катей все получится.

— Я думаю, мне надо встретиться с Ликой Вронской, — решила Катя, отрываясь от ноутбука. — Я посмотрела по ней информацию, она журналистка и писательница. Настырная — будет искать, пока не найдет.

— Я, кажется, ей наврал про то, что ты на репетиции.

Катя закусила губу.

— И напрасно, она позвонит в театр, и ей там скажут, что я уже неделю не появлялась.

Появившаяся в спальне Одри с лифчиком в зубах дала Кате идею.

— Во-первых, убери эти свои бабские шмотки. У Одри крыша едет — почему женский лифчик твоим запахом пахнем.

Антон удивился:

— Откуда она знает, что это женское белье? Ты не переоцениваешь ее умственные способности? Да она, наверное, его просто как игрушку носит.

— Нет, она хочет сказать, что это лажа — когда мамин лифчик папой пахнет! А как она лаяла, когда я в парике домой пришла! Одри решила, что я постриглась, и громко возмущалась. Убери ты от греха подальше те шмотки, которые ты надевал последние дни для маскировки… А во‑вторых, я позвоню ветеринару и попрошу его сделать запись о том, что я приходила с Одри. Он мой большой друг. Скажу ему, что у меня романчик на стороне, а ты ревнуешь.

Антон удивленно поднял брови:

— И он поверит?

— Так на то они и друзья, чтобы верить…

Одежду, которая использовалась для того, чтобы изменить внешность, Антон собирался вынести из дома и сжечь. Однако потом это намерение совершенно вылетело из головы.

Как понял Антон, парфюмера навестила бывшая жена. Во время ее прихода он вышел из комы, жена взяла его телефон и поставила на зарядку, снова давая возможность быть в курсе последних событий.

К Орехову приходил следователь, и их разговор Антона порадовал. Из него стало ясно, что внешность нападавшего парфюмер описать не может и никаких предположений относительно того, кто бы это мог быть, не имеет.

А потом к Орехову пришла Лика Вронская. И ей парфюмер сказал, что флакон находится за стойкой с гантелями.

«А ведь у меня была мысль ее отодвинуть, — расстроился Антон, поглядывая на часы. — Но ничего, скоро стемнеет, и я смогу проникнуть в дом. Девушка будет спать. Сначала я пройду в спортзал. Если духи там — заберу и уйду. Если она их перепрятала — придется выяснить, куда именно…»

Никаких предположений о возможной засаде у него даже не возникало…

Следователь, похоже, был поклонником Антона.

Он все сокрушался:

— Ты же правильных ментов всегда играл. Что же ты натворил?

Антон молча смотрел на уставшее расстроенное лицо следователя.

Ну не объяснять же ему, что он ни о чем не жалеет и не мог поступить иначе.

Да и вообще никакие объяснения с посторонними людьми его не интересовали.

Сердце Антона разрывалось на части.

Что сейчас будет с Катей? Кто спрячет ее от журналистов, когда проявится «Дина»? Как жена отреагирует на его арест?..

* * *

Я сижу на кухне, пью кофе и, пытаясь не уснуть, рассказываю Володе Седову последние новости.

— Мой приятель Паша понял, что телефон Орехова прослушивается через программу.

Володя перебивает:

— Это та, которая позволяет слушать и непосредственно телефонные разговоры, и то, что говорят в зоне слышимости от аппарата?

Я кивнула:

— Совершенно верно. Пашка сказал, что подобные программы работают не больше месяца — потом аппарат выходит из строя от перегрева. И я вспомнила, что когда брала мобильник парфюмера, он, правда, прямо горячий был. Также Паша выяснил, через чей номер слушают Орехова — это был телефон мужа Екатерины Савицкой Антона Гречко. Я поехала к Орехову в больницу, там встретила Миронова, рассказала ему про Антона. Он мне не поверил, тогда я предложила уточнить, есть ли его отпечатки в базе МВД. Оказалось — да, много лет назад Гречко был объявлен в розыск и обвинялся в убийстве. Я пошла к парфюмеру, вывела его на разговор о духах, он озвучил место, где спрятал флакон. К ночи Миронов с парой оперов стали ждать, пока Антон попадется в засаду.

— Да уж, у меня в голове не укладывается… Такой популярный актер…

Я молча думала о том, что не могу понять другое.

Я слышала, как Антон в двух словах объяснял Миронову, зачем ему духи.

Он пошел на все это ради своей жены, страдающей раздвоением личности и периодически представляющей себя массажисткой Диной.

Я не могла поверить, что разговаривала с Катей — и принимала ее за другого человека, и у меня даже никаких подозрений не возникло.

И мне было очень сложно понять, как вообще возникла эта тяжелая болезнь…

Когда Антон говорил о Кате, у него было такое лицо — на нем читались боль, и страх, и тревога, и вместе с тем оно светилось самой сильной, трогательной, настоящей любовью…

Я увидела это лицо, и мне стало страшно.

Ведь любовь — это самое большое счастье, которое может дать Бог.

Когда люди, созданные друг для друга, встречаются — у них все должно быть хорошо. Из любви рождаются дети… А тут столько боли и крови…

Я чувствую себя потерянной, запутавшейся.

Антон кричал, что вел себя как нормальный мужик, который полюбил женщину и готов заботиться о ней и делать для нее все. Делать, а не рассуждать… Делать, а не бросать в сложной ситуации… Делать, елки-палки, а не искать новую женщину, потому что так делают все, и вообще сегодня в тренде менять жен чаще мобильников!

Помогать любимому — это правильно. Но если из-за этой помощи льется кровь?.. И умирают люди?..

Смогла бы я пойти на такое — ради дочки, родителей, Андрея?.. Жизнь и здоровье близкого человека — за жизнь постороннего, я бы заплатила такую цену?..

У меня нет ответов на эти вопросы.

По крайней мере, сейчас.

Может, утро вечера мудренее? И я смогу для себя разложить все это по полочкам? Пока же я — пас.

— Седов, пошли спать. Я постелю тебе в гостевой комнате, — пробормотала я, отодвигая пустую чашку.

Володя кивнул, встал из-за стола.

— Пошли. Как же я рад, что ты жива-здорова!

— Я тоже рада, и…

Меня прервал звонок сотового телефона. Я посмотрела на экран и похолодела — со мной хотела поговорить Катя Савицкая.

— Отвечай на вызов, — распорядился Седов. — И громкую связь включи.

— Лика, я знаю, Антона арестовали. Мне уже звонили. Я не знаю, что мне делать. Адвокат только завтра приедет. Можно с вами встретиться? Я не знаю, что мне сейчас делать! Антону можно передачу? У него желудок больной! Или его под залог отпустят? У меня есть деньги… А можно я к вам сейчас приеду?

— Лучше я к вам. Вам сейчас за руль не стоит. Ждите.

Я закончила разговор и вопросительно посмотрела на Седова, стучащего пальцем по лбу.

— Да я в курсе, что ты о моих умственных способностях думаешь. Сама знаю, что идиотка. Но ты прикинь, как ей сейчас больно и страшно. С ног валюсь, спать хочу. Но я не могу Савицкую вот так взять и оставить наедине со всем этим. Ты со мной?

Седов вздохнул:

— Конечно, горе мое луковое. Лучше я тебя провожу, чем потом помечать в протоколе описание твоего трупа…

Эпилог

Мы с Дариной сидим в «Шоколаднице» и ждем, когда приземлится самолет Андрея.

Дочь с удовольствием расправляется с кусочком торта, а я читаю в смартфоне последние новости о судебном процессе Антона Гречко. Прокурор требует по совокупности за два убийства и нанесение тяжких телесных повреждений приговорить актера к пятнадцати годам лишения свободы. СМИ захлебываются все новыми и новыми подробностями и комментариями. Екатерина Савицкая вместе с адвокатом защищает мужа. Она чувствует себя здоровой. «Дина» ушла и не мешает Кате сосредоточиться на защите.

После задержания Антона мы с Седовым провели у актрисы полночи. Катя успела нам рассказать о том, что очень важно было дать ей проклятый флакон, когда ее вторая личность проявляется и вытесняет первую. Буквально через полчаса мы чуть с ума не сошли. Катя ушла в зону кухни, чтобы сделать нам кофе, а пришла уже совершенно другим человеком, с другим лицом, голосом, лексикой.

«Дина» решила, что мы являемся друзьями ее брата Сергея, из-за которых у него возникли серьезные неприятности.

Она обматерила нас, как сапожник, пошла в свою спальню, наложила макияж и прикрепила накладные волосы…

— Побудь с ней, — попросила я Седова, глядя на часы. — Скоро откроется банк, я заберу из ячейки флакон и привезу ей.

Лицо моего приятеля вытянулось.

— Откуда он у тебя?!

Пообещав ему все объяснить позднее, я заторопилась к своей машине.

Я очень волновалась, как «Дина» отреагирует на духи. Опасалась истерического припадка, слез.

Но она, взяв флакон, спокойно сказала:

— Я знала, что Сергей сделает это для меня. Сергею можно доверять.

«Дина» поставила духи рядом с кроватью, забралась в постель и через пару минут уже спала сном младенца.

— Хватит тут «Санта-Барбару» разводить! Давай санитаров из «дурки» вызовем! Ты же видишь: у Савицкой крыша поехала, может, ей уколы нужны, — кипятился Седов. — Я больше не могу тут торчать, у меня через три часа допрос в СИЗО! И тебя тут одну я не оставлю!

Мы все еще препирались, когда «Дина» проснулась.

Она открыла глаза, увидела флакон — и снова стала меняться…

Катя иногда звонит мне. Говорит, что больше вторая личность не возвращается.

Флакон пока остается у Кати. Она боится с ним расставаться, опасаясь нового приступа болезни. Следователь Миронов в курсе и не возражает, попросил только обеспечить безопасность вещи.

Как и предполагал Антон, стараясь не допустить огласки, новость о болезни Екатерины Савицкой поставила крест на ее карьере. Ей пришлось уволиться из театра, предложений о съемках больше не поступает. Катя планирует сдать в аренду свой дом и московскую квартиру и переехать туда, где Антон будет отбывать наказание.

Мнение общественности относительно всей этой истории разделились. Кто-то видит в Антоне героя, а кто-то — чудовище.

А я для себя ответ на этот вопрос не нашла.

— Самолет, следующий рейсом Нью-Йорк — Москва, совершил посадку в аэропорту Шереметьево» — ожил динамик на стенке кафе.

Я залпом допила кофе, взяла Даринку за руку — и мы заспешили встречать Андрея.

Через полчаса, отталкивая друг дружку, мы с дочкой душили в объятиях нашего любимого мужчину.

— Духи я тебе не привез, — подмигнул Андрей, оторвавшись от моих губ.

— А мне джинсики? — забеспокоился наш практичный ребенок.

Андрей рассмеялся, подхватил дочь на руки:

— А джинсики — само собой!

Апрель 2014 — май 2015

Примечания

1

Популярный романс предположительно на стихи А. Молчанова, обработку текста и музыку приписывают Н. Девитте. — Прим. автора.

2

См. роман О. Тарасевич «Подарок Мэрилин Монро».

3

См. роман О. Тарасевич «Роковой роман Достоевского».

4

Альфонс Рале, владелец парфюмерно-косметической фабрики, после революции — фабрика «Свобода». — Прим. автора.

5

Ювелир, изготовитель эффектных флаконов для фирмы «Коти», потом — основатель собственного парфюмерного производства. — Прим. автора.

6

Известный парфюмер. — Прим. автора.

Content

Ольга Тарасевич
Тайна «Красной Москвы»

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Эпилог

Примечания