Смит Уилбур

И плачут ангелы

А человек,

А гордый человек,

Минутной куцей властью облеченный, —

Не понимая хрупкости своей

Стеклянной, нутряной, неустранимой, —

Как злая обезьяна, куролесит

У господа, у неба на виду —

И плачут ангелы…

Уильям Шекспир. Мера за меру

Часть I

Из леса выехали три всадника. Их сдержанное нетерпение не смогли притупить даже долгие недели постоянных утомительных поисков. Они одновременно натянули поводья, вглядываясь в очередное неглубокое ущелье внизу. Высохшая трава колыхалась под легким ветерком. Каждый стебелек увенчивала пушистая бледно-розовая головка семян, и казалось, что стадо черных антилоп плывет по брюхо в клубящейся розовой дымке. Единственный самец в стаде возвышался в холке почти на четыре с половиной фута. Шелковистая шерсть на спине была черной, как у пантеры, а живот и замысловатый узор на морде отливали поразительной перламутровой белизной. Огромные рога, похожие на кривые ятаганы янычар, доходили до самого крупа. Шея гордо изгибалась, точно у породистого арабского жеребца.

Для Ральфа Баллантайна эти самые благородные антилопы Африки, давно перебитые на юге, стали символом прекрасных диких земель между реками Лимпопо и Замбези.

Громадный черный самец бросил высокомерный взгляд на появившихся наверху всадников, фыркнул и, взмахнув густой черной гривой, повел своих шоколадно-коричневых самок прочь. Под цокот копыт по каменистой почве стадо галопом перевалило через дальний хребет — люди в безмолвном восхищении смотрели вслед великолепным животным.

Ральф первым пришел в себя и повернулся к отцу.

— Ну как, папа, узнаешь местность? — спросил он.

— Больше тридцати лет прошло, — пробормотал Зуга Баллантайн, сосредоточенно нахмурившись. — Тридцать лет. К тому же я был едва жив после приступа малярии. — Он повернулся к третьему всаднику, сморщенному коротышке-готтентоту[1], неизменному спутнику и слуге в течение тех тридцати лет: — А ты как думаешь, Ян Черут?

Готтентот снял потрепанную армейскую фуражку и пригладил крохотные завитки совершенно белых волос, плотно прилегающих к черепу.

— Может быть…

— Может быть, — грубо оборвал его Ральф, — вам все это в лихорадочном сне привиделось!

Хмурые морщины на бородатом лице Зуги врезались глубже, белый шрам на щеке порозовел. Ян Черут широко улыбнулся в предвкушении: отец с сыном дадут фору любым бойцовым петухам.

— Черт побери! — разозлился Зуга. — А не поехать ли тебе обратно к фургонам, сынок, составишь дамам компанию! — Из кармашка для часов он вытащил тонкую цепочку и потряс ею перед лицом Ральфа: — Вот! Вот тебе доказательство!

На цепочке висела небольшая связка ключей, всякие мелочи, золотая печатка, медальон святого Христофора, сигарная гильотина и кусочек кварца неправильной формы, размером с виноградину. Камешек испещряли прожилки, делая его похожим на мрамор, а в середине поблескивало металлическое включение.

— Самородное красное золото! — заявил Баллантайн-старший. — Прямо под ногами валялось!

Ральф улыбнулся отцу — вызывающей улыбкой: ему наскучили долгие недели бесплодных поисков.

— Я всегда подозревал, что камешек ты купил у уличного торговца в Кейптауне. Да и не золото это вовсе, а скорее всего обманка.

Шрам на щеке Зуги побагровел от ярости. Довольный Ральф засмеялся и хлопнул отца по плечу:

— Папа, если бы я действительно так думал, то не стал бы тратить на поиски столько времени. У меня железная дорога строится и прочих дел по горло, я бы уже давно уехал в Йоханнесбург или Кимберли. — Он потрепал Зугу по плечу и серьезно сказал: — Мы оба знаем, что золото где-то здесь. Может, мы прямо сейчас на нем стоим или наткнемся на него за следующим хребтом.

Кровь медленно отлила от лица Зуги, шрам побледнел.

— Фокус только в том, чтобы снова найти месторождение, — ровным тоном продолжал Ральф. — На поиски может потребоваться один час, а может и десять лет уйти.

Наблюдая за отцом и сыном, Ян Черут испытал легкое разочарование. Однажды он уже видел, как они подрались, но это случилось давно. Теперь Ральфу почти тридцать, он возмужал, привык командовать сотнями неотесанных работников, управляясь с ними не только приказами, но и кулаками. И все же, несмотря на рост, мускулы и задиристость Ральфа, Ян Черут догадывался, что старый пес по-прежнему может вывалять щенка в пыли. Матабеле[2] не зря когда-то дали Зуге имя Бакела, то есть «кулак». Вдобавок Баллантайн-старший за все эти годы не разжирел, не утратил сноровку. Да, неплохо было бы посмотреть, кто кого, но, увы, не сегодня: вспышка ярости утихла, и отец с сыном вновь негромко и увлеченно разговаривают, склонившись друг к другу. Теперь они больше похожи на братьев: семейное сходство, несомненно, однако Зуга выглядит слишком молодо, чтобы быть отцом Ральфа, — кожа гладкая, озорной блеск в глазах, а серебряные нити в золотистой бороде, возможно, просто выгорели под безжалостным африканским солнцем.

— Если бы ты тогда определил координаты по солнцу! — пожаловался Ральф. — Остальные наблюдения были очень точными, я легко нашел все твои тайники со слоновой костью.

— К тому времени начался сезон дождей, — покачал головой Зуга. — Лило как из ведра! Мы целую неделю не видели солнца, все реки вздулись, и мы ходили кругами, пытаясь найти брод… — Он осекся и взял повод левой рукой. — Впрочем, об этом я уже сто раз рассказывал. Поедем дальше, — тихо предложил он, и трое всадников принялись спускаться в ущелье.

Зуга то склонялся к земле, высматривая обломки золотоносной породы, то вглядывался в горизонт, пытаясь различить знакомые очертания вершин или отдаленного холма на фоне высокого неба, где безмятежно плыли серебристые кучевые облачка, предвещая хорошую погоду.

— Единственная надежная точка отсчета, которая у нас есть, — это развалины Великого Зимбабве, — пробормотал Зуга. — От них мы шли на запад восемь дней.

— Девять, — поправил Ян Черут. — Ты потерял один день, когда умер Мэтью. Тебя прихватила лихорадка, и мне пришлось возиться с тобой, как с младенцем, и к тому же мы тащили эту проклятущую каменную птицу.

— Вряд ли мы проходили больше десяти миль в день, — продолжал Зуга, пропустив замечание готтентота мимо ушей. — Восемь дней пути — это не больше восьмидесяти миль.

— Великое Зимбабве там, прямо к востоку от нас. — Выбравшись на вершину следующего хребта, Ральф натянул поводья. — Вот Страж. — Он показал на голубоватый силуэт каменистой горы вдали, похожий на припавшего к земле льва. — Я его ни с чем не спутаю. Развалины сразу за ним.

Как для отца, так и для сына развалины древнего города имели особое значение. В кольце массивных каменных стен Зуга и Ян Черут обнаружили изваяния птиц, брошенные давно исчезнувшими обитателями города. Несмотря на отчаянное положение, в котором оказались путники, изможденные лихорадкой и прочими напастями длительного путешествия от реки Замбези к северу, Зуга настоял на том, чтобы увезти с собой одну из статуй.

Много лет спустя пришла очередь Ральфа. Следуя указаниям в дневнике отца и опираясь на содержащиеся в нем тщательные измерения положения солнца, сделанные с помощью секстанта, Ральф сумел добраться до покинутого города. Преследуемый пограничными отрядами Лобенгулы, короля матабеле, он не только нарушил табу, приехав в священное место, но еще и забрал все оставшиеся там статуи.

Трое путников побывали в незабываемом древнем городе, словно населенном призраками, и теперь смотрели на дальние холмы, за которыми он находился, вспоминая свои путешествия туда.

— Хотел бы я знать, кто же все-таки построил Зимбабве? — наконец нарушил молчание Ральф. — И куда они подевались потом? — В его голосе звучала непривычная задумчивость, он не ожидал ответов на свои вопросы. — Может, это были шахтеры царицы Савской? Не этот ли город назван в Библии страной Офир? Не отсюда ли текло золото в сокровищницы царя Соломона?

— Скорее всего, этого мы никогда не узнаем. — Зуга стряхнул с себя оцепенение. — Тем не менее, кто бы ни построил город, они, подобно нам, ценили желтый металл. На площади Великого Зимбабве я нашел золотую фольгу и бусины, а также слитки золота. Мы с Яном Черутом обнаружили шахты и видели сваленную в кучи золотоносную породу, приготовленную к обработке, — и все это должно быть где-то рядом, в радиусе нескольких миль. — Зуга глянул на коротышку-готтентота. — Ты здесь никаких примет не узнаешь?

Темное лицо гномика сморщилось, словно чернослив, — Ян Черут задумался.

— Может быть, со следующего хребта что-то видно будет, — мрачно пробормотал он, и троица поехала вниз по склону, в очередное ущелье, ничем не отличающееся от сотен точно таких же, в которых путники побывали за недели поисков.

Ральф легким галопом ехал шагах в десяти впереди. Объезжая густые заросли черного дерева, он повернул лошадь и вдруг резко привстал в стременах и замахал сорванной с головы шляпой.

— Ату их! — закричал он. — Они убежали!

Зуга заметил мелькнувшее на открытом месте золотистое пятно.

— Целых трое! — возбужденно вопил Ральф с ненавистью в голосе. — Ян Черут, заходи слева! Папа, не дай им уйти из ущелья!

Ральф Баллантайн отдавал приказы, будто так и положено, а двое старших по возрасту спутников так же естественно его послушались, ни на секунду не задумываясь, зачем уничтожать великолепных зверей, спугнутых из зарослей черного дерева. Ральфу принадлежали двести фургонов, каждый из которых тянула упряжка из шестнадцати волов. Владения Зуги, Кингс-Линн — земли, выделенные Британской южноафриканской компанией добровольцам, разбившим импи Лобенгулы, — занимали десятки тысяч акров, где паслись отборные племенные стада, захваченные у матабеле, и чистокровные быки, привезенные с мыса Доброй Надежды и из самой Англии. Как все владельцы скота, отец с сыном сильно страдали от нападений львов, которыми кишели прекрасные земли к северу от рек Лимпопо и Шаши. Слишком часто в ночи раздавалось полное боли и страха мычание ценного скота, а на рассвете обнаруживались обглоданные туши. Отец и сын считали львов худшей из возможных напастей и обрадовались редкой возможности атаковать львиный прайд средь бела дня.

Ральф выхватил многозарядный «винчестер» из кожаного чехла под левым коленом и пустил гнедого мерина галопом вслед за большими кошками. Лев первым бросился прочь — Ральф лишь краем глаза видел, как мелькнули изогнутая спина, густая темная грива и тяжелые лапы. Худощавая львица постарше, покрытая шрамами от бесчисленных охот, с поседевшей на холке и спине шерстью, ненамного отстала от вожака, помчавшись за ним со всех ног. А вот вторая львица, незнакомая с людьми, повела себя смело. Она была совсем молоденькой: на светло-желтом брюхе еще виднелись характерные для львят пятна. С присущим кошкам любопытством, львица остановилась на краю чаши и зарычала на преследователей, прижав уши. Между клыками показался шершавый розовый язык, белые усы встопорщились, как иголки дикобраза.

Ральф бросил поводья на шею мерина, и тот мгновенно встал как вкопанный, давая всаднику возможность выстрелить. Только нервное подрагивание ушей выдавало беспокойство коня.

Вскинув «винчестер», Ральф спустил курок, едва приклад коснулся плеча. Нацеленная в сердце пуля впилась в холку, и львица оглушительно заворчала. Высоко подпрыгнув, большая кошка зарычала в смертельной агонии, потом рухнула на землю, перекатилась на спину, молотя по воздуху лапами с выпущенными когтями, и, вздрогнув в последний раз, наконец, обмякла.

Ральф перезарядил «винчестер» и взял в руки повод. Мерин сорвался с места.

Справа от Ральфа Зуга скакал по краю обрыва, пригнувшись к шее коня. В этот момент вторая львица выскочила на открытое место, отчаянно пытаясь добежать до глубокого, заросшего кустарником ущелья впереди. Зуга выстрелил в нее на полном скаку — рядом с брюхом львицы взметнулся фонтанчик пыли.

«Слишком низко и далеко влево. Папа стареет», — презрительно подумал Ральф и бросил поводья, заставив мерина мгновенно остановиться. Не успел Ральф вскинуть ружье, как Зуга снова выстрелил — львица упала, покатившись по каменистой почве желтым пушистым мячиком: пуля попала в шею, на ладонь позади уха.

— Ну ты даешь! — со смехом восхитился Ральф и воткнул пятки в бока мерина, пустив его галопом.

Отец с сыном скакали плечом к плечу.

— Где Ян Черут? — закричал Зуга.

Словно в ответ на его вопрос, слева раздался выстрел — они повернули лошадей к лесу.

— Ты его видишь? — спросил Ральф.

Впереди кусты становились гуще, колючие ветки били по ногам. Послышался еще один выстрел, и тут же яростно заревел лев и пронзительно завопил Ян Черут.

— Ему нужна помощь! — закричал встревоженный Зуга.

Всадники вырвались из колючей чащи, оказавшись в похожем на парк лесу: на гребне холма росли высокие акации с плоскими верхушками, землю покрывала густая травка. В ста шагах впереди Ян Черут сломя голову несся вдоль хребта, оглядываясь с искаженным от ужаса лицом и сверкая вытаращенными глазами. Забыв про потерянную шляпу и ружье, он нахлестывал коня, который и так летел бешеным галопом.

Шагах в десяти позади за Яном Черутом гнался лев. С каждым пружинистым прыжком зверь приближался, легко нагоняя скачущего галопом коня. Бок льва заливала алая кровь: пуля пробила брюхо, но рана нисколько не мешала хищнику, даже не замедлила его движения. Наоборот, лев пришел в ярость, и его рев походил на раскаты грома.

Ральф развернул мерина в попытке перехватить готтентота, не подставляя его под выстрел, но тут лев догнал лошадь и взвился над ее крупом. Длинные изогнутые когти врезались в покрытую потом шкуру, оставив глубокие параллельные разрезы, из которых брызнула кровь.

Лошадь отчаянно заржала и ударила задними копытами льву в грудь. Зверь пошатнулся, однако погоню не бросил и стал подбираться сбоку, готовый вскочить на спину испуганному до смерти коню. Глаза хищника горели желтым огнем.

— Прыгай, Ян Черут! — закричал Ральф. Лев подобрался слишком близко, стрелять рискованно. — Прыгай, черт побери!

Парализованный страхом, Ян Черут, похоже, не услышал, беспомощно цепляясь за спутанную гриву.

Лев вдруг с легкостью прыгнул и, словно огромная желтая птица, опустился на спину коня, придавив всадника своей тяжелой тушей. И тут все трое — лошадь, всадник и лев — словно сквозь землю провалились, оставив позади лишь столб пыли.

Ральф галопом летел вперед — он никого не видел, но разъяренное рычание льва и вопли охваченного ужасом Яна Черута становились все громче.

Зажав «винчестер» в руке, Ральф рывком высвободил ноги из стремян и соскочил с седла, по инерции пробежав вперед, пока не оказался на краю ямы с отвесными стенками, на дне которой барахтались животные и человек.

— Он сожрет меня! — вопил Ян Черут, прижатый к земле лошадью, которая, похоже, сломала шею при падении и лежала, неестественно изогнув голову. Лев рвал лошадиную тушу и седло, пытаясь добраться до готтентота.

— Лежи смирно! — крикнул Ральф. — Дай мне возможность выстрелить!

Предназначенный Яну Черуту приказ услышал лев. Хищник перестал терзать лошадь и полез по вертикальной стенке, точно кот по стволу дерева. Мощные задние лапы легко подбрасывали вверх тяжелое тело, взгляд бледно-желтых глаз был прикован к человеку, стоявшему на краю глубокой ямы.

Опустившись на колено, Ральф прицелился в широкую грудь зверя. Из разинутой пасти торчали клыки в палец длиной, белые, точно отполированная слоновая кость. Лев оглушительно зарычал прямо в лицо человеку, обдав его вонючим дыханием и забрызгав горячей слюной.

Ральф нажал на спусковой крючок, потянул за рычаг, перезаряжая ружье, и снова выстрелил — выстрелы так быстро последовали один за другим, что их грохот слился в один непрерывный звук. Выгнув спину, лев на мгновение завис на стене, потом перевернулся и рухнул на тушу лошади.

На дне ямы все замерло — после грохота выстрелов тишина показалась невыносимой.

— Ян Черут, ты жив? — крикнул встревоженный Ральф.

Коротышка-готтентот был целиком погребен под тушами лошади и льва.

— Ян Черут, ты меня слышишь?

В ответ раздался глухой загробный шепот:

— Мертвецы ничего не слышат. Все кончено, старина Ян Черут ушел к духам.

— Ян Черут, вылезай! — скомандовал Зуга, подходя к краю ямы. — Некогда дурака валять!

Ральф сбросил в яму пеньковую веревку и с помощью Зуги вытянул Яна Черута наверх — вместе с седлом, снятым с мертвой лошади.

Яма, в которую упал готтентот, оказалась глубоким узким рвом, вырытым вдоль гребня холма. Местами глубина рва достигала двадцати футов, хотя ширина никогда не превышала шести. Большей частью он зарос лианами и густым кустарником, однако сомневаться в его искусственном происхождении не приходилось.

— Древние шахтеры копали вдоль рудной жилы, — догадался Зуга, двигаясь вдоль рва. — Вырыли яму и не позаботились ее потом заполнить.

— А как они ухитрились раздробить породу на куски? — недоверчиво спросил Ральф. — Там ведь камень!

— Скорее всего разжигали на поверхности камня костры, а потом заливали их водой — термическое сжатие и расширение ломало породу.

— Похоже, они выбрали все до последней песчинки, не оставив нам ничего!

Зуга кивнул.

— Вероятно, они выработали эту часть, а когда жила иссякла, то стали рыть шурфы, пытаясь вновь на нее наткнуться. — Зуга повернулся к Яну Черуту: — Ты узнаешь это место?

Готтентот медлил в нерешительности. Зуга показал вниз по склону:

— Вон там в долине болото, вон роща тиковых деревьев…

— Точно! — Ян Черут захлопал в ладоши, его глаза засветились. — То самое место, где ты убил старого слона — его бивни стоят на крыльце в Кингс-Линн!

— Значит, древние шахтные отвалы там! — Зуга торопливо зашагал вперед.

У заросшего травой пригорка он опустился на колени и стал копаться между корней. Вытаскивая осколки сахарно-белого кварца, он быстро осматривал каждый камешек и большую часть отбрасывал; некоторые смачивал слюной, поднимал к свету, пытаясь разглядеть блеск металла, потом хмурился и разочарованно качал головой.

Наконец Зуга встал и вытер руки об штанины.

— Это в самом деле кварц, но древние шахтеры, должно быть, вручную сортировали каждый обломок в отвале. Чтобы увидеть золотую руду, придется найти старые штольни.

Стоя на вершине отвала, Зуга легко сориентировался на местности.

— Подстреленный слон упал примерно там.

В подтверждение его слов Ян Черут, поискав, нашел в траве огромную бедренную кость — сухую, совсем белую и начавшую рассыпаться после тридцати лет под солнцем Африки.

— Он был отцом всех слонов, — почтительно заметил Ян Черут. — Другого такого уже никогда не будет. Это он привел нас сюда. Ты подстрелил его, и он упал здесь, чтобы отметить это место для нас.

Зуга повернулся на четверть оборота.

— Древняя штольня, где мы похоронили Мэтью, должна быть там.

Ральф вспомнил охоту на слона, описанную отцом в его знаменитой книге «Одиссея охотника». Чернокожий оруженосец не бросился наутек, завидев нападающего зверя, а передал Зуге второе ружье, пожертвовав жизнью ради спасения жизни хозяина. Поэтому Ральф застыл в молчании, а Зуга опустился на колено возле груды камней, отмечавшей могилу оруженосца.

Постояв минуту, Баллантайн-старший встал и отряхнул брюки.

— Славный был парень, — просто заметил он.

— Славный, — согласился Ян Черут, — но глупый. Умный показал бы пятки.

— К тому же умный выбрал бы себе другое местечко для могилы: здесь он разлегся прямо в золотой жиле, — пробормотал Ральф. — Придется нам его выкопать.

Зуга нахмурился.

— Пусть лежит. Есть и другие шахты.

Он пошел дальше, его спутники последовали за ним. Шагов через сто Зуга остановился.

— Здесь! — удовлетворенно воскликнул он. — Вот вторая штольня — всего мы нашли четыре.

Отверстие второй штольни было забито обломками камней. Ральф снял куртку, прислонил «винчестер» к стволу ближайшего дерева и залез в неглубокую выемку.

— Я открою вход, — сказал он, согнувшись в узком засыпанном проходе.

Квадратное отверстие штольни вскрыли за полчаса: с помощью веток выковыривали булыжники из завала и вручную убирали их в сторону. Вход оказался таким узким, что пролезть в него смог бы разве что ребенок. Они встали на колени и заглянули внутрь: непроницаемая темнота не позволяла определить глубину шахты, оттуда несло сыростью, запахом плесени, вонью помета летучих мышей и гниющих останков.

Ральф и Зуга уставились в шахтный ствол, охваченные жутковатым любопытством.

— Говорят, древние использовали на рудниках рабский труд детей и захваченных в плен бушменов, — пробормотал Зуга.

— Нужно выяснить, есть ли там золотая жила, — прошептал Ральф. — Но ни один взрослый… — Он осекся.

Помолчав, Зуга и Ральф с улыбкой обменялись понимающим взглядом и одновременно посмотрели на Яна Черута.

— Ни за что! — завопил коротышка-готтентот. — Никуда я не полезу! Ни за что! Только через мой труп!

Ральф нашел в седельной сумке огарок свечи, а Зуга тем временем связал вместе три веревки, которыми обычно стреножили лошадей. Ян Черут наблюдал за приготовлениями с видом осужденного, взирающего на постройку виселицы.

— Двадцать девять лет, с тех самых пор, как я появился на свет, ты не уставал расписывать мне свои храбрые подвиги, — напомнил Ральф, нежно обнимая готтентота и подводя его к входу в шахту.

— Ну возможно, я немного преувеличивал, — сознался Ян Черут.

Зуга обвязал его веревкой под мышками и повесил ему на пояс седельную сумку.

— Ты, который сражался с дикарями и охотился на слонов и львов, ты боишься какой-то дырки в земле? — продолжал Ральф. — Чего там вообще бояться? Подумаешь, парочка змей, полная темнота и призраки мертвецов — а больше там и нет ничего!

— Может, я довольно сильно преувеличивал, — хрипло прошептал Ян Черут.

— Ян Черут, но ведь ты же не трус?

— Еще какой трус! — горячо заявил коротышка. — Я ужасный трус, и вниз мне никак нельзя!

Ральф легко поднял готтентота и опустил его в шахту — Ян Черут извивался на веревке, словно червяк на крючке. По мере того как веревка уходила вниз, протестующие крики постепенно становились все глуше.

Ральф отмерял длину отпущенной веревки, считая, что размах его рук равен шести футам. Он опустил Яна Черута на глубину шестидесяти футов, прежде чем натяжение веревки ослабло.

— Ян Черут! — завопил Зуга в глубину шахты.

— Здесь небольшая пещера, — донесся сдавленный, искаженный эхом голос снизу. — Я едва могу в ней выпрямиться. Камни закопчены.

— Они готовили на кострах, — догадался Зуга. — Рабов, должно быть, держали в шахте до самой смерти, они никогда не видели дневного света. — Он повысил голос: — Что ты еще видишь?

— Веревки, сплетенные из травы. Кожаные ведра, вроде тех, которыми мы пользовались на алмазном прииске… — Ян Черут осекся. — Тут все в пыль рассыпается, едва прикоснешься. — Послышалось приглушенное чихание и кашель — готтентот надышался поднятой пыли и заговорил в нос: — Железные орудия, похожи на тесло… Во имя великой змеи, здесь мертвецы! — Голос Яна Черута явственно дрожал. — Здесь скелеты! Скорее вытащите меня отсюда!

Заглянув в узкое отверстие шахты, Ральф разглядел мерцающий огонек свечи на дне.

— Ян Черут, из пещеры есть какой-нибудь выход?

— Вытащите меня!

— Ты никакого прохода не видишь?

— Вижу, вижу, а теперь вытащите меня отсюда!

— Нет, сначала пройди по этому проходу до конца.

— Даты спятил! Мне придется на карачках ползти!

— Возьми тесло и расширь проход.

— Нет! С меня хватит! Я дальше не пойду! Тут мертвецы на каждом шагу, они охраняют шахту.

— Ладно, — сказал Ральф, — тогда я сброшу второй конец веревки тебе на голову.

— Ты не посмеешь!

— А потом снова завалю шахту камнями.

— Так и быть, я иду… — С отчаянием в голосе сдался Ян Черут.

Веревка вновь заскользила вниз, точно змея, уползающая в нору.

Ральф и Зуга сидели на корточках возле ямы в земле, по очереди затягиваясь последней сигаретой, и нетерпеливо ждали.

— Покидая шахты, вход, должно быть, завалили, оставив рабов внизу. Раб был ценным имуществом, значит, рудник покидали в спешке, не успев выработать жилу. — Зуга помолчал, прислушиваясь. — Наконец-то! — удовлетворенно воскликнул он. Из глубины послышалось отдаленное звяканье металла по камню. — Ян Черут добрался до выработки.

Тем не менее прошло еще немало времени, прежде чем на дне шахты снова блеснул огонек свечи и послышались умоляющие вопли Яна Черута:

— Пожалуйста, мистер Ральф, я все сделал. Вытащите меня отсюда!

Ральф встал над шахтой, упираясь ногами в противоположные края, и потащил веревку вверх — под рукавами тонкой рубашки вздувались и опадали мускулы. Он поднял готтентота без передышки, даже не запыхавшись, на лбу не выступило ни единой капли пота.

— Ну как, Ян Черут, что ты там нашел?

От слуги, с головы до ног покрытого слоем пыли, в которой пот прорезал грязные дорожки, воняло пометом летучих мышей и затхлостью заброшенных пещер. Ян Черут открыл закрепленную на поясе седельную сумку — руки у него все еще тряслись от страха и усталости.

— Вот что я нашел, — прохрипел он, передавая Зуге обломок камня.

На изломе камень поблескивал льдистыми кристалликами, его испещряли синеватые прожилки и трещинки. Под ударами тесла кусок породы местами треснул насквозь, но обломки блестящего кварца держались вместе благодаря веществу, заполнившему каждую выемку, — тонкий слой пластичного металла ярко заблестел на солнце, когда Зуга смочил обломок слюной.

— Ральф, ты только посмотри!

Сын взял из рук отца обломок камня с трепетом христианина, принимающего святое причастие.

— Золото! — прошептал он.

Обломок кварца ослепил его желтым сиянием, которое очаровывало людей почти с тех самых пор, как они научились ходить на двух ногах.

— Золото! — повторил Ральф.

Чтобы найти этот проблеск драгоценного металла в породе, отец и сын трудились всю жизнь, проехали тысячи миль и вместе с другими любителями наживы воевали в кровавой войне, помогая уничтожить гордый народ и заставив преследуемого короля умереть в одиночестве.

Под руководством больного человека, страдающего сердечным недугом и охваченного честолюбивыми мечтами, они завоевали огромную страну, названную в честь их предводителя Родезией, и одно за другим присвоили себе ее сокровища. Они захватили просторные пастбища с сочной травой, великолепные горные хребты, леса, где росли ценные породы деревьев, стада упитанного скота и тысячи мускулистых чернокожих людей, которые за гроши собирали с этих земель громадный урожай. А теперь наконец отец и сын держали в руках самое главное сокровище.

— Золото! — вновь повторил Ральф.

Двигаясь вдоль гребня хребта, они вырезали колышки из живых деревьев акации — из оставленных топорами ран струился прозрачный сок — и вколачивали их в твердую почву ударами обуха. Угол каждого участка отмечался каменной пирамидкой. По условиям соглашения, подписанного в Форт-Виктории добровольцами перед походом против импи Лобенгулы, каждый из них получал право на десять золотоносных участков. К Яну Черуту это, естественно, не относилось. Хотя он и участвовал в набеге отряда Джеймсона[3] на Матабелеленд и с не меньшим энтузиазмом, чем его хозяева, стрелял в амадода на берегу реки Шангани и на переправе через реку Бембези, цвет кожи не позволял готтентоту получить долю добычи.

Помимо полагающихся каждому десяти участков, Зуга и Ральф скупили права на участки у пропойц и гуляк из отряда добровольцев Джеймсона — иногда всего за бутылку виски. На пару отец и сын захватили почти весь хребет и большую часть ущелий по обе стороны от него.

Работа была тяжелая, но откладывать ее нельзя: вокруг бродили и другие искатели золота, некоторые из них могли добраться сюда по следам Баллантайнов. Отец с сыном работали в полуденную жару и при свете луны, пока не падали от усталости, выронив топоры и заснув там, где упали. Вечером четвертого дня они наконец остановились, удовлетворенные проделанной работой: вся золотая жила в их руках. Участки лежали вплотную друг к другу, ни один посторонний золотоискатель не найдет свободного места, чтобы вбить свои колышки.

— Ян Черут, у нас осталась последняя бутылка виски, — простонал Зуга, распрямляя ноющие плечи. — Тем не менее сегодня наливай себе сколько захочешь.

Баллантайны с улыбкой наблюдали, как готтентот величайшей осторожностью наполнил свою кружку до краев, не обращая никакого внимания на линию, отмечавшую дневную порцию спиртного. Боясь расплескать драгоценное содержимое, Ян Черут встал на четвереньки и отхлебнул первый глоток по-собачьи.

Ральф забрал бутылку, с сожалением взглянул на остатки и плеснул немного себе и отцу.

— За шахту Харкнесса! — предложил тост Зуга.

— Почему ты выбрал такое название? — недовольно спросил Ральф, опустошив кружку и вытирая усы тыльной стороной ладони.

— Потому что старый Том Харкнесс дал мне карту, которая привела меня сюда, — объяснил Зуга.

— Мог бы придумать название получше!

— Возможно, но я выбрал это.

— Ладно, как ни назови, а золота в ней меньше не станет, — сдался Ральф и отодвинул бутылку от Яна Черута: готтентот уже выпил свою кружку до дна. — Папа, я очень рад, что мы снова работаем вместе! — сказал Ральф, привалившись поудобнее к седлу в изголовье.

— Я тоже, — тихо согласился Зуга. — Прошло столько лет с тех пор, как мы работали плечом к плечу на алмазных приисках в Кимберли.

— Я знаю, кто нам нужен, чтобы начать разработку шахт, — лучший инженер на золотых приисках Витватерсранда. Мои фургоны привезут все машины еще до начала сезона дождей.

По уговору отец должен был найти древние шахты, а сын — обеспечить деньги, людей и технику для их разработки: Ральф мог себе это позволить. Поговаривали, что он уже стал миллионером, но Зуга в этом сомневался, хотя и знал, что именно Ральф обеспечил транспортом и припасами колонну поселенцев в Машоналенде и отряд, отправленный в Матабелеленд против Лобенгулы. За снабжение обеих экспедиций Британская южноафриканская компания мистера Родса[4] щедро заплатила — правда, не деньгами, а акциями компании, которые Ральф удачно продал. Когда колонна поселенцев впервые достигла Форта-Солсбери, Лондонскую фондовую биржу охватила лихорадка, и Баллантайн-младший продал полученные по цене одного фунта акции за три фунта пятнадцать шиллингов. После того как оптимизм и надежды первопроходцев порядком увяли на скудных пастбищах и рудниках Машоналенда, Ральф скупил акции Британской южноафриканской компании по восемь шиллингов за штуку, зная, что Родс и Джеймсон втайне планируют захват Матабелеленда. И как только отряд Джеймсона въехал в горящие развалины королевского крааля в Булавайо и компания прибавила к своим владениям все королевство Лобенгулы, цена акций подскочила до восьми фунтов.

Кроме того, как и сам Зуга, Ральф скупил права на земельные участки у разгульных бродяг, из которых в основном и состояли отряды первопроходцев, расплатившись с ними бутылками виски, привезенными с конечной станции железной дороги на своих собственных фургонах. Владения Земельной компании Родезии, принадлежавшей Ральфу, превышали даже владения Зуги.

Сын строил планы с заразительным энтузиазмом и энергией, на которых никак не отразились дни и ночи тяжелой физической работы по разметке участков. Зуга вспомнил, что именно Ральф проложил телеграфную линию от Кимберли до Форта-Солсбери, что бригады его рабочих строят железную дорогу до Булавайо, что двести фургонов развозят товары на сотню с лишним факторий Ральфа, рассыпанных по Бечуаналенду, Машоналенду и Матабелеленду, и вот сегодня Ральф стал совладельцем золотой шахты, которая, судя по всему, даст не меньше золота, чем любая шахта в легендарном Витватерсранде.

Ральф все говорил, а Зуга улыбался про себя — и вдруг подумал: «Черт побери, а ведь слухи, пожалуй, недалеки от истины — этот щенок вполне может быть миллионером!» К отцовской гордости примешивалась зависть. Зуга стремился к своей мечте еще до рождения Ральфа, принес многие жертвы и вытерпел лишения, о которых до сих пор вспоминал с содроганием, — и получил гораздо меньше. Не считая только что найденной золотой жилы, жизнь, полная страданий, принесла ему лишь Кингс-Линн и Луизу. Вспомнив о жене, он улыбнулся: у него есть такое богатство, о котором самому мистеру Родсу и мечтать не приходится.

Зуга со вздохом надвинул на глаза шляпу и, видя перед мысленным взором лицо Луизы, погрузился в сон. На другой стороне костра Ральф продолжал тихонько говорить, не столько с отцом, сколько с самим собой, излагая честолюбивые планы получения власти и богатства.

Возвращение к фургонам заняло два дня. До лагеря все еще оставалось добрых полмили, когда путников заметили и веселая толпа слуг, детей, жен и собак шумно бросилась им навстречу.

Ральф подстегнул коня и, низко склонившись, подхватил жену с таким пылом, что ее прическа рассыпалась, и Кэти завопила во все горло, пока он не заткнул ей рот поцелуем. Ничуть не смущаясь, Ральф целовал жену, а малыш Джонатан нетерпеливо прыгал вокруг лошади и кричал:

— Папа, меня тоже! Подними меня, папа!

Наконец оторвавшись от Кэти, Ральф прижал ее к себе и шепнул, щекоча жесткими усами ухо:

— Кэти, любовь моя, как только доберемся до палатки, твой новый матрас подвергнется суровому испытанию!

Кэти залилась краской и шутливо шлепнула мужа по щеке. Ральф засмеялся, подхватил сына за руку и посадил его позади себя, на круп мерина.

Джонатан обхватил отца за пояс и звонко спросил:

— Папа, ты нашел золото?

— Целую тонну!

— А сколько львов застрелил?

— Целую сотню!

— А сколько матабеле убил?

— На них сезон охоты закончился, — со смехом ответил Ральф и взъерошил темные кудряшки сына.

— Ах ты, маленький кровожадный дикарь! — выругала Джонатана Кэти. — Нельзя задавать папе такие вопросы!

Луиза следовала за Кэти и Джонатаном более степенным шагом, легко ступая по густой пыли, прорезанной следами колес. Собранные сзади волосы открывали широкий лоб, подчеркивая высокие скулы, толстая коса свисала до пояса. Глаза Луизы вновь поменяли цвет: Зуга всегда завороженно наблюдал, как настроение жены отражается в ее огромных раскосых глазах. Теперь они светились мягкой голубизной от счастья. Луиза остановилась перед лошадью Зуги. Он спешился, приподнял шляпу и внимательно вгляделся в жену.

— Даже за такое короткое время я позабыл, насколько ты прекрасна.

— Ничего себе короткое! — возразила она. — Для меня каждый час без тебя кажется вечностью!

Благоустроенный лагерь был домом для Кэти и Ральфа: постоянного жилища они не имели, кочуя, словно цыгане, туда, где сильнее пахло деньгами. Под высокими смоковницами у брода на берегу реки расположились четыре фургона. Новые палатки из парусины сверкали ослепительной белизной. Одна располагалась чуть в стороне от остальных — в ней стояла оцинкованная железная ванна, в которой можно было вытянуться во весь рост. Приставленный к ней слуга неусыпно следил за стоящей на костре позади палатки сорокагалонной бочкой, днем и ночью обеспечивая неограниченное количество горячей воды. В палатке поменьше стоял стульчак, сиденье которого Кэти разрисовала ангелочками и букетами роз, а рядом лежал предмет истинной роскоши — коробочка из сандалового дерева с надушенными листками мягкой бумаги.

На всех койках лежали матрасы из конского волоса, в палатке-столовой с откинутыми стенками стояли длинный стол и удобные складные стулья из парусины, бутылки шампанского и лимонада охлаждались в мокрых парусиновых мешках, ящики с продуктами закрывала тонкая сетка от насекомых. В лагере работали тридцать слуг: одни рубили дрова и поддерживали огонь, другие стирали и гладили, чтобы дамы могли каждый день надевать чистую одежду, третьи заправляли постели и тщательно подметали площадку между палатками, поливая ее водой, чтобы не поднималась пыль. За Джонатаном следил отдельный слуга, который кормил его и купал, носил на плечах и пел песни, когда у малыша портилось настроение. Кроме того, слуги готовили пищу, прислуживали за столом, зажигали фонари и закрывали откидные полотнища палаток на ночь, а также, стоило зазвонить колокольчику, выносили ведро из-под раскрашенного стульчака.

Ральф въехал в ворота, оставленные в высокой ограде из колючих веток, которая окружала весь лагерь, предотвращая ночные визиты львов.

Кэти сидела впереди него, Джонатан — позади. Ральф удовлетворенно оглядел лагерь и стиснул талию жены.

— Наконец-то я дома! Можно полежать в горячей ванне, а ты, Кэти, потрешь мне спинку… — Он осекся и с удивлением воскликнул: — Черт побери! Почему ты меня не предупредила?

— Ты же мне рта не давал раскрыть! — запротестовала она.

В конце поставленных в ряд фургонов стояла карета на рессорах, покрашенная в прелестный зеленый цвет — правда, едва заметный сквозь пыль и засохшую грязь. Ставни из тикового дерева на окнах предохраняли от жары. Дверцы были покрыты резными позолоченными листочками, высокие колеса тоже украшала позолота. Внутри карета была обита блестящей зеленой кожей, на шторах висели золотые кисточки. На крыше сверкали медной отделкой большие дорожные чемоданы. В загоне для скота, огороженном колючками, крупные белые мулы, тщательно подобранные по цвету и размеру, жевали свежую траву, скошенную слугами Ральфа в пойме реки.

— Как Всемогущий нас нашел? — недовольно поинтересовался Ральф, опуская жену на землю. Он мог не спрашивать, кто именно заявился в гости: владелец великолепного экипажа был прекрасно известен всей Африке.

— Мы ведь стоим всего в миле от главной дороги на юг, — язвительно напомнила Кэти. — Он никак не мог нас пропустить.

— Похоже, с ним заявилась вся банда, — пробормотал Ральф, глядя на десяток чистокровных лошадей, стоявших в загоне вместе с мулами.

— Вся королевская конница и вся королевская рать, — подтвердила Кэти.

Зуга влетел в ворота, держа Луизу под руку. Незваный гость, так разозливший сына, привел в восторг отца.

— Луиза сказала, что он специально задержался по пути, чтобы поговорить со мной!

— Тогда не заставляй его ждать, папа, — язвительно усмехнулся Ральф.

Странно, как все окружающие, включая такого трезвого и необщительного человека, как майор Зуга Баллантайн, поддавались чарам этого гостя. Ральф гордился тем, что единственный из всех мог сопротивляться его влиянию — хотя порой для этого требовалось сознательное усилие.

Зуга поспешно зашагал к внутренней ограде, и Луизе пришлось бежать вприпрыжку, чтобы не отстать от мужа. Ральф намеренно медлил, восхищенно рассматривая глиняные фигурки, которыми хотел похвастаться сын.

— Замечательные бегемоты, Джон-Джон! Это не бегемоты? А, понятно, у них рога отвалились, да? Ну тогда это самые красивые и толстые безрогие антилопы, которых я видел в жизни!

Кэти настойчиво потянула мужа за рукав.

— Ты ведь знаешь, он и тебя тоже ждет, — упрекнула она.

Ральф посадил сына на плечо, обхватил жену за талию и зашагал к внутренней ограде лагеря, прекрасно зная, что такое проявление семейного счастья разозлит незваных гостей.

Прохладный послеобеденный ветерок насквозь продувал палатку-столовую, где за длинным столом сидели шестеро мужчин. В центре возвышалась громадная фигура Родса, одетого в мешковатую куртку из дорогого английского сукна, застегнутую на все пуговицы. Узел галстука сбился набок, цвета Ориэл-колледжа потускнели, припорошенные пылью на долгом пути из города алмазов Кимберли.

За несколько последних лет Родс настолько изменился, что даже Ральф, который испытывал к этому неуклюжему гиганту двойственные чувства — враждебность и невольное восхищение одновременно, — был неприятно поражен. Лицо исхудало, кожа приобрела нездоровый оттенок и лихорадочный румянец. Родсу едва исполнилось сорок, но выглядел он, будто ему было за пятьдесят: усы и бакенбарды выцвели из русых в серебристые. Только бледно-голубые глаза все еще горели неукротимым фанатичным огнем.

— Как поживаешь, Ральф? — Высокий звонкий голос не вязался с громадной фигурой.

— Добрый день, мистер Родс, — ответил Ральф, невольно опустив сына на землю. Мальчик мгновенно бросился прочь.

— Как продвигается строительство моей железной дороги, покаты тут развлекаешься?

— С опережением графика и экономией средств, — огрызнулся Ральф на едва замаскированный упрек и, с трудом отведя глаза от гипнотического взгляда голубых глаз, посмотрел на сидящих рядом с Родсом.

По правую руку сидел низенький щуплый человечек — тень гиганта, настолько же элегантный в одежде, насколько его хозяин был небрежен. Похожий на типичного директора школы, коротышка с редеющей шевелюрой выглядел совершенно невзрачно, и лишь живой взгляд противоречил этому впечатлению.

— Приветствую, Джеймсон, — холодно кивнул Ральф, не используя ни официальный титул «доктор Линдер Старр Джеймсон», ни ласковое прозвище «доктор Джим».

— День добрый, Баллантайн-младший, — ответил Джеймсон, сделав ударение на слове «младший», гак что оно прозвучало слегка уничижительно.

Мужчины инстинктивно невзлюбили друг друга с первой встречи, и взаимная неприязнь ничуть не уменьшилась с годами.

Широкоплечий молодой человек с прямой осанкой, сидевший слева от Родса, встал, протягивая руку.

— Привет, Ральф! — поздоровался он с отчетливым акцентом уроженца штата Кентукки. На открытом привлекательном лице блеснула дружелюбная улыбка, открывая ровные белые зубы.

— Гарри, я только сегодня вспоминал о тебе! — Ральф с явным удовольствием пожал сухую крепкую ладонь и глянул на Зугу. — Папа, это и есть Гарри Меллоу, лучший горный инженер в Африке.

Зуга кивнул:

— Мы уже познакомились.

Отец и сын обменялись понимающим взглядом.

Именно этого молодого американца Ральф решил поставить во главе разработки шахт Харкнесса — несмотря на то что Гарри Меллоу, как и большинство талантливых и многообещающих молодых холостяков в Южной Африке, уже работал на Сесила Джона Родса. Ральф собирался найти такую приманку, перед которой Гарри не сможет устоять.

— Гарри, нам надо поговорить, — пробормотал Ральф и повернулся к молодому человеку, сидевшему в конце стола. — Джордан! — воскликнул он. — Как я рад тебя видеть!

Ральф не скрывал своей радости — впрочем, Джордан был всеобщим любимцем. Его любили не только за красоту и мягкий характер, но и за многочисленные таланты, за искреннюю заботу, которой он окружал всех без исключения.

Братья обнялись.

— Ральф! У меня к тебе столько вопросов, и я так много должен тебе рассказать! — Джордан не меньше брата обрадовался встрече.

— Джордан, потом поговорите, — ворчливо оборвал Родс, который терпеть не мог, когда его прерывают, и махнул Джордану, чтобы тот сел на место.

Молодой человек мгновенно повиновался. С девятнадцати лет он служил личным секретарем мистера Родса, и за годы службы повиновение господину стало второй натурой.

Родс бросил взгляд на Кэти и Луизу:

— Милые дамы, я уверен, что наша беседа покажется вам невероятно скучной и у вас наверняка найдутся неотложные дела.

Взглянув на мужа, Кэти заметила пробежавшую по его лицу тень раздражения: мистер Родс, ничуть не стесняясь, принялся командовать лагерем и его обитателями. Кэти незаметно стиснула руку Ральфа, призывая мужа к спокойствию, и он немного расслабился. Даже Ральф вынужден был подчиняться Родсу, хотя и не состоял у него на службе: от этого человека зависели и контракт на постройку железной дороги, и сотня торговых маршрутов.

Посмотрев на Луизу, Кэти поняла, что та тоже рассержена таким обращением. Голубые глаза вспыхнули, покрытые веснушками щеки порозовели, но голос остался ровным и сдержанным.

— Вы, разумеется, правы, мистер Родс, — ответила Луиза за себя и за Кэти. — Извините, мы должны вас покинуть.

Все прекрасно знали, что в присутствии представительниц прекрасного пола мистер Родс чувствует себя не в своей тарелке. Он не брал на работу служанок, в его изысканном особняке Гроте-Схюр[5] на мысе Доброй Надежды было запрещено вешать картины и ставить статуи, изображающие женщин. Более того, женатый мужчина никогда не мог стать его близким помощником, и Родс немедленно давал расчет даже самому доверенному работнику, стоило ему совершить непростительный грех женитьбы. «Вы не можете плясать под дудку женщины и одновременно работать на меня», — говорил он, увольняя нарушителя.

Родс подозвал к себе Ральфа.

— Присядь тут, чтобы я мог тебя видеть, — приказал он и повернулся к Зуге, засыпая его вопросами.

Вопросы звучали резко, словно удар хлыстом, но внимание, с которым Родс выслушивал ответы, показывало его высокое уважение к Зуге Баллантайну. Эти двое знали друг друга много лет, со времен, когда еще только началась разработка алмазных копей на холме Колсберг — давно переименованном в город Кимберли, в честь министра колоний ее величества, который дал поселению статус имперской колонии.

На алмазном прииске Зуга когда-то разрабатывал участки, где нашли легендарный «алмаз Баллантайна». Теперь эти участки принадлежали Родсу — как, впрочем, и все остальные: Родс скупил весь прииск. Позднее Зуга, свободно говоривший на исиндебеле, стал личным представителем Родса в краале Лобенгулы, короля матабеле. Когда доктор Джеймсон повел свой отряд на короткую победоносную войну с Лобенгулой, Зуга стал первым, кто въехал в горящий Булавайо, покинутый королем.

После смерти Лобенгулы Родс назначил Зугу распорядителем собственности побежденных: именно Баллантайн-старший организовал захват стад, принадлежавших матабеле, и следил за распределением добычи между компанией и добровольцами Джеймсона.

Как только Зуга справился с этой задачей, Родс хотел назначить его главным уполномоченным по делам туземцев, сделав посредником между компанией и индунами матабеле. Однако Зуга предпочел отойти от дел, передав эту должность генералу Мунго Сент-Джону, и удалился в свое поместье Кингс-Линн, где ждала молодая жена. Тем не менее Баллантайн-старший все еще состоял в совете директоров Британской южно-африканской компании и был одним из немногих, кому Родс доверял.

— Мистер Родс, Магабелеленд процветает, — доложил Зуга. — Булавайо уже почти превратился в настоящий город, там построили школу и больницу. В Матабелеленде теперь проживают больше шестисот белых женщин и детей — это верный признак, что поселенцы намерены здесь остаться. Все земельные участки разобрали, на многих фермах начали обрабатывать землю. Племенные быки из Кейптауна освоились в местных условиях и хорошо скрещиваются с захваченными у матабеле коровами.

— А как насчет полезных ископаемых?

— Уже зарегистрировано больше десяти тысяч участков для разработки, и я сам видел очень богатые образцы пород. — Зуга помедлил, покосился на Ральфа и, когда тот кивнул, продолжил: — Мы с сыном только что вновь обнаружили и застолбили древние шахты, на которые я впервые наткнулся в шестидесятые.

— Шахта Харкнесса, — кивнул Родс. Даже Ральфа поражали познания и живость ума этого человека. — Вы описали их в «Одиссее охотника». Образцы породы взяли?

Зуга выложил на стол с десяток обломков кварца — самородное золото блестело так ярко, что сидевшие вокруг стола мужчины зачарованно вытянули шеи. Мистер Родс повертел камешек в больших, покрытых коричневыми пятнами руках и передал его американскому инженеру:

— Что скажешь, Гарри?

— Тут унций пятьдесят на тонну! — присвистнул Гарри. — Пожалуй, даже слишком богатая порода — как в Номе и на Клондайке. — Американец посмотрел на Ральфа: — Насколько велика жила? Какой она ширины?

Тот покачал головой:

— Не знаю, ствол шахты слишком узок, в выработку не пролезть.

— Это, разумеется, кварц, а не молассовые золотые россыпи Витватерсранда, — пробормотал Гарри Меллоу.

Рассыпные месторождения Витватерсранда, напоминающие смесь ирисок, миндаля и гвоздики, состояли из толстых наносных отложений древних озер. Концентрация золота в них была ниже, чем в этом кусочке кварца, зато они уходили на много футов в глубину и простирались очень широко — запасов золота в них хватило бы на сотни лет.

— Очень богатая жила, — повторил Гарри Меллоу, перекатывая в пальцах обломок кварца. — Вряд ли она шире нескольких дюймов.

— А если все-таки шире? — резко спросил Родс.

Американец слегка улыбнулся:

— Тогда, мистер Родс, вы будете владеть не только почти всеми алмазами мира, но и большей частью мировых запасов золота.

Ральф внезапно вспомнил, что Британская южноафриканская компания получает половину прибыли с каждой унции золота, добытого в Матабелеленде, и раздражение вспыхнуло с новой силой: Родс и его вездесущая БЮАК были гигантским спрутом, который душил менее выдающихся людей, не давая им развернуться в полную силу.

— Мистер Родс, вы позволите Гарри поехать со мной на несколько дней для осмотра шахт?

Раздражение Ральфа отчетливо прозвенело в его голосе. Родс вскинул большую лохматую голову — на мгновение голубые глаза заглянули в самую душу Ральфа, — потом Родс кивнул и молниеносно сменил тему, забыв про золото.

— Как ведут себя вожди матабеле? — спросил он Зугу.

На этот раз майор Баллантайн помедлил с ответом.

— Они недовольны, мистер Родс.

— Чем? — На опухшем лице появилась хмурая гримаса.

— Как и следовало ожидать, основная проблема — скот, — тихо ответил Зуга.

Родс грубо оборвал его:

— Мы захватили меньше ста двадцати пяти тысяч голов скота, причем сорок тысяч из них вернули племени.

Зуга не стал напоминать, что скот вернули исключительно по настоянию его сестры, Робин Сент-Джон, которая была врачом-миссионером в Ками, а когда-то еще и ближайшим другом и советником Лобенгулы.

— Сорок тысяч голов, Баллантайн! Компания проявила невероятную щедрость! — зловеще повторил Родс, ни словом не упомянув об истинной причине столь широкого жеста.

На самом деле скот вернули, чтобы предотвратить предсказанный Робин голод, который грозил уничтожить народ матабеле, что наверняка вызвало бы вмешательство Уайтхолла и, возможно, аннуляцию королевской хартии на право компании Родса управлять Машоналендом и Матабелелендом.

«Знаем мы вашу щедрость!» — насмешливо подумал Ральф.

— Мы отдали сорок тысяч голов индунам, оставив меньше восьмидесяти пяти тысяч себе — компания едва окупила расходы на военные действия!

— Тем не менее вожди утверждают, что им отдали худших животных: бесплодных коров и чахлых быков.

— Черт побери, Баллантайн! Добровольцы заслужили право выбрать себе животных из захваченных стад. Конечно же, они отобрали лучших! — Родс уставил на Зугу палеи, направив его, словно пистолет, прямо в сердце. — Говорят, что наши стада, отобранные из захваченных стад, лучшие в Матабелеленде.

— Индуны этого не понимают, — ответил Зуга.

— Они по крайней мере должны понимать, что их покорили! Покоренные находятся всецело во власти победителей. Сами матабеле не очень-то церемонились с теми, кого завоевывали. Мзиликази убил миллион беззащитных людей и опустошил земли к югу от Лимпопо, а его сын Лобенгула называл покоренные племена своими псами, убивая людей или превращая их в рабов по собственной прихоти. Теперь они сами вкусили горечь поражения — так пусть не ноют!

Даже известный своим мягким характером Джордан, сидевший в конце стола, кивнул, подтверждая слова Родса.

— Одной из целей нашего похода на Булавайо была зашита племен машона от зверств Лобенгулы, — пробормотал он.

— Я всего лишь сказал, что вожди недовольны, — заметил Зуга. — Я не говорил, что их недовольство обоснованно.

— Тогда на что еще они жалуются? — требовательно спросил Родс.

— На полицию компании. Молодчики, которых набрал генерал Сент-Джон из молодых матабеле, расхаживают с оружием по краалям, не подчиняются индунам и волокут любую понравившуюся девчонку…

Родс снова оборвал его:

— Это лучше, чем вооруженные отряды под предводительством вождей. Ты представляешь, что такое двадцать тысяч воинов в отряде под командованием Бабиаана, Ганданга и Базо? Сент-Джон правильно сделал, подорвав авторитет вождей. Как уполномоченный по делам туземцев, он обязан предотвратить восстановление воинственных традиций матабеле.

— Особенно в свете событий, происходящих к югу от нас… — Доктор Линдер Старр Джеймсон заговорил впервые с тех пор, как поприветствовал Ральфа.

Мистер Родс быстро обернулся.

— Не знаю, стоит ли об этом сейчас упоминать, доктор Джим.

— Почему бы нет? Все присутствующие заслуживают доверия и умеют хранить тайну. Мы все преданы будущему империи, и, видит Бог, нам не грозит быть подслушанными в такой глуши. Почему бы именно сейчас не поговорить о том, что полиция компании должна быть усилена, лучше вооружена и подготовлена к выступлению в любой момент? — настаивал Джеймсон.

Мистер Родс невольно бросил взгляд на Ральфа Баллантайна. Тот слегка изогнул бровь — этот циничный и слегка вызывающий жест подтолкнул Родса к принятию решения.

— Нет, доктор, — заявил он, — это мы в другой раз обсудим.

Джеймсон пожал плечами и не стал настаивать. Мистер Родс повернулся к Джордану.

— Солнце садится, — сказал Родс.

Джордан послушно вскочил и наполнил стаканы: в землях к северу от Лимпопо порция виски на закате уже превратилась в традицию.

Сияющие алмазы звезд Южного Креста висели над лагерем, затмевая более тусклые созвездия. Лысые вершины гранитных холмов залил призрачный свет. Ральф унаследовал от отца стойкость к алкоголю и теперь шагал к своей палатке ровным уверенным шагом — его пьянило не виски, а планы.

Он пригнулся, вошел в темную палатку и, присев на край кровати, легонько погладил Кэти по щеке.

— Я не сплю, — тихо откликнулась она. — Который час?

— За полночь.

— Почему ты поздно? — Кэти говорила шепотом, чтобы не разбудить Джонатана, который спал за парусиновой перегородкой.

— Меня задержали мечтания и похвальба мужчин, упивающихся властью и успехом. — Он усмехнулся в темноте, снимая сапоги. — Ей-богу, я тоже от них не отстал в похвальбе и мечтаниях. — Ральф снял брюки. — Как тебе Гарри Меллоу? — вдруг спросил он.

— Этот американец? Он очень… — Кэти помедлила. — Он показался мне очень мужественным и весьма приятным.

— Ты нашла его привлекательным? — требовательно спросил Ральф. — Неотразимым для молодой женщины?

— Ты же знаешь, что мне ничего подобного и в голову прийти не может! — запротестовала Кэти.

— Ну да, конечно! — хихикнул Ральф.

Он впился в жену поцелуем, стиснув ладонью округлую грудь — под гонкой тканью ночной рубашки она казалась крепенькой, словно дынька. Кэти неубедительно попыталась оторваться от губ мужа и разжать его пальцы, но он держал крепко, и вскоре она сдалась, обхватив его руками за шею.

— От тебя пахнет потом, сигарами и виски.

— Извини.

— Ничего, это восхитительный запах, — прошептала она.

— Погоди, я рубашку сниму.

— Нет, я помогу тебе раздеться.

Гораздо позже Ральф лежал на спине, а Кэти прижималась к его обнаженной груди.

— А давай пригласим сюда твоих сестер? — внезапно предложил он. — Им понравится жизнь в лагере, а еще больше обрадует возможность сбежать от мамочки.

— Ведь я же предлагала тебе пригласить близняшек, — сонно напомнила Кэти. — Ты тогда сказал, что с ними хлопот не оберешься.

— Вообще-то я сказал, что они слишком шумные и говорливые, — поправил Ральф.

Кэти приподняла голову и взглянула на мужа в тусклом лунном свете, который пробивался сквозь полотнище палатки.

— А теперь вдруг изменил свое мнение…

Она задумалась, зная, что даже самые сумасбродные предложения мужа имели вескую причину.

— Американец! — воскликнула Кэти так громко, что за парусиновой перегородкой всхлипнул и пошевелился Джонатан. Кэти моментально понизила голос до яростного шепота: — Ты не посмеешь использовать моих сестер в своих целях!

Ральф прижал ее голову к своей груди.

— Они уже взрослые девочки. Сколько им исполнилось?

— Восемнадцать. — Кэти поморщилась от щекотного прикосновения влажных завитков на груди мужа. — Но, Ральф…

— Да они уже старые девы.

— Они мои родные сестры! Ведь ты не станешь их использовать?

— В Ками они никогда не встретят приличных молодых людей. Твоя матушка отпугивает всех мужчин.

— Ральф Баллантайн, ты просто чудовище!

— Показать тебе, какой я на самом деле ужасный?

Задумавшись на секунду, Кэти хихикнула и тихонько сказала:

— Очень хотелось бы посмотреть!

— Когда-нибудь я буду ездить с тобой, — сказал Джонатан. — Правда, папа?

— Конечно, будешь, — согласился Ральф, взъерошив темные кудри сына. — А пока меня нет, Джон-Джон, я хочу, чтобы ты присмотрел за мамой.

Бледный Джонатан, сидевший на колене отца, кивнул, упорно сдерживая слезы.

— Обещаешь? — Ральф обнял ребенка, потом перегнулся в седле и опустил мальчика на землю рядом с Кэти. Джонатан жестом защитника взял мать за руку, хотя сам не доставал ей и до пояса.

— Обещаю, папа, — ответил мальчик и сглотнул, глядя на сидящего в седле отца снизу вверх.

Ральф легонько провел пальцами по щеке Кэти.

— Я тебя люблю, — прошептала она.

— Моя красавица, — сказал в ответ Ральф.

Глубокая любовь к мужу придавала Кэти безмятежность, а под первыми золотистыми лучами солнца волосы сияли, словно нимб, делая ее похожей на мадонну.

Ральф пришпорил коня, и Гарри Меллоу последовал за ним на прекрасном породистом гнедом из конюшни мистера Родса. В седле Гарри держался как настоящий ковбой. На окраине леса мужчины обернулись: женщина и мальчик по-прежнему стояли у ворот.

— Какой ты счастливчик, — пробормотал Гарри.

— Без жены нет настоящего, а без сына — будущего, — согласился Ральф.

Хотя львиные косточки были давно обглоданы дочиста и разбросаны по каменистой почве хребта, хищные птицы все еще сидели на верхушках деревьев, не в силах взлететь, пока не переварят содержимое переполненных желудков. Уродливые силуэты стервятников чернели на фоне ясного зимнего неба, указывая путь к шахтам Харкнесса.

— Выглядит неплохо, — осторожно признал Гарри в первую ночь у костра. — Вмещающая порода непосредственно граничит с жилой, которая, возможно, уходит на значительную глубину и, как мы увидели сегодня, тянется на две мили с лишним. Завтра я отмечу места, где надо пробить шурфы.

— В этих землях месторождения повсюду, — заметил Ральф. — Здесь продолжается золотая дуга, которая идет через Витватерсранд, Пилгримс-Реет и Тати… — Он замолчал. — Впрочем, говорят, что у тебя особый талант: ты чуешь золото на расстоянии пятидесяти миль.

Гарри пренебрежительно отмахнулся зажатой в руке кружкой с кофе.

— А у меня есть фургоны и средства, необходимые для разработки найденных месторождений, — настойчиво продолжал Ральф. — Гарри, ты пришелся мне по душе, я думаю, мы сработаемся. Начнем с шахт Харкнесса, а потом… Кто знает, может, всю страну перероем.

Гарри попытался что-то сказать, но Ральф остановил его, положив ладонь ему на плечо.

— Этот континент набит сокровищами. Алмазы Кимберли и рядом золото Витватерсранда — кто бы мог подумать?

— Ральф! Я уже работаю на мистера Родса, — покачал головой Гарри.

Ральф вздохнул и долго смотрел в огонь, не говоря ни слова. Потом он вновь разжег погасший окурок и принялся спорить и уговаривать, приводя разумные и убедительные доводы. Через час, заворачиваясь в одеяло, он повторил свое предложение.

— Под началом Родса ты никогда не станешь сам себе хозяином, так и будешь мальчиком на побегушках.

— Ральф, ты ведь и сам на него работаешь.

— Я работаю по контракту: сам несу потери и сам получаю прибыль. Душу я ему не продавал.

— А я продал, стало быть, — хмыкнул Гарри.

— Гарри, присоединяйся ко мне: узнаешь, каково играть собственными картами, просчитывать свои шансы и отдавать приказы, а не подчиняться им. Жизнь — это игра, и играть в нее можно только одним способом — на полную катушку.

— Я — человек Родса.

— Придет время, и мы вернемся к этому разговору. — Ральф натянул одеяло на голову, и через несколько минут его дыхание стало мерным и глубоким.

Утром Гарри принялся ставить пирамидки из камней там, где требовалось пробить шурфы, и Ральф подивился продуманности, с которой инженер размечал местность, чтобы вновь наткнуться на жилу. К полудню Гарри закончил работу. Садясь в седло, Ральф прикинул, что близнецы доберутся из миссии Ками до лагеря дня через два, не раньше.

— Раз уж мы забрались так далеко, то не проехать ли нам на восток перед возвращением в лагерь? — предложил он. — Кто знает, что нам попадется на пути — вдруг найдем золото или алмазы.

Гарри помедлил в нерешительности.

— Мистер Родс наверняка уехал в Булавайо. Он просидит там как минимум месяц и даже не вспомнит о тебе, — настойчиво уговаривал Ральф.

Гарри задумался, потом на его лице расплылась улыбка — словно у школьника, решившего прогулять уроки ради набега на соседский сад.

— Поехали! — согласился он.

Путники продвигались неторопливо, останавливаясь у каждой речушки, чтобы промыть гальку, взятую со дна стоячих зеленых луж. Замечая коренную породу под речными наносами, они обязательно брали образцы. Они искали норы муравьедов и дикобразов, а также гнезда белых термитов, чтобы посмотреть, какие песчинки и камешки животные вырыли из почвы.

На третий день Гарри заметил:

— Мы нашли с десяток возможных месторождений. Больше всего мне понравились кристаллы бериллия — это верный признак залежей изумрудов.

Чем дальше они продвигались, тем больший азарт охватывал Гарри, но теперь они забрались очень далеко на восток, и даже Ральф понимал, что пора возвращаться. После пяти дней путешествия запасы кофе, сахара и кукурузной муки закончились, да и Кэти уже наверняка волнуется.

Они остановились, бросая последний взгляд на земли, которые пока придется оставить неисследованными.

— Какая красота! — пробормотал Гарри. — Ничего подобного я в жизни не видел. Как называются те холмы?

— Это южная оконечность холмов Матопо.

— Я слышал о них от мистера Родса. Кажется, матабеле считают их священными?

Ральф кивнул.

— Если бы я верил в волшебство… — Он осекся и смущенно хмыкнул. — Странное место эти холмы.

Отблески заката окрасили в розовый цвет гладкие склоны мрачных холмов на горизонте, а легкая дымка облаков, окутывающая вершины, загорелась желтоватой и пепельной красками.

— Где-то там есть потайная пещера, в которой жила колдунья, правившая всеми племенами. В начале войны с Лобенгулой мой отец привел вооруженный отряд и уничтожил ведьму.

— Я слышал эту историю, она уже стала легендой.

— В этой истории все — чистая правда. Говорят… — Ральф замолк, внимательно вглядываясь в высокие башни вершин на горизонте. — Гарри, да ведь это не облака, а дым, — наконец сказал он. — Поселков там нет. Можно предположить лесной пожар, но тогда огонь шел бы широким фронтом.

— Откуда же дым?

— А вот это мы сейчас узнаем, — ответил Ральф и, не давая Гарри возможности запротестовать, пришпорил коня, галопом помчавшись через покрытую сухой травой равнину к высокой гранитной стене, заслонявшей горизонт.

В жидкой тени леукоспермума, в стороне от мужчин, суетившихся возле глиняных печей, сидел жилистый воин племени матабеле. Хотя под слоем мускулов проступали ребра, обожженная до черноты кожа светилась здоровьем, точно шкура ухоженной скаковой лошади. На груди и спине виднелись уродливые зажившие шрамы пулевых ранений.

Он был одет в простую юбку и накидку из выделанной кожи — без перьев, боевых трещоток и шкур животных, указывающих на принадлежность к определенному импи, без пышного головного убора из перьев марабу. Оружия у него тоже не было: белые сожгли длинные щиты из сыромятных шкур и увезли целые фургоны ассегаев, а также забрали ружья «мартини-генри», которые король Лобенгула получил от Британской южноафриканской компании в уплату за концессию на все полезные ископаемые, залегающие под его землями.

Голову мужчины охватывал черный и твердый, как камень, обруч индуны, сделанный из глины и смолы и навсегда вплетенный в волосы. Этот символ власти показывал, что когда-то воин входил в число советников Лобенгулы, последнего короля матабеле. Непритязательный обруч провозглашал принадлежность к королевскому роду Кумало из клана занзи, который вел свою родословную от чистокровных зулусов в Зулуленде, за тысячу миль к югу.

Дедом мужчины был Мзиликази — тот самый Мзиликази, который взбунтовался против тирана Чаки и увел свое племя на север. В этом жутком походе вождь малочисленного племени перебил сотни тысяч людей и превратился в могущественного короля, не уступавшего Чаке силой и жестокостью. Именно Мзиликази, который привел свой народ в эту богатую и прекрасную землю, первым вошел в волшебные холмы и услышал странные голоса Умлимо, избранницы духов, колдуньи и пророчицы Матопо.

Лобенгула, сын Мзиликази, правивший Матабелелендом после смерти старого короля, приходился мужчине родным дядей. Именно Лобенгула оказал ему честь, наградив обручем вождя и поставив во главе отборных боевых отрядов. Но теперь Лобенгула был мертв, а импи молодого индуны погибли от пуль «максимов» на берегу реки Шангани — тех самых «максимов», которые оставили глубокие отметины на его теле.

Вождя звали Базо, что означает «топор», хотя чаще его называли «Бродяга». Он просидел весь день в тени леукоспермума, наблюдая, как кузнецы творят у плавильных печей свои обряды, понятные только посвященным. Кузнецы принадлежали к более древнему племени, происхождение которого было каким-то образом связано с каменными развалинами Великого Зимбабве, населенного ныне лишь призраками.

Хотя жившая за морями королева белых правителей запретила матабеле владеть рабами, кузнецы из племени розви по-прежнему были амахоли и практиковали свое искусство по приказу своих воинственных хозяев.

Десять старейших и опытнейших кузнецов из племени розви выбирали куски породы из каменоломни, подолгу обсуждая каждый, словно тщеславные красотки, выбирающие бусины на прилавке торговца. Мастера изучали цвет руды, ее вес, качество содержавшегося в ней металла и наличие примесей, затем разбивали каждый кусок на каменной наковальне, придавая ему идеальный размер. Тем временем подмастерья рубили стволы деревьев и жгли их в угольных ямах — горение регулировали, насыпая поверх углей слой земли. В конце углежжения ямы заливали водой из глиняных кувшинов. Другие подмастерья, совершив дальнее путешествие в каменоломни, привезли в кожаных мешках, нагруженных на спины волов, раздробленные куски известняка. Ворчливо одобрив качество древесного угля и известняка, мастера приступили к сооружению плавильных печей.

Каждую печь сложили в форме тела женщины на сносях: в большом округлом животе утрамбовали слоями железную руду, древесный уголь и известняк. В нижнем конце печи сделали символически раздвинутые глиняные бедра с отверстием посередине, в которое вставят наконечник кожаных мехов.

Когда печи построили, старший кузнец отрубил голову жертвенному петуху и окропил ряд печей горячей кровью, напевая древние заклинания, взывающие к духу железа.

Сквозь узкие отверстия в печах разожгли огонь — этот символический акт оплодотворения кузнецы приветствовали радостными криками. Базо наблюдал за происходящим с любопытством, по коже бежали мурашки от суеверного восторга.

Юные подмастерья в упоении религиозного экстаза принялись раздувать мехи, напевая священные гимны, которые обеспечивали успешную плавку и задавали ритм работы. Когда один валился с ног от усталости, его место тут же занимал следующий, чтобы поток воздуха, нагнетаемого в глубину печи, ни на секунду не прерывался.

Над плавильней повисло легкое облачко дыма. Словно ленивая волна прилива в тихий солнечный день, дым медленно полз вверх, окутывая голые вершины гранитных холмов. Наконец пришло время лить металл. Старший кузнец вытащил глиняную затычку из первой печи — из утробы плавильни хлынул ослепительный поток, и собравшиеся разразились криками радости.

Базо дрожал от восторга и удивления, точно так же, как в момент рождения сына, которое произошло в пещере в этих самых холмах.

— Рождение ассегаев! — громко прошептал он.

Ему уже чудились удары молотов и шипение горячего металла, погруженного в воду, чтобы закалить широкий наконечник копья.

Прикосновение к плечу вывело Базо из задумчивости. Увидев стоящую перед ним женщину, он улыбнулся. Изящная длинная шея, прямой узкий нос, раскосые глаза над высокими египетскими скулами — черты ее лица были словно скопированы со статуэтки в гробнице древнего фараона. Хотя она уже выкормила славного сынишку, обнаженные груди не обвисли, кожа на груди и втянутом, как у гончей, животе оставалась гладкой и упругой. Как и полагается замужней женщине, она носила кожаную юбку, расшитую бусами, но браслеты не звенели на гладких запястьях и лодыжках.

— Танасе, у нас есть еще тысяча лезвий, — сказал Базо и запнулся, заметив выражение ее лица. — Что стряслось? — озабоченно спросил он.

— Всадники! — ответила Танасе. — Двое белых. Они выехали из леса на юге и быстро приближаются.

Базо мгновенно вскочил, точно леопард, встревоженный появлением охотников. Только сейчас стали заметны его широкие плечи и высокий рост: Базо возвышался над кузнецами на целую голову. Схватив висевший на шее свисток из оленьего рога, он резко дунул. Суетившиеся вокруг печей мастера моментально замерли, и старший кузнец подбежал к Базо.

— Сколько времени вам нужно, чтобы закончить плавку и разбить печи? — спросил Базо.

— Два дня, мой господин, — ответил кузнец, почтительно склонив голову. Дым от печей заставил его глаза налиться кровью и окрасил белоснежные завитки волос в грязно-желтый цвет.

— Даю вам время до рассвета…

— Мой господин…

— Работайте всю ночь, но так, чтобы с равнины не заметили дым.

Базо отвернулся от кузнеца и зашагал вверх по крутому склону, где под гранитным выступом ждали двадцать мужчин. Как и Базо, они были безоружны и одеты в простые кожаные юбки, однако с первого взгляда становилось ясно, что это матабеле, а не грязные амахоли. Они поднялись, приветствуя вождя, — их глаза горели, в осанке чувствовалась надменность воинов и сила закаленных военными упражнениями мышц.

— За мной! — приказал Базо, и они рысью двинулись вдоль холма.

У подножия скалы Базо раздвинул свисающие сверху лианы и ступил в полумрак узкой пещеры глубиной в десять шагов, дальний конец которой закрывала каменная осыпь. Повинуясь знаку вождя, двое воинов подошли к осыпи и откатили в сторону несколько валунов — в углублении за камнями тускло блеснул отшлифованный металл, словно чешуя спящей рептилии. Косые лучи солнца проникли внутрь, осветив тайный арсенал: ассегаи стояли в связках по десять штук, стянутые сыромятными шнурами.

Двое воинов взяли по связке и, распустив шнуры, быстро передали ассегаи по цепочке, вооружив каждого. Базо взвесил в руке колющее копье с древком из сердцевины мукуси, красного дерева, и острым как бритва наконечником шириной в ладонь у длиной в предплечье.

Теперь, когда руку оттягивала привычная тяжесть, Базо вновь почувствовал себя мужчиной — без оружия он был все равно что голый. Знаком велев воинам задвинуть валуны на место, чтобы скрыть тайник, полный сверкающих новеньких ассегаев, он повел отряд обратно по тропе. Танасе ждала его на склоне холма, на выступе, откуда отрывался вид на освещенную заходящим солнцем травянистую равнину и синеватый силуэт леса за ней.

— Вот они!

Две лошади шли ровным галопом: они достигли подножия холмов и ехали вдоль него, выбирая дорогу вглубь. Всадники поглядывали на разбросанные в беспорядке валуны и гладкие гранитные склоны, где не за что ухватиться.

В долину кузнецов вели две тропы — обе узкие и крутые, с тесными проходами, которые легко защитить. Базо оглянулся: дым от плавилен рассеивался, лишь несколько бледных завитков изгибались вдоль серых скал. К утру не останется ни единого следа, который мог бы привести любопытного путника к тайному месту, но до темноты еще около часа: выше реки Лимпопо ночь в Африке опускается на землю с поразительной быстротой.

— Я задержу их до темноты, — сказал Базо. — Нужно увести пришельцев в сторону, пока они не нашли тропу.

— А если это не удастся? — тихо спросила Танасе.

В ответ Базо перехватил древко ассегая и поспешно оттянул жену назад: всадники остановились, и один из них, более высокий и широкоплечий, принялся внимательно осматривать склоны холмов в бинокль.

— Где сын? — спросил Базо.

— В пещере, — ответила Танасе.

— Ты знаешь, что делать, если… — Он не закончил фразу.

Танасе понимающе кивнула:

— Знаю.

Базо отвернулся от нее и прыжками полетел вниз по крутой тропе — двадцать вооруженных амадода следовали за ним по пятам.

В узком, заранее намеченном проходе Базо остановился. Слова не потребовались — повинуясь взмаху руки вождя, воины растворились в трещинах и выемках гигантских камней, окружавших тропу с обеих сторон. В считанные секунды отряд исчез из виду. Базо сломал ветку с карликового деревца в одной из трещин и побежал обратно, заметая следы, чтобы настороженные пришельцы не заметили признаков засады. Потом он положил ассегай на высокий уступ возле тропы, прикрыв оружие веткой, — теперь до копья легко дотянуться, если белые заставят Базо показать дорогу в глубь холмов.

— Я попробую убедить их повернуть назад, но если у меня не получится, ждите их здесь, — приказал он спрятавшимся воинам. — Как только они появятся, сразу же нападайте.

Его люди были расставлены по обеим сторонам тропы на протяжении двухсот шагов, хотя большинство собрались на повороте. Хорошая засада должна быть глубокой: если жертва прорвется сквозь первую линию нападающих, за ними должны стоять другие. Здесь засада получилась отменная: труднопроходимая местность, крутой склон, узкая тропа, где лошадь не сможет ни быстро развернуться, ни броситься вперед галопом. Базо удовлетворенно кивнул и, безоружный, запрыгал вниз на равнину, двигаясь по каменистой тропе с легкостью антилопы-прыгуна.

— Через полчаса стемнеет! — крикнул Гарри Меллоу вслед Ральфу. — Надо найти место для ночевки.

— Где-то здесь должна быть тропа. — Ральф уперся кулаком в бок, сдвинул шляпу на затылок и внимательно всматривался в дикие склоны.

— Что ты собираешься искать там наверху?

— Понятия не имею, в этом-то и прелесть, — обернулся и расплылся в улыбке Ральф.

Испуганная лошадь внезапно взбрыкнула, застав его врасплох. Ральф едва не потерял стремя — пришлось схватиться за луку, чтобы не вылететь из седла.

— Прикрой меня! — закричал он Гарри и свободной рукой выхватил «винчестер» из кожаного чехла под коленом.

Вставшая на дыбы лошадь металась по кругу, мешая Ральфу стрелять. Он знал, что застрял на линии огня Гарри и на несколько бесконечно долгих секунд оказался совершенно беззащитен. Ральф бессильно выругался, ожидая, что из-за валунов и кустарника у подножия скалы выскочат чернокожие с копьями в руках.

Осознав, что пришелец один и безоружен, Ральф снова закричал — на этот раз еще отчаяннее, поскольку услышал за спиной щелчок взводимого курка.

— Не стреляй! Подожди!

Мерин снова взвился на дыбы, но Ральфу удалось обуздать его.

— Ты кто? — требовательно спросил он у высокого африканца, который так бесшумно и неожиданно появился из расщелины в скале. Голос Ральфа прозвучал хрипло от испуга, скрутившего внутренности в тугой узел и заставившего бешено забиться сердце. — Черт побери, я тебя чуть не пристрелил! — Спохватившись, Ральф перешел на исиндебеле, язык племени матабеле: — Ты кто?

Высокий мужчина в простой кожаной накидке не двинулся с места, лишь слегка склонил голову. Оружия у него не было.

— Разве пристало задавать такой вопрос брату?

Ральф присмотрелся к незнакомцу: обруч индуны на голове, осунувшееся лицо, изборожденное глубокими морщинами какого-то ужасного страдания, горя или болезни, — этот человек наверняка прошел через ад. Тронутый до глубины души, Ральф почувствовал что-то знакомое в горящих черных глазах и глубоком ровном голосе, но так и не понял, кто перед ним стоит.

— Хеншо… — Индуна обратился к нему по имени, которое дали Ральфу Баллантайну матабеле. — Хеншо, Ястреб, разве ты не узнаешь меня? Неужели несколько коротких лет нас так изменили?

— Базо?.. Не может быть! — Ральф изумленно и недоверчиво покачал головой. — Я думал, ты погиб на Шангани вместе с твоим импи!

Ральф спрыгнул на землю и, бросившись к вождю матабеле, обнял его.

— Базо! Это в самом деле ты! Брат мой, мой чернокожий брат! — В голосе Ральфа звенела искренняя радость.

Базо позволил ему обнять себя, не отвечая на объятие. Ральф наконец отступил назад, все еще не снимая ладоней с плеч друга.

— На Шангани, когда перестали стрелять, я вышел из лагеря на открытую местность. Твои воины, Кроты, лежали там. — Король Лобенгула дал отряду Базо имя Изимвукузане Эзембинтаба, «Кроты, роющие под горой». — Я узнал их по красным щитам, головным уборам из перьев марабу и шкур крота. — Это были знаки различия, пожалованные королем отряду, и глаза Базо вспыхнули огнем от невыносимой боли воспоминаний. — Твои воины лежали друг на друге, словно опавшие листья в лесу. Я искал тебя, переворачивая мертвецов, чтобы посмотреть им в лицо, но павших было так много…

— Очень много, — согласился Базо, и только взгляд выдал его истинные чувства.

— А времени у меня было мало, — продолжал Ральф. — Искать тебя приходилось осторожно, потому что некоторые из твоих воинов наверняка фаниса филе. — Старый зулусский трюк состоял в том, чтобы притвориться мертвым на поле боя в ожидании, когда враг начнет подсчитывать убитых и грабить их. — Мне не хотелось получить удар ассегая в спину. Потом наши сняли лагерь и поехали в крааль короля. Пришлось последовать за ними.

— Я был на Шангани, — ответил Базо и распахнул кожаную накидку. Увидев ужасные шрамы, Ральф отвел глаза. Базо вновь прикрыл тело. — Я лежал среди мертвых.

— А теперь, когда все закончилось, что ты делаешь здесь? — поинтересовался Ральф.

Базо пожал плечами:

— Что делать воину, когда война проиграна, импи разбиты и разоружены, а король умер? Теперь я собираю дикий мед. — Он поднял взгляд: последние струйки дыма рассеивались над скалой, сливаясь с темнеющим небом, — солнце коснулось вершин западного леса. — Я выкуривал пчел из улья, когда заметил тебя.

Ральф кивнул:

— Именно дым и привел нас к тебе!

— Тогда это счастливое совпадение, брат Хеншо.

— Ты все еще называешь меня братом? — удивился Ральф. — Ведь вполне возможно, что именно я выпустил те самые пули… — Он осекся и посмотрел на прикрытую накидкой грудь Базо.

— Никто не виноват в том, что происходит в безумии схватки, — пожал плечами Базо. — Если бы я в тот день добрался до фургонов, то, может быть, шрамы остались бы на твоем теле.

Ральф сделал знак Гарри подъехать поближе.

— Базо, это Гарри Меллоу. Он знает тайны земли и может найти в ней золото и железо.

— Я вижу тебя, нкоси, — сдержанно приветствовал его Базо, назвав господином и ни на мгновение не показывая свою ярость. Король умер, народ матабеле уничтожен — и все из-за странной страсти белых людей к проклятому желтому металлу.

— Мы с Базо лучшие друзья: вместе выросли на алмазных приисках в Кимберли, — поспешно объяснил Ральф и, повинуясь импульсу, сказал Базо: — У нас есть немного еды, раздели с нами ужин. — Заметив мелькнувшую во взгляде Базо тень, Ральф настойчиво повторил: — Переночуй с нами. Нам есть о чем поговорить!

— Со мной жена и сын, — ответил Базо. — Они остались в холмах.

— Так приведи их! — согласился Ральф. — Поторопись, скоро стемнеет.

Базо крикнул, подражая закатному крику цесарки, и один из воинов вышел из засады на тропу.

— Сегодня ночью я задержу белых у подножия холмов, — тихонько сказал Базо. — Возможно, мне удастся отправить их восвояси, и они не станут искать ущелье. Но все-таки предупреди кузнецов, что к рассвету печи нужно загасить — и чтобы ни единой струйки дыма!

Базо также приказал спрятать готовое оружие и выплавленный металл, замести все следы и отправить кузнецов под охраной воинов по секретной тропе в глубь холмов.

— Я последую за вами, когда белые уйдут. Ждите меня на вершине Слепой обезьяны.

— Хорошо, нкоси! — Воины ускользнули бесшумно, точно леопарды на охоте, в сгущающиеся сумерки ночи.

Базо свернул на развилке тропы и вскарабкался к каменному уступу на холме. Танасе уже ждала его с малышом на руках, свернутой подстилкой на голове и мешком зерна за спиной.

— Это Хеншо, — сообщил Базо.

Танасе с шипением выдохнула. Темнота не позволяла различить выражение ее лица, но Базо прекрасно представлял его.

— Отродье белого пса, который осквернил священные места…

— Он мой друг, — возразил Базо.

— Ты же поклялся! — напомнила она. — Как ты можешь называть другом белого?

— Ну, он был моим другом.

— Помнишь видение, которое явилось мне до того, как мой дар прорицания вырвал у меня отец этого человека?

— Танасе, мы должны пойти к нему, — сказал Базо, пропустив вопрос мимо ушей. — Если он увидит, что со мной жена и сын, то ничего не заподозрит. Он поверит, что мы и вправду собирали дикий мед. Пойдем.

Он пошел обратно по тропе. Танасе следовала за ним. Хотя она перешла на шепот, Базо все равно отчетливо слышал каждое слово. Он не оборачивался, однако слушал внимательно.

— Базо, ты помнишь мое видение? В первый же день, когда я встретила человека, которого ты зовешь Ястребом, я предупредила тебя — до того, как родился твой сын, до того, как разорвали покров моей невинности, до того, как появились белые всадники с трехногими ружьями, которые хохочут, словно речные демоны, живущие в скалах, откуда падает река Замбези. Ты все еще называл его братом и другом, но я предупредила тебя, что он не таков!

— Я помню, — ответил Базо, понизив голос.

— Мне было видение, что тебя повесили на дереве!

— Да, — прошептал он, продолжая спускаться по тропе и не оглядываясь на Танасе.

В голосе Базо дрожали нотки суеверного страха: его прекрасная молодая жена когда-то была ученицей безумного колдуна Пембы. Во главе своего импи Базо ворвался в крепость Пембы на вершине горы, отрубил колдуну голову и захватил в плен Танасе — но духи забрали ее обратно.

Накануне свадебного пира, до того как Танасе потеряла девственность, став первой женой Базо, древний колдун из холмов Матопо явился за ней и увел с собой. Базо ничего не мог поделать: Танасе была дочерью темных духов и не могла противиться судьбе.

— Я видела это так ясно, что расплакалась, — напомнила Танасе.

Базо вздрогнул.

В потайной пещере в холмах Матопо дар Танасе обрел полную силу, и она стала Умлимо, избранной пророчицей. Именно она, говоря странными голосами духов, предсказала Лобенгуле его участь. Именно она предвидела приход белых людей с чудесными машинами: одни превращали ночь в день, в других зеркальца сверкали на холмах, точно звезды, передавая сообщения на огромные расстояния. Танасе, несомненно, обладала когда-то даром пророчества и, находясь в мистическом трансе, могла заглянуть сквозь темную пелену в будущее народа матабеле.

Дар пророчества зависел от целостности ее девственного покрова. Танасе предупредила об этом Базо, умоляя лишить ее девственности, чтобы избавить от этого жуткого дара, но Базо, повинуясь законам и обычаям, отказался. А потом было слишком поздно: колдуны с холмов Матопо пришли за ней.

В начале войны, когда белые молниеносно надвигались на крааль Лобенгулы в Булавайо, небольшой отряд отделился от основной армии. Самые бывалые и жестокие воины, под предводительством не менее опытного и безжалостного Зуги Баллантайна по прозвищу Бакела, Кулак, быстро добрались до холмов Матопо. Потайной тропе, обнаруженной Бакелой за четверть века до того, отряд галопом помчался к пещере Умлимо: Бакела понимал ценность пророчицы, ее священный статус и знал, что убийство Умлимо повергнет народ матабеле в отчаяние. Всадники перестреляли охрану и прорвались в святилище. Двое подчиненных Бакелы нашли в глубине пещеры Танасе — юную, прекрасную и нагую — и грубо разорвали девственный покров, который она когда-то с любовью предлагала Базо. Эти скоты надругались над девушкой, залив пол пещеры ее кровью. На крики Танасе пришел Бакела.

Он избил своих подчиненных, заставив их выпустить пленницу. Увидев окровавленную и сломленную Танасе, этот закаленный безжалостный человек, как ни странно, поддался состраданию. Хотя Бакела преодолел множество опасностей с единственной целью — уничтожить Умлимо, скотское поведение подчиненных заставило его почувствовать себя виноватым.

Бакела, должно быть, знал, что с потерей девственности Танасе потеряла и дар пророчества, и сказал ей: «Ты, которая была Умлимо, перестала ею быть». Зуга Баллантайн добился цели, не прибегая к оружию. Он ушел, оставив Танасе жизнь в обмен за потерю невинности и волшебного дара.

Танасе часто рассказывала Базо эту историю: туманы времени скрыли от ее глаз будущее, но когда-то она действительно могла его предвидеть. Он вздрогнул и почувствовал холодок на шее от хриплого шепота жены.

— Я плакала, мой господин, увидев, как ты висишь на дереве. Я плакала, а человек, которого ты называешь Хеншо, Ястреб, смотрел на тебя и улыбался!

Они поужинали солониной, доставая ее из банок кончиком охотничьего ножа и передавая консервы из рук в руки. Кофе кончился, поэтому неаппетитный студень запили остатками тепловатой воды из фляжек, обернутых войлоком. Ральф поделился остатками сигарете Гарри и Базо. Мужчины прикурили от горящих веточек из костра и долго сидели, с наслаждением затягиваясь.

Где-то поблизости вскрикнула и зарыдала в темноте гиена, привлеченная огнем и запахом пищи. Дальше на равнине охотились львы, продвигаясь навстречу восходящей луне: они не рычали, чтобы не вспугнуть добычу, а хрипло покашливали, перекликаясь друг с другом.

Танасе с сыном на коленях сидела на краю освещенного костром пространства, в стороне от мужчин, которые не обращали на нее внимания: проявление излишнего интереса к жене Базо счел бы оскорбительным. Тем не менее Ральф вынул изо рта сигарету и бросил взгляд в сторону Танасе.

— Как зовут твоего сына? — спросил он.

Чуть помедлив, Базо ответил:

— Тунгата Зебиве.

Ральф непроизвольно нахмурился, однако сдержал резкие слова.

— Славный мальчик, — сказал он.

Базо протянул к сыну руку, но Танасе с молчаливой яростью удержала ребенка.

— Отпусти его, пусть подойдет ко мне, — велел ей Базо.

Подчиняясь суровому приказу мужа, она неохотно позволила сонному мальчугану подойти к отцу.

Прелестный пухлый малыш с кожей цвета шоколада, с круглым животиком и густыми завитками черных волос был совершенно обнажен, если не считать медных браслетов на запястьях и нитки бусин на поясе. Мутными со сна глазами он посмотрел на Ральфа.

— Тунгата Зебиве, — повторил Ральф и погладил ребенка по голове.

Малыш не отпрянул и ничуть не встревожился, лишь Танасе тихо зашипела, протянув руку к сыну, будто собираясь забрать его, потом все же передумала.

— «Искатель того, что было украдено», — повторил Ральф имя ребенка, поймав взгляд матери. — Искатель справедливости — не слишком ли тяжелая ноша возложена на малыша? — тихо сказал он. — Хотите заставить сына отомстить за несправедливости, совершенные до его рождения? — Внезапно Ральф сменил тему: — Базо, помнишь тот день, когда мы встретились в вельде? Ты был зеленым юнцом, которого твой отец, брат короля, послал работать на алмазных приисках, а я — еще более зеленым юнцом, и мой отец подписал с тобой контракт на три года — пока какой-нибудь другой старатель не переманил тебя.

Улыбка на лице Базо словно растопила морщины, прорезанные страданиями и горем, и на мгновение он снова стал тем самым беззаботным юнцом.

— Прошло много лет, прежде чем я узнал, что Лобенгула послал тебя и сотни других юношей, чтобы вы принесли ему столько больших алмазов, сколько сумеете украсть.

Они оба рассмеялись: Ральф — с сожалением, а в смехе Базо прозвенели нотки мальчишеской радости.

— Лобенгула, должно быть, припрятал где-то огромное сокровище — захватив Булавайо, Джеймсон так и не нашел там алмазы.

— А помнишь сокола Сципиону? — спросил Базо.

— Конечно! А гигантская паучиха, которая выиграла для нас наш первый золотой соверен на паучьих боях в Кимберли?

Они оживленно болтали, вспоминая, как работали плечом к плечу на огромном алмазном прииске, какими дикими выходками нарушали жуткую монотонность тяжелого труда.

Не понимавший ни слова в их беседе Гарри Меллоу улегся спать, накинув край одеяла на голову. Танасе, прекрасная, точно статуэтка из черного дерева, по-прежнему сидела в стороне. Она без улыбки внимала смеху мужчин и не сводила глаз с их губ.

Ральф внезапно вновь сменил тему:

— У меня тоже есть сын. Он родился до войны, так что на год-другой старше твоего.

Смех моментально оборвался. Базо настороженно посмотрел на Ральфа, сохраняя на лице безразличное выражение.

— Наши сыновья могли бы стать друзьями, как мы когда-то, — предложил Ральф.

Танасе встревоженно глянула на мальчика. Базо промолчал.

— Мы с тобой тоже могли бы работать плечом к плечу, как в старые времена, — продолжал Ральф. — В тех лесах у меня скоро будет богатая золотая шахта, и мне понадобится индуна, чтобы управлять сотня ми рабочих.

— Я воин и больше не работаю киркой и лопатой, — ответил Базо.

— Времена меняются, — тихо сказал Ральф. — Воинов в Матабелеленде не осталось. Щиты сожгли, наконечники ассегаев сломали. Глаза больше не наливаются кровью, потому что войны закончились. Люди смотрят ясным взором, и в этой земле наступил мир, который продлится тысячу лет.

Базо молчал.

— Пойдем со мной, Базо. Возьми сына, пусть он научится тому, что умеют белые люди. Однажды он сможет читать и писать, будет важным человеком, а не сборщиком дикого меда. Забудь данное ему имя, найди другое. Назови мальчика веселым именем, пусть он познакомится с моим сыном. Вместе они будут счастливо жить в этой прекрасной стране и станут братьями, как мы когда-то.

Базо вздохнул:

— Возможно, ты прав, Хеншо. Ты верно сказал, что импи больше нет. Бывшие воины теперь строят дороги для Лодзи.

Матабеле не выговаривали звук «р» и называли Родса «Лодзи». Базо имел в виду систему принудительного труда, которую ввел генерал Мунго Сент-Джон, главный уполномоченный по делам туземцев.

— Если уж приходится работать, — снова вздохнул Базо, — то, конечно, лучше заниматься чем-то важным, не теряя собственного достоинства и в обществе приличных людей. Когда ты собираешься начать добычу золота, Хеншо?

— После сезона дождей. Но ты можешь пойти со мной прямо сейчас. Бери жену и сына…

Базо поднял руку, призывая к молчанию.

— После сезона дождей, после великих бурь, мы вернемся к этому разговору, Хеншо, — тихо ответил он.

Танасе кивнула и впервые слегка улыбнулась, одобряя слова мужа: Базо правильно поступает, не желая раскрывать свои намерения и успокаивая Хеншо туманными обещаниями.

Обладавшая особой чувствительностью Танасе не купилась на открытый взгляд зеленых глаз и искреннюю, почти детскую, улыбку Ральфа, разглядев за ними еще более жестокого и опасного человека, чем его отец, Бакела.

«После великих бурь», — сказал Базо — эти слова таили скрытый смысл: матабеле готовили великую бурю.

— Сначала мне нужно кое-что сделать, но когда я закончу со своими делами, то обязательно найду тебя, — пообещал Базо.

Базо шел первым по крутой узкой тропе в глубине гранитных холмов. Танасе следовала за ним легким упругим шагом. Выпрямив спину, она несла на голове свернутые подстилки и железный котелок. Мальчик вприпрыжку шел рядом с матерью и лепетал высоким голоском какую-то напевную детскую бессмыслицу. Только на него не действовала гнетущая атмосфера темного ущелья. С обеих сторон тропу окружали густые заросли кустарника с длиннющими шипами. Тишина казалась давящей: ни пения птицы, ни шороха зверька.

Базо без труда перешел по камням русло узкого ручья, пересекавшего тропу, и оглянулся: Танасе зачерпнула пригоршню прохладной воды, поднесла ее к губам мальчика и пошла дальше.

Тропа внезапно оборвалась у отвесной гранитной скалы белого цвета. Базо встал, опираясь на легкое метательное копье — единственное оружие, дозволенное туземцам белым управляющим в Булавайо для защиты от хищников, которыми кишели дикие земли. Копьецо было хлипкое — не то что военный ассегай с широким колющим наконечником.

Опираясь на копье, Базо посмотрел вверх: на уступе скалы под самой вершиной стояла хижина стража. Оттуда донесся дрожащий голос старика:

— Кто осмелился подойти к тайному проходу?

Задрав подбородок, Базо взревел в ответ так, что от склонов раскатилось эхо:

— Базо, сын Ганданга, индуна из королевского рода Кумало!

Не соизволив дождаться ответа, он вошел в изломанную расщелину, которая прорезала скалу насквозь. В узком проходе двое взрослых едва смогли бы идти плечом к плечу. Яркие осколки слюды блестели под ногами, похрустывая, словно сахарные крупинки. Расщелина петляла, точно свитая в кольца змея, и внезапно открывалась в заросшую густой травой долину, которую пересекал журчащий поток, стекающий со скалы неподалеку.

Долина представляла собой округлую чашу около мили в диаметре, со всех сторон огражденную высокими скалами. В центре стоял крохотный поселок из крытых травой хижин.

Танасе вслед за Базо вышла из потайного прохода и встала рядом с мужем. Они посмотрели не на поселок, а на противоположную сторону долины: в основании скалы широкое отверстие кривилось, словно беззубый рот. Танасе и Базо долго молчали, разглядывая его: при виде священной пещеры на них нахлынули воспоминания. Именно в этой пещере Танасе прошла жуткие обряды инициации и посвящения, превратившись в Умлимо. Затем на каменном полу той же пещеры она подверглась жестокому насилию, лишившись дара пророчицы и став обычной женщиной.

Теперь на место духовного главы племени матабеле пришла другая: дар Умлимо не может умереть, он переходит от одного посвященного к другому — так повелось с незапамятных времен, когда древние построили Великое Зимбабве, от которого остались одни развалины.

— Готова? — спросил наконец Базо.

— Да, господин, — ответила она.

Они зашагали к поселку, но на полпути их встретила странная процессия — некоторые существа почти потеряли человеческий облик, ползая на четвереньках, повизгивая и тявкая, как животные. Здесь были древние сморщенные старухи с отвисшими до пупка высохшими титьками и прелестные девочки с едва набухшими бутончиками грудей и пустыми неулыбчивыми лицами; старики с изуродованными конечностями тащились в пыли, рядом семенили худощавые мускулистые юноши, безумно закатывая глаза. Их всех украшали тошнотворные принадлежности ремесла колдунов: мочевые пузыри львов и крокодилов, шкуры птиц и змей, черепа и зубы людей, обезьян и зверей.

С прыжками, мяуканьем и ухмылками толпа окружила пришельцев — у Базо побежали по коже мурашки ненависти, и он посадил сына себе на плечо, подальше от цепких рук.

Танасе и глазом не моргнула: это сборище безумцев когда-то составляло ее свиту. Она безучастно стояла, позволив какой-то жуткой ведьме подползти к ногам, истекая слюной и захлебываясь пеной. Приплясывая и напевая, охранники Умлимо отвели путников в поселок и незаметно исчезли, разойдясь по хижинам.

Однако пришельцы не остались в одиночестве. Посреди поселка стоял сетенги, навес из белых стволов мопани с крышей из сухой травы. В тени сетенги на низких резных табуретах сидели в ожидании мужчины, совсем непохожие на странное сборище, которое встретило путников на дороге. Излишне жирные или тощие и сутулые — все они излучали почти осязаемую властность и достоинство. У одних волосы давно побелели, на изборожденных морщинами лицах седые бороды завивались колечками, другие были в расцвете сил, но у каждого голову охватывал простой черный обруч индуны.

В тайной долине Умлимо собрались выжившие предводители народа матабеле. Они когда-то возглавляли боевые отряды, воины которых охватывали врага в кольцо «рогов» и разбивали о «грудь быка». Самые старые еще помнили поход на юг и вынужденное отступление под ударами всадников-буров: в молодости эти старики воевали под началом самого великого Мзиликази и до сих пор с гордостью носили коровьи хвосты, полученные от него в знак признания воинских заслуг. Все они присутствовали на военных советах короля Лобенгулы, сына великого Мзиликази, и видели, как в тот роковой день в Холмах вождей перед собравшимся войском король повернулся на восток, откуда шли в Матабелеленд фургоны с белыми солдатами. Все присутствующие кричали «Байете!», когда громадный Лобенгула с изуродованными подагрой ногами дерзко бросил церемониальное копье в сторону захватчиков, пока невидимых за горизонтом.

Именно эти вожди провели свои отряды перед королем, распевая боевые гимны и восхваляя Черного быка матабеле. Они в последний раз отдали ему честь, а затем пошли туда, где за оградой лагеря белых, позади фургонов и загородок из колючего кустарника, ждали пулеметы «максим».

В центре почетного собрания сидели трое последних выживших сыновей Мзиликази — самые высокородные и почитаемые из всех вождей. Место слева занимал Сомабула — самый старший вождь, победитель в сотне жестоких битв, в честь него назвали великолепные леса Сомабулы. Справа был мудрый и храбрый Бабиаан, грудь и плечи которого украшали почетные шрамы. Однако не они, а сидевший между ними человек поднялся с покрытого искусной резьбой табурета из черного дерева и пошел навстречу путникам.

— Ганданг, отец мой, я вижу тебя, и мое сердце поет! — воскликнул Базо.

— Я вижу тебя, сын мой! — От радости привлекательное лицо Ганданга еще больше расцвело.

Базо встал перед ним на колени. Отец положил руку на голову сына жестом благословения и помог ему встать.

— Базо — почтительно приветствовала вождя Танасе, хлопнув в ладоши перед лицом.

Ганданг кивнул, и она тихонько исчезла в ближайшей хижине, где за тонкой тростниковой перегородкой могла слышать все, что говорят вожди.

Женщине не подобало присутствовать на совете племени. Во времена королей ослушницу, осмелившуюся приблизиться к месту проведения индаба, закололи бы копьем. Однако Танасе когда-то была Умлимо и до сих пор говорила от имени избранной. Кроме того, времена изменились: короли умерли, и с их уходом стали исчезать старые традиции, а Танасе обладала влиянием, с которым могла сравниться лишь власть высших индун. Тем не менее она удалилась в хижину, чтобы соблюсти приличия.

Ганданг хлопнул в ладоши, и рабы принесли Базо табурет и кувшин пива. Освежившись хорошим глотком густого пузырящегося напитка, Базо приветствовал собравшихся вождей в строгом порядке старшинства, начиная с Сомабулы, и с невольной скорбью думал, что многих уже нет — осталось всего двадцать шесть индун.

— Камуза, брат мой, — обратился он к двадцать шестому, самому младшему, вождю. — Мой дорогой друг, я вижу тебя!

И тут Базо сделал нечто невиданное: поднявшись с табурета, посмотрел поверх голов и продолжил церемонию приветствия.

— Привет тебе, храбрец Манонда! — закричал он. — Я вижу тебя висящим на ветке: ты наложил на себя руки и предпочел смерть участи раба!

Охваченные суеверным трепетом, вожди обернулись, проследив взгляд Базо.

— Ты ли это, Нтабене? При жизни тебя называли Горой, и, подобно горе, ты рухнул на берегах Шангани. Привет тебе, дух храбреца!

Теперь вожди поняли намерения Базо: он продолжал выкрикивать имена доблестных мертвецов, и индуны присоединились к его приветствиям глухим хором.

— Сакубона, Нтабене!

— Я вижу тебя, Тамбо! Воды Бембези покраснели, окрашенные твоей кровью!

— Сакубона, Тамбо! — хором подхватили принцы рода Кумало.

Базо сбросил накидку и принялся танцевать, ритмично покачиваясь.

От выступившего пота кожа заблестела, шрамы от пуль горели, точно темные бриллианты. Выкрикивая имя каждого погибшего индуны, Базо подтягивал правое колено к груди и с силой ударял босой ступней по твердой земле, а вожди эхом повторяли имя героя.

Наконец Базо опустился на табурет. В наступившем молчании чувствовалось воинственное исступление. Все головы медленно повернулись в сторону Сомабулы, самого старшего по возрасту и самого почитаемого. Старый вождь поднялся и начал рассказывать историю народа матабеле, как полагается на очень важном совете. Хотя все присутствующие слышали эту повесть бесчисленное множество раз, с самого детства, они подались вперед, внимательно слушая. В отсутствие письменности и архивов историю следовало запоминать дословно, чтобы передать детям и внукам.

Рассказ начинался с того, как в Зулуленде, в тысяче миль к югу, юный воин Мзиликази отказался повиноваться безумному королю Чаке и сбежал на север, уводя свой отряд — один из многих в армии зулусов. История говорила о скитаниях и битвах с посланными вдогонку импи Чаки, о победах над мелкими племенами, стоявшими на пути Мзиликази. В ней рассказывалось, как он пополнял юношами покоренных племен свои отряды, а девушек отдавал в жены своим воинам, — так Мзиликази превратился из беглеца и мятежника в вождя небольшого племени, затем в великого вождя и, наконец, в могущественного короля.

Сомабула подробно описал ужас Мфекане — уничтожение миллиона людей, устроенное Мзиликази на землях между рекой Оранжевой и Лимпопо, — и перешел к появлению белых людей с новыми способами ведения войны. Отряды бородатых мужчин на выносливых пони подлетали галопом на расстояние выстрела и уносились прочь, чтобы перезарядить ружья, — и амадода не успевали достать их копьями. Импи матабеле впервые столкнулись с передвижными крепостями: из связанных цепями фургонов строился прямоугольник, а все проходы между повозками и даже промежутки между спицами колес затыкались колючими ветками. Атаки воинов матабеле разбивались о стены из дерева и колючек.

Скорбно понизив голос, Сомабула рассказал об исходе на север ради спасения от мрачных бородатых всадников. Слабые здоровьем и малые дети не пережили тягот пути.

Звенящим от радости голосом Сомабула описывал переход через реки Лимпопо и Шаши, за которыми открылась прекрасная плодородная земля.

Порядком охрипнув, Сомабула вновь опустился на табурет и отхлебнул пива. Единокровный брат Сомабулы, Бабиаан, встал и продолжил рассказ о великих днях завоевания местных народов; о приумножении стад племени, от которых потемнели золотистые равнины; о восхождении на престол Лобенгулы, Того, кто летит, как ветер; о свирепых набегах, когда импи уходили на сотни миль за пределы Матабелеленда и возвращались домой с добычей и рабами, и могущество короля все возрастало. Бабиаан напомнил, как боевые отряды в парадном облачении маршировали перед Лобенгулой — ряды воинов казались бесконечными, словно волны в реке Замбези. На празднике спелых фруктов танцевали полуобнаженные девушки, намазанные блестящей красной глиной и украшенные цветами и бусами. Бабиаан описал тайные демонстрации сокровищ, когда жены Лобенгулы смазывали его огромное тело толстым слоем жира и украшали алмазами — теми самыми камнями, которые юноши матабеле украли в глубокой яме, вырытой белыми далеко на юге.

Слушая Бабиаана, индуны вспомнили, как сияли неотшлифованные алмазы на громадном теле короля — они казались драгоценной кольчугой или твердой чешуей какого-то мифического змея. В те дни власть короля была велика, его стада неисчислимы, его амадода воинственны и беспощадны, а девушки прекрасны — и вожди согласно кивали, издавая одобрительные возгласы.

Бабиаан опустился на свое место, и встал Ганданг — высокий, могучий воин, еще полный сил, хотя его жизнь уже начала клониться к закату. Благородство его происхождения не оставляло сомнений, свою храбрость он сотни раз показал на поле битвы.

Глубоким звучным голосом Ганданг заговорил о том, как с юга пришли белые люди — сначала один или двое просили о мелочах вроде разрешения убить нескольких слонов или обменять свои бусы и бутылки на медь и слоновую кость. Потом пришельцев прибавилось, их требования становились все настойчивее и вселяли тревогу. Одни хотели рассказывать о странном трехглавом боге, другие — копать ямы в поисках желтого металла и ярких камешков. Сильно встревоженный Лобенгула пришел в тайную долину среди холмов Матопо, и Умлимо предупредила его, что, когда статуи священных птиц улетят из развалин Великого Зимбабве, миру в Матабелеленде наступит конец.

— Каменных соколов украли из священного места, — напомнил Ганданг, — и Лобенгула понял, что, как и его отец Мзиликази, больше не сможет сопротивляться белым.

Тогда король выбрал самого могущественного из белых просителей, Лодзи, — голубоглазого гиганта, который поглотил алмазный прииск и был индуной белой королевы, живущей за морем. Надеясь сделать его союзником, Лобенгула заключил с ним договор: в обмен на золото и ружья Лодзи получил исключительное право добывать лежащие в земле сокровища в восточной части Матабелеленда.

Однако Лодзи послал огромный караван фургонов с закаленными бойцами вроде Селуса и Бакелы во главе сотен вооруженных молодых людей и захватил выделенные земли. Ганданг с горечью перечислил длинный список обид и предательств, который привел к стрекоту пулеметов, разрушению королевского крааля в Булавайо и бегству Лобенгулы на север.

Наконец Ганданг описал смерть Лобенгулы. Сломленный и больной король принял яд. Ганданг лично поместил тело в тайную пещеру над равниной Замбези, положив у изуродованных подагрой ног Лобенгулы все его имущество: табурет, подставку для головы из слоновой кости, подстилку для сна и меховую накидку, пивные горшки и миски для мяса, ружья и щит, боевой топор и ассегай, а также глиняные горшочки с блестящими алмазами. Вход в пещеру заложили, и Ганданг уничтожил рабов, которые это сделали. Затем он повел сломленный народ обратно на юг — под власть белых.

Закончив рассказ, Ганданг опустил руки и поник, уткнувшись подбородком в широкую грудь, покрытую шрамами. Над собравшимися повисло молчание.

Тишину нарушил вождь, сидевший во втором ряду, — дряхлый старик без единого зуба в верхней челюсти, страдающий одышкой.

— Давайте выберем нового короля, — сказал он хрипящим голосом.

— Короля рабов? — оборвал его Базо. — Короля пленников? — Он презрительно рассмеялся. — Короля не будет до тех пор, пока нет народа.

Старый вождь опустился на место, жуя беззубым ртом и скорбно мигая. Как часто случается со стариками, его мысли перешли в другое русло.

— Скот, — пробормотал он. — Они забрали наш скот.

Остальные сердито загудели, соглашаясь с ним. Единственное истинное богатство — это скот. Золото и алмазы — побрякушки для белых, а скот — основа благополучия племени.

— Сияющий Глаз посылает наших юнцов, не обагривших копья кровью врага, управлять краалями, — пожаловался другой вождь. Имя «Сияющий Глаз» матабеле дали генералу Мунго Сент-Джону, главному уполномоченному по делам туземцев. — Их называют полицией компании, они вооружены ружьями и не почитают законы и обычаи племени. Они смеются над индунами и старейшинами и тащат девчонок в кусты. Сияющий Глаз заставляет всех амадода, даже тех, в ком течет кровь занзи, уважаемых воинов и отцов воинов, копать для него дороги, точно они презренные амахоли, пожирающие грязь рабы!

Один за другим вожди сердито перечисляли обиды, настоящие и вымышленные, только Сомабула, Бабиаан, Ганданг и Базо сидели с непроницаемым видом.

— Лодзи сжег наши щиты и сломал наконечники ассегаев. Он отказывает нашим молодым воинам в древнем праве нападать на племя машонов, хотя всем известно, что машоны — наши псы и лишь нам решать, жить им или умереть.

— Сияющий Глаз распустил импи, и теперь никто не знает, кто из мужчин имеет право брать жену; никто не знает, какое кукурузное поле кому принадлежит. Люди ссорятся, точно больные дети, из-за нескольких тощих животин, которых вернул нам Лодзи.

— Что же нам делать? — воскликнул один из вождей — и тут произошло нечто странное, чего не случалось никогда раньше.

Все, включая Сомабулу, повернулись к высокому молодому человеку по прозвищу Бродяга в ожидании ответа.

По знаку Базо Танасе, пригнувшись, вышла из тростниковой хижины. Одетая лишь в короткий кожаный передник, стройная и гибкая, она Держала в руках свернутую подстилку для сна. Опустившись перед мужем на колени, Танасе развернула подстилку у его ног — сидевшие поблизости индуны возбужденно зашумели. Обеими руками Базо высоко поднял то, что было спрятано внутри, — яркий отблеск заставил всех ахнуть. Наконечник имел форму, традиционную со времен короля Чаки; кованый металл был отполирован до блеска искусными кузнецами из племени роз- ви- К древку из красного дерева наконечник крепился медным проводом и грубым черным волосом из слоновьего хвоста.

— Й-и-е! — не выдержал один из вождей, и остальные подхватили зычный боевой клич воинов с такой силой, что слегка покачнулись; на липах зажегся экстаз безумия битвы.

Вскочив на ноги, Ганданг резким взмахом руки оборвал всеобщее ликование — вожди смолкли.

— Одним копьем всех не вооружить, одно копье не выстоит против трехногих ружей Лодзи!

Базо встал и повернулся к отцу.

— Возьми копье в руки, баба, — предложил он.

Не в силах отвести взгляд от оружия, Ганданг сердито покачал головой.

— Почувствуй его тяжесть — даже раба оно может сделать мужчиной! — негромко настаивал Базо.

На этот раз Ганданг протянул руку. Его ладонь побелела от напряжения, а пальцы дрожали, когда он сомкнул их на древке.

— И все-таки одного копья на всех не хватит, — упрямо повторил он — и тут же, не удержавшись, проткнул ассегаем воздух, пробуя превосходное оружие.

— У нас есть тысяча точно таких же, — прошептал Базо.

— Где? — мгновенно спросил Сомабула.

— Скажи нам, где они! — потребовали остальные, однако Базо решил их подразнить.

— К началу сезона дождей будет еще пять тысяч. Кузнецы работают в пятидесяти местах.

— Где? — повторил Сомабула. — Где они?

— Спрятаны в пещерах в этих холмах.

— Почему нам ничего не сказали? — недовольно спросил Бабиаан.

— Потому что тогда нашлись бы сомневающиеся в том, что это возможно, другие посоветовали бы подождать и быть осторожнее, а у нас не было времени для разговоров, — ответил Базо.

Ганданг кивнул:

— Мы все знаем, что Базо прав. Поражение превратило нас в болтливых старух. Но теперь… — Он передал ассегай сидевшему рядом вождю: — Возьми!

— Как мы соберем отряды? — спросил тот, взвешивая копье в руках. — Люди рассеяны по всей стране и сломлены духом.

— В этом и состоит задача каждого из вас. Нужно снова собрать отряды и обеспечить их готовность к тому времени, когда они получат оружие.

— Как же мы его получим?

— Женщины принесут в связках травы или в свернутых подстилках для сна.

— Где мы нападем на белых? Может, ударим в самое сердце — в большой крааль, который они построили в Булавайо?

— Нет! — решительно заявил Базо. — Именно такими безумными поступками мы сами себя уничтожили. Ослепленные яростью, мы позабыли, как сражались Чака[6] и Мзиликази. Мы нападали на врага там, где он был силен, шли по открытой местности к фургонам, прямо под огонь пулеметов… — Базо замолчал и склонил голову перед старшими вождями. — Прости, баба, щенку не подобает тявкать, пока не подал голос старый пес. Я забыл свое место.

— Ты не щенок, Базо, — проворчал Сомабула. — Говори!

— Мы должны стать блохами, — тихо сказал Базо. — Должны спрятаться в одежде белого человека и кусать уязвимые места, пока не сведем его с ума. А если он почешется, мы перейдем в другое уязвимое место. Мы должны скрываться в темноте и нападать на рассвете, поджидать на труднопроходимой местности, беспокоить фланги и тылы. — Базо не повышал голоса, но все слушали с огромным вниманием. — Ни в коем случае нельзя нападать на укрепленный лагерь, а как только трехногие ружья затрещат, словно болтливые старухи, мы должны растаять, точно утренняя дымка под первыми лучами солнца.

— Какая же это война! — возмутился Бабиаан.

— Самая настоящая, — возразил Базо. — Это новый вид войны — и лишь такую войну мы можем выиграть.

— Он прав! — раздался чей-то голос из рядов индун. — Так и нужно сделать!

Вожди высказывались один за другим, и никто не возражал против предложения Базо. Наконец очередь вновь дошла до Бабиаана.

— Мой брат Сомабула сказал правду: ты вовсе не щенок, Базо. Теперь скажи только одно — когда нам выступать?

— Этого я не знаю.

— А кто знает?

Базо посмотрел на Танасе, сидевшую у его ног.

— Мы не случайно собрались именно в этой долине, — ответил он. — Если никто не возражает, моя жена, приближенная Умлимо и посвященная в тайны колдовства, пойдет в священную пещеру, чтобы выслушать пророчицу.

— Тогда пусть идет сейчас же!

— Нет, баба. — Танасе склонила голову в почтительном поклоне. — Мы должны ждать, пока Умлимо пришлет за нами.

Местами шрамы стянули тело Базо в тугие узлы: пулеметные пули нанесли огромный ущерб. Левая рука (хорошо, что не правая) была изувечена на всю жизнь — она вывернулась и стала короче. После долгих пеших переходов, упражнений с оружием или нервного напряжения мышцы невыносимо болели.

В маленькой тростниковой хижине Танасе стояла на коленях возле мужа. Она отчетливо видела сжатые мускулы и натянутые жилы, которые змеились под темной кожей, словно черные мамбы, пытающиеся выскользнуть из мешка. Сильными пальцами Танасе втирала мазь из жира и трав в бугрившиеся вдоль позвоночника мышцы, потом между лопатками и вверх по шее до затылка. Базо постанывал от сладкой боли, которую причиняли ее твердые, как камень, пальцы. Постепенно он расслабился, и завязанные узлами мускулы обмякли.

— Что бы я без тебя делал, — пробормотал он.

— Я появилась на свет исключительно для того, чтобы угождать тебе, — ответила она.

Базо покачал головой:

— Мы с тобой родились для достижения какой-то цели, которая нам пока неведома. Мы оба знаем, что мы разные.

Танасе прижала палец к его губам, призывая к молчанию.

— Об этом утром поговорим.

Положив руки ему на плечи, она заставила его лечь спиной на тростниковую подстилку и начала растирать стянутые мышцы груди и плоского живота. Под ее пальцами Базо был податлив, как глина.

— Сегодня ночью есть только ты и я, — мурлыкнула она, словно львица возле добычи, наслаждаясь своей властью над ним. И в то же время грудь сжимала всепоглощающая нежность. — Во всем мире нет никого, кроме нас с тобой.

Склонившись, Танасе лизнула кончиком языка шрамы от пуль — Базо возбудился так, что она не могла обхватить его длинными пальцами.

Базо хотел было сесть, но Танасе удержала его и, стянув с себя передник, одним движением оказалась сверху — оба непроизвольно вскрикнули от жаркого, невыносимого влечения, и их унес безудержный поток внезапной страсти.

Когда поток схлынул, Танасе положила голову Базо себе на грудь и баюкала, как ребенка, пока его дыхание не стало ровным и глубоким. Она не уснула вместе с ним, а лежала тихонько в темной хижине, удивляясь, как ярость и сострадание могут одновременно властвовать над ее душой.

«Мне никогда не будет покоя, — вдруг поняла Танасе. — И ему тоже».

И она с тоской думала о любимом мужчине и о том, что должна направлять и подталкивать его навстречу судьбе, которая ждала их обоих.

На третий день из пещеры Умлимо к ожидавшим в поселке индунам спустилась посланница — хорошенькая девочка с серьезным лицом и мудрым всепонимающим взглядом. Она едва начала превращаться в девушку: темные соски слегка набухли, в глубокой впадинке между бедрами появился первый пушок. На шее девочка носила талисман, который узнала только Танасе: это был знак, что однажды девочка, в свою очередь, наденет священную накидку и займет место Умлимо в жуткой пещере в скале над поселком.

Посланница инстинктивно посмотрела на сидевшую в стороне от мужчин Танасе, и та, сделав рукой тайный знак посвященных, показала взглядом на Сомабулу, старшего из вождей. В нерешительности ребенка проявился один из признаков быстрого распада общества: во времена королей каждый матабеле, независимо от возраста, без всяких сомнений знал порядок иерархии.

Сомабула поднялся, собираясь последовать за девочкой. Вместе с ним встали и его единокровные братья Бабиаан и Ганданг.

— Ты тоже, Базо, — велел Сомабула, и хотя Базо был гораздо моложе и рангом ниже многих других, никто не протестовал против того, чтобы он присоединился к старшим.

Юная колдунья взяла за руку Танасе, свою сестру в темном мире духов, и повела ее вверх по тропе. Мужчины шли следом. Вход в пещеру протянулся шагов на сто в ширину, зато низкий потолок едва не задевал макушку. Давным-давно вход укрепили стеной из камня, обработанного так же, как каменные блоки в руинах Великого Зимбабве, но здесь они развалились, оставив провалы, похожие на выпавшие зубы старика.

Подойдя к пещере, все невольно остановились. Четверо индун держались тесной кучкой позади, точно искали поддержки друг у друга. Мужчины, сражавшиеся в кровопролитных боях и бежавшие на пулеметы в лагере белых, со страхом смотрели на черное отверстие в скале.

В тишине вдруг раздался голос — он шел откуда-то сверху, прямо из голой гранитной скалы, покрытой пятнами лишайника, и в нем дрожали нестройные нотки древнего безумия.

— Пусть индуны рода Кумало войдут в священное место!

Четверо воинов испуганно подняли взгляды и никого не увидели. Ни один из вождей не нашел в себе храбрости ответить.

Лишь Танасе почувствовала, как в ее ладони рука девочки слегка дрогнула от напряжения. Танасе хорошо разбиралась в колдовстве и знала, что преемниц Умлимо учат искусству чревовещания. Юная колдунья хорошо овладела этим навыком, и Танасе непроизвольно поежилась, подумав о том, какие еще страшные приемы придется освоить этой девочке и какие жуткие испытания она уже прошла. Охваченная состраданием, Танасе стиснула узкую ладонь ребенка, и они вместе вошли в обвалившийся проход.

Позади четверо храбрых воинов сгрудились в кучку, точно застенчивые дети, тревожно оглядываясь по сторонам, то и дело спотыкаясь на неровном полу. Проход сузился, и Танасе мрачно усмехнулась: темнота очень кстати — если бы вожди разглядели, какие стены окружают их с обеих сторон, то при виде такого ужаса боевая храбрость могла бы улетучиться.

Когда-то в древности, задолго до тех времен, о которых сохранились предания у племен розви и каранга, за много поколений до того, как храбрый Мзиликази привел народ матабеле в холмы Матопо, здесь прошли другие захватчики, опустошая землю и убивая всех на своем пути, не щадя ни женщин, ни детей, ни даже домашний скот. Возможно, это была Манатасси, легендарная королева-завоевательница, во главе с ее безжалостными ордами.

Перепуганные туземцы укрылись в тайной долине, но завоеватели прорвались сквозь узкий проход. Тогда несчастные попытались найти спасение в пещере. Каменный потолок над головой до сих пор покрывала копоть: захватчики не стали осаждать пещеру, а попросту разобрали защитную стену, закрыли выход грудами зеленых веток и подожгли их. Все племя погибло — сохранились только прокопченные дымом мумии. Так они и лежали здесь, сваленные в кучи до самого потолка.

Танасе во главе маленькой группы углублялась все дальше в пещеру. Где-то впереди замерцал тусклый голубоватый свет, постепенно усиливаясь. Базо вскрикнул и показал на груды человеческих останков у стены. Местами похожая на пергамент высохшая плоть отстала, открывая ухмыляющиеся черепа. Руки скелетов жутко скрючились, словно приветствуя проходящих путников. Несмотря на прохладу полутемной пещеры, вожди покрылись потом, чувствуя тошноту и священный трепет.

Танасе с девочкой привычно и уверенно шли по извилистой тропе, которая вывела к глубокой естественной выемке. Из узкой трещины в сводчатом потолке вниз падал единственный луч света. Над устроенным на дне впадины очагом медленно извивались завитки голубоватого дыма, поднимаясь к отверстию наверху. Танасе с девочкой спустились по каменным ступеням на гладкий, покрытый песком пол углубления. Повинуясь знаку Танасе, индуны с облегчением сели на корточки возле дымящегося костерка.

Выпустив руку девочки, Танасе устроилась немного в стороне, позади мужчин. Юная колдунья подошла к дальней стене, где стояли большие округлые кувшины из глины. Взяв пригоршню трав из кувшина, она бросила ее в огонь — огромное облако желтого дыма мгновенно взлетело к потолку и рассеялось. Индуны вздрогнули, вскрикнув от суеверного ужаса: с другой стороны костра стояло безобразное существо с белой шелушащейся кожей.

Судя по громадным обвисшим грудям с ярко-розовыми, точно обваренными, сосками, это была женщина: совершенно обнаженная, с рыхлыми жировыми складками на животе, нависающими над белой, точно покрытая инеем зимняя трава, густой порослью лобковых волос. На широкой плоской переносице и бледных щеках лишенная пигмента кожа облупилась, бедра были покрыты россыпями крупных веснушек. Низкий лоб и широкие тонкие губы делали женщину-альбиноса похожей на жабу. Скрестив толстые руки на животе, она села, широко раздвинув ноги, на коврик из шкуры зебры и пристально уставилась на мужчин.

— Я вижу тебя, избранница духов, — сказал Сомабула. Несмотря на все усилия, его голос невольно дрогнул.

Умлимо не ответила на приветствие, и Сомабула замолчал, усевшись на пятки. Юная колдунья повозилась возле горшков, потом подошла к жирной женщине-альбиносу и протянула ей глиняную трубку.

Умлимо зажала длинный тростниковый стебель в тонких белесых губах; девочка голыми руками взяла из костра горящий уголек и положила его на комок листьев в трубке. Листья загорелись, потрескивая. Умлимо медленно сделала глубокую затяжку — дым вытек из обезьяньих ноздрей. Сидевшие в ожидании мужчины почувствовали тяжелый сладковатый запах инсангу.

Видения снисходили на пророчиц по-разному. Когда Танасе еще обладала даром предвидения, с ней случались непроизвольные конвульсии, во время которых голоса духов говорили через нее. Безобразная преемница Танасе была вынуждена прибегать к трубке, набитой дикой коноплей.

Семена и цветы конопли раздавливали в зеленую массу и скатывали в шарики, которые сушили на солнце, — с их помощью Умлимо получала доступ в мир духов.

Она молча курила: сделав десяток коротких затяжек, колдунья задержала дыхание, пока бледное лицо не распухло, а красноватые глаза не остекленели. Тогда она одним мощным выдохом выпустила дым и начала все сначала. Поглощенные наблюдением за Умлимо, вожди не сразу заметили тихое царапанье, доносившееся с пола пещеры. Первым очнулся Базо. Он вздрогнул, невольно ахнув, и схватил отца за руку. Ганданг вскрикнул от ужаса и тревоги и стал подниматься, но остановился, услышав голос Танасе.

— Не двигайтесь. Это опасно, — настойчиво прошептала она.

Ганданг сел на место и замер.

Из темных глубин пещеры на покрытый песком пол выползло похожее на рака существо и двинулось к месту, где сидела Умлимо. Отблески костра засверкали на гладком панцире создания, когда оно принялось карабкаться на жирную белесую тушу. Вцепившись паучьими лапками в жесткие белые завитки лобковых волос, существо помедлило, поднимая и опуская длинный, разделенный на сегменты хвост, потом поползло по толстым складкам на животе и свесилось с обвисшей груди, точно ядовитый фрукт с ветки. Продолжая свой путь наверх, оно вскарабкалось на плечи, оказавшись у самого уха колдуньи.

Умлимо как ни в чем не бывало потягивала наркотический дым из трубки, глядя на вождей невидящими красноватыми глазами. Огромный глянцевый скорпион прополз по ее виску и добрался до середины покрытого струпьями лба. Там он свесился головой вниз, изогнув кверху хвост длиной с палец.

Умлимо забормотала на неизвестном языке, слюна вспенилась на ярко-розовых губах. В ответ на странное бормотание скорпион принялся сгибать и разгибать хвост, и на кончике красного жала выступила прозрачная капля яда, сверкавшая, словно бриллиант, в полумраке пещеры.

Умлимо вновь забормотала нечто непонятное хриплым напряженным голосом.

— Что она говорит? — прошептал Базо, повернувшись к Танасе. — На каком языке?

— На тайном языке посвященных, — тихонько объяснила Танасе. — Она приглашает духов войти в ее тело.

Медленно протянув руку, Умлимо сняла со лба скорпиона, зажав голову и тело в ладони — длинный хвост яростно бил из стороны в сторону. Она поднесла ядовитую гадину к груди, и жало глубоко воткнулось в уродливую розовую плоть. Умлимо словно бы и не заметила укуса. Скорпион вновь и вновь вонзал жало, оставляя на мягкой груди крохотные красные точки.

— Она же умрет! — ахнул Базо.

— Не вмешивайся! — прошипела Танасе. — Умлимо не простая женщина. Яд не повредит ей, а всего лишь откроет ее душу духам.

Умлимо оторвала скорпиона от груди и бросила в пламя: тот скорчился и обуглился. Умлимо вдруг дико закричала.

— Духи входят, — прошептала Танасе.

Рот Умлимо раскрылся, на подбородок поползли струйки слюны и раздались три или четыре разных голоса одновременно — мужских, женских, звериных. Они перекрикивали друг друга, пока один не поднялся над остальными, заглушив их. Говорил мужчина на загадочном языке, даже интонация и ударение звучали совершенно чуждо, но Танасе легко перевела его слова:

— Когда полуденное солнце потемнеет от крыльев, когда весной у деревьев облетят листья, тогда, воины матабеле, наточите лезвия ассегаев.

Индуны кивнули: это пророчество они уже слышали, хотя так и не смогли разгадать его смысл. Умлимо часто повторялась, и ее предсказания всегда были туманны. Именно эти слова пророчицы Базо и Танасе разнесли по всему Матабелеленду в своих странствиях от крааля к краалю.

Толстая прорицательница с пыхтением замахала руками, будто сражаясь с невидимым противником. Красноватые глаза вращались в орбитах независимо друг от друга, придавая ей жуткий вид. Умлимо прищурилась и заскрежетала зубами, точно собака, грызущая кость.

Девочка-колдунья тихонько поднялась со своего места между горшками и, склонившись над Умлимо, бросила ей в лицо щепотку вонючего красного порошка. Конвульсии стихли, крепко сжатые челюсти раскрылись — раздался новый голос, почти не похожий на человеческий. Он говорил гортанно, невнятно, на том же самом странном диалекте. Танасе напряженно склонилась вперед, ловя каждое слово.

— Когда быки лягут на землю, уткнувшись мордами в хвосты, и не смогут подняться, тогда соберитесь с духом, воины матабеле, и будьте готовы выступить, — перевела она для вождей.

Второе пророчество слегка отличалось оттого, которое вожди слышали раньше. Индуны задумались, осмысливая слова Умлимо. Прорицательница вдруг упала ничком и вяло забилась, как бесхребетная медуза. Постепенно конвульсии стихли. Колдунья лежала неподвижно, как мертвая.

Ганданг собрался встать, но Танасе предостерегающе прошипела, и он сел на место. Все ждали. В пещере слышалось только потрескивание веток в костре и шорох крыльев летучих мышей высоко под сводчатым потолком.

Прорицательницу вновь затрясло, спина изогнулась дугой, показалось уродливое лицо. На этот раз раздался звонкий детский голос, говоривший на языке матабеле, и перевода не потребовалось.

— Когда великий крест поглотит безрогий скот, пусть разразится буря.

Голова Умлимо безвольно упала, и девочка-колдунья накрыла свою повелительницу пушистой накидкой из шкур шакалов.

— Теперь все, — сказала Танасе. — Больше пророчеств не будет.

Четверо вождей, облегченно вздохнув, поднялись и с опаской пошли обратно по мрачному проходу через пещеры. Завидев впереди солнечный свет, они ускорили шаг и вылетели наружу, стыдливо отводя глаза, смущенные своей непристойной поспешностью.

В тот вечер, сидя под навесом в долине Умлимо, Сомабула повторил предсказания пророчицы собравшимся вождям. Индуны кивнули, услышав две знакомые загадки, над которыми безуспешно ломали голову не первый день. «Слова Умлимо станут понятны, когда время придет, — так было всегда», — решили вожди.

Потом Сомабула повторил третье пророчество — новую загадку: «Когда великий крест поглотит безрогий скот, пусть разразится буря».

Индуны принялись обсуждать скрытый смысл предсказания, нюхая табак и передавая из рук в руки кувшины с пивом. После того как все высказались, Сомабула посмотрел на Танасе, которая сидела в стороне, прикрыв сына кожаной накидкой от ночного холода.

— Что означает третье пророчество? — спросил главный вождь.

— Самой Умлимо это неведомо, — ответила Танасе. — Мне лишь известно, что когда наши предки впервые увидели белых всадников, то приняли лошадей за безрогий скот.

— Дело в лошадях? — задумчиво спросил Ганданг.

— Возможно, — согласилась Танасе. — Однако каждое слово Умлимо может иметь столько смыслов, сколько крокодилов в реке Лимпопо.

— А крест? О каком великом кресте говорит пророчество? — спросил Базо.

— Это знак трехголового бога белых, — пояснил Ганданг. — Моя старшая жена Джуба, Маленькая Голубка, носит его на шее. Миссионерка в Ками окропила ей голову водой и потом дала крест.

— Разве может бог белых поглотить их лошадей? — усомнился Бабиаан. — Он ведь должен белых защищать, а не уничтожать.

Дискуссия продолжалась, костер догорал, а над долиной неторопливо поворачивался огромный небесный купол, усыпанный сияющими звездами.

На юге, среди множества небесных тел, сверкали четыре яркие звезды, которые матабеле называли «Сыновья Манатасси». Согласно легенде, безжалостная королева Манатасси задушила сыновей при рождении, чтобы ни один из них не смог захватить у нее власть. Души младенцев вознеслись на небеса и сияли там вечными свидетелями жестокости матери.

Индуны понятия не имели, что эти самые звезды белые называют Южным Крестом.

Ральф Баллантайн ошибся в своих предсказаниях: когда они вернулись в лагерь, выяснилось, что мистер Родс с приближенными и не собирался никуда уезжать. Великолепная карета стояла на том же месте, а рядом с ней — десяток других потрепанных и разваливающихся экипажей, а также велосипед, на котором шины заменили полосками буйволиной шкуры.

— Мистер Родс устроился здесь, как у себя дома! — возмущенно заявила Кэти, едва они с Ральфом остались наедине в палатке с ванной. — Я перестаралась, сделав лагерь слишком уютным, и теперь Родс забрал его у меня!

— Мистер Родс всегда так поступает, — философски заметил Ральф, снимая вонючую рубашку и бросая ее в дальний угол. — Я спал в этой рубашке пять ночей подряд! Она просто стоит от грязи.

— Ральф, ты меня не слушаешь? — Кэти разгневанно топнула ногой. — Это мой дом! Другого у меня нет… Знаешь, что мне сказал мистер Родс?

— А еще мыло найдется? — поинтересовался Ральф, стягивая брюки. — Одного куска не хватит.

— Он сказал: «Пока мы здесь, миссис Баллантайн, Джордан будет заведовать кухней. Он знает мои вкусы». Как тебе это нравится?

— Джордан прекрасно готовит.

Ральф осторожно влез в ванну и закряхтел — голые ягодицы оказались в почти кипящей воде.

— Меня выставили с собственной кухни!

— Залезай! — велел Ральф.

Кэти смолкла и недоуменно уставилась на мужа:

— Что?

Вместо ответа он схватил ее за лодыжку и, пропустив мимо ушей вопли протеста, опрокинул в ванну. Горячая вода и мыльные хлопья забрызгали парусиновые стены палатки. Ральф наконец выпустил мокрую по пояс жену.

Обнаженная Кэти уселась в оцинкованную ванну спиной к мужу, подтянув колени к подбородку и уложив мокрые волосы на макушке. Миссис Баллантайн все никак не могла успокоиться.

— Даже Луиза не вынесла его высокомерия и ненависти к женщинам! Она заставила твоего отца отвезти ее обратно в Кингс-Линн, и теперь я одна должна терпеть выходки мистера Родса!

— Ты всегда была храброй девочкой. — Ральф ласково провел мочалкой по гладкой спине жены.

— По всему Матабелеленду разнесся слух, что Родс здесь и что виски наливают бесплатно. Сюда стянулись все бездельники и лоботрясы!

— Мистер Родс — человек щедрый, — согласился Ральф. Мочалка скользнула со спины через плечо Кэти и дальше вниз.

— Виски-то твое! — Кэти поймала мужа за руку, прежде чем мочалка успела добраться до места назначения.

— Вот нахал! — Ральфа наконец проняло. — Надо от него избавиться. В Булавайо бутылка виски идет по десять фунтов. — Ему удалось опустить мочалку чуть ниже.

— Ральф, щекотно! — заерзала Кэти.

Он продолжал, не обращая внимания на протесты.

— Когда приезжают твои сестры?

— Они прислали гонца, будут здесь к закату. Ральф, сейчас же отдай мне мочалку!

— Вот тогда и посмотрим, насколько крепкие нервы у мистера Родса…

— Ральф, спасибо большое, но это я и сама могу! Отдай мочалку!

— А заодно проверим, насколько хороши рефлексы Гарри Меллоу…

— Ральф, ты с ума сошел! Мы ведь в ванне…

— Одним ударом разделаемся с ними обоими.

— Ральф, ну нельзя же! Нет, только не в ванне!

— Джордан уберется с твоей кухни, Гарри Меллоу возглавит работы на шахте Харкнесса, а мистер Родс поспешно отправится в Булавайо через час после приезда близнецов…

— Ральф, милый, да замолчи же наконец! Я не могу думать о двух вещах одновременно, — мурлыкнула Кэти.

Сцена за столом в палатке-столовой ничуть не изменилась с прошлого раза — будто Ральф смотрел на одну из композиций мадам Тюссо. Мистер Родс в той же самой одежде по-прежнему сидел в центре, завораживая окружающих своим обаянием.

Единственным изменением была очередь просителей у длинного стола: как гиен и шакалов привлекает добыча льва, так репутация и состояние Родса неудержимо притягивали разношерстную компанию неудачливых старателей, искателей концессий и безденежных авантюристов с грандиозными планами.

В Матабелеленде появилась мода выражать свою индивидуальность невероятными головными уборами. В очереди просителей перед мистером Родсом красовались шотландское кепи с орлиным пером, приколотым брошкой из кусочка желтого кварца, высокая шапка из бобровой шкуры с зеленой ленточкой святого Патрика и мексиканское сомбреро с великолепной вышивкой.

Мистер Родс любил говорить, а не слушать и резко оборвал путаный рассказ владельца сомбреро о горестной жизни.

— Значит, Африка вам надоела? Но денег на билет у вас нет, так?

— Именно так, мистер Родс! Видите ли, моя старушка мать…

— Джордан, выдай ему расписку, чтобы хватило на дорогу домой, и запиши расходы на мой личный счет. — Родс отмахнулся от благодарностей, и его взгляд упал на появившегося в палатке Ральфа. — Гарри сказал, что ваша поездка прошла весьма успешно. По его расчетам, в месторождении Харкнесса тридцать унций золота на тонну — в тридцать раз больше, чем в лучшей жиле Витватерсранда. По-моему, пора открывать шампанское. Джордан, у нас ведь еще осталось несколько бутылок «Поммери» урожая восемьдесят седьмого года?

«По крайней мере в отличие от виски шампанское не за мой счет», — подумал Ральф, поднимая бокал и послушно присоединяясь к тосту «За шахту Харкнесса!».

— Что вы там с законами удумали? — недовольно повернулся он к доктору Линдеру Старру Джеймсону. — Я слышал от Гарри, что вы принимаете американский вариант законов о добыче полезных ископаемых.

— У вас есть возражения? — вспыхнул Джеймсон. Рыжеватые усики встопорщились.

— Американские законы составили юристы с целью обеспечить себе щедрые вознаграждения до конца дней. Новые законы в Витватерсранде намного проще и гораздо удобнее в использовании. Неужели вам мало, что компания грабит нас, присваивая половину прибыли? — Только тут Ральфа осенило, что американские законы вполне могли быть прикрытием, за которым Родс будет искусно маневрировать как вздумается.

— Мой юный Баллантайн… — Доктор Джеймсон пригладил усы и смиренно моргнул. — Не забывайте, кому принадлежат эти земли. Не забывайте, кто оплатил расходы на оккупацию Машоналенда и войну в Матабелеленде.

— Правительство и оплатило, посредством частной компании. — Ральф сжал лежащие на столе руки в кулаки — несмотря на попытки сдержаться, в нем снова вспыхнул гнев. — Той самой компании, которой принадлежат полиция и суды. А если у меня возникнут разногласия с компанией, где будет проводиться разбирательство? Не в магистрате же, принадлежащем самой компании!

— Истории известны прецеденты, — примирительно заговорил мистер Родс, хотя в глазах читалось совершенно другое. — Британская Ост-Индская компания…

Ральф резко оборвал его:

— В конце концов британскому правительству пришлось забрать Индию из рук этих пиратов Клайва, Гастингса и им подобных по причине коррупции и угнетения туземцев. Восстание сипаев стало логическим следствием их правления.

— Мистер Баллантайн! — От волнения или злости голос Родса всегда становился визгливым. — Я попросил бы вас забрать свои слова обратно, поскольку ваши замечания исторически неверны и к тому же имеют оскорбительный оттенок!

— Целиком и полностью беру свои слова обратно. — Ральф разозлился на себя: обычно ему хватало выдержки не отвечать на провокации. От прямого столкновения с Сесилом Джоном Родсом он ничего не выиграет. — Я уверен, что нам не потребуются услуги магистрата компании, — дружелюбно улыбнулся он.

Мистер Родс ответил не менее дружелюбной улыбкой и поднял бокал, хотя глаза холодно блеснули.

— За глубокую шахту и еще более глубокую дружбу! — сказал он.

Лишь один из присутствующих понял, что Родс бросил вызов.

Джордан заерзал на складном стуле в глубине палатки. Он хорошо знал — и любил — обоих противников.

С Ральфом Джордан разделил одинокое бурное детство: старший брат защищал и утешал в плохие времена и был веселым другом в хорошие. Глядя на Ральфа теперь, Джордану с трудом верилось, что родные братья могут настолько отличаться друг от друга: младший — светловолосый, худощавый, изящный; старший — темноволосый, мускулистый и сильный. Один — мягкий и скромный, другой — жесткий, напористый и беспощадный, вполне оправдывающий данное ему друзьями-матабеле имя Ястреб.

Джордан невольно перевел взгляд на плотно сложенного гиганта, сидевшего напротив, и почувствовал даже нелюбовь, а религиозный экстаз, не замечая физических изменений, которые произошли за несколько коротких лет в его обожаемом покровителе. И без того крупное тело Родса разбухло еще больше, лицо расплылось и загрубело. Больное сердце не справлялось с нагрузкой, и кожа стала синеватой. На лбу появились залысины, рыжеватые кудри подернулись сединой на висках. Как любящая женщина не обращает внимания на внешний вид своего избранника, так Джордан не замечал следов болезни, страданий и быстротекущего времени. Он смотрел в глубину и видел несгибаемый характер, который и был истинным источником огромной власти, заставляя окружающих повиноваться.

Джордану хотелось с криком броситься к любимому брату, физически удержать его от безумной глупости. Нельзя превращать такого могущественного человека в своего врага. Все, совершившие эту глупость, жестоко за нее поплатились.

И вдруг тошнотворно засосало под ложечкой, и Джордан понял, на чью сторону встанет, если придется выбирать свое место в этом жутком противостоянии. Он — человек Родса, это выше братской любви и семейных уз. Весь, целиком, до последнего вздора, он принадлежит мистеру Родсу.

Джордан отчаянно пытался найти какой-нибудь невинный предлог, чтобы разрядить напряжение, возникшее между двумя самыми близкими людьми, но спасение пришло из-за ограды лагеря. Раздались восторженные крики прислуги, заливистый лай собак, скрип колес и женские визги. Суматоха привлекла всеобщее внимание, и только Джордан, не сводивший глаз с лица старшего брата, заметил промелькнувшие на нем хитрецу и самодовольство.

— Кажется, у нас гости. — Ральф встал из-за стола.

В воротах появились близнецы.

Как и ожидал Ральф, первой шла Виктория. Под тонкой юбкой проступали длинные стройные ноги. Презрев приличия, она сняла туфли и несла их в руке, другой рукой придерживая повисшего на ней Джонатана.

— Вики! Вики, что ты мне принесла? — верещал малыш, точно дикий поросенок, потерявший сосок матери.

— Поцелуй в щечку и шлепок по мягкому месту! — засмеялась девушка, обнимая племянника.

Смеялась она громко, искренне и заразительно. Рот был великоват, зато прекрасно очерченные губы казались бархатистыми, как лепестки розы, большие ровные зубы сверкали белизной фарфора, а между ними виднелся кончик розового кошачьего язычка. Широко посаженные зеленые глаза блестели, нежную белую кожу истинной англичанки не испортили ни тропическое солнце, ни громадные дозы антималярийного хинина. Густые завитки рыжеватых волос непокорными волнами спадали на плечи, делая Вики еще более симпатичной.

Она привлекла внимание всех мужчин, включая самого мистера Родса. Однако из всех она выбрала Ральфа, бросилась к нему и обняла, все еще прижимая к себе Джонатана. Вики выросла: теперь, чтобы чмокнуть кузена, ей было достаточно привстать на цыпочки. Она не стала затягивать поцелуй надолго — губы у нее оказались мягкие и влажные, а сквозь тонкую ткань блузки чувствовались упругие теплые груди. Вики прижалась к Ральфу бедрами, и он, точно пронзенный ударом тока, поспешно отстранился. На мгновение зеленые глаза уставились на него с насмешливым вызовом. Девушка сама пока толком не понимала, что делает, и лишь упивалась пьянящим ощущением власти над представителями мужского пола — власти, границ которой еще не знала.

Передав Джонатана отцу, она бросилась в объятия Джордана.

— Милый Джордан! Мы ужасно по тебе соскучились!

Вики пустилась в пляс с кузеном. Волосы девушки развевались, она весело напевала.

Заметив на лице мистера Родса шок и неуверенность, Ральф ухмыльнулся и выпустил Джонатана. Малыш немедленно бросился к Вики и, уцепившись за юбку, звонко завопил, усиливая суматоху.

Ральф повернулся к Элизабет. Одного роста с сестрой, худенькая и гибкая, словно танцовщица, с узкой талией и длинной шеей, она была чуть темнее Вики. Волосы цвета красного дерева рдели на солнце, кожа загорела до золотистого оттенка тигровых глаз. Тихому голосу и мурлычущему смеху противоречили шаловливый изгиб губ, задорный наклон головы и осознанная женственность во взгляде.

Элизабет высвободилась из объятий Кэти и подошла к Ральфу.

— Мой милый зятек, — пробормотала она.

Ральф живо вспомнил, что, несмотря на тихий голос и сдержанные манеры, именно Элизабет была главной подстрекательницей всех проказ близнецов. Вблизи ее красота становилась очевидна — не такая броская, как у Вики, зато черты лица более правильные. В глазах цвета дикого меда темнела пугающая глубина.

Поцелуй Элизабет тоже не стала затягивать, а вот в ее объятиях было куда больше страсти, чем у сестры. Отпустив Ральфа, она скосила на него глаза в притворной невинности, которая разила вернее бесстыдства. Ральф посмотрел на Кэти, изобразив на лице покорность судьбе и надеясь, что жена по-прежнему считает, будто он старательно держится подальше от близнецов только из-за их шумного характера и ребяческого поведения.

Раскрасневшись и запыхавшись, Вики выпустила Джордана и, уперев руки в бока, обратилась к Ральфу:

— Разве ты не собираешься нас представить?

— Мистер Родс, позвольте представить вам моих своячениц, — с наслаждением произнес Ральф.

— О, знаменитый мистер Родс! — театрально выдохнула Вики. В зеленых глазах сверкнули искорки. — Какая честь познакомиться с покорителем народа матабеле! Видите ли, король Лобенгула был другом нашей семьи.

— Простите мою сестру, мистер Родс! — Элизабет смиренно присела в реверансе. — Она не хотела вас обидеть, просто наши родители стали первыми миссионерами в Матабелеленде, и наш отец отдал жизнь, пытаясь помочь Лобенгуле, когда ваши войска безжалостно преследовали короля. Моя мать…

— Милая барышня, мне прекрасно известна ваша мать, — резко оборвал ее Родс.

— Тем лучше, — учтиво вставила Вики. — Тогда вы сумеете по достоинству оценить ее подарок, который она передала для вас.

Из кармана в длинной юбке Вики достала тонкую книжечку в картонном, а не кожаном переплете, напечатанную на желтоватой бумаге плохого качества. Едва прочитав название выложенной на стол книги, мистер Родс заиграл желваками. Даже Ральф слегка перепугался. Он рассчитывал на какую-нибудь дерзкую выходку близнецов, но это уж чересчур…

Книга называлась «Рядовой Хэккет в Матабелеленде» и вышла под именем Робин Баллантайн: мать близнецов решила воспользоваться девичьей фамилией. Скорее всего все присутствующие уже прочитали тонкий томик или по крайней мере знали о нем понаслышке. Если бы Вики бросила на стол живую мамбу, это вызвало бы гораздо меньший переполох.

Содержание данного сочинения представляло такую опасность, что его отвергли три известных лондонских издательства, и Робин Сент-Джон пришлось опубликовать рукопись за свой счет. Книга мгновенно стала сенсацией: за полгода продали почти двести тысяч экземпляров, появились обширные рецензии чуть ли не в каждой крупной газете как в Англии, так и в колониях. Фронтиспис задавал тон всему остальному: на расплывчатой фотографии десяток белых в форме Британской южноафриканской компании смотрели на четырех полуобнаженных матабеле, вздернутых на раскидистых ветвях высокого тикового дерева. Подписи не было, а лица белых на размытом снимке узнать невозможно.

Мистер Родс открыл книгу как раз на жуткой картинке.

— Это четверо индун матабеле, которые получили ранения в битве на Бембези и предпочли покончить с собой, лишь бы не сдаваться нашим войскам, — проворчал он и с раздражением захлопнул книгу. — Никакие они не жертвы ужасных зверств, как написано в этой гнусной скандальной книжонке!

— О, мистер Родс, мама очень расстроится, узнав, что вам не понравилось ее произведение! — мило огорчилась Виктория.

В книге описывались выдуманные приключения рядового Хэккета из экспедиционного отряда Британской южноафриканской компании: он с энтузиазмом участвовал в уничтожении матабеле огнем пулеметов, в погоне за выжившими, их убийстве, в поджоге краалей, захвате скота, в изнасиловании девушек племени. Отстав от своих, рядовой Хэккет проводит ночь на безлюдном холме. К его костру выходит загадочный белый незнакомец.

«Я вижу, вам тоже довелось сражаться, — заметил Хэккет, разглядывая ноги чужака. — Боже мой, в обе сразу! Да еще насквозь. Досталось же вам!»

«Это произошло давным-давно», — ответил незнакомец.

Дальнейшее описание, особенно прекрасное кроткое лицо и всепонимающие голубые глаза, не оставляет у читателя никаких сомнений в том, кто имеется в виду. Незнакомец вдруг обращается к юному Хэккету с многословной речью: «Донеси до Англии мое послание. Пойди к великим людям и спроси у них: “Где меч, данный вам, чтобы творить правосудие и защищать слабых? Как он оказался в руках людей, жаждущих золота, людей, для которых души и тела человеческие — всего лишь фишки в игре? Эти люди превратили меч, данный великим, в орудие добычи золота, подобно рылу свиньи, выкапывающей земляные орехи!”».

«Неудивительно, что мистер Родс отодвинул книгу и вытер ладонь о лацкан мятой куртки», — с улыбкой подумал Ральф.

— Мистер Родс, — пробормотала Вики с ангельским видом, сделав большие глаза, — прочитайте хотя бы посвящение, которое написала для вас мама. — Девушка взяла в руки отодвинутый томик и открыла на форзаце. — «Сесилу Джону Родсу, без подвигов которого эта книга никогда не была бы написана».

— Ральф, благодарю за гостеприимство, — тихо сказал мистер Родс, с достоинством вставая из-за стола. — Пожалуй, мы с доктором Джимом продолжим наш путь в Булавайо. Мы и так здесь задержались. — Он посмотрел на Джордана: — Мулы хорошо отдохнули. Джордан, ночь сегодня будет лунная?

— Да, сегодня хорошая луна и ясное небо, — с готовностью ответил Джордан. — На дороге будет светло.

— Значит, выступаем вечером?

Это был не вопрос, а приказ. Мистер Родс, не дожидаясь ответа, тяжело зашагал к своей палатке. Коротышка-доктор чопорно последовал за ним. Едва они скрылись из виду, как близнецы захохотали и восторженно обнялись.

— Мама была бы очень тобой довольна, Виктория Изабель…

— А вот я недоволен! — оборвал их побледневший Джордан, дрожа от ярости. — Вы невоспитанные и глупые девчонки!

— Милый Джордан! — завопила Вики, схватив его за руку. — Ну не злись. Мы тебя обожаем!

— Да-да, мы обе тебя обожаем! — Элизабет схватила кузена за другую руку, но он вырвался из хватки близнецов.

— Легкомысленные девчонки! Вы даже представить себе не можете, в какую опасную игру ввязались и чем она грозит — и не только вам самим! — Джордан отошел от близнецов, задержавшись на секунду перед старшим братом. — И ты тоже, Ральф, понятия об этом не имеешь. — Он положил руку на плечо брата и заговорил более мягким тоном: — Пожалуйста, будь осторожен — если уж не ради себя, то хотя бы ради меня.

С этими словами Джордан последовал за своим повелителем.

Из кармана жилетки Ральф театральным жестом вытащил золотые часы и вгляделся в циферблат.

— Шестнадцать минут — и в лагере пусто! Похоже, вы поставили новый рекорд, — сказал он близнецам, вернул часы на место и обнял Кэти за плечи. — Ну вот, любимая моя, в твоем доме не осталось ни одного чужака.

— Не совсем так, — раздался голос с мягким акцентом уроженца штата Кентукки.

Поднявшись с бревна, на котором сидел, Гарри Меллоу снял шляпу с кудрявой головы. Близнецы изумленно посмотрели на незнакомца, переглянулись и вдруг разительно изменились. Лиззи одернула юбку, Вики откинула с лица густые локоны, и обе сестры превратились в настоящих леди.

— Кузен Ральф, будьте любезны представить молодого человека.

Вики заговорила настолько изысканно, что Ральф невольно посмотрел на нее, не поверив своим ушам.

Запряженная мулами карета уехала, но один из приближенных мистера Родса остался.

— Что ты сказал мистеру Родсу? — спросила Кэти, наблюдая за удаляющимся экипажем, который выглядел черной тенью на залитой лунным светом дороге.

— Сказал, что Гарри мне нужен на пару дней, чтобы помочь разметить месторождение Харкнесса.

Ральф раскурил последнюю задень сигарету и повел Кэти на неторопливую прогулку вокруг лагеря — ежевечерний ритуал их семейной жизни, время умиротворенности и восхитительного предвкушения, время обсуждать события дня сегодняшнего и строить планы на завтра. Кэти держала мужа под руку, при ходьбе их бедра слегка соприкасались, и вскоре супруги естественно оказывались на широкой мягкой постели в палатке.

— Это правда? — поинтересовалась Кэти.

— Наполовину, — признался Ральф. — Гарри мне нужен не на пару дней, а лет на десять — двадцать.

— Если ты добьешься своего, то станешь одним из немногих, кому удалось обыграть мистера Родса, — ему это не понравится…

— Слышишь? — перебил ее Ральф.

За внутренней оградой горел костер, доносились звуки банджо. Умелые пальцы с редким искусством заставляли аккорды перетекать друг в друга. Словно песня экзотической птицы, мелодия достигла высшей точки и вдруг оборвалась так внезапно, что на долгие секунды в воздухе повисла полная тишина, прежде чем вновь зазвучал ночной хор цикад, смущенно признавших превосходство музыканта. Послышались тихие аплодисменты и восторженные восклицания близнецов.

— А твой Гарри Меллоу обладает множеством талантов.

— И главный из них — способность разглядеть золото в пломбе игрока на противоположном конце поля для поло. Впрочем, я уверен, что твои сестренки будут очарованы его прочими дарованиями.

— Пора отправить их спать, — пробормотала Кэти.

— Не строй из себя злую старшую сестру, — упрекнул Ральф.

Банджо снова заиграло, теперь вел баритон Гарри Меллоу, а к припеву присоединились звонкие голоса близнецов.

— Оставь бедняжек в покое, им и так дома достается. — Ральф повел жену прочь.

— Но это моя обязанность! — слабо запротестовала Кэти.

— Если уж ты вспомнила об обязанностях, то у меня найдется для тебя более важная! — усмехнулся Ральф.

Он растянулся на кровати, наблюдая, как жена переодевается при свете лампы. Понадобилось немало времени, чтобы Кэти забыла внушенные родителями-миссионерами правила и позволила Ральфу смотреть на нее. Постепенно она вошла во вкус и теперь нарочно распаляла мужа. Наконец Ральф усмехнулся, погасил сигарету и протянул руки к жене.

— Иди ко мне! — велел он.

Кэти игриво отпрянула.

— А знаешь, чего я хочу?

— Нет, зато знаю, чего я хочу!

— Я хочу дом…

— У тебя есть дом.

— Настоящий, с кирпичными стенами, крытой тростником крышей и садом.

— У тебя есть самый прекрасный в мире сад, который тянется от Лимпопо до Замбези.

— А я хочу сад с розами и геранью! — Кэти подошла к постели, и Ральф приподнял простыню. — Ты построишь мне дом?

— Построю.

— Когда?

— Когда закончу строительство железной дороги.

Кэти тихонько вздохнула. То же самое Ральф обещал, когда прокладывал телеграфную линию — еще до того, как родился Джонатан. Тем не менее напоминать об этом мужу она не стала и скользнула в постель. Как ни странно, в объятиях Ральфа Кэти почувствовала себя так уютно, что забыла о настоящем доме.

Когда в Южном полушарии наступила весна, на берегах одного из великих озер в знойной Рифтовой долине — в гигантском разломе, который словно ударом топора рассекал Африканский континентальный щит, — произошло престранное событие.

Из кладок яиц, отложенных пустынной саранчой в рыхлую землю, вылупились бескрылые личинки.

Кладка произошла в необычайно благоприятных условиях. Вдруг подули редкие в то время года ветры и принесли на заросшие папирусом берега рои саранчи, а громадные запасы пищи увеличили плодовитость размножающихся насекомых. Когда пришла пора откладывать яйца, новая прихоть ветра согнала всю массу самок на сухую местность с рыхлой кисловатой почвой, которая прекрасно предохраняла яйца от грибковой инфекции. С другой стороны, близость озера обеспечивала необходимую влажность для оболочек яиц, позволяя созревшим личинкам легко выбраться наружу.

В менее благоприятных условиях гибель яиц и личинок доходит до девяноста девяти процентов, но в этом году земля кишела насекомыми. Хотя кладки располагались на площади в пятьдесят квадратных миль, вылупившееся потомство было вынуждено ползать по спинам друг друга слоями глубиной в десять и двадцать особей — поверхность пустыни словно превратилась в чудовищный единый организм.

Постоянные соприкосновения с собратьями вызвали в кишащей массе личинок чудесную метаморфозу: их цвет изменился, из тускло-коричневого стал ярко-оранжевым и угольно-черным. Скорость обмена веществ резко увеличилась, вызывая нервозность и перевозбуждение. Ножки удлинились, налились силой, с невероятной быстротой выросли крылья, и саранча вошла в стадную фазу жизни. Когда личинки полиняли в последний раз и их крылья обсохли, случился еще один каприз погоды — облака разошлись, знойное тропическое солнце превратило дно долины в духовку, и вся масса взрослой саранчи взмыла в воздух.

В их первом полете жар, впитанный телами из раскаленной почвы долины, лишь усилился в результате мышечной активности. Не в силах остановиться, насекомые летели на юг плотным, затмевающим солнце облаком, растянувшимся от горизонта до горизонта.

С наступлением вечерней прохлады гигантское облако опустилось на землю — и деревья не выдерживали его веса. Толстые, толщиной в туловище человека, ветки ломались под тяжестью массы саранчи. Утром раскаляющийся воздух снова заставил насекомых пуститься в путь, и они поднялись, затмевая небеса и оставляя позади лес, полностью лишенный нежной весенней листвы — голые изломанные ветки выглядели руками калек, вопиющих в пустыне.

Бесконечные рои летели на юг, и вскоре внизу показалась серебристая лента воды — река Замбези тускло серебрилась в тени облака саранчи.

Беленые стены миссии Ками горели под лучами полуденного солнца ослепительной белизной. Крытое тростником жилище, окруженное широкими тенистыми верандами, стояло чуть в стороне от церкви и хозяйственных построек. На фоне поросших лесом холмов здания казались цыплятами, которые сгрудились под крылом курицы, прячась от ястреба.

От переднего крыльца, мимо колодца, до самого ручья тянулись грядки. Возле дома яркие цветные пятна роз, бугенвиллеи, пуансетии и флоксов раскрашивали все еще бурый после долгой зимы вельд. Ближе к ручью росла кукуруза, за которой ухаживали выздоравливающие пациенты, — вскоре на высоких стеблях завяжутся початки. Между рядами кукурузы землю покрывали темно-зеленые листья тыкв. Эти поля кормили сотни ртов: семью, слуг, пациентов и новообращенных христиан, приходивших со всего Матабелеленда в крохотный оазис надежды и поддержки.

На веранде дома за грубо обтесанным столом из тикового дерева собралось все семейство. Обед состоял из подсоленного кукурузного хлеба, запеченного в листьях, и прохладной густой простокваши в каменном кувшине. По мнению близнецов, предобеденная молитва слишком затянулась для столь скудного пиршества. Вики ерзала. Элизабет вздыхала, тщательно рассчитывая громкость, чтобы не навлечь гнев матери.

Доктор Робин Сент-Джон, глава миссии Ками, как положено вознесла благодарность Всемогущему за его щедрость, но продолжала говорить, непринужденно указывая Всевышнему, что дождик в ближайшее время помог бы опылению кукурузы и обеспечил дальнейшее изобилие. Она сидела, закрыв глаза, с безмятежным видом. Кожа на лице была почти такой же гладкой, как у Виктории, темные волосы отливали рыжинкой, как у Элизабет, и разве что налет серебра на висках выдавал ее возраст.

— Господи, в мудрости Своей Ты позволил нашей лучшей корове Лютику перестать доиться. Мы подчиняемся Твоей воле, которая превосходит наше скудное разумение, но без молока эта миссия не сможет продолжать работу во славу Твою… — Робин сделала паузу, чтобы смысл ее слов дошел до адресата.

— Аминь! — сказала Джуба, сидевшая на противоположном конце стола.

После обращения в христианскую веру Джуба стала носить мужской жилет, прикрывая гигантские груди размером с дыню, а на шею среди ожерелий из скорлупы страусиных яиц и ярких керамических бусинок, повесила простенький золотой крест на тонкой цепочке. В остальном она по-прежнему одевалась так, как полагается высокородной матери семейства из племени матабеле.

Робин открыла глаза и улыбнулась подруге. Лишь перед самым уничтожением королевства армией БЮАК Лобенгула позволил Джубе принять христианство, хотя женщины знали друг друга много лет, с тех пор как Робин спасла Джубу из трюма арабского работоргового корабля в Мозамбикском проливе. Это случилось задолго до рождения их детей, когда обе они были молодыми незамужними девушками.

С тех далеких времен Джуба, Маленькая Голубка, сильно изменилась. Она стала первой женой Ганданга, одного из великих вождей матабеле, брата короля Лобенгулы, и родила ему двенадцать сыновей, старшим из которых был Базо, Топор, теперь уже и сам индуна. Четверо других сыновей погибли под огнем пулеметов на реке Шангани и переправе через Бембези. Однако после окончания жестокой непродолжительной войны Джуба вернулась к Робин в миссию Ками.

Она ответила улыбкой на улыбку Робин. На полном круглом лице блестящая бархатистая кожа туго натянулась. Черные глаза блестели живым умом, ровные зубы сияли безупречной белизной. На огромных коленях Джуба держала единственного сына Робин Сент-Джон, обхватив его мощными, толщиной с мужское бедро, руками.

Роберту не исполнилось еще и двух лет. Хрупкий мальчик не унаследовал мощный костяк отца, но в его глазах сверкали те же самые странные золотистые блестки. Кожа пожелтела от регулярных доз антималярийного хинина. Подобно многим детям, рожденным женщинами на пороге менопаузы, он выглядел не по возрасту серьезным, точно старый гном, проживший сотню лет. Малыш наблюдал за матерью с таким видом, словно понимал каждое ее слово.

Робин вновь закрыла глаза, и близнецы, оживившиеся было в преддверии последнего «Аминь», переглянулись и снова смиренно опустили головы.

— Господи, Ты знаешь о важном эксперименте, который Твоя покорная слуга собирается поставить сегодня, и мы уверены, что Твоя мудрость и защита пребудут с нами в опасные дни.

Джуба достаточно знала английский, чтобы понять слова Робин, и улыбка сползла с ее лица. Даже близнецы встревожились и с несчастным видом подняли глаза. Когда Робин наконец произнесла долгожданное «Аминь!», никто не протянул руку за хлебом и простоквашей.

— Виктория, Элизабет, можете приступать.

По настоянию матери они хмуро принялись за еду.

— Ты не говорила, что опыт начнется сегодня, — наконец осмелилась подать голос Вики.

— Девушка из крааля Замы превосходно подходит для опыта. Час назад у нее начался озноб, я думаю, к закату лихорадка достигнет максимума.

— Мама, пожалуйста! — Расстроенная Элизабет вскочила и бросилась перед Робин на колени, обхватив ее руками за талию. — Пожалуйста, не надо!

— Элизабет, не говори глупостей, — твердо ответила Робин. — Сядь на место.

— Лиззи права! — В зеленых глазах Вики стояли слезы. — Мы не хотим, чтобы ты ставила опыт. Это опасно! И ужасно.

Суровые складки на лице Робин слегка разгладились. Она положила узкую сильную ладонь на голову Элизабет.

— Иногда мы должны делать то, чего боимся. Так Господь проверяет нашу веру и силу. — Она откинула густые темные волосы с лица дочери. — Ваш дедушка, Фуллер Баллантайн…

— Дедушка был не в себе, — вмешалась Вики. — Он просто спятил!

Робин покачала головой.

— Фуллер Баллантайн был великим служителем Божьим, его мудрость и мужество не знали пределов. Только низкие завистники называют таких людей сумасшедшими. Они сомневались в нем, как теперь сомневаются во мне, но, подобно ему, я докажу истину! — твердо заявила она.

В прошлом году в качестве главного врача миссии Ками Робин представила доклад в Британскую медицинскую ассоциацию, в котором изложила выводы, сделанные на основе двадцати лет изучения тропической малярии.

В самом начале доклада она ссылалась на работы Шарля Луи Альфонса Лаверана, который впервые выделил малярийного паразита, а затем перешла к заключению, что периодические приступы озноба и лихорадки, характерные для заболевания, совпадают с выходом этих паразитов в кровь пациента.  Высокие члены Британской медицинской ассоциации были прекрасно осведомлены о репутации Робин как политического смутьяна, радикала, чьи взгляды шли вразрез с их собственными убеждениями. Они не забыли и не простили того, как Робин переоделась мужчиной, чтобы закончить медицинский колледж, и таким образом осквернила исключительно мужскую область, получив диплом врача обманным путем. В их памяти еще жили болезненные воспоминания о том, какой скандал устроила Робин, когда попечители больницы Святого Матфея в Лондоне, где она училась, на совершенно законных основаниях попытались аннулировать ее диплом. Они желчно наблюдали, как она опубликовала несколько очень успешных книг, последней из которых стал гнусный пасквиль «Рядовой Хэккет в Матабелеленде», злобный выпад против компании, в которую ассоциация вложила немалые средства.

Уважаемые члены столь почтенного органа, безусловно, стояли выше таких низменных чувств, как недоброжелательство и злоба. Ни один из них не завидовал немалым гонорарам, полученным Робин за ее книги, а когда некоторые из безумных теорий доктора Сент-Джон о тропических болезнях подтвердились экспериментально и после того, как Оливер Викс, редактор газеты «Стандарт» и сторонник Робин, надавил на ученых мужей, они великодушно взяли назад свои опровержения. Тем не менее, когда доктор Робин Сент-Джон — ранее Кодрингтон, в девичестве Баллантайн, — наконец-то вырыла себе яму собственным длинным языком и ничем не подкрепленными утверждениями, члены Британской медицинской ассоциации не слишком опечалились.

Первую часть доклада Робин о тропической малярии они прочитали с легкой тревогой. Теория о совпадении выхода паразитов в кровь с изменением температуры пациента могла лишь укрепить репутацию Робин. Перейдя ко второй части, ученые мужи возрадовались, осознав, что доктор Сент-Джон в очередной раз подставила себя под удар. Со времен Гиппократа, первым описавшего это заболевание в пятом веке до нашей эры, считалось непреложным фактом, что малярия, как и следует из ее названия, вызывается гнилым воздухом болотистых мест, который становится ядовит в ночное время. Робин Сент-Джон отказалась от этого объяснения и предположила, что малярия передается от больного человека к здоровому переносом крови. Еще невероятнее была гипотеза, что переносчиками являются комары, обычно населяющие болотистые местности, где часто встречается данное заболевание. В качестве доказательства Робин привела собственные исследования, в результате которых обнаружила малярийного паразита в желудках насекомых.

Коллеги в Британской медицинской ассоциации, разумеется, не могли упустить такую возможность поставить Робин на место. «Доктору Сент-Джон не следует давать волю своему чересчур живому воображению в серьезных вопросах медицинских исследований, — писал один из более мягких критиков. — Нет ни малейшего доказательства того, что какое бы то ни было заболевание может переноситься через кровь, а призывать на помощь летающих насекомых, якобы способных на подобное злодейство, слишком напоминает сказки о вампирах и оборотнях».

— Над вашим дедушкой тоже смеялись, — заявила Робин с высоко поднятой головой. Сила и решимость, написанные на ее лице, невольно вызывали уважение. — Когда он оспорил убеждение, что желтая лихорадка заразна, от него потребовали доказательств.

Близнецы уже десяток раз слышали об этом эпизоде семейной истории и, зная, что последует дальше, побледнели в приступе легкой тошноты.

— Дедушка пошел в больницу, где собрались все знаменитые врачи, наполнил стакан рвотными массами пациента, умирающего от желтой лихорадки, и выпил его во здравие коллег у них на глазах.

Вики прикрыла рот ладонью, Элизабет поперхнулась и побелела как мел.

— Ваш дедушка был мужественным человеком, а я — его дочь! — заявила Робин. — Теперь доедайте, после обеда мне понадобится ваша помощь.

Позади церкви стояла новая палата, построенная Робин после смерти первого мужа в войне с матабеле. Тростниковая крыша держалась на деревянных столбах, стены возвышались всего фута на три. В жаркую погоду ветерок свободно продувал постройку, а в холодное время или в сезон дождей циновки из травы закрывали проемы. На глиняном полу лежали ряды подстилок: пациенты спали вместе со своими здоровыми супругами и детьми — лучше уж превратить палату в коммунальное жилище, чем выслушивать бесконечное нытье больных. Здесь царила столь дружелюбная атмосфера и так хорошо кормили, что прошедших курс лечения пациентов с трудом удавалось отправить домой. В конце концов Робин нашла безотказный способ: все выздоравливающие и члены их семей должны были работать в поле или на постройке новых палат. Эта уловка позволила уменьшить население клиники до разумных размеров.

Лаборатория Робин, маленькая округлая мазанка с единственным окошком, располагалась между церковью и палатой. Внутри вдоль всей стены тянулся рабочий стол, висели полки. На почетном месте стоял новый микроскоп, купленный на гонорар от «Рядового Хэккета», рядом лежал рабочий дневник — толстая тетрадь в кожаном переплете, в которую Робин принялась записывать предварительные наблюдения.

«Подопытный — женщина европеоидной расы, на данный момент здоровая…»

— Номуса, ты поклялась королю Лобенгуле, что после его смерти будешь заботиться о народе матабеле. Как ты сможешь выполнить свое обещание, если умрешь? — удрученно спросила Маленькая Голубка на исиндебеле, назвав Робин именем, данным ей матабеле: Номуса, Дочь Милосердия.

Робин оторвала взгляд от аккуратно написанной строчки и раздраженно посмотрела на подругу:

— Джуба, я вовсе не собираюсь умирать! И ради всего святого, не смотри на меня с таким постным видом!

— Номуса, не следует дразнить злых духов.

— Мама, Джуба права! — вмешалась Вики. — Ты нарочно перестала принимать хинин — ни единой таблетки за шесть недель! А ведь, согласно твоим наблюдениям, опасность черноводной лихорадки возрастает…

— Хватит! — Разозленная Робин стукнула по столу ладонью. — Я не собираюсь вас слушать!

— Ладно, — согласилась Элизабет. — Мы больше не станем пытаться тебя остановить. Но если вдруг твое состояние резко ухудшится, можно нам поехать в Булавайо за генералом Сент-Джоном?

Робин бросила перо, заляпав чернилами открытую страницу журнала, и вскочила на ноги.

— Ни в коем случае! Не вздумай даже приблизиться к этому человеку!

— Мама, ведь он твой муж, — благоразумно напомнила Вики.

— И отец Бобби, — вставила Элизабет.

— И он тебя любит! — выпалила Вики, прежде чем Робин успела ее остановить.

Бледная как мел, Робин дрожала от ярости и еще какого-то чувства, не в силах вымолвить ни слова. Элизабет воспользовалась необычной молчаливостью матери.

— Он такой сильный…

— Элизабет! — Робин обрела дар речи, и в ее голосе зазвенела сталь. — Ты прекрасно знаешь, что я запретила вам любое упоминание этого человека!

Она вернулась за стол, и на долгую минуту шорох пера, бегущего по странице, был единственным звуком в воцарившейся тишине. Когда Робин заговорила вновь, ее голос звучал ровно и бесстрастно.

— Если я не смогу вести дневник, записи будет делать Элизабет — у нее лучше почерк. Записи должны быть ежечасными, независимо от тяжести моего состояния.

— Хорошо, мама.

— Вики, ты начнешь лечение, но не раньше, чем периодичность приступов будет установлена вне всякого сомнения. Я подготовила для тебя письменные инструкции на случай, если я буду без сознания.

— Хорошо, мама.

— А я? — тихо спросила Джуба. — Что делать мне, Номуса?

Выражение лица Робин смягчилось, и она положила ладонь на руку подруги.

— Джуба, не думай, что я нарушаю свое обещание Лобенгуле позаботиться о его народе. То, что я собираюсь сделать, поможет нам понять сущность болезни, от которой с незапамятных времен страдают матабеле и все народности Африки. Поверь мне, Маленькая Голубка, сейчас я делаю важный шаг к освобождению твоего народа, да и моего тоже, от этой ужасной напасти.

— Номуса, неужели нет другого способа?

— Нет, — покачала головой Робин. — Ты спросила, чем ты можешь помочь. Побудь со мной, Джуба, и утешь меня.

— Конечно, а как же иначе, — прошептала Джуба, обнимая подругу, и ее плечи затряслись от рыданий. В объятиях громадных рук Робин казалась щуплой девочкой.

На подстилке у низкой стены лежала чернокожая девушка. Вскрикнув в забытьи, она откинула меховую накидку, обнажив тело, вполне созревшее для материнства, с широкими бедрами и выступающими сосками, но сгорающее от внутреннего жара. Кожа казалась хрупкой, как пергамент, губы посерели и потрескались, глаза сверкали нездоровым лихорадочным блеском.

Робин прикоснулась к девушке и невольно вскрикнула.

— Да она огнем горит! Бедняжка достигла пика. — Отдернув руку, Робин прикрыла больную толстой мягкой накидкой. — Я думаю, пора. Джуба, держи девочку за плечи, а ты. Вики, за руку. Элизабет, принеси инструменты.

Из-под накидки торчала обнаженная рука, которую Вики ухватила за локоть. Робин наложила на предплечье кожаный жгут, затянув его так, что сосуды на запястье набухли, превратившись в фиолетово-черные шнуры.

— Ну же! — нетерпеливо бросила Робин.

Элизабет дрожащими руками протянула белый эмалированный тазик, откинув прикрывавшую его ткань.

Робин отсоединила полую иглу от медного шприца с узким стеклянным окошком во всю длину цилиндра. Большим пальцем свободной руки она провела по запястью девушки, заставляя сосуды вздуться еще больше, и проткнула кожу кончиком толстой иглы — из противоположного конца тут же выплеснулся фонтанчик темно-красной венозной крови, забрызгав глиняный пол. Робин надела шприц на иглу и медленно потянула поршень, внимательно наблюдая сквозь стекло, как разгоряченная лихорадкой кровь наполняет медный цилиндр и красная линия ползет вверх по шкале.

— Я беру два кубика, — пробормотала Робин, выдернула иглу и прижала вену пальцем, чтобы унять кровотечение. Положив шприц в тазик, она распустила жгут. — Джуба, теперь дай девочке хинин и побудь с ней, пока не спадет жар и она не начнет потеть, — велела Робин, вскакивая с места.

Близнецам пришлось вприпрыжку бежать за матерью в лабораторию.

Едва они вошли в круглую комнатку, как Робин захлопнула дверь и принялась закатывать длинный рукав.

— Надо поторопиться, — заявила она, протягивая обнаженную руку. — Нельзя позволить микроорганизмам в крови ослабнуть.

Вики затянула жгут на плече матери.

— Нужно указать время, — сказала Робин. — Который час?

— Шесть часов семнадцать минут. — Элизабет держала эмалированный тазик в руках и с ужасом смотрела на голубые вены под бледной кожей матери.

— Для инъекции воспользуемся медиальной подкожной веной, — невозмутимо заметила Робин и взяла новую иглу из лежавшего на столе футляра.

Укол заставил ее прикусить губу, и все же она продолжала нащупывать кончиком иглы набухшую вену. При виде брызнувшей крови Робин удовлетворенно крякнула и протянула руку за наполненным шприцом.

— Мама, не надо! — закричала Вики, не в силах больше сдерживаться.

— Виктория, помолчи!

Робин надела шприц на иглу и без драматической паузы или возвышенных слов выдавила поршнем горячую кровь больной малярией девушки в собственную вену. Потом она с невозмутимым видом вытащила иглу и опустила закатанный рукав.

— Ну вот, если я права — а я наверняка права, — то первый приступ должен начаться через сорок восемь часов.

К северу от клуба «Кимберли» и к югу от отеля «Шепард» в Каире это был единственный настоящий бильярдный стол. Его перевезли по частям за триста миль от конечной станции железной дороги, и за доставку Ральф Баллантайн выставил счет в сто двенадцать фунтов стерлингов. Тем не менее владелец «Гранд-отеля» не жаловался: все расходы многократно окупились с тех пор, как массивный стол на приземистых ножках из тика установили посреди бара.

Стол превратился в предмет гордости каждого жителя Булавайо, став неким символом перехода от варварства к цивилизации: ныне подданные королевы Виктории гоняли шары из слоновой кости по зеленому сукну на том самом месте, где несколько лет назад чернокожий король-язычник проводил отвратительные ритуалы «вынюхивания» колдунов и жуткие казни.

Вдоль стен толпились зеваки, забираясь даже на длинную барную стойку, чтобы лучше видеть. Почти все зрители были людьми состоятельными благодаря земельным наделам и золотоносным участкам, полученным за налет на Матабелеленд в составе отряда доктора Джима: каждый получил три тысячи акров покрытого сочной травой вельда, на которых паслись поделенные захватчиками стада Лобенгулы. Многие из присутствующих уже вбили колышки, разметив участки богатого поверхностного месторождения, где под ослепительным солнцем Матабелеленда сверкали видимые невооруженным глазом крупинки золота.

Конечно, некоторые жилы оказались недостаточно крупными для разработки, однако, с другой стороны, Эд Пирсон нашел древние копи в междуречье Хве-Хве и Чибгиве, где содержание золота в образцах породы составляло пять унций на тонну. Гарри Меллоу по указанию мистера Родса исследовал жилу и оценил запасы драгоценного металла в два миллиона тонн, что делало «Глобус и феникс», как назвал месторождение Пирсон, самым богатым в мире. Шанс превзойти его имела лишь шахта Харкнесса, принадлежавшая Ральфу Баллантайну, которая, по оценкам Гарри, могла дать пять миллионов тонн при невероятно высоком содержании золота в двадцать унций на тонну.

Эти земли изобиловали красным золотом и бог весть какими еще сокровищами, поэтому все жители бурно развивающегося города Булавайо искрились задором и оптимизмом. Зрители подбадривали двух игроков за бильярдным столом хриплыми криками и невероятными ставками.

Генерал Мунго Сент-Джон аккуратно натер мелом кий и смахнул с пальцев голубоватую пыль шелковым платком. В белой льняной рубашке с закатанными по локоть рукавами и в жилете, вышитом золотом и серебром, любой другой выглядел бы нелепо, однако на Мунго Сент-Джоне такой наряд смотрелся столь же уместно, как горностаевый мех и пурпурная мантия на императоре. Высокий, широкоплечий, с узкими бедрами, он был привлекательным мужчиной, вот только заметно прихрамывал на одну ногу — результат давнего огнестрельного ранения. Впрочем, в присутствии генерала никто никогда не осмелился бы упомянуть его увечье.

Мунго помедлил в углу стола, разглядывая шары из слоновой кости. Его единственный глаз, золотистый, с крапинками, точно у орла, горел хищным огнем. Пустую глазницу другого глаза прикрывала черная повязка, придавая генералу вид благородного пирата.

— Карамболь и свой в лузе от красного, — уверенно заявил Мунго, улыбнувшись сопернику.

Поднялся шум, десяток голосов ставил пять к одному и больше, что не получится. Гарри Меллоу застенчиво улыбнулся в ответ и склонил голову, невольно восхищаясь смелостью Сент-Джона.

Они играли в «карамболь от трех бортов по-замбезийски», что похоже на обычный бильярд не больше, чем геккон на потолке бара похож на двадцатифутового крокодила-людоеда в заводях реки Замбези. В местном варианте игры совместили самые трудные элементы английского бильярда и карамболя. Мало того что биток должен трижды удариться о борт, прежде чем попасть в лузу, игрок к тому же обязан сделать заказ, заранее объявив, каким именно образом собирается забить шар. Такое условие делало случайный выигрыш невозможным, причем за необъявленные, то есть непреднамеренно забитые, шары налагался штраф, равный количеству очков за результативный удар.

Это была игра для мастеров. Игроки ставили по пять фунтов на очко, хотя, разумеется, как они сами, так и зрители, могли делать дополнительные ставки за или против игрока, выполняющего удар. Когда за столом сходились противники уровня Гарри Меллоу и Мунго Сент-Джона, сумма ставок на каждый удар доходила до тысячи фунтов и более — голоса зрителей, выкрикивавших ставки, охрипли от напряжения.

Закусив в зубах длинную черную сигарету, Мунго Сент-Джон уперся левой ладонью о стол и положил полированный кий из кленового дерева между большим и указательным пальцами. Раздались торопливые выкрики последних ставок, затем в накуренном, плотно набитом баре повисла тишина. Все вытянули шеи, на раскрасневшихся лицах блестели капельки пота. Мунго Сент-Джон прицелился, глядя единственным глазом на свой белый шар.

Гарри Меллоу медленно втянул в себя воздух и задержал дыхание. Удачный удар принесет Мунго два очка за карамболь и еще три за кладку битка от красного шара, но на самом деле ставка была гораздо выше: Гарри дополнительно поставил пятьдесят фунтов против соперника, и теперь ему предстояло выиграть или проиграть больше ста гиней.

С видом профессора философии, размышляющего над загадкой происхождения Вселенной, Мунго Сент-Джон сделал осторожный пробный удар, не дав наклейке прикоснуться к белому боку шара, а затем, отведя руку назад, решительно выпрямил ее до конца. В момент, когда кий ударил по битку, напряженное молчание прорезал женский голос:

— Генерал Сент-Джон, вы должны немедленно ехать.

На всей обширной территории к северу от реки Шаши и к югу от Замбези жили не более сотни белых женщин, из которых девяносто были замужем, а большинство остальных уже нашли жениха. Неудивительно, что прелестный девичий голосок, который заставил бы обернуться любого мужчину даже на Елисейских Полях, в бильярдной «Гранд-отеля» города Булавайо произвел эффект разорвавшейся бомбы. Официант уронил поднос с кружками пива; шестеро посетителей поспешно встали по стойке «смирно», с грохотом опрокинув тяжелую деревянную скамью; пьяный возчик рухнул с барной стойки на бармена, который инстинктивно ударил в ответ, но промазал и смахнул с полки целый ряд бутылок виски.

Внезапный тарарам после гробового молчания заставил бы вздрогнуть и мраморную статую Зевса, тем не менее Мунго Сент-Джон невозмутимо завершил плавный удар и, не моргнув единственным желтым глазом, спокойно наблюдал за движением шара. Биток стукнул по дальнему борту, вернулся назад, снова отлетел, вращаясь, и ударил в другой борт под углом. Потеряв скорость, он покатился назад — Мунго пришлось убрать со стола левую руку, пропуская шар, — и задел другой белый шар ровно настолько, чтобы слегка отклониться в сторону и коснуться красного шара нежным поцелуем любовника. Лишившись последних сил, биток на долгое мгновение замер на краю угловой лузы и наконец бесшумно упал в сеть. Это был блестящий карамболь и свой шар в лузе, заказанный и исполненный.

За краткие мгновения решилась судьба тысячи фунтов стерлингов, поставленных на кон, но все присутствующие, кроме Мунго Сент-Джона, и ухом не повели, уставившись на дверь. Генерал вынул биток из лузы, положил его на место и, натирая кий мелом, пробормотал:

— Виктория, дорогая, иногда даже самым прекрасным девушкам следует помолчать. — И, вновь склонившись над столом, объявил. Красный в лузе.

Завороженные внезапно оказавшейся среди них высокой красавицей с рыжеватыми волосами, зрители напрочь забыли про ставки.

Мунго прицелился для следующего удара.

— Генерал Сент-Джон, моя мать при смерти, — вновь заговорила Виктория.

На этот раз Мунго мгновенно вскинул голову, в панике уставившись на девушку желтым глазом. Рука генерала дрогнула, и белый шар вылетел за борт. Брошенный кий с шумом упал на пол, и Сент-Джон выскочил из бара.

Вики задержалась в дверях на несколько секунд. Ветер спутал густые локоны на плечах девушки, она все еще тяжело дышала, и под тонкой тканью блузки соблазнительно вздымались упругие груди. Среди моря льстиво улыбающихся лиц она остановила взгляд на Гарри Меллоу. Заметив в расстегнутом вороте выцветшей синей рубашки курчавые завитки волос, Виктория покраснела и поспешно выскочила за дверь.

Гарри бросил кий бармену и протолкался на улицу сквозь толпу разочарованных зрителей. Мунго Сент-Джон, все еще без шляпы и без куртки, уже сидел на гнедой кобыле, разговаривая со стоявшей рядом Вики.

С этими словами он ударил пятками в бока лошади, и та взяла с места в карьер.

На пыльной улице стояла разбитая ветхая повозка, запряженная двумя осликами с грустно опущенными ушами. На сиденье возвышалась громадная фигура чернокожей женщины.

— Мисс Кодрингтон! — окликнул Гарри, когда Виктория садилась на козлы. — Одну минутку! — Длинноногий молодой человек вмиг оказался у колеса повозки. — Я давно мечтал о новой встрече с вами.

Виктория высокомерно задрала подбородок.

— Мистер Меллоу, дорога в миссию Ками обозначена указателями, так что заблудиться вы не могли.

—Ваша матушка велела мне больше не появляться в миссии — и, черт побери, вы это прекрасно знаете!

— Извольте не употреблять подобных выражений в моем присутствии, сэр! — чопорно отозвалась Вики.

—Прошу прощения, но говорят, что с вашей матушкой шутки плохи. Она ведь уже как-то выпалила в незваного гостя из двустволки.

— Ну, было дело, — признала Виктория. — Однако она стреляла в служащего мистера Родса, причем мелкой дробью, и к тому же из одного ствола промахнулась.

—Между прочим, я тоже работаю на мистера Родса, а в другой раз ваша матушка может зарядить крупную дробь и прицелиться получше.

—Мне нравятся решительные мужчины, которые добиваются своего, и черт с ними, с последствиями.

—Мисс Кодрингтон, вы ведь просили меня не употреблять подобных выражений.

—Всего хорошего, мистер Меллоу. — Виктория тряхнула поводьями, и ослики неохотно двинулись рысью.

Маленькая повозка добралась до окраины растущего города, где с десяток кирпичных зданий уступали место крытым травой хижинам и потрепанным палаткам из парусины. По обеим сторонам дороги, колесо к колесу, стояли фургоны торговцев, все еще нагруженные мешками, рулонами и тюками, привезенными с конечной станции железной дороги.

Вики сидела на козлах выпрямившись. Не оглядываясь назад, она озабоченно шепнула Джубе:

— Скажи мне, если увидишь его, только не дай ему заметить, что ты обернулась.

— Едет! — провозгласила довольная Джуба. — Мчится, точно гепард за газелью.

За спиной послышался стук копыт. Вики не повернула головы, лишь еще больше выпрямилась.

— Хау! — грустно улыбнулась Джуба своим воспоминаниям. — На что способен охваченный страстью мужчина! Мой муж как-то пробежал пятьдесят миль без воды и отдыха, потому что в те времена моя красота сводила мужчин с ума.

— Джуба, не смотри на него!

— Он такой сильный и безрассудный, он сделает тебе славных сыновей.

— Джуба! — Вики залилась краской. — Христианке неприлично даже подумать о таком. Скорее всего я все равно отошлю его обратно в город.

Джуба пожала плечами и хихикнула:

— Что ж, тогда он сделает сыновей кому-нибудь еще. Я видела, как он заглядывался на Элизабет, когда приезжал в Ками.

Вики стала совсем пунцовой — теперь уже от злости.

— Джуба, какая же ты скверная…

Закончить фразу ей не удалось: Гарри Меллоу осадил длинноногого мерина возле повозки.

— Ваш отчим поручил мне позаботиться о вас, мисс Кодрингтон, поэтому моя обязанность — доставить вас домой, и как можно скорее!

Не успела Вики сообразить, что происходит, как Гарри обхватил ее за талию и, несмотря на вопли и сопротивление, усадил позади себя.

— Держитесь! — велел он. — Да покрепче!

Девушка инстинктивно обняла худощавое мускулистое тело. Новые ощущения настолько поразили ее, что она невольно ослабила хватку, отклонившись назад как раз в тот момент, когда Гарри послал мерина в галоп, и в результате едва не слетела на землю. Испуганная Вики вновь прижалась к Гарри, стараясь ничего не чувствовать и не замечать незнакомых ощущений. Ее с детства приучили считать, что вещи, от которых внизу живота растекается тепло, по коже бегут мурашки, перехватывает дыхание и кружится голова, непременно должны быть нечистыми и скверными.

Чтобы отвлечься, Вики принялась рассматривать тонкие волоски на Шее Гарри, мягкую шелковистую кожу за ушами — и внезапно на нее нахлынула невероятная, сжимающая горло нежность. Девушка отчаянно боролась с непреодолимым желанием уткнуться лицом в выцветшую синюю рубашку и вдохнуть аромат мужского тела, в котором смешался резкий запах стали, ударившей по кремню, с теплым запахом первых капель дождя, упавших на иссушенную зноем почву.

Вики вдруг пришла в себя, осознав, что мерин идет резвым галопом и на такой скорости обратный путь в Ками окажется очень коротким.

— Не стоит загонять лошадь, — с трудом вымолвила она дрожащим голосом.

Гарри обернулся:

— Извините, я не расслышал.

Вики прижалась к Гарри крепче, чем требовалось: прядка волос задела его щеку, губы слегка коснулись уха.

— Не так быстро! — повторила она.

— Ваша матушка…

— …вовсе не при смерти.

— Но ведь вы сказали генералу Сент-Джону…

— Неужели вы думаете, что мы с Джубой покинули бы Ками, если бы жизнь моей матери в самом деле была в опасности?

— А как же Сент-Джон?

— Мы использовали прекрасный предлог снова свести их вместе. Это так романтично, нужно дать им возможность немного побыть наедине.

Гарри натянул поводья, заставив гнедого умерить прыть, тем не менее Вики еще крепче прижалась к молодому человеку.

— Моя мать не хочет признавать собственные чувства, — объяснила она. — Иногда нам с Лиззи приходится брать дело в свои руки.

Вики тут же пожалела, что имя сестры сорвалось с языка. Она тоже заметила, как Гарри Меллоу смотрел на Лиззи во время его единственного визита в Ками, и видела, как Лиззи ответила на его взгляд. Когда юноша с некоторой поспешностью ретировался из миссии, сопровождаемый недружелюбный напутствием Робин, Вики попыталась договориться с сестрой, чтобы в дальнейшем та не поощряла пылких взглядов мистера Меллоу. В ответ Лиззи улыбнулась той самой улыбкой, которая так бесила Вики: «Тебе не кажется, что мистер Меллоу должен сам это решить?»

Гарри Меллоу и раньше нравился Виктории, но теперь беспричинное упрямство Элизабет сделало его прямо-таки неотразимым. Инстинктивно вцепившись в него покрепче, Вики разглядела над низкорослым редким кустарником покрытые лесом холмы, у подножия которых стояла миссия Ками, и ее охватил страх. Очень скоро Гарри увидит Элизабет с глазами цвета дикого меда и густыми темными локонами с рыжеватым отливом.

Впервые в жизни Вики оказалась сама по себе — за ней никто не следил, рядом не было ни матери, ни Джубы, а главное, рядом не было сестры-близнеца. Ко всем незнакомым и обескураживающим ощущениям добавилось еще и восхитительное чувство свободы, и тогда последние путы строгого религиозного воспитания внезапно разорвались под напором безрассудного бунтарства. Безошибочным женским чутьем Вики поняла, что ее заветные желания могут исполниться, но только в том случае, если она будет действовать решительно — причем сию секунду.

— Как грустно и горько, что женщина вынуждена оставаться в одиночестве, когда она безумно любит кого-то, — тихо мурлыкнула девушка таким голосом, что Гарри натянул поводья, пустив лошадь шагом. — Господь не предназначил женщине оставаться в одиночестве, — продолжала она. Нежную кожу за ушами Гарри залила краска. — Да и мужчине тоже.

Гарри медленно обернулся и встретил прямой взгляд зеленых глаз.

— На солнце так жарко, — прошептала Вики, не опуская взгляда. — Я бы с удовольствием немного отдохнула в тени.

Гарри опустил девушку на землю, и Вики встала совсем близко к нему, по-прежнему глядя в глаза. ^.

— Тут все покрыто пылью, присесть негде. Давайте отойдем подальше от дороги?

Она взяла молодого человека за руку и невозмутимо повела сквозь мягкую траву к дереву мимозы: под его раскидистыми ветвями их не заметит с дороги случайный путник.

Когда Мунго Сент-Джон добрался до верха перевала между холмами, его сапоги были забрызганы пеной из раскрытого рта взмыленной лошади. Не медля ни секунды, всадник погнал бедное животное вниз, к белым постройкам миссии Ками.

Стук копыт эхом отдавался от склонов и от стен зданий — на широкой веранде дома появилась гибкая фигура в юбке. Прикрыв глаза, Элизабет всматривалась в даль и, узнав Мунго, поспешно выскочила во двор.

— Генерал Сент-Джон! Слава Богу, что вы приехали! — Девушка ухватила кобылу под уздцы.

— Как она? — встревоженно спросил Мунго и, спрыгнув на землю, в нетерпении потряс Элизабет за плечи.

— Все началось с розыгрыша. Мыс Вики хотели, чтобы вы приехали, потому что нужны маме. Ей было не так уж плохо, просто лихорадило немного.

— Черт побери, да расскажи ты все толком! — закричал Мунго.

От его окрика слезы, которые сдерживала Элизабет, прорвались и хлынули по щекам.

— Маме стало хуже. Это наверняка кровь девушки. Из-за нее у мамы лихорадка!

— Лиззи, соберись! — Мунго снова потряс ее за плечи. — Распускать сопли — не в твоем характере!

Элизабет сглотнула и заговорила спокойнее:

— Мама ввела себе кровь девушки, больной малярией.

— Кровь негритянской девушки? Господи Боже, но зачем?!

Не дожидаясь ответа, Мунго бросился вверх по ступенькам, распахнул дверь спальни Робин и застыл на пороге.

В тесной комнате стоял запах лихорадки — воняло, как в свинарнике. Единственное окно запотело от жара распростертого на узкой койке тела, словно от пара кипящего чайника.

Скорчившись, точно собачка у ног хозяина, возле койки сидел Роберт. Мальчик поднял на отца огромные серьезные глазенки, и худенькое бледное лицо исказилось гримасой.

— Сынок!

Мунго сделал шаг вперед, но Роберт метнулся к двери, ловко увернувшись от протянутой руки отца. По веранде зашлепали босые ноги убегающего малыша. На секунду Мунго застыл, с тоской глядя вслед сыну, потом тряхнул головой и подошел к постели, где неподвижно вытянулась жена.

Робин исхудала настолько, что бледное лицо заострилось. Закрытые глаза глубоко ввалились в почерневшие глазницы. Волосы, отдающие на висках сединой, казались сухими и хрупкими, как зимняя трава высохшего вельда. Мунго притронулся ко лбу жены, и Робин вдруг затряслась в приступе лихорадки: железная кровать задрожала, зубы застучали так, будто вот-вот разобьются, точно хрупкий фарфор. Пальцы Мунго ощутили невыносимый жар, и генерал резко поднял взгляд на стоявшую рядом Элизабет.

— Хинин давали?

— Я уже дала ей больше, чем следовало, — сто гранов, и никакого толку… — Элизабет замолчала, не в силах сообщить худшее.

— Ну-ка признавайся, в чем дело?

— Мама перестала принимать хинин шесть недель назад. Она хотела дать малярии возможность полностью развиться, чтобы доказать свою теорию.

Пораженный Мунго уставился на девушку.

— Но ведь ее собственные исследования… — Он покачал головой в недоумении. — Она же сама показала, что большие дозы хинина после перерыва в приеме… — Мунго осекся, точно слова могли вызвать привидение, которого он больше всего боялся.

Элизабет знала, что так пугает Сент-Джона.

— Мама совсем бледная… — Прошептала девушка. — И никак не реагирует на хинин. Я ужасно боюсь…

Мунго инстинктивно обхватил Элизабет за плечи, и она прижалась к нему. Между Мунго и близнецами всегда существовали особые отношения: девочки охотно ему помогали, став его тайными союзниками в миссии Ками — с того самого дня, когда он прибыл туда, едва живой от загнившей огнестрельной раны. Хотя в те времена близнецам едва исполнил ось десять лет, они не смогли устоять перед странным обаянием Сент-Джона, которое очаровывало женщин любого возраста.

— Мы с Вики прогневили судьбу, сообщив вам, что мама при смерти.

— Ну хватит! — Мунго слегка встряхнул девушку. — Она ходила в туалет? — И чтобы скрыть смущение, грубо переспросил: — Когда она мочилась в последний раз?

— Вчера вечером… — уныло ответила Элизабет.

Мунго подтолкнул ее к двери.

— Нужно заставить Робин пить. В моей седельной сумке лежит бутылка коньяка. Захвати еще лимонов из сада, сахар и большой кувшин кипятка.

Мунго поддерживал голову Робин, пока Элизабет заставляла мать пить обжигающую жидкость маленькими глотками. В беспамятстве Робин отбивалась, напуганная лихорадочными кошмарами. Затем малярийный озноб вдруг перешел в иссушающий тело жар, и Робин принялась жадно глотать воду, хотя и не узнавала тех, кто ее поил. Она настолько ослабела, что не могла самостоятельно приподнять голову, и Мунго пришлось ей помочь. Его сильные жесткие руки оказались неожиданно нежными, поддерживая подбородок Робин и утирая стекающие с губ капли.

— Сколько она выпила?

— Больше четырех пинт, — ответила Элизабет, проверив уровень воды в кувшине.

Солнце клонилось к закату, в комнате потемнело. Элизабет подошла к двери и выглянула на дорогу с перевала.

— Вики и Джубе давно пора бы вернуться, — заметила она.

Робин вскрикнула. Закрыв дверь, девушка поспешила к постели больной.

Опускаясь на колени рядом с Мунго, Элизабет вдруг почувствовала острый аммиачный запах.

— Мне нужно переодеть маму, — тихонько сказала она, отводя взгляд.

Мунго не двинулся с места.

— Она моя жена. Вики и Джуба еще не вернулись, а одной тебе не справиться.

Кивнув, Элизабет стянула с матери покрывало.

— Господи милостивый! — хрипло прошептала девушка.

— Именно этого мы и боялись… — безнадежно сказал Мунго.

Ночная рубашка Робин задралась, обнажая бледные бедра. Рубашка, как и матрас, промокла насквозь, но это было не желтое пятно, которое Мунго и Элизабет так надеялись увидеть. Потерянно глядя на мокрую простыню, Мунго вспомнил грубый стишок, который распевали добровольцы в отряде Джеймсона:

Если ты малярию схватил

И моча чернее чернил,

Это цвет ангела смерти,

Он тебя крылом осенил.

Скоро рыть нам новую яму

В длинном ряду могил.

Мунго и Элизабет безнадежно смотрели на жуткое пятно, черное, как свернувшаяся кровь: почки пытались вывести из тела погибшие красные кровяные тельца, недостаток которых и делал кожу белой как мел. Малярия превратилась в нечто гораздо более страшное и смертельное.

На веранде вдруг послышались торопливые шаги, дверь распахнулась, и на пороге застыла Виктория. Девушка светилась необычайной хрупкой красотой юности, впервые познавшей чудо любви.

— Вики, где ты пропадала? — спросила Элизабет и, увидев за спиной сестры высокого молодого человека, тут же все поняла по его удивленному и одновременно гордому виду.

Элизабет не почувствовала ни зависти, ни злости, а лишь мимолетную радость за сестру. К Гарри Меллоу она никаких чувств не испытывала и просто дразнила Вики, притворяясь влюбленной. На самом деле Элизабет любила другого, но он был недосягаем, и она давно с этим смирилась. Радость за сестру сменилась печалью неразделенной любви. Вики неверно истолковала выражение лица Элизабет и прижала руку к груди, словно стараясь унять вспыхнувший страх.

— Что стряслось? Лиззи, в чем дело?

— У мамы черноводная лихорадка, — грустно ответила Элизабет.

Пояснений не требовалось: близнецы выросли при больничке и знали, что гемоглобинурийная лихорадка весьма избирательна и поражает только белых, причем, согласно исследованиям самой Робин, заболевание связано с употреблением хинина, которым пользуются исключительно белые. За годы работы в миссии Робин пришлось лечить около пятидесяти больных черноводной лихорадкой — сначала бродячих торговцев и старых охотников на слонов, позднее добровольцев из отряда Джеймсона, а также поселенцев и золотоискателей, толпами поваливших за реку Лимпопо.

Близнецы знали, что из пятидесяти больных выжили всего трое. Остальные лежали на маленьком кладбище за рекой. Робин практически получила смертный приговор.

Вики бросилась к матери и встала на колени возле постели.

— Мамочка! — прошептала девушка, чувствуя себя ужасно виноватой. — Надо было мне пораньше вернуться!

Робин обложили нагретыми в костре речными булыжниками, обернув их в одеяла, и накрыли сверху четырьмя меховыми накидками. Она слабо попыталась сбросить накидки, но Мунго удержал ее. Кожа Робин совсем высохла, глаза блестели тусклым блеском обкатанного водой кварца.

Закатное солнце коснулось верхушек деревьев, и комнату озарило оранжевое сияние. Лихорадка пошла на убыль, вытекая из пор на мраморно-бледной коже, точно сок из раздавленных стеблей сахарного тростника. Крупные бусинки пота выступили на лбу и подбородке — капельки сливались вместе, текли ручейками, насквозь промочили волосы, словно Робин окунулась в воду с головой. Мунго не успевал вытирать пот, заливающий глаза больной: меховая накидка намокла, тонкий матрас пропитался влагой, по сухому земляному полу под кроватью стучали капли — будто дождь шел.

Температура Робин резко упала. Как только она перестала потеть, Джуба и близнецы обмыли губкой ее обнаженное тело. Она потеряла много воды и настолько исхудала, что все ребра торчали, кости таза выпирали, живот впал.

К Робин прикасались с предельной осторожностью, поскольку малейшее резкое движение могло вызвать разрыв хрупких стенок поврежденных капилляров в почках, и тогда неизбежно бурное кровотечение, которым часто и заканчивается черноводная лихорадка.

Пока обмывали лежавшую без сознания Робин, Мунго вместе с Гарри Меллоу сидел на веранде дома. Затем Мунго уселся на табурет у кровати и отослал женщин отдыхать.

— Я позову вас, если понадобится. — Он поставил фонарь на пол, чтобы тусклый свет не беспокоил больную.

Болезнь продолжала разрушать кровяные тельца, и ночью Робин медленно угасала. К рассвету она выглядела так, словно злобный вампир высосал из нее всю кровь. Мунго знал, что жена умирает, и взял ее за руку — Робин даже не шевельнулась.

Шорох за спиной заставил Мунго оглянуться: в дверях стоял Роберт. Ветхая, залатанная ночная рубашка была маловата мальчику в плечах, из-под короткого подола сверкали голые колени. Густые спутанные кудри падали на широкий лоб, сонные глазенки смотрели не мигая.

Понимая, что любое движение заставит малыша броситься прочь, точно спугнутого дикого зверька, Мунго замер. Через пару минут мальчик перевел взгляд на мать, и в его глазах впервые промелькнуло какое-то осознанное выражение. Осторожно, шаг за шагом, он подошел к постели и нерешительно протянул руку к материнской щеке. Робин открыла глаза — их уже затянула пелена, они слепо смотрели в темные глубины беспамятства.

— Мама, — сказал Роберт. — Мамочка, пожалуйста, не умирай.

Робин повела глазами из стороны в сторону, и каким-то чудом ее взгляд сфокусировался на лице сына. Она хотела поднять руку, но мускулы лишь дернулись и снова расслабились.

— Послушай, если ты умрешь… — жестко заговорил Мунго, и Робин посмотрела на него. — Если ты умрешь, — намеренно повторил он, — то я заберу ребенка.

По ее лицу Мунго понял, что жена его узнала и поняла сказанное: глаза Робин вспыхнули гневом, она изо всех сил попыталась что-то сказать.

— Никогда! — прочитал он беззвучное слово на ее губах.

— Тогда живи! — подзадорил Мунго. — Не вздумай помирать!

И Робин вновь начала бороться за жизнь.

Силы больной то таяли, то прибывали под ужасными наплывами лихорадки: горячка сменялась ледяным ознобом, мучительное забытье следовало за обильным потением. Временами она впадала в беспамятство, ее преследовали видения и демоны прошлого. Иногда она видела Мунго Сент-Джона на мостике великолепного клипера «Гурон» в те давние времена, когда самой Робин было чуть больше двадцати.

Какой красавец! — шептала она. — Какой дьявольски привлекательный мужчина!

Потом она ненадолго приходила в себя. Лихорадка усиливала ее гнев, и Мунго никак не удавалось успокоить больную.

— Ты убил его! Ты убил святого человека… — Едва слышный голос Робин дрожал от ярости. — Ты послал его на другой берег, зная, что там ждут отряды матабеле. Этим ты убил моего мужа — все равно что своими руками воткнул ассегай в его сердце!

Затем ее настроение снова менялось.

— Ради Бога, оставь меня наконец в покое! — умоляла она так тихо, что Мунго приходилось склоняться как можно ниже, прислушиваясь к словам. — Ты ведь знаешь, я не могу тебе сопротивляться, хотя ты воплощение всего, что противно мне и Всевышнему, всего, что ненавистно мне и потерянному народу, который остался без вождя и был отдан на мое попечение.

— Пей! — велел Мунго. — Тебе нужно пить.

Она слабо отбивалась от прижатого к губам кувшина.

Потом болезнь вновь брала верх, унося Робин в миражи лихорадки и горячечного бреда. Так проходили дни и ночи. Мунго потерял счет времени. Иногда он внезапно просыпался — на часах за полночь, возле кровати спит на стуле Лиззи или Вики. Преодолевая усталость, Мунго вставал и заставлял Робин немного попить.

— Пей! — шептал он. — Пей или умрешь.

Однажды Мунго проснулся на рассвете и увидел стоящего рядом Роберта. Едва отец открыл глаза, мальчик метнулся прочь. Сент-Джон окликнул сына, и Робин яростно прошипела:

— Ты никогда его не получишь! Никогда!

В полдень, когда бледная Робин лежала, отдыхая между приступами лихорадки, Мунго порой удавалось поспать пару часов в дальнем конце веранды, пока не разбудят Джуба или близнецы со словами: «Опять началось!»

Тогда он поспешно возвращался к постели больной, уговаривая ее не впадать в беспамятство и заставляя продолжать борьбу за жизнь.

Сидя у постели Робин, измотанный и осунувшийся Мунго иногда сам себе удивлялся. В его жизни были десятки женщин, причем гораздо красивее этой. Он прекрасно сознавал, что обладает странной способностью покорить любую женщину, но почему-то выбрал именно эту — ту, которая никогда не будет ему принадлежать. Ту, которая ненавидела его так Же яростно, как и любила; ту, которая зачала его сына в порыве безумной страсти, а теперь решительно не подпускала отца к ребенку. Робин потребовала, чтобы Мунго женился на ней, и в то же время категорически отказалась исполнять супружеские обязанности и вообще не терпела присутствия мужа — разве что когда была слишком слаба, чтобы отбиваться, и в тех редких случаях, когда похоть оказывалась сильнее отвращения и укоров совести.

Около месяца назад Мунго внезапно проснулся в своей глиняной хижине на окраине Булавайо и в свете свечи увидел стоящую у койки Робин — она примчалась к нему среди ночи, несмотря на расстояние.

— Господи, прости! — прошептала она и набросилась на Сент-Джона в порыве безумной страсти.

С первыми лучами солнца Робин оставила ошеломленного и измотанного Мунго, а когда он на следующий день поехал к ней в Ками, встретила его на веранде с дробовиком в руках. Мунго инстинктивно понял, что, если он вздумает подняться по ступенькам, Робин в самом деле спустит курок. В ее глазах горела дикая ненависть — не только к нему, но и к себе самой.

Робин без устали писала в газеты — как в британские, так и в кейптаунские, — протестуя против всех заявлений, которые делал Сент-Джон в качестве главного уполномоченного по делам туземцев в Матабелеленде. Она раскритиковала его политику принудительного труда, благодаря которой фермеры и владельцы шахт получали рабочие руки, отчаянно необходимые для развития и процветания новой страны. Робин осудила набор матабеле в туземную полицию, призванную обеспечить порядок в племени. Как-то она даже ворвалась на совет, который Мунго проводил с индунами, и на беглом исиндебеле принялась оскорблять вождей, называя их «старыми бабами» и «трусами»-за то, что они подчиняются генералу Сент-Джону и Британской южноафриканской компании. И часа не прошло, как она, устроив засаду в густом кустарнике у берега река, накинулась на возвращавшегося с совета Мунго. На попоне, расстеленной в чаще, обнаженные, точно дикие звери, они занимались любовью с такой яростью, что едва не убили друг друга, — Мунго был потрясен до глубины души.

— Ненавижу тебя! О Господи, как же я тебя ненавижу! — прошептала Робин со слезами на глазах, вскочила в седло и унеслась прочь, не обращая внимания на колючки, цепляющиеся за юбку.

Ее упреки вождям были открытым призывом к восстанию и кровавой революции, а в книге «Рядовой Хэккет в Матабелеленде» прямо называлось имя Сент-Джона, причем Робин злостно клеветала, приписывая генералу вымышленные слова и действия. Мистер Родс и другие директора БЮАК убеждали Мунго подать на Робин в суд.

«Сэр, вы хотите, чтобы я подал в суд на собственную жену? — Мунго скосил желтый глаз и грустно улыбнулся: — Я буду выглядеть полным идиотом!»

Никогда в жизни Сент-Джон не встречал более непримиримого и безжалостного противника, чем Робин, и все же мысль о том, что она может умереть, приводила его в отчаяние: каждый раз, когда ее силы иссякали, он падал духом — и возвращался к жизни вместе с ней. Так продолжалось день за днем, без отдыха и передышки.

Перепады настроения и усилия, потраченные на поддержку Робин, истощили собственные резервы Мунго. Едва держась на ногах, он позволял себе всего несколько часов сна — и вот однажды очнулся от забытья, разбуженный взволнованным голосом Элизабет.

— Генерал Сент-Джон, это конец! — В глазах девушки стояли слезы.

Мунго вздрогнул, словно от пощечины, и с трудом поднялся на ноги, чувствуя комок в горле.

— Не может быть!

И тут он заметил, что Элизабет улыбается сквозь слезы, протягивая эмалированный горшок.

В нос ударили резкий запах аммиака и характерная вонь лихорадки, но цвет жидкости изменился со смертельной черноты «Гиннесса» на золотистость светлого пива.

— Все кончено, — повторила Элизабет. — Моча очистилась. Опасность миновала. Слава Богу, маме ничего не грозит!

К обеду Робин набралась сил, а на следующее утро встала с постели, намереваясь лично выдворить Сент-Джона из Ками.

— Я не потерплю, чтобы мой сын еще один день находился под вашим тлетворным влиянием!

— Мадам…

Она не стала слушать протесты Мунго.

— До сих пор я не говорила мальчику о вас ни слова. Он не знает, что его отец когда-то командовал флотилией работорговых кораблей, заслужив самую дурную славу в Атлантике! Он не знает о тысячах обреченных, невинных детей Африки, которых вы перевезли на другой континент. Он пока не в состоянии понять, что вы и вам подобные развязали кровавую и беспричинную войну против Лобенгулы и народа матабеле, он не понимает, что вы жестокий угнетатель. Однако если вы не покинете Ками немедленно, то я все ему расскажу! — В голосе Робин чувствовались остатки былой энергии, и Джубе пришлось силой удерживать подругу в постели.

99 Побледнев и запыхавшись, Робин подчинилась мягкому давлению пухлых черных рук и легла обратно на подушки.

— Лихорадка может вернуться, — прошептала Элизабет Сент-Джону. — Пожалуй, вам лучше уехать.

Уголок рта Мунго изогнулся в той самой насмешливой улыбке, которую так хорошо знала Робин, но в глубине золотистого глаза мелькнула какая-то тень — то ли сожаление, то ли ужасное одиночество.

— Всегда к вашим услугам, мадам! — Мунго театрально поклонился и вышел из комнаты.

Робин прислушалась: он пересек веранду и спустился во двор по ступенькам. Только тогда она оттолкнула руки Джубы и перевернулась на бок, уткнувшись лицом в стену.

На перевале, где тропа уходила в густой лес, Мунго Сент-Джон натянул поводья и оглянулся. На веранде дома было пусто. Он со вздохом повернулся обратно к дороге на север, но вместо того, чтобы пришпорить кобылу, нахмурился и посмотрел вверх.

Северная часть неба потемнела, точно окно, наглухо задернутое шторой. На облако не похоже: слишком плотное и объемное, словно ядовитый планктон в загадочных красных течениях, которые Мунго встречал в южной части Атлантического океана, — они несли смерть и опустошение всему, с чем соприкасались.

Поражал размах странного явления: оно огромной дугой охватывало половину горизонта и на глазах продолжало распространяться вверх, к стоящему почти в зените солнцу. Сент-Джон столкнулся с чем-то невиданным.

Далеко на севере, в Сахаре, Мунго приходилось наблюдать, как хамсин поднимает в воздух тучи песка, — вот только в радиусе тысячи миль не было ни одной пустыни, где ветер мог бы вызвать такую песчаную бурю. Что же происходит?

Удивление сменилось тревогой: неизвестный феномен с невероятной скоростью надвигался прямо на Мунго.

Край темного облака коснулся солнца, и яркий полуденный свет померк. Кобыла обеспокоенно переступила с ноги на ногу. Стая цесарок, перекликавшихся в траве возле дороги, замолкла. Мутный поток захлестнул небеса, солнце стало злобно-оранжевым, как диск раскаленного металла, вынутый из кузнечного горна, и землю покрыла гигантская тень.

Наступила мертвая тишина. Умолк хор насекомых в лесу, стихло чириканье птичек в кустах — эти звуки составляли привычный фон, знакомую песню Африки, которую не замечаешь, пока она не прекратится.

Кобыла мотнула головой, и в гнетущей тишине удила оглушительно звякнули. Завеса в небе расширялась, одновременно утолщаясь, — становилось все темнее.

Теперь послышался шелест — слабый отдаленный шорох, будто ветер в белоснежных дюнах пустыни. Солнце горело тусклым огнем, точно угли затухающего костра.

Шелест набирал силу, словно гулкое эхо в приложенной к уху раковине. Пробивающийся с неба свет принял странный багряный оттенок. Мунго поежился, будто от мороза, хотя в сумраке полуденная жара давила еще сильнее.

Странный шорох быстро нарастал, превратился в глухое жужжание, потом в гул ветра. Солнце совсем исчезло. В полумраке Сент-Джон разглядел, как над самыми верхушками деревьев на него стремительно наплывает какой-то жуткий вихрящийся туман.

Шелест многих миллионов крыльев сливался в низкое гудение. В лицо точно картечью выстрелили: покрытые панцирем тела раздирали кожу до крови.

Защищаясь, Мунго закрыл лицо руками. Испуганная кобыла вздыбилась, и всадник чудом удержался в седле. Наполовину ослепленный, оглушенный потоком крыльев над головой, он схватился за воздух. Облако было настолько густым, что Мунго поймал одно насекомое: тело длиной почти в ладонь, ярко-оранжевые крылья с замысловатыми черными узорами, покрытая панцирем грудка, выпуклые фасеточные глаза цвета желтого топаза, длинные задние лапки с красными шипами. Пленник конвульсивно дернулся, и кожу на пальцах рассекла тонкая красная линия, из которой выступили капельки крови.

Мунго раздавил насекомое, и оно с треском лопнуло, брызнув желтым соком.

— Саранча! — Он поднял голову, поражаясь их количеству. — Третья казнь египетская…

Повернув назад, обратно в миссию Ками, Мунго пришпорил лошадь.

Кобыла неслась галопом, но не могла обогнать гудящее облако саранчи, такое плотное, что в полумраке Мунго с трудом удавалось не сбиться с пути. Насекомые ползали по телу, царапая обнаженную кожу острыми лапками. Стоило стряхнуть одних, как другие тут же занимали их место. Мунго охватила паника: казалось, что он очутился в кипящем котле из живых существ.

Сквозь наступившие в полдень сумерки едва виднелись белые постройки миссии. Пораженные невиданным зрелищем, близнецы и слуги растерянно стояли на веранде. Сент-Джон спрыгнул с лошади и побежал к ним.

— Пусть все, кто может держаться на ногах, идут в поля! Возьмите кастрюли, барабаны — все, чем можно устроить шум, а также одеяла, чтобы махать ими…

Близнецы быстро пришли в себя. Элизабет натянула на голову шаль для защиты от кружащейся в воздухе саранчи и бросилась в сторону больницы. Виктория поспешно принесла из кухни все железные кастрюли.

— Молодец! — Мунго на секунду обнял девушку. — Когда все закончится, я хочу поговорить с тобой о Гарри. — Он выхватил у нее самую большую кастрюлю. — А теперь пойдем!

Они помчались со всех ног и вдруг встали как вкопанные. Яркий солнечный свет резко ударил в глаза, заставляя зажмуриться, — туча саранчи исчезла, небо засияло голубизной. Увы, опасность не отступила: плотное облако насекомых опустилось на землю; поля и лес изменились до неузнаваемости. Самые высокие деревья стали похожи на странные оранжево-черные стога сена. Ветки раскачивались и провисали под невыносимой тяжестью; каждые несколько секунд раздавался треск, и очередная ветка ломалась. Высокие ростки кукурузы полегли на землю, покрытую сплошным слоем шуршащих тел.

Сотня взбудораженных людей выбежала на поля, колотя в кастрюли и размахивая грубыми больничными одеялами. Вспугнутые насекомые на мгновение взмывали в воздух и снова опускались на землю.

К шуму добавились крики тысяч птиц, пожирающих саранчу. Стаи угольно-черных дронго с длинными раздвоенными хвостами, скворцы с переливающимися зеленью грудками, сизоворонки и щурки, сияющие лазурью, золотом, кармином и пурпуром, — все они носились в воздухе, выписывая виражи, и жадно хватали добычу. Аисты с пушистыми белыми воротниками, марабу с уродливыми чешуйчатыми головами, ябиру с желтыми пятнами на длинных черно-красных клювах торопливо насыщались, по колено утопая в живом ковре.

Пиршество длилось меньше часа. Также внезапно, как появился, рой саранчи одновременно, точно единый живой организм, взмыл в воздух. На землю вновь опустилась неестественная темнота, за которой наступил фальшивый рассвет — закрывающее солнце облако насекомых поредело и скрылось на юге.

Посреди пустых полей крохотные человеческие фигуры казались игрушечными. Люди с ужасом оглядывались, не узнавая свой дом.

Кукурузные поля превратились в голые участки земли: саранча сожрала все подряд. От розовых кустов возле дома остались только колючие стебли. Цветы на яблонях и персиковых деревьях исчезли, словно вернулась зима. Леса на холмах и густой кустарник по берегам реки Ками тоже пострадали.

Не уцелело ни единого зеленого листочка, ни единой травинки — рой саранчи прокладывал себе дорогу через сердце Матабелеленда, оставляя позади широкую полосу пустыни.

Джубу сопровождали всего две служанки — и это был признак упадка, который переживал народ матабеле. Когда-то, до оккупации Матабелеленда компанией, старшая жена вождя из великого рода Кумало путешествовала в компании сорока прислужниц и под зашитой пятидесяти вооруженных амадода, обязанных обеспечить ее безопасность по дороге в крааль мужа. Теперь ей самой приходилось нести подстилку для сна. Несмотря на полноту, Джуба двигалась легко и грациозно, выпрямив спину и высоко подняв голову.

За пределами миссии она сняла шерстяной жилет: тело прикрывал лишь короткий кожаный передник, хотя крестик по-прежнему висел на шее. Огромные обнаженные груди, намазанные жиром, блестели под лучами солнца, подпрыгивая и раскачиваясь с девичьей упругостью. Ноги с удивительной скоростью несли ее по пыльной дороге.

Две служанки — молоденькие, недавно вышедшие замуж женщины из крааля Джубы — шли чуть позади и вопреки обыкновению не болтали и не пересмеивались, а широко раскрытыми глазами смотрели на унылую разоренную землю вокруг. Здесь тоже пролетела саранча. На голых деревьях не осталось ни насекомых, ни птиц. Солнце выжгло обнаженную землю, и ветер разносил пыльные вихри.

Женщины поднялись на вершину невысокого холма и, сбившись в кучу, невольно замерли, до глубины души пораженные открывшейся картиной. Перед ними лежал крааль, когда-то принадлежавший отряду Иньяти, которым командовал Ганданг. По указу главного уполномоченного по делам туземцев отряд расформировали, а крааль сожгли. Израненная земля уже начинала зарастать травой, но стаи саранчи вновь сорвали зеленое покрывало с округлых пепелищ хижин, напомнив о прошлом величии: новый крааль, построенный для Ганданга и его ближайших родственников, казался совсем маленьким.

Пастбище между берегом реки и новым краалем уничтожила саранча. Весенние ливни еще не начались, и вода в реке стояла низко, открывая белоснежные валуны, до блеска отполированные водой, — они блестели под солнцем, словно чешуйки ящерицы. В новом краале тоже никого не было, загоны для скота пустовали.

— Белые опять забрали скот! — воскликнула стоявшая рядом с Джубой Руфь.

Этой привлекательной девушке едва исполнилось двадцать. Она уже два года носила головной убор замужней женщины, но так и не забеременела. Именно тайный страх бесплодия заставил ее обратиться в христианство: трое богов, обладающих таким могуществом, которое описывала Джуба, наверняка не позволят своей почитательнице остаться бездетной. Она крестилась почти месяц назад, и новые боги в лице Номусы изменили ее имя с Кампу на Руфь. Теперь ей не терпелось воссоединиться с мужем, одним из племянников Ганданга, и проверить могущество новой веры.

— Нет, — возразила Джуба. — Скорее всего Ганданг отослал стада на новые пастбища к востоку.

— Тогда где же амадода? Куда подевались мужчины?

— Наверное, ушли со скотом.

— Это работа для мальчишек, а не мужчин.

Джуба фыркнула.

— С тех пор как Сияющий Глаз отобрал у них щиты, наши мужчины превратились в муджиба.

Муджиба называли мальчиков-пастухов, которые еще не стали воинами боевых отрядов, и спутницы Джубы со стыдом признали правоту ее слов. Мужчин действительно разоружили, запретив основное занятие и развлечение амадода — набеги за скотом и рабами. Мужья служанок Джубы успели обагрить свои копья кровью в нападении на отряд Вильсона на берегу реки Шангани — это была единственная маленькая победа матабеле за всю войну, — но что станет с юношами, которым запретили жить по-старому? Смогут ли они когда-нибудь принять участие в битве, чтобы заслужить право выбрать себе жену? Или обычаи и традиции, согласно которым жили матабеле, исчезнут навсегда? Но если так, что будет с народом?

— Женщины все еще здесь. — Джуба показала на оголенные поля, где ритмично покачивались фигуры, размахивающие мотыгами.

— Они снова засевают поля! — догадалась Руфь.

— Слишком поздно, — пробормотала Джуба. — Урожай не созреет к празднику спелых фруктов… Пора идти!

Возле одного из мелких прудиков в русле реки женщины положили на землю свои ноши и, сняв передники, смыли пот и дорожную пыль в прохладной зеленоватой воде. Руфь нашла уцелевшую от саранчи веточку с желтыми цветами и вплела их в волосы себе и спутницам.

Работавшие на полях женщины заметили вышедших на берег путешественниц и с криками восторга бросились навстречу, нетерпеливо отталкивая друг друга, чтобы поприветствовать Джубу.

— Мамевету! — обращались они к ней, почтительно склоняясь и хлопая в ладоши.

У Джубы забрали ее ношу. Две внучки застенчиво вышли вперед и взяли бабушку за руки. Напевая приветственные песни, процессия направилась к краалю.

Оказалось, что не все мужчины ушли — Ганданг остался. Джуба торопливо опустилась на колени перед мужем, сидящим на резном табурете вождя. Ганданг тепло улыбнулся и кивнул в ответ на церемониальные фразы. В знак особого расположения он подал ей руку и усадил на подстилку, которую расстелила перед ним одна из младших жен. Другая жена, опустившись на колени, передала Джубе большой глиняный кувшин с пивом.

Дождавшись, когда Джуба освежится, Ганданг махнул рукой, отсылая жен и детей. Супруги наконец остались вдвоем и могли говорить как близкие друзья, которыми они и были на самом деле.

— Как здоровье Номусы? — спросил Ганданг.

Он не только не разделял преданной любви Джубы к доктору в миссии Ками, но и с большим подозрением относился к чужой вере, которую приняла старшая жена. Во время войны именно отряд Ганданга атаковал малочисленный дозор Вильсона на берегу Шангани и убил всех до единого бойцов. Среди раздетых догола трупов, на белой коже которых резко выделялись оставленные ассегаями кровавые раны, лежало тело первого мужа Номусы. Там, где пролилась кровь, любви быть не может. Тем не менее Ганданг уважал белую женщину. Он знал ее с тех пор, как познакомился с Джубой, и видел, как упорно она пытается защитить народ матабеле. Номуса была другом и советником короля Лобенгулы и помогла тысячам больных и умирающих матабеле, поэтому в вопросе Ганданга прозвучало искреннее беспокойство.

— Удалое ли ей избавиться от злых духов, которых она напустила на себя, выпив кровь девушки?

Сведения об эксперименте Робин с переносом малярии неизбежно исказились при пересказе, приняв налет колдовства.

— Она вовсе не пила ее кровь!

Джуба попыталась рассказать, что кровь была взята во благо народа матабеле, но объяснение вышло неубедительное: она и сама толком не понимала, что к чему. Заметив недоверие в глазах Ганданга, она прекратила бесполезные попытки и спросила про любимого первенца:

— А где Базо?

— В холмах, вместе с остальными молодыми мужчинами, — ответил Ганданг.

Холмы Матопо служили для матабеле убежищем в смутные времена.

— Что-то стряслось? — встревожилась Джуба.

Ганданг пожал плечами:

— Теперь неприятности случаются одна за другой.

— Что на этот раз?

— Пришли канка и передали приказ Сияющего Глаза отправить двести молодых мужчин на новую золотую шахту на юге — ту самую, которая принадлежит Хеншо.

Матабеле ненавидели предателей, служивших в полиции компании, и презрительно называли их канка, шакалы, приравнивая к пожирателям падали, поедающим остатки львиной добычи.

— Ты отказался отправить юношей на работу?

— Я сказал этим шакалам, что белые забрали у меня щит и ассегай, а также мою честь вождя, поэтому я потерял право приказывать юношам копать ямы для белых или строить дороги.

— И теперь Сияющий Глаз идет сюда?

В голосе Джубы звучала покорность. Ход игры был известен заранее: приказ, неповиновение, противостояние. Она уже видела все это и была по горло сыта мужским самолюбием и мужскими войнами, смертями, увечьями и страданиями.

— Да, — согласился Ганданг. — Не все канка предатели. Один из них сообщил, что Сияющий Глаз идет сюда во главе отряда из пятидесяти человек, поэтому все молодые мужчины ушли в холмы.

— А ты остался? Один, без оружия, ты собираешься встретить Сияющего Глаза и пятьдесят вооруженных воинов?

— Я никогда в жизни ни от кого не бегал, — невозмутимо ответил Ганданг.

Глядя на суровое привлекательное лицо и словно впервые заметив изморозь на черных волосах, Джуба задохнулась от любви к мужу и гордости за него.

— Ганданг, мой повелитель, старые времена прошли. Все изменилось. Сыновья Лобенгулы стали мальчиками на побегушках в краале Лодзи далеко на юге, у большой воды. Импи рассеяны. В наши земли пришел новый бог, добрый бог Иисус. Все изменилось, и мы тоже должны измениться.

Ганданг долго молчал, не сводя взгляда с другого берега реки, и будто не слышал слов жены. Потом он со вздохом взял щепотку красного табака из висящего на шее оленьего рога. Чихнув, вождь протер глаза и посмотрел на Джубу:

— Ты — часть меня. Твой первенец — мой сын. Если я не доверяю тебе, как я могу доверять самому себе? Поэтому я скажу тебе, что старые времена еще вернутся.

— Как это, господин мой? — удивилась Джуба. — Что за странные вещи ты говоришь?

— Так сказала Умлимо. Ей было видение. Народ вновь получит свободу…

— Умлимо? Но ведь это она послала импи под огонь пулеметов на берегах Шангани и Бембези, — с горечью прошептала Джуба. — Умлимо проповедует войну, смерть и мор. Теперь пришел новый бог — Иисус, бог мира.

— Мира? — В голосе Ганданга тоже звучала горечь. — Если он проповедует мир, то белые не очень-то прислушиваются к своему богу. Спроси зулусов, какой мир они нашли в Улунди, спроси призрак Лобенгулы о мире, принесенном в Матабелелевд.

Джуба промолчала, смиренно склонив голову: в этом она тоже не совсем понимала объяснения Номусы.

Убедившись, что жена не собирается спорить, Ганданг продолжил:

— Пророчество Умлимо состоит из трех частей — и одна уже сбылась. Полуденное солнце потемнело от крыльев саранчи, листья деревьев облетели весной. Это уже случилось, и нам пора точить лезвия ассегаев.

— Но белые сломали ассегаи!

— В холмах родилась новая сталь… — Ганданг невольно понизил голос до шепота. — Горны кузнецов розви пылают день и ночь, расплавленное железо течет рекой, словно воды Замбези.

Джуба в изумлении уставилась на мужа:

— Кто это сделал?

— Твой сын Базо.

— Пулевые раны все еще не зажили на его теле.

— Тем не менее он — вождь из рода Кумало, — с гордостью прошептал Ганданг. — Настоящий мужчина.

— Один-единственный мужчина! — возразила Джуба. — А где же боевые отряды?

— Импи тайно собираются в укромных местах и снова учатся тому, что еще не успели забыть.

— Ганданг, мой повелитель, мое сердце вновь разрывается, слезы набухают в глазах, как грозовые тучи летом. Неужели не избежать новой войны?

— Ты — дочь матабеле, чистокровная занзи с юга. Отец твоего отца последовал за Мзиликази, твой отец проливал кровь за Мзиликази, а твой сын — за Лобенгулу, отчего же ты задаешь такой вопрос?

Джуба молчала: если в глазах Ганданга горит огонь, спорить бесполезно. Когда снисходит безумие битвы, места для рассудка не остается.

— Джуба, моя Маленькая Голубка, как только пророчество Умлимо войдет в силу, для тебя тоже найдется работа.

— Что именно мне нужно сделать, мой господин?

— Женщины должны будут отнести лезвия ассегаев, завернув их в одеяла и связки травы, туда, где ждут импи.

— Да, мой господин, — бесстрастно ответила Джуба и опустила глаза под жестким горящим взглядом мужа.

— Белые люди и канка не заподозрят женщин и позволят им свободно передвигаться по дорогам, — продолжал Ганданг. — Теперь, когда жены короля погибли или разбежались, ты — мать народа. Ты соберешь молодых женщин, научишь их, что делать, и проследишь, чтобы они передали сталь в руки воинов в тот момент, который предвидела Умлимо, — во время, когда крест поглотит безрогий скот.

Джуба медлила с ответом, опасаясь вспышки гнева. Гандангу пришлось надавить на нее.

— Женщина, ты слышала мои слова, ты знаешь свой долг перед мужем и народом.

Только тогда Джуба подняла голову и заглянула в глубь темных горящих глаз.

— Прости меня, мой повелитель. Я не могу исполнить твой приказ. Не могу приложить руку к тому, чтобы снова принести горе на эту землю. Не могу вновь услышать плач вдов и сирот. Пусть другая отнесет окровавленную сталь.

Джуба ожидала вспышки гнева и терпеливо вынесла бы ее, как это бывало сотни раз, однако теперь в глазах мужа мелькнуло нечто незнакомое — презрение. Она растерялась.

Ганданг встал и пошел к реке. Джуба хотела броситься следом и упасть мужу в ноги, но вспомнила слова Номусы: «Господь милосерден, тем не менее путь, уготованный Им для нас, невероятно суров».

И Джуба поняла, что не может двинуться с места. Пойманная между двумя мирами, она не знала, какой долг важнее, и душа словно разрывалась пополам.

Остаток дня Джуба просидела в одиночестве под смоковницей. Скрестив руки на груди, она покачивалась, будто успокаивая плачущего ребенка, и не находила утешения. Наконец она подняла взгляд и с облегчением увидела двух своих служанок. Поглощенная горем и растерянностью, Джуба даже не слышала, как девушки подошли, — возможно, они давно сидели рядом.

— Я вижу тебя, Руфь, — кивнула она. — И тебя тоже, Имбали, мой Маленький Цветок. Почему вы такие грустные?

— Мужчины ушли в холмы, — прошептала Руфь.

— И забрали ваши сердца… — Джуба улыбнулась тепло и печально, будто вспоминая пылкую страстность собственной юности и сожалея, что теперь огонь почти угас.

— Каждую одинокую ночь я мечтала лишь о моем прекрасном муже, — пробормотала Руфь.

— А также о славном сыне, которого он тебе подарит, — фыркнула Джуба. Она знала об отчаянном желании девушки забеременеть и поддразнивала, любя. — Лелеса, Молния, — у твоего мужа отличное имя.

Руфь повесила голову.

— Не дразни меня, Мамевету, — жалобно попросила она.

Джуба повернулась к Имбали:

— А ты, Маленький Цветок, тебе тоже не хватает пчелки, которая пощекочет твои лепестки?

Девушка хихикнула, прикрыв рот ладонью, и заерзала от смущения.

— Мамевету, если мы тебе нужны, то останемся с тобой, — искренне предложила Руфь.

Джуба заставила их помучиться еще несколько секунд.

Какие упругие и аппетитные тела у этих девочек, каким пылом горят их темные глаза, как им хочется насладиться всем, что можно получить от жизни!

Джуба с улыбкой хлопнула в ладоши:

— Идите уж! Кое-кто другой нуждается в вас больше, чем я. Идите, ваши мужчины ждут.

Девушки завопили от радости и, отбросив все церемонии, с восторгом обняли Джубу.

— Ты солнце и луна одновременно! — заявили они и бросились готовиться к путешествию в холмы.

Радость девушек немного облегчила горе Джубы, но с наступлением ночи ее не позвали в хижину Ганданга, и боль нахлынула с новой силой. В одиночестве Джуба плакала, пока не уснула, однако даже сон не принес избавления — в нем пылало пламя и пахло гниющей плотью. Джуба вскрикивала во сне, но некому было услышать ее крики и разбудить.

Генерал Сент-Джон натянул поводья и оглянулся на опустошенный лес: саранча полностью уничтожила листья, и спрятаться было негде. Отсутствие укрытий усложняло задачу.

Приподняв широкополую шляпу, Мунго вытер мокрый лоб. В этом месяце жара стояла убийственная. На горизонте громоздились кучевые облака, над голой раскаленной землей дрожал и наплывал волнами горячий воздух. Генерал тщательно расправил черную повязку на пустой глазнице и обернулся, разглядывая свой отряд: пятьдесят человек, все матабеле, правда, одетые в причудливую смесь традиционной и европейской одежды. Кто-то носил залатанные штаны, кто-то — меховые юбки. Одни ходили босиком, другие — в сандалиях из сыромятной кожи, а некоторые щеголяли в ботинках на босу ногу. Большинство были обнажены по пояс, некоторые носили отслужившие свое кители или рваные рубашки. Тем не менее их всех объединяла одна общая деталь туалета — на левой руке выше локтя висел на цепочке полированный медный диск с надписью «Полиция БЮАК». Кроме того, каждый полицейский был вооружен новеньким многозарядным «винчестером» с полным патронташем.

Генерал Сент-Джон оглядел свой отряд с мрачным удовлетворением: в пыли по колено, они совершили быстрый марш-бросок на юг, легко поспевая за лошадью Мунго. Несмотря на отсутствие укрытий, стремительность налета наверняка захватит краали врасплох.

«Совсем как в добрые старые времена!» — подумал Мунго, вспоминая набеги на западное побережье для захвата рабов — до того, как проклятый Линкольн и чертов флот ее величества пресекли многомиллионный бизнес. Тогда они тоже быстро налетали, окружая деревню, и на рассвете набрасывались на жителей, разбивая дубинами кудрявые черные головы.

Мунго встряхнулся. Постарел он, что ли? Слишком часто стал вспоминать прошлое.

— Эзра!

На оклик генерала к нему подъехал сержант — громадный матабеле со шрамом на щеке, единственный всадник в пешем отряде, не считая самого Сент-Джона. Шрам остался на память о несчастном случае в шахте, на алмазных приисках в Кимберли, в шестистах милях к югу. Именно там сержант взял себе новое имя и выучил английский язык.

— Далеко ли еще до крааля Ганданга? — спросил Мунго.

— Еще вот столько. — Эзра махнул рукой, описав в небе дугу, которую солнце пройдет за пару часов.

— Ясно. Вышли вперед разведчиков, — приказал Мунго. — Только пусть сделают все как велено. Объясни им еще разок, что они должны перейти реку Иньяти выше крааля, обойти его и ждать у подножия холмов.

Необходимость переводить каждое слово команды ужасно раздражала Сент-Джона, и в сотый раз он пообещал себе выучить исиндебеле.

Эзра с преувеличенной помпезностью отдал генералу честь, подражая британским солдатам, за которыми наблюдал из зарешеченного окна камеры, отбывая срок за кражу алмазов. Затем сержант повернулся к отряду и прокричал приказ.

— Предупреди их, что к рассвету они должны быть готовы — именно тогда мы появимся в деревне.

Мунго отвязал от луки седла флягу в войлочном чехле и вытащил пробку.

— Они готовы, нкоси, — доложил Эзра.

— Прекрасно, сержант, пусть отправляются, — ответил Мунго, поднося флягу к губам.

Разбуженная криками женщин и детским плачем, Джуба приняла их за часть своих кошмаров и натянула меховую накидку на голову.

Дверь в хижину с треском выбили, и внутрь ворвались люди. Окончательно проснувшись, Джуба сбросила с себя одеяло. Ее грубо схватили и, несмотря на крики и попытки вырваться, вытащили на улицу. На востоке занималась заря. Полицейские подкинули дров в огонь, и в свете костра Джуба сразу же узнала белого мужчину. Чтобы ее не заметили, она торопливо смешалась с толпой плачущих женщин.

Разъяренный Мунго орал на сержанта, расхаживая возле костра и раздраженно постукивая себя хлыстом по голенищу начищенного сапога. Единственный глаз Сент-Джона горел огнем, лицо налилось кровью, напоминая цветом бородку черного сингиси, уродливого стервятника вельда.

— Где мужчины? Я спрашиваю, куда они подевались!

Сержант Эзра прошелся вдоль ряда испуганных женщин, вглядываясь в лица. Джубу он мгновенно узнал и остановился перед одной из «первых леди» племени. Джуба выпрямилась. Несмотря на наготу, в ней чувствовалось королевское величие и достоинство. Она ожидала от полицейского какого-то знака уважения, но вместо этого сержант схватил ее за запястье и грубо вывернул руку, заставив опуститься на колени.

— Где амадода? — прошипел он. — Куда ушли мужчины?

Джуба проглотила крик боли и хрипло ответила:

— Мужчин здесь действительно не осталось. Тех, кто носит на плече медные бляхи Лодзи, мужчинами точно не назовешь…

— Ах ты, жирная корова! — Разозленный сержант дернул ее руку вверх, и Джуба уткнулась лицом в землю.

— Прекрати, канка! — Сквозь гомон прорезался властный голос, и мгновенно воцарилось молчание. — Отпусти женщину.

Сержант невольно повиновался и отступил назад. Даже Мунго Сент-Джон перестал нервно расхаживать туда-сюда.

К костру вышел Ганданг. Одетый лишь в короткую набедренную повязку, он все равно выглядел угрожающе, точно лев на охоте. Сержант отшатнулся. Джуба с трудом поднялась, потирая запястье, но Ганданг не смотрел на нее, а подошел прямо к Сент-Джону.

— Что тебе нужно, белый человек? Зачем ты пришел в мой крааль, точно вор в ночи?

Мунго посмотрел на сержанта, ожидая перевода.

— Он назвал тебя вором, — сказал Эзра.

Мунго вздернул подбородок и хмуро уставился на Ганданга:

— Он знает, зачем я пришел. Мне нужны двести сильных молодых мужчин.

Ганданг немедленно прибег к отработанному приему, изображая тупого туземца. Мало кто из европейцев умел этому противостоять, а люди вроде генерала Сент-Джона, не знающие языка, были к тому же вынуждены мириться с долгим процессом перевода. Солнце стояло уже высоко, когда Ганданг повторил вопрос, заданный почти час назад:

— Зачем он хочет забрать моих юношей? Ими здесь хорошо.

Стиснутые кулаки Мунго задрожали от сдерживаемого напряжения.

— Все мужчины должны работать, — перевел сержант. — Таков закон белых людей.

— Скажи ему, что у матабеле другой закон, — парировал Ганданг. — Амадода не видят доблести в том, чтобы копаться в грязи. Это дело женщин и амахоли.

— Индуна говорит, что его люди не будут работать, — злонамеренно исказил его слова сержант.

Мунго Сент-Джон потерял самообладание: стремительно шагнув вперед, он ударил вождя хлыстом по лицу.

Ганданг моргнул, но не вздрогнул, не стал ощупывать быстро распухающий блестящий след на щеке, не сделал попытки остановить тонкую струйку крови из разбитой губы, позволив ей капать с подбородка на обнаженную грудь.

— Сейчас в моих руках нет оружия, белый. — Шепот Ганданга прозвучал громче крика. — Но времена меняются. — С этими словами он развернулся и ушел в свою хижину.

— Ганданг! — закричал Мунго Сент-Джон ему в спину. — Твои люди будут работать, даже если мне придется ловить их и заковывать в цепи, словно зверей!

Две девушки быстро шли по тропе плавной покачивающейся походкой, удерживая на голове большие свертки с подарками для своих мужчин. Там были соль и кукурузная мука, нюхательный табак, бусы и отрезы ткани для набедренных повязок, вторые девушки выменяли в лавке Номусы в миссии Ками.

Покинув полосу опустошения, оставленную саранчой, подруги оказались в лесу, где среди желтых цветов акаций жужжали пчелы. Впереди вздымались округлые гранитные холмы, в которых прятались мужчины, и девушки воспрянули духом, оживленно перекликаясь и болтая. Их веселый смех, словно звон колокольчиков, разносился далеко вокруг.

Они обогнули подножие высокой скалы и, не останавливаясь, стали подниматься по естественным каменным ступеням, ведущим в крутую расщелину, откуда можно выйти на вершину.

Имбали шла впереди, подпрыгивая на неровной тропе, покачивая упругими ягодицами под короткой юбочкой. Руфь, изнывая от нетерпения не меньше подруги, следовала за ней. Они добрались до крутого поворота между двумя громадными округлыми валунами.

Имбали остановилась так резко, что Руфь чуть не налетела на нее и встревоженно вскрикнула, увидев стоящего посреди тропы мужчину с ружьем в руках. Незнакомец, несомненно, принадлежал к племени матабеле, хотя девушки никогда раньше его не встречали. Он был одет в синюю рубашку, на бицепсе поблескивал медный диск.

Руфь поспешно оглянулась и снова ахнула: еще один вооруженный незнакомец вышел из тени валуна, отрезая путь к отступлению. Он улыбался, но девушкам эта улыбка не понравилась. Они опустили свои ноши на землю и прижались друг к другу.

— Куда идете, кошечки? — спросил улыбающийся канка. — Никак, котика себе и ищете?

Подруги смотрели на него огромными испуганными глазами.

— Мы пойдем с вами, — заявил он.

Невероятно широкая грудь и кривые, чрезмерно мускулистые ноги делали незнакомца уродливым. Улыбка обнажала ослепительно белые лошадиные зубы, но глаза оставались холодными и мертвыми.

— Берите свои свертки, кошечки, и отведите нас к котам.

Руфь покачала головой:

— Мы не знаем, о чем ты говоришь. Мы всего лишь идем искать целебные корни.

Полицейский подошел поближе странно раскачивающейся походкой и пнул сверток Руфи. Содержимое высыпалось на землю.

— Ага! — холодно улыбнулся канка. — Если вы идете за мути, то зачем несете с собой такие подарки?

Руфь упала на колени, торопливо собирая рассыпавшиеся по каменистой почве бусы и кукурузу.

Незнакомец положил руку ей на спину и погладил гладкую черную кожу.

— Мурлычь, котенок, — усмехнулся он, и Руфь застыла на месте.

Канка легко провел толстыми сильными пальцами по спине и положил громадную ладонь с выпирающими костяшками на затылок девушки. Руфь задрожала, почувствовав его пальцы на шее.

Имбали заметила, как мужчины переглянулись, и поняла их намерения.

— Она замужем, — прошептала девушка. — Ее муж — племянник Ганданга. Поберегись, канка.

Пропустив слова Имбали мимо ушей, полицейский заставил Руфь встать и повернул ее лицом к себе.

— Отведи нас туда, где прячутся мужчины.

Руфь уставилась на него и внезапно плюнула ему в лицо. Слюна заляпала щеки и закапала с подбородка.

— Канка! — прошипела девушка. — Предатель!

Незнакомец продолжал улыбаться.

— Именно этого я от тебя и добивался.

Крепко держа Руфь за шею, он взялся за шнурок на поясе и резко дернул — юбка упала. Девушка вырывалась, прикрывая низ живота ладонями. Канка посмотрел на ее обнаженное тело и часто задышал.

— Присмотри за второй, — велел он напарнику, бросив ему свой «винчестер».

Полицейский поймал ружье за приклад и, подталкивая дулом, заставил Имбали прижаться спиной к высокому гранитному валуну.

— Скоро придет наша очередь, — заверил он девушку и повернулся посмотреть на другую пару.

Канка оттащил Руфь всего на несколько шагов от тропы, где их едва скрывал редкий безлистный кустарник.

— Мой муж убьет тебя! — закричала Руфь.

До стоящих на тропе доносился каждый звук, даже неровное дыхание насильника.

— Если уж мне придется поплатиться жизнью, то обслужи меня как следует! — хихикнул он и вдруг ахнул от боли. — Ах ты, кошечка! Ты еще и царапаешься!

Раздался шлепок, послышались звуки борьбы, кусты задрожали, и галька посыпалась вниз по склону.

Охранявший Имбали полицейский вытянул шею, пытаясь разглядеть, что происходит, и облизнулся. Сквозь голые ветки он видел размытое движение, кто-то рухнул на землю. Навалившееся сверху тяжелое тело вышибло из девушки дух.

— Лежи спокойно, кошечка! — пропыхтел канка. — Не зли меня. Лежи, говорю!

Руфь вдруг закричала пронзительным звенящим криком умирающего животного. Она все кричала, а канка кряхтел: «Да, вот так». Потом он захрюкал, как боров у корыта. Руфь продолжала кричать.

Охранявший Имбали полицейский прислонил второй «винчестер» к скале и отошел с тропы. Дулом ружья он раздвинул ветки, чтобы лучше видеть. Его лицо распухло и побагровело от похоти, и, увлеченный происходящим, он забыл обо всем на свете.

Пользуясь моментом, Имбали потихоньку отходила в сторону, прижимаясь спиной к скале, потом на мгновение замерла, собираясь с духом перед рывком. Ей удалось добраться до поворота тропы, прежде чем охранник обернулся.

— А ну вернись! — заорал он.

— Что там у вас? — недовольным голосом глухо спросил канка из кустов.

— Вторая девчонка сбежала!

— Догони ее! — приказал канка, и его напарник бросился в погоню.

Имбали успела отбежать на пятьдесят шагов. Подгоняемая ужасом, она летела вниз по неровному склону, словно газель. Полицейский взвел курок «винчестера», уперся прикладом в плечо и выстрелил наугад, не целясь.

Попадание было случайным. Большая свинцовая пуля ударила в поясницу и вырвала кусок живота. Имбали упала и покатилась по крутому склону, безвольно размахивая руками и ногами.

С видом крайнего изумления и недоверия на лице полицейский опустил ружье и медленно двинулся туда, где лежала распростертая на спине девушка. В подтянутом животе зияла жуткая рана, из которой выпирали разорванные внутренности. Имбали перевела взгляд налицо полицейского, на мгновение в ее глазах вспыхнул ужас, потом они медленно потухли.

— Умерла… — сказал канка, который оставил Руфь и спустился с тропы. Передник лежал в кустах, полы синей рубахи развевались над голыми ногами.

Полицейские растерянно смотрели на мертвую девушку.

— Я не хотел! — воскликнул канка с еще горячим ружьем в руках.

— Нельзя позволить второй вернуться и рассказать, что произошло, — ответил напарник и повернул обратно к тропе. По дороге он подобрал свой стоявший у скалы «винчестер» и пошел в редкий кустарник.

Полицейский все еще не мог оторвать взгляд от мертвых глаз Имбали, когда раздался второй выстрел. Канка вздрогнул и поднял голову. Эхо выстрела отдавалось от гранитных склонов. Второй канка вернулся на тропу. Выброшенная из затвора гильза звякнула о камень.

— Теперь надо придумать историю для Сияющего Глаза и вождей, — тихо сказал он, завязывая на толстой талии меховой передник.

В крааль Ганданга девушек привезли на серой лошади сержанта: ноги свисали с одной стороны седла, а руки — с другой. Обнаженные тела завернули в одеяло, словно стыдясь нанесенных им ран, но кровь пропитала ткань и засохла черными пятнами, по которым довольно ползали большие зеленые мухи.

Посреди крааля сержант остановил полицейского, ведущего в поводу лошадь, и бесцеремонно перерезал веревку, стягивавшую лодыжки девушек. Потеряв равновесие, тела мгновенно соскользнули на землю головой вперед. Мешанина голых конечностей напоминала дичь, принесенную из вельда на разделку.

Молчавшие до этого женщины заунывно зарыдали, оплакивая мертвых. Одна из них посыпала пылью голову, другие последовали ее примеру. От погребального плача по коже сержанта побежали мурашки, но в лице он не изменился и заговорил с Гандангом ровным голосом:

— Старик, ты сам навлек горе на свой народ. Если бы ты выполнил свой долг, послушался Лодзи и послал юношей на работу, эти девушки жили бы долго и родили славных сыновей.

— Какое преступление они совершили? — спросил Ганданг, наблюдая, как старшая жена опустилась на колени возле окровавленных, покрытых пылью тел.

— Они попытались убить двух полицейских.

— Хау! — презрительно хмыкнул Ганданг.

В голосе сержанта впервые прорезалась злость.

— Мои люди поймали их и заставили показать место, где прячутся амадода. Прошлой ночью, во время ночлега, девчонки хотели убить их, воткнув заостренные палочки им в уши. К счастью, полицейские спали чутко. Когда они проснулись, женщины бросились бежать, и моим людям пришлось их остановить.

Ганданг долго смотрел на сержанта, не говоря ни слова. Эзра не выдержал и отвел глаза, посмотрев на Джубу. Старшая жена закрыла отвисшие челюсти мертвецов и нежно вытерла свернувшуюся кровь с губ и носа Руфи.

— Правильно, — кивнул Ганданг. — Смотри хорошенько, шакал белых, запомни то, что ты видишь сейчас, до конца своей жизни.

— Ты смеешь мне угрожать, старик? — вспыхнул сержант.

— Все люди умирают, — пожал плечами Ганданг. — Но некоторые умирают раньше и более мучительной смертью. — Он повернулся и пошел к себе в хижину.

Ганданг сидел в одиночестве у небольшого дымного костра в своей хижине, не прикоснувшись ни к вареной говядине, ни к белым кукурузным хлебцам. Вождь смотрел в огонь и слушал рыдания женщин и бой барабанов.

Он знал, что Джуба сообщит ему, когда тела девушек будут обмыты и завернуты в свежую шкуру только что убитого быка. На рассвете Ганданг должен будет проследить за выкапыванием могилы посреди загона для скота — это обязанность вождя. Как и следовало ожидать, скоро в дверь осторожно поскреблись, и он тихо откликнулся, приглашая Джубу войти.

— Все готово, мой господин, — сказала она, опускаясь на колени рядом с мужем.

Ганданг кивнул. В хижине повисло молчание.

— Когда девушек предадут земле, я хотела бы спеть христианскую песню, которой меня научила Номуса, — наконец произнесла Джуба.

Ганданг согласно наклонил голову, и Джуба продолжила:

— Еще я бы хотела, чтобы могилы выкопали в лесу — тогда на них можно будет поставить кресты.

— Хорошо, если этого хочет твой новый бог, — снова согласился Ганданг.

Он встал и пошел к своей спальной подстилке в дальнем углу. Джуба осталась стоять на коленях.

— Нкоси, господин, это не все.

— Что еще? — оглянулся он на жену с холодным и отчужденным видом.

— Я и мои женщины, мы отнесем оружие, как ты хотел, — прошептала Джуба. — Я дала клятву, вложив палец в рану на теле Руфи. Я отнесу ассегаи воинам.

Ганданг не улыбнулся, и все же холодный взгляд потеплел. Джуба встала и, взяв протянутую руку мужа, последовала за ним к постели.

Базо вернулся из холмов через три дня после того, как девушек опустили в землю под оголенными ветвями гигантской мимозы над рекой. С собой он привел двух юношей, и все трое сразу же направились к могиле, следуя за Джубой. Вскоре Базо оставил двух молодых вдовцов оплакивать своих жен, а сам пошел к отцу, который ждал его под смоковницей.

Почтительно поздоровавшись, Базо сел рядом. Отец и сын осушили кувшин пива, передавая его из рук в руки.

— Какое ужасное происшествие! — вздохнул Ганданг.

Базо вздернул голову:

— Возрадуйся, отец мой. Возблагодари духов предков. Они дали нам больше, чем мы могли бы пожелать.

— О чем ты? — Ганданг в недоумении уставился на сына.

— Мы зажгли огонь в сердце народа, заплатив за это всего двумя жизнями — ничтожными жизнями легкомысленных и тщеславных девчонок. Даже самые слабые и трусливые амадода собрались с духом. Теперь, когда время придет, колебаться не будет никто. Возрадуйся, отец мой, мы получили больше, чем ожидали.

— Ты стал безжалостным человеком, — прошептал Ганданг после долгого молчания.

— Я горжусь, что ты обо мне такого мнения, — ответил Базо. — А если я окажусь недостаточно безжалостным, то мой сын или сын моего сына, в свою очередь, завершат начатое мной.

— Разве ты не доверяешь предсказанию Умлимо? — недоверчиво спросил Ганданг. — Она обещала нам успех.

— Нет, отец, — покачал головой Базо. — Подумай хорошенько над ее словами. Она лишь велела нам сделать попытку и ничего не обещала. Успех или неудача зависят только от нас самих. Поэтому мы должны быть жесткими и беспощадными, не доверять никому, искать малейшее преимущество и использовать его до конца.

Ганданг надолго задумался, потом вздохнул:

— Раньше все было по-другому.

— Прошлое ушло. Времена изменились, баба, и мы должны измениться вместе с ними.

— Что еще, по-твоему, нужно сделать? — поинтересовался Ганданг. — Как я могу помочь успеху дела?

— Прикажи юношам перестать прятаться в холмах. Пусть идут работать, как этого хотят белые.

Ганданг промолчал, обдумывая слова сына.

— С этой минуты и до назначенного часа мы должны стать блохами, — продолжал Базо. — Мы будем жить под одеждой белого человека, так близко к коже, что он перестанет нас замечать и забудет, что мы ждем возможности укусить.

Ганданг кивнул, соглашаясь, но в его глазах стояло невыразимое сожаление.

— Мне больше нравилось обхватывать врага «рогами буйвола» и разбивать его ударом отряда опытных воинов в центре. Что может быть лучше мгновения, когда «рога» смыкаются и мы, распевая гимн отряда, протыкаем врагов копьями, а перья наших головных уборов развеваются под ярким солнцем?

— Этому больше не бывать, баба, — ответил Базо. — Те времена остались в прошлом. Теперь мы должны затаиться в траве, как гадюка. Может быть, нам придется ждать год, а может, десять лет или всю жизнь и даже больше и мы сами никогда не увидим этого своими глазами. Возможно, только дети наших детей нанесут удар из тени оружием, непохожим на нашу любимую серебристую сталь ассегаев, но именно мы с тобой откроем им путь, который вернет племени матабеле былое величие.

Ганданг кивнул, и в его глазах загорелся другой огонек, словно первые проблески зари.

— Базо, ты очень проницателен и прекрасно знаешь белых людей. Ты прав: белые сильны во всем, кроме терпения. Они хотят все и сразу. А мы умеем ждать.

Отец и сын снова замолчали. Они сидели рядом, слегка соприкасаясь плечами, и смотрели в огонь. Костер почти догорел.

— Я уйду до рассвета, — сказал Базо.

— Куда? — спросил Ганданг.

— На восток, в Машоналенд.

— Зачем?

— Они тоже должны быть готовы, когда время придет.

— Ты ищешь поддержки у машонов, этих пожирателей грязи?

— Я согласен принять любую помощь, — спокойно ответил Базо. — Танасе говорит, что мы найдем союзников за границами наших земель, за великой рекой. По ее словам, нам помогут даже те, кто живет в ужасно холодном месте, где вода становится твердой и белой, как соль.

— Разве есть такие места?

— Не знаю. Я знаю только, что надо радоваться любому союзнику, откуда бы он ни пришел. Люди Лодзи — закаленные и жестокие бойцы. Мы с тобой хорошо это усвоили.

Окна в карете были открыты и ставни опущены, чтобы мистер Родс мог свободно разговаривать со спутниками. Десяток всадников, сопровождавших экипаж, правили целой страной. Они владели огромными участками плодородной девственной земли, на которой паслись стада местного скота. Им также принадлежали месторождения полезных ископаемых, где таились мечты о неисчислимых богатствах.

В роскошной карете, запряженной пятеркой белых мулов, сидел верховный правитель. Имея статус частного лица, он располагал такой властью и богатством, какие обычно доступны лишь королям. Его компании принадлежала страна, превышавшая по размеру территорию Соединенного Королевства и Ирландии, вместе взятых, и он правил ею, словно собственным имением. Он создал картель, обладавший не меньшей властью, чем демократически избранное правительство, и контролирующий мировую торговлю алмазами: ему принадлежали шахты, где добывались девяносто пять процентов алмазов всего мира. На легендарных золотых приисках Витватерсранда его могущество могло бы быть гораздо большим, если бы он не упустил множество возможностей приобрести участки вдоль жилы, где посреди травянистой равнины, точно плавник акулы, когда-то гордо вздымался богатый золотом хребет, срытый теперь шахтерами.

В конце концов он был вынужден признать истинную ценность «Хребта белой воды» и собрался второпях скупить несколько еще доступных участков, но ему помешало трагическое происшествие. Близкий друг, славный и очень привлекательный молодой человек по имени Невил Пикеринг, спутник и партнер Родса на протяжении многих лет, упал с лошади. Родс остался в Кимберли, ухаживая за Невилом до самого конца, — и тем временем упустил прекрасные возможности. Ему все же удалось основать Объединенную золотопромышленную компанию в Витватерсранде, которая хотя и не могла сравниться ни с его алмазной компанией «Де Бирс», ни с основным конкурентом, созданной Дж. Б. Робинсоном золотопромышленной империей, все же приносила годовую прибыль в сто двадцать пять процентов.

Родс обладал столь несметным богатством, что, когда ему взбрело в голову развести фруктовые сады в Южной Африке, он приказал одному из своих управляющих купить целую долину Франшхоек.

«Мистер Родс, это обойдется в миллион фунтов стерлингов», — запротестовал управляющий.

«Я не спрашиваю вас, во сколько это обойдется, — разозлился Родс. — Я дал вам приказ, вот и выполняйте!»

Общественная деятельность Родса впечатляла не меньше, чем его состояние.

Он был тайным советником королевы, что давало прямой доступ к людям, правившим величайшей империей в истории человечества. Надо признать, некоторые из этих людей не слишком симпатизировали Родсу. Гладстон как-то заметил: «О мистере Родсе мне известно только то, что он невероятно разбогател в очень короткий срок. Поэтому я не очень-то склонен ему доверять».

Остальная часть британской аристократии относилась к нему не столь критически. Во время его редких приездов в Лондон лорды, герцоги и графы осаждали своего любимца со всех сторон: место в совете директоров БЮАК считалось лакомым кусочком, а намек мистера Родса мог привести к баснословным прибылям на бирже.

Кроме того, мистера Родса избрали премьер-министром Капской колонии: за него отдали голоса все англоязычные избиратели, а также большинство буров благодаря посредничеству старого друга Хофмейра с его Бурской лигой.

Покачиваясь на обитом зеленой кожей сиденье кареты, Родс, неряшливо одетый в мятый костюм, со сбившимся набок узлом галстука, находился в самом зените славы, власти и богатства.

Напротив него сидел Джордан Баллантайн, делая вид, что изучает стенографические заметки, только что надиктованные мистером Родсом, а на самом деле встревоженно наблюдая за хозяином сквозь длинные ресницы. Широкие поля шляпы оставляли в тени глаза, мешая Джордану разглядеть спрятанную в них боль, но лицо Родса горело нездоровым румянцем, и, хотя голос звучал, как всегда, уверенно, на лбу, несмотря на утреннюю прохладу, выступил обильный пот.

— Баллантайн! — крикнул Родс высоким, почти жалобным, голосом.

Зуга Баллантайн пришпорил коня, подъехал к окну кареты и склонился в седле.

— Скажите-ка мне, дружище, что здесь строят? — спросил Родс, указывая на свежевырытый фундамент и груды красного обожженного кирпича на угловом участке на пересечении двух широких пыльных улиц Булавайо.

— Новую синагогу, — ответил Зуга.

— Ага, значит, мои евреи решили обосноваться всерьез и надолго! — улыбнулся мистер Родс.

Зуга заподозрил, что Родс и так прекрасно знал, что именно здесь строится, и задал вопрос лишь для того, чтобы блеснуть остроумием.

— Тогда моей новой стране ничего не грозит, — продолжал Родс. — Это птички добрых предзнаменований: они никогда не устроят гнездышко на дереве, которое скоро срубят.

Зуга рассмеялся.

Ральф Баллантайн с таким вниманием наблюдал за их дальнейшей беседой, что совершенно позабыл про свою спутницу.

— Я говорю, интересно будет посмотреть, что случится, когда мы доберемся до Ками, — повторила Луиза, шлепнув его по руке стеком.

Ральф встряхнулся и посмотрел на мачеху. Одетая в юбку-брюки, она сидела в седле по-мужски, держась уверенно и грациозно. Он ни разу не видел, чтобы другие женщины так ездили верхом, — в свое время Луиза обошла его отца, выиграв бешеную скачку по пересеченной местности. Это случилось в Кимберли, до переезда на север, но с годами Луиза почти не изменилась. Ральф улыбнулся про себя, вспоминая свое юношеское увлечение: он влюбился с первого взгляда, встретив на оживленной центральной улице Кимберли незнакомую красавицу, которая правила великолепным экипажем, запряженным парой соловых. С тех пор прошло много лет, Луиза вышла замуж за его отца, и все же Ральф до сих пор испытывал к ней особую привязанность, отнюдь не похожую на почтительную сыновью любовь. Мачеха была ненамного старше пасынка, а индейская кровь в жилах придавала ее красоте неувядающую прелесть.

— Не могу себе представить, чтобы моя достопочтенная тетушка и теща воспользовалась свадьбой своей младшей дочери в политических целях, — сказал Ральф.

— Ты настолько уверен в этом, что готов поставить, скажем, гинею? — Луиза улыбнулась, сверкнув ровными белыми зубами.

Ральф рассмеялся:

— Нет уж, я не повторяю ошибок и никогда не стану заключать с тобой пари. К тому же я боюсь, что моей теще не хватит самообладания, — добавил он, понизив голос.

—Тогда зачем мистер Родс так упорно рвется на свадьбу? Должен же он понимать, чем это грозит!

—Ну, во-первых, земли миссии принадлежат ему, а во-вторых, он, похоже, считает, что дамы из миссии Ками лишили его ценной собственности. — Он кивнул на жениха, который ехал чуть впереди остальных. В петлице Гарри Меллоу красовался цветок, сапоги были начищены до блеска, а с лица не сходила улыбка.

— Да куда Гарри от него денется?

— Родс уволил Гарри, как только понял, что отговорить его от свадьбы не удастся.

—Но ведь Гарри такой одаренный геолог! Я слышала, он чует золото за целую милю!

—Мистер Родс не одобряет женитьбу своих молодых помощников независимо от их одаренности.

— Бедный Гарри! Бедняжка Вики! Что же они теперь будут делать?

— Не переживай, все улажено. — Ральф расплылся в улыбке.

— Ты?.. — удивилась она.

— А кто же еще?

— Мне следовало бы догадаться! Не удивлюсь, если окажется, что именно ты все это и подстроил.

Ральф сделал вид, что обиделся на незаслуженный упрек.

—Матушка, за кого вы меня принимаете! — намеренно поддразнил он, зная, что Луиза терпеть не может такое обращение.

Ральф посмотрел вперед, и выражение его лица вдруг изменилось, точно у охотничьего пса, почуявшего фазана.

Свадебный кортеж выехал за пределы города с его новыми зданиями и нищими развалюхами и двинулся по широкой наезженной дороге. Навстречу, с юга, шел с десяток грузовых фургонов, растянувшись длинной цепочкой: последний казался всего лишь облачком белой пыли над верхушками акаций. На ближайшем фургоне Луиза различила надпись «Ролендс» — сокращенный вариант названия «Родезийская земельная и горнодобывающая компания», под которым Ральф объединил свои разнообразные деловые предприятия.

— Провалиться мне на этом месте! — воскликнул довольный Ральф. — Старина Исази приехал на пять дней раньше. Этот черный дьявол просто кудесник! — Он приподнял шляпу, принося извинения Луизе. — Простите, матушка, дела не ждут.

Ральф погнал лошадь галопом и спрыгнул с седла, едва поравнявшись с первым фургоном, перед которым подпрыгивал коротышка в старом военном кителе, размахивая над головами волов тридцатифутовым бичом.

— Исази! Где тебя черти носили? — спросил Ральф, обнимая погонщика. — Небось матабельскую красотку по дороге встретил?

Коротышка-зулус, на поседевшей голове которого по-прежнему красовался обруч индуны, полученный от короля Кечвайо перед битвой у холма Улунди, попытался сдержать улыбку, но морщинистое лицо искривилось, а в глазах блеснули озорные искры.

— Мне все еще по силам управиться с матабельской красоткой, а также с ее мамочкой и всеми сестрами, пока ты одного вола запрягаешь! — Исази не только хвастался своей мужской силой, но и поддразнивал Ральфа, которого научил когда-то всем навыкам, необходимым погонщику. Коротышка-зулус по-прежнему обращался с учеником снисходительно, как с ребенком. — Хеншо, я не хотёл лишать тебя слишком большой суммы: если бы я приехал раньше, тебе пришлось бы раскошелиться на премию, — тонко намекнул Исази.

Он отступил назад и внимательно оглядел с ног до головы Ральфа, словно выбирал быков: костюм, сапоги и веточка мимозы в петлице вызвали у зулуса удивление.

— Хау, Хеншо! Чего это ты так разоделся? Даже цветочек воткнул, точно жеманная девственница. А что у тебя под курткой выпирает? Я думал, в твоей семье детей рожает нкосикази!

Ральф покосился на свой живот. Исази преувеличивает, жирка совсем немного, за неделю хорошей охоты весь сойдет. Тем не менее он поддержал дружескую перепалку, которую они обожали.

— Красивая одежда и вкусная еда — привилегия великих, — заявил он.

— Что ж, наслаждайся, Маленький Ястреб с красивыми перышками… — Исази неодобрительно покачал головой. — Ешь до отвала. Пока мудрые делают дело, ты развлекаешься, как мальчишка!

Суровый тон не вязался с теплой улыбкой, и Ральф стиснул плечо зулуса.

— Исази, такого погонщика, как ты, никогда не было и никогда больше не будет!

— Хау, Хеншо, ты все-таки кое-чему научился — хотя бы различать истинное величие. — Исази ухмыльнулся и с оглушительным треском взмахнул длинным бичом в воздухе, будто из пушки выстрелил. — Ну-ка, Француз, чертяка! Сатана, мой хороший! Пакамиса, тяните!

Ральф вскочил в седло и, отведя лошадь в сторону, смотрел, как мимо проезжают груженые фургоны. На одном только этом обозе он получит три тысячи фунтов стерлингов прибыли, а всего ему принадлежали двести фургонов, которые колесили по обширному субконтиненту. Ральф в изумлении покачал головой, вспоминая, как он впервые покинул Кимберли на единственном стареньком фургоне, купленном на взятые взаймы деньги и груженом товарами, полученными в долг.

— Долгий же был путь — и нелегкий, — сказал он, развернул лошадь и пустил ее галопом вслед за каретой и свадебным кортежем.

Ральф подъехал к Луизе, и она вздрогнула, приходя в себя, словно бы даже не заметив его отсутствия.

— Замечталась! — упрекнул он.

Луиза виновато кивнула.

— Смотри! Прелестная птичка! — Она показала на пролетевшего через дорогу сорокопута с блестящей черной спинкой и ослепительно алой грудкой, которая сияла на солнце, точно рубин. — Какая здесь красота! — Луиза взмахнула изящной рукой, указывая на горизонт. — А знаешь, Ральф, Кингс-Линн — мой первый настоящий дом.

Только тогда Ральф сообразил, что они все еще находятся на землях, принадлежащих его отцу. Зуга Баллантайн вложил все средства, полученные из синеватой породы шахт в Кимберли, в покупку земельных наделов у бродяги бездельников из отряда доктора Джеймсона, участвовавших в покорении Матабелеленда. Каждому бойцу отряда полагались четыре тысячи акров земли на выбор, и некоторые уступили свои права Зуге всего за бутылку виски.

Всаднику на хорошей лошади понадобилось бы три дня, чтобы объехать Кингс-Линн по всему периметру. Дом для Луизы Зуга построил на одном из дальних холмов, в тенистой роще, откуда открывался вид на заросли акаций и покрытую густой травой равнину. Крыша из золотистой сухой травы и стены из обожженного кирпича делали здание частью пейзажа, будто дом стоял здесь всегда.

— Эта прекрасная земля будет добра к нам, — хрипло прошептала Луиза. В ее глазах светился почти религиозный восторг. — Сегодня Вики выходит замуж, и ее дети наберутся здесь сил. Может быть… — Она осеклась, и ее взгляд затуманился. Луиза все еще надеялась сделать Зугу отцом. Каждую ночь после ласковых объятий мужа она лежала, стиснув живот руками и плотно сжав бедра, словно стараясь удержать в себе его семя, и тихонько молилась. — Может быть… — повторила она, но, боясь сглазить, решила не упоминать об этом вслух. — Может быть, когда-нибудь Джонатан или один из твоих еще не рожденных сыновей станет хозяином в Кингс-Линн. — Луиза положила ладонь на руку Ральфа. — Знаешь, у меня странное предчувствие, что наши потомки будут жить здесь вечно.

Ральф ласково улыбнулся Луизе и накрыл ее ладонь своей.

— Даже мистер Родс не надеется, что эта страна протянет больше четырех тысяч лет. Разве тебе этого мало?

— Ах ты! — Она игриво стукнула его по плечу. — Не можешь без шуток!

Заметив под акацией парочку матабельских мальчишек, Луиза вдруг свернула с дороги. Одетым лишь в набедренные повязки мальчикам не исполнилось еще и десяти лет. Луиза обратилась к ним на мелодичном исиндебеле, и они застенчиво опустили головы. В Кингс-Линн работали десятки таких муджиба, ухаживая за стадами местного скота и отменными породистыми быками, привезенными Зугой с юга. Тем не менее Луиза знала имена этих мальчиков, и они ответили на ее приветствие с искренней радостью.

—  Я тоже вижу тебя, Балела. Имя, данное Луизе матабеле, означало «Та, которая приносит ясное солнечное небо».

Муджиба послушно отвечали на вопросы, и наконец Луиза достала из кармана леденцы и положила их в подставленные розовые ладошки.

С раздутыми, как у белок, щеками и сияющими от счастья глазами, мальчики торопливо побежали обратно к стаду.

— Ты их балуешь! — упрекнул Ральф.

— Это ведь наши люди, — бесхитростно ответила она и тут же добавила почти с сожалением: — А вот и граница. Терпеть не могу покидать наши земли.

Свадебный кортеж проехал мимо придорожного колышка и оказался на территории миссии Ками. Тем не менее прошел еще почти час, прежде чем мулы втащили карету на крутой склон, густо заросший кустарником, и остановились передохнуть на ровном участке.

Далеко внизу показались беленая церковь и здания миссии — долина вокруг них выглядела так, словно в ней расположилась лагерем целая армия.

Джордан выпрыгнул из кареты, сбросил плащ, прикрывавший от пыли прелестный светло-серый костюм, и, на ходу приглаживая золотистые кудри, подошел к старшему брату.

— Ральф, что происходит? — недовольно спросил он. — Я и представить себе не мог, что соберется такая толпа!

— Робин пригласила на свадьбу половину страны, а вторая половина заявилась без приглашения, — улыбнулся Ральф. — Некоторые прошли сотни миль, чтобы добраться до Ками. Каждый, кто когда-либо был пациентом Робин, каждый, кого она обратила в христианство, каждый, кто приходил к ней за советом или помощью и называл ее «Номуса», — все они пришли сегодня и привели с собой друзей и родственников. Это будет самый грандиозный праздник со времени последней церемонии чавала, устроенной Лобенгулой в девяносто третьем.

— Но кто накормит всю эту ораву? — Прежде всего Джордан подумал о продовольствии.

— Не волнуйся, Робин может себе позволить спустить часть своих гонораров за книги, да и я послал ей пятьдесят быков. Кроме того, говорят, что жена Ганданга, старая толстуха Джуба, наварила тысячу галлонов ее знаменитого твала. Гости наедятся от пуза и славно проведут время! — Ральф ласково ущипнул брата за руку. — Кстати, что-то у меня самого в горле пересохло, надо бы промочить.

По обеим сторонам дороги стояли сотни поющих девушек, украшенных бусами и цветами. Намазанная жиром и глиной кожа сияла на солнце, точно бронза. Коротенькие передники развевались над голыми ногами приплясывающих девушек, обнаженные груди подпрыгивали и раскачивались.

— Ей-богу, Джордан, ничего лучше я в жизни не видел! — поддразнил Ральф брата, прекрасно зная его пуританское отношение к женщинам. — Могу поспорить, что вон те две красотки заставят твои уши гореть огнем даже в пургу!

Джордан залился краской и поспешил обратно к своему хозяину: девушки окружили карету, вынудив мулов сбавить шаг.

Одна из них узнала мистера Родса.

— Лодзи! — закричала она, и ее крик подхватили остальные:

— Лодзи! Лодзи!

Потом они заметили Луизу.

— Мы видим тебя, Балела! Добро пожаловать, Балела! — запели девушки, хлопая в ладоши и раскачиваясь. — Добро пожаловать, Та, кто приносит ясное солнечное небо!

Увидев Зугу, они закричали:

— Мир тебе, Кулак!

— Мы видим тебя, Маленький Ястреб, и наши глаза сияют от радости! — приветствовали они Ральфа.

Зуга приподнял шляпу и помахал ею над головой.

— Честное слово, — тихонько сказал он Луизе, — жаль, что Лабушер и его проклятое Общество защиты аборигенов этого не видят!

— Они счастливы и чувствуют себя в большей безопасности, чем во времена кровавого правления Лобенгулы, — согласилась Луиза. — В глубине души я знаю, что на этой земле нам будет хорошо.

Сидя в седле, Ральф разглядывал толпу поверх голов девушек: немногочисленные мужчины держались позади. Среди множества улыбающихся лиц выделялось единственное серьезное лицо.

— Базо! — замахал другу Ральф. Молодой индуна пристально посмотрел на него, но так и не улыбнулся в ответ. — Потом поговорим! — крикнул Ральф, увлекаемый людским потоком под сень африканских тюльпанных деревьев с темно-зелеными листьями и ярко-оранжевыми цветами.

Кортеж въехал во двор миссии, и чернокожие танцовщицы отстали — по неписаному соглашению вход сюда разрешался только белым. На широкой веранде собралось около сотни гостей, среди которых виднелась и стройная фигурка Кэти в желтом платье из муслина. Широкие, размером с колесо фургона, поля соломенной шляпы были украшены яркими шелковыми цветами, которые Ральф заказал из Лондона. Кэти приехала в Ками за три дня до свадьбы, чтобы помочь с приготовлениями.

При виде отца Джонатан радостно закричал, но Кэти крепко держала его за руку, чтобы малыша не затоптали в суматохе: гости хлынули к жениху с приветствиями и шутками. Ральф спешился и, протолкавшись сквозь толпу, обхватил жену с таким пылом, что с нее чуть шляпа не слетела. Отчаянно ухватившись за шляпу, она вдруг замерла и смертельно побледнела: из открывшейся двери кареты выпрыгнул Джордан и подставил ступеньку.

— Ральф! Это же он! — выпалила Кэти, вцепившись в мужа. — Что он здесь делает?

Массивная фигура мистера Родса появилась в дверях кареты, и все ошеломленно замолчали.

— Господи, Ральф! Что скажет мама? Разве ты не мог его как-нибудь остановить?

— Остановишь его, как же, — пробормотал Ральф, по-прежнему стискивая жену в объятиях. — Кроме того, сейчас будет такое представление, с которым ни один петушиный бой не сравнится.

Не успел он закончить фразу, как на крыльцо, привлеченная шумом, вышла Робин Сент-Джон. На лице, раскрасневшемся от жара плиты, лучилась улыбка, которая тут же поблекла при виде последнего гостя. Робин застыла, румянец сменился ледяной холодностью.

— Мистер Родс! — прозвенел в полной тишине голос хозяйки Ками. — Я очень рада, что вы приехали.

Мистер Родс моргнул, словно получил пощечину, и склонил голову с настороженной галантностью: такого приема он не ожидал.

— Отныне я запрещаю вам когда-либо переступать порог этого дома!

Мистер Родс с облегчением поклонился. Он не любил неясных ситуаций, в которых не был хозяином положения.

— Давайте договоримся, что ваша юрисдикция не идет дальше порога, — согласился он. — Однако земля, на которой я стою, принадлежит возглавляемой мной компании…

— Нет, сэр! — горячо возразила Робин. — Компания дала мне право пользоваться…

— Всего лишь юридическая тонкость, — покачал головой мистер Родс. — Я попрошу моего администратора вынести решение по этому вопросу. — Администратором Родса был доктор Линдер Старр Джеймсон. — А тем временем я хотел бы выпить за здоровье молодых.

— Мистер Родс, в Ками вам никто предлагать напитки не собирается!

Мистер Родс кивнул Джордану, и тот поспешил обратно к карете.

Мгновенно закипела бурная деятельность: под присмотром Джордана слуги в форменной одежде принялись распаковывать складные столы и стулья, расставляя их в скудной тени тюльпанного дерева, ветви которого после налета саранчи уже покрылись нежными листочками.

Мистер Родс и его спутники устроились поудобнее, Джордан уже разливал шампанское в хрустальные бокалы, а Робин Сент-Джон внезапно исчезла с веранды.

Ральф передал Джонатана жене.

— Она что-то задумала! — сказал он и бросился к дому.

Перепрыгнув через низкую ограду веранды, Ральф ворвался в гостиную как раз в тот момент, когда Робин брала дробовик с подставки на камине.

— Тетушка, что вы делаете?

— Меняю патроны с мелкой дроби на крупную!

— Милая тетушка, не стоит! — запротестовал Ральф, подбираясь поближе.

— Не стоит стрелять крупной дробью? — Робин настороженно отходила подальше от племянника, держа богато изукрашенный дробовик на уровне груди.

— Тетушка, вы же не станете его убивать!

— Почему?

— Только представьте себе, какой разразится скандал!

— Мне к скандалам не привыкать.

— Тогда подумайте о беспорядке — будут лужи крови!

— Я его на лужайке застрелю, — заявила Робин.

Ральф понял, что она не шутит, и отчаянно пытался найти выход из положения. Наконец его осенило.

— Номер шесть! — закричал он.

Робин застыла, уставившись на племянника.

— Шестая заповедь: «Не убий».

— Господь не имел в виду Сесила Родса, — возразила Робин, но в ее глазах мелькнула неуверенность.

— Если бы Всевышний позволил отстреливать отдельных индивидов, он бы наверняка добавил примечание! — настойчиво убеждал Ральф.

Робин со вздохом повернулась к кожаному мешочку с патронами.

— А теперь вы что собираетесь делать? — подозрительно спросил Ральф.

— Поменяю патроны на мелкую дробь, — пробормотала Робин. — О телесных ранах Господь ничего не говорил.

Ральф схватился за дробовик и после слабого сопротивления Робин вырвал его из ее рук.

— Но, Ральф, он такой нахал! Жаль, что мне нельзя выругаться.

— Ничего, Господь простит, — ободрил ее Ральф.

— Чтоб ему провалиться к чертям собачьим! — выпалила Робин.

— Ну как, полегчало?

— Не очень.

— Хлебните-ка. — Он вынул из заднего кармана серебряную фляжку и протянул ей.

Сделав глоток, Робин заморгала: слезы злости жгли глаза.

— Теперь лучше?

— Немного, — призналась она. — Ральф, что же мне делать?

— Вести себя холодно и с достоинством.

— Ладно.

Гордо подняв голову, Робин вышла на веранду.

В тени тюльпанных деревьев Джордан в белоснежном фартуке и поварском колпаке подавал всем желающим шампанское и закуски. Веранда, до прибытия кареты заполненная гостями, опустела — оживленная толпа собралась вокруг мистера Родса.

— Начнем жарить сосиски! Пусть девочки приступают, — велела Робин Джубе.

— Номуса, да ведь свадьбы-то еще не было! — возразила Джуба. — Венчание назначено на пять часов…

— Не важно! Спорим, что наши сосиски лучше пирожков Джордана, и гости вернутся!

— А я бы поспорил на то, что шампанское мистера Родса перевесит сосиски, — сказал Ральф. — Как у вас с напитками, тетушка?

— Ни капли шампанского, — признала Робин. — Есть только пиво и бренди.

Не долго думая Ральф поймал взгляд одного из гостей помоложе — управляющего лавкой в Булавайо. Тот торопливо взбежал по ступенькам и, внимательно выслушав указания хозяина, вскочил в седло.

— Куда ты его отправил? — подозрительно спросила Робин.

— Сегодня прибыл мой обоз, и повозки еще не успели разгрузить. Через несколько часов нам привезут полный фургон шампанского.

— Ральф! За такое мне с тобой вовек не расплатиться!

Прежде чем убежать на кухню, Робин пристально посмотрела на племянника, встала на цыпочки и впервые в жизни легонько чмокнула его в губы.

Фургон Ральфа показался на перевале в самый драматический момент: Джордан открывал последнюю бутылку шампанского. За его спиной громоздилась беспорядочная куча пустых зеленых бутылок, и гости начали потихоньку перетекать к жаровням, на которых исходили ароматным паром говяжьи сосиски со специями — знаменитый кулинарный шедевр Робин.

Исази остановил фургон перед верандой и, словно фокусник, отдернул парусину. Толпа хлынула к повозке, оставив мистера Родса сидеть в одиночестве возле пышной кареты.

Через несколько минут Джордан бочком подошел к брату.

— Ральф, мистер Родс хотел бы купить у тебя несколько ящиков лучшего шампанского.

— Я в розницу не торгую. Передай мистеру Родсу, что продается только фургон целиком, — дружелюбно улыбнулся Ральф. — По двадцать фунтов за бутылку.

— Да это же грабеж средь бела дня! — ахнул Джордан.

— Другого шампанского на продажу нет во всем Матабелеленде.

— Мистер Родс будет недоволен.

— Ничего, я буду доволен за нас обоих, — заверил брата Ральф. — И скажи ему, что я беру наличными вперед.

Джордан отправился сообщать хозяину дурные вести, а Ральф неторопливо подошел к жениху и положил руку ему на плечо.

— Гарри, дружище, ты должен быть мне благодарен. О твоей свадьбе будут рассказывать легенды сто лет спустя. Кстати, ты еще не сообщил красавице невесте, где она проведет медовый месяц?

— Пока нет, — признался Гарри.

— Мудрое решение, старина. Страна Уанки — это, конечно, не номер для новобрачных в отеле «Маунт-Нельсон» в Кейптауне.

— Вики меня поймет, — не столько с уверенностью, сколько с надеждой заявил Гарри.

— Разумеется, поймет! — согласился Ральф.

В этот момент вернулся Джордан, размахивая чеком, который мистер Родс нацарапал на рваной этикетке от шампанского.

— Какой подходящий выбор бланка! — пробормотал Ральф, кладя чек в нагрудный карман. — Я пошлю Исази за новым фургоном.

Слух о бесплатном шампанском для всех желающих достиг Булавайо, и город вымер. Бармен «Гранд-отеля», не в состоянии выдержать конкуренции, закрыл опустевший бар и присоединился к толпе, идущей на юг. Услышав новости, судьи досрочно завершили игру в крикет на полицейском плацу, и двадцать два игрока, все еще в спортивной форме, окружили фургон Исази почетным караулом. За ними следовали прочие жители города — верхом, пешком и на велосипедах.

Крохотная церквушка миссии вместила лишь малую часть званых и незваных гостей — остальные заполнили двор, причем наиболее плотная толпа собралась вокруг двух расположенных подальше друг от друга фургонов с шампанским. Обильные возлияния теплого шампанского сделали мужчин громогласно-сентиментальными, а многих женщин заставили расчувствоваться до слез, так что долгожданное появление невесты встретили бурными аплодисментами.

Под руку с зятем и в сопровождении сестер Виктория прошла через расступающуюся толпу к церкви. Красавица невеста — зеленые глаза сия ют, рыжеватые волосы горят на белом атласе платья, — выйдя из церкви под руку со свежеиспеченным мужем, стала просто неотразима.

— Ну вот, формальности закончились, теперь можно начинать праздновать по-настоящему! — провозгласил Ральф, давая знак наспех собранному квартету, где скрипачом был единственный на весь Матабелеленд гробовщик.

Музыканты рьяно заиграли Гильберта и Салливана — к северу от Лимпопо других нот не водилось. Каждый из четверки по-своему интерпретировал «Микадо», так что танцоры могли вальсировать или плясать польку — в зависимости от настроения и количества выпитого шампанского.

К рассвету гости разошлись вовсю, и за церковью вспыхнула первая драка. Однако Ральф уладил ссору, заявив закатавшим рукава драчунам: «Господа, так дело не пойдет. Сегодня мы все веселимся, и размолвкам здесь не место». Прежде чем забияки успели сообразить, что происходит, он врезал обоим — одному правой, другому левой, — уложив соперников на землю, а потом вежливо помог подняться и повел пошатывающихся гостей к ближайшему фургону с выпивкой.

К рассвету второго дня веселье было в самом разгаре. Новобрачные, не желая пропустить такое развлечение, не спешили отправляться в свадебное путешествие и отплясывали под тюльпанными деревьями. Мистер Родс, отдохнув за ночь в своей карете, снова появился, умял приготовленный Джорданом на костре обильный завтрак из бекона и яиц, запил его бокалом шампанского и решил сказать речь. Его обычное красноречие и обаяние усиливались ощущением торжественности момента и горячей верой в то, что он провозглашал.

— Мои родезийцы! — начал мистер Родс, и слушатели с восторгом приняли его слова, усмотрев в них скорее отеческую любовь, чем хозяйское высокомерие. — Вместе мы с вами сделали гигантский шаг вперед, приблизив тот день, когда карта Африки окрасится розовым цветом от Кейптауна до Каира, когда этот прекрасный континент встанет рядом с Индией — великолепный алмаз рядом с сияющим рубином в короне нашей возлюбленной королевы…

В ответ американцы и греки, итальянцы и ирландцы завопили не менее громко, чем собственно подданные «возлюбленной королевы».

Робин Сент-Джон целых полчаса выслушивала излияния Родса, прежде чем потеряла контроль над собой, сбросив маску чопорной холодности, надетую по совету Ральфа. Стоя на веранде дома, она принялась читать свои еще не опубликованные стихи:

Он будто спит с закрытыми глазами,

Всегда меланхоличен, кроток, вял.

Отец его — коров сюда гонял,

Он — ходит за хозяйскими стадами.

Он лук тугой забыл, пока годами

На посохе персты соединял.

Ни разу духу мести он не внял,

Без родины оставленный врагами…[7]

Высокий голос Робин звенел, перекрывая голос мистера Родса, — головы слушателей поворачивались туда-сюда, словно наблюдая за теннисным матчем.

— И это всего лишь начало! — Мистер Родс заговорил громче. — Славное начало, но не более того. Еще остались невежественные надменные люди, причем не все они чернокожие, — даже самый последний тугодум немедленно понял, что Родс намекает на старика Крюгера[8], бурского президента Южно-Африканской Республики в Трансваале, — и этим людям нужно дать возможность принять защиту Британской империи добровольно, а не повинуясь силе оружия.

Оратор вновь очаровал аудиторию, захватив ее внимание, и тогда Робин, поддавшись воинственному настрою, разразилась еще одним стихотворением:

Не жаловал он буров никогда —

Пускай отверста раны борозда,

Все ассегаи — боевой заточки.

Кто он такой? Грабитель? — Да.

Солдат Войны, где белый бьется с темнокожим.

Дикарь? — Конечно. Неизменно рад

Он заплатить злодею злом похожим.

Язычник? — Коль христианин ты сам,

Направь его стремленья к небесам[9].

Два дня и две ночи бурного веселья притупили мыслительные способности слушателей, и страстная декламация Робин была встречена столь же страстными аплодисментами, хотя, слава Богу, смысла стихов никто не понял.

— Господи спаси и помилуй! — простонал Ральф. — Меня сейчас стошнит от ура-патриотизма и пронесет от поэзии!

Он пошел подальше от соревнующихся ораторов, захватив бутылку шампанского из запасов мистера Родса и посадив на плечи сына. Джонатан, в матроске и соломенной шляпе-канотье, цокал и пришпоривал отца пятками, словно пони.

Чернокожие гости были поглощены трудной задачей — им предстояло съесть пятьдесят быков и выпить тысячу галлонов пива, сваренного Джубой. Здесь предавались танцам с еще большим упоением, чем это делали гости под тюльпанными деревьями. Юноши подпрыгивали, изгибались и топали, поднимая пыльные вихри, пот ручьями тек по обнаженным торсам. Девушки покачивались, переступали с ноги на ногу и пели. Барабанщики выбивали бешеный ритм, пока не падали в изнеможении, — тогда кто-нибудь другой подхватывал дубинки и начинал бить в барабаны из полых стволов деревьев.

Джонатан, сидя на плечах Ральфа, повизгивал от удовольствия, глядя, как из крааля вытащили здоровенного рыжего быка с горбом на спине. Вперед выбежал мужчина с копьем и ударил быка в шею, проткнув сонную артерию и яремную вену. С жалобным мычанием животное рухнуло на землю, конвульсивно брыкаясь. Мясники налетели на тушу, сняли всю шкуру целиком и принялись вырезать лакомые кусочки: на горящие угли полетели влажные блестящие почки, печень и требуха. Затем пришла очередь ребер, с которых срезали толстые куски мяса, складывая их на жаровни.

Полусырое мясо, истекающее соком и жиром, торопливо запихивали в рот и запивали пивом, запрокидывая головы. Один из поваров бросил Ральфу кусок опаленной на огне требухи, которую даже не очистили от содержимого желудка. Без видимого отвращения Ральф оторвал испачканную часть и откусил кусок белого мяса.

— Мушле! Хорошо, очень хорошо! — похвалил он повара и передал кусочек сидящему на плечах сыну. — Ешь, Джон-Джон! Если пища съедобна, то пойдет на пользу!

Сын послушно зачавкал и согласился с отцом:

— Мушле, папа! Очень вкусно!

Отца и сына окружили танцоры. Подпрыгивая и кружась, они бросили вызов Ральфу.

Ральф посадил Джонатана на ограду загона для скота, откуда мальчик мог наблюдать за происходящим, затем вышел в середину круга и встал в героическую позу танцора-нгуни. Базо научил друга танцевать, когда они были подростками. Ральф высоко, чуть ли не к плечу, поднял правое колено и с силой ударил ногой в землю. Громкий топот вызвал одобрительные крики:

— Й-и-е! Й-и-е!

Ральф подпрыгивал, топал и принимал воинственные позы. Остальным танцорам пришлось попотеть, чтобы не отстать от него. Женщины хлопали в ладоши и пели. Сидевший на ограде крааля Джонатан вопил от счастья и гордости:

— Посмотрите на моего папу!

Запыхавшийся, тяжело дышащий Ральф в насквозь промокшей от пота рубашке вышел из круга и снова посадил сына на плечи. Они пошли дальше, приветствуя по имени тех, кого узнавали в толпе, принимая угощение в виде кусочка говядины или глотка терпкого, густого, как кисель, пива, пока наконец не оказались на пригорке позади загона для скота. Здесь, вдали от танцоров и любителей повеселиться, он нашел того, кого искал.

— Я вижу тебя, Базо, Топор. — Ральф присел на бревно рядом с другом, поставил на землю бутылку шампанского и передал Базо сигарету: к курению он пристрастился много лет назад, работая на алмазных копях в Кимберли.

Мужчины курили, наблюдая за пиршеством и танцами. Джонатан заскучал и незаметно ускользнул в сторонку в поисках более интересного занятия. Далеко идти не пришлось: к нему подошел мальчик примерно на год младше самого Джонатана.

Тунгата, сын Базо, внук Ганданга, правнук Мзиликази, был полностью обнажен, лишь ожерелье из ярких керамических бус охватывало талию. В середине пухлого животика виднелся выступающий пупок, короткие ручки и ножки покрывал слой здорового жирка, образуя ямочки на коленях и собираясь складками на запястьях. Круглолицый малыш завороженно рассматривал незнакомца широко раскрытыми глазами.

Джонатан ответил ему тем же и не сделал попытки убежать, когда Тунгата с любопытством потрогал воротник матроски.

— Как зовут твоего сына? — спросил Базо, наблюдая за детьми с непроницаемым выражением лица.

— Джонатан.

— Что означает это имя?

— Подарок Бога, — ответил Ральф.

Джонатан снял канотье и надел его на голову юного матабельского принца. Украшенная ленточками соломенная шляпа так нелепо смотрелась на голом чернокожем мальчике с круглым животиком, под которым задорно торчал необрезанный пенис, что мужчины невольно улыбнулись.

Тунгата радостно загукал, схватил Джонатана за руку и, не встречая сопротивления, потащил в гущу танцоров.

Мимолетный поступок малышей оставил после себя тепло, растопившее лед между взрослыми. На мгновение мужчины вновь сблизились, как во времена юности. Передаваемая из рук в руки бутылка шампанского опустела. Базо хлопнул в ладоши, и мгновенно появившаяся Танасе опустилась перед мужем на колени, протягивая кувшин пенистого напитка. На Ральфа она не смотрела и исчезла так же безмолвно, как пришла.

В полдень Танасе вернулась к мужчинам, по-прежнему поглощенным разговором. За одну ее руку держался Джонатан, за другую — Тунгата, все еще с соломенной шляпой на голове. Ральф совсем позабыл о сыне и, увидев его, невольно вздрогнул от ужаса. Ангельская улыбка малыша была едва различима под слоями грязи и говяжьего жира. Матроска стала жертвой чудесных игр, изобретенных вместе с новым приятелем: воротник держался на честном слове, брюки на коленях протерлись до дыр. Некоторые пятна грязи на одежде были следами пепла, бычьей крови и свежего навоза; происхождение других Ральф определить затруднялся.

— Господи! — простонал он. — Твоя мать убьет нас обоих! — Он осторожно взял сына на руки и обратился к Базо: — Когда мы снова увидимся, дружище? — » — Скорее, чем ты думаешь, — тихо ответил тот. — Помнишь, я говорил тебе, что буду работать на тебя, когда придет время?

— Помню, — кивнул Ральф.

— Время пришло.

Виктория проявила невероятную терпимость, узнав, что проведет медовый месяц вовсе не там, где предполагала.

— Ральфу пришло в голову проверить одну африканскую легенду, — смущенно объяснил Гарри Меллоу. — Он хочет поехать в страну Уанки, к огромным водопадам, обнаруженным доктором Ливингстоном на реке Замбези. Вики, я знаю, ты мечтала попасть в Кейптаун и впервые в жизни увидеть море…

— Прожила же я без моря двадцать лет, могу потерпеть еще немного. — Она взяла мужа за руку. — С тобой хоть на край света, любимый, — в страну Уанки, в Кейптаун и даже на Северный полюс, лишь бы мы были вместе.

— Что-то я не пойму, у кого именно медовый месяц! — прошептала Кэти на ухо Ральфу однажды утром, когда супруги нежились в постели.

— Все вопросы потом! — заявил Ральф, и Кэти с хриплым смешком откинулась на пуховый матрас.

Вечером и во время остановок на обед Джонатана приходилось насильно снимать с пони, которого Ральф подарил пятилетнему сыну на день рождения. Кэти смазывала потертости на ягодицах мальчика целебной мазью.

В деревню Уанки они добрались на двадцать второй день путешествия и, впервые с момента выхода из Булавайо, спустились с небес на землю.

Во времена правления Лобенгулы Уанки считался мятежником, объявленным вне закона. Лобенгула четырежды посылал отряды с приказом принести голову преступника в Булавайо, но скользкий как угорь Уанки был невероятно хитер, дерзок и лжив — все четыре импи вернулись с пустыми руками, чем навлекли на себя гнев короля.

После поражения и смерти Лобенгулы Уанки нагло объявил себя вождем земель в междуречье Замбези и Гваай и стал требовать дань с тех, кто приходил торговать или охотиться на слонов, стада которых загнали в скверные места между обрывистыми склонами гор в долине Замбези, где муха цеце не позволяла использовать лошадей и только самые стойкие отваживались пешком преследовать серых гигантов.

Уанки оказался высоким симпатичным мужчиной средних лет. Он вел себя, как и полагается вождю: сдержанно принял подаренные одеяла и бусы, вежливо поинтересовался здоровьем Ральфа, его отца, братьев и сыновей, а затем стал ждать, точно крокодил у водопоя, когда же гость заговорит об истинной цели приезда.

— Горючие камни? — задумчиво повторил Уанки, прикрыв глаза, словно вспоминая, приходилось ли ему видеть такое чудо, и вдруг совершенно простодушно заявил, что всегда мечтал о фургоне. У Лобенгулы был фургон, поэтому Уанки считал, что каждый великий вождь должен иметь такой же. Он повернулся на резном табурете и многозначительно посмотрел на поляну возле крааля, где расположились шесть великолепных восемнадцатифутовых фургонов Ральфа, сделанных в Кейптауне.

— Милый, может быть, это не так уж дорого, если Уанки покажет тебе, где искать? — мягко спросила Кэти.

— Да будь я проклят, если соглашусь! Я бы дал ему пару одеял или ящик бренди, но не фургон за триста фунтов!

— Черт возьми, Ральф, ты абсолютно прав! — согласился Гарри. — Да за такие деньги мы Лонг-Айленд купили…

Его прервало тихое покашливание за спиной: Базо бесшумно подошел от второго костра, вокруг которого расположились слуги и погонщики. Ральф кивнул ему.

— Хеншо, — заговорил Базо, — ты ведь сказал, что мы идем сюда охотиться на буйволов. Ты мне не доверяешь?

— Базо, ты мой брат.

— Значит, ты обманываешь братьев?

— Если бы в Булавайо услышали, что я иду за камнями, которые могут гореть, то за нами увязалась бы добрая сотня фургонов.

— Я же рассказывал тебе, что когда-то водил свой отряд в эти холмы, гоняясь за тем самым голым павианом, которого ты теперь осыпаешь подарками.

— Что-то не припомню, — покачал головой Ральф.

Базо поспешно сменил тему: за все те годы, когда он был предводителем Кротов, поход против Уанки стал его единственным провалом. Индуна прекрасно помнил раздражение старого короля — такое не забывается.

— Хеншо, если бы ты поговорил со мной, нам не пришлось бы тратить время на переговоры с этим сыном тридцати отцов, с мерзким шакальим дерьмом, с этим…

Ральф вскочил и стиснул плечи Базо, не дав ему высказать до конца свое мнение об Уанки.

— Базо, ты знаешь, где найти горючие камни? Ты это имеешь в виду?

Базо кивнул.

— И твой фургон останется при тебе! — добавил он.

По лесным полянам они ехали навстречу рассветному зареву. Стада буйволов расступались, пропуская путников, и вновь смыкались за их спинами. Огромные черные звери, которым массивные роговые наросты на голове придавали вид задумчивого достоинства, вздергивали мокрые носы, удивленно разглядывая проезжающих неподалеку всадников, и снова спокойно принимались пастись. Всадники едва замечали буйволов, не сводя глаз с широкой, покрытой шрамами от пуль спины Базо, который легко бежал впереди, указывая дорогу к низкой гряде холмов, чьи плоские вершины поднимались над лесом.

На первом же склоне лошадей стреножили и дальше пошли пешком. Перед ними уверенно перескакивала по скалам маленькая, похожая на серну антилопа-прыгун, а сверху грозно тявкал старый бабуин. Даже бегом Ральф и Гарри не могли угнаться за Базо, и тот остановился на полпути, на уступе, над которым поднималась отвесная стена до самой вершины. Без лишнего драматизма Базо мотнул головой, и его запыхавшиеся, вспотевшие после подъема спутники застыли, потеряв дар речи.

Зажатая в каменном склоне, словно сыр в бутерброде, вдоль всей скалы сколько хватало глаз тянулась горизонтальная жила толщиной в двадцать футов. Она была чернее ночи и в то же время отливала зеленью в косых лучах утреннего солнца.

— Вот единственное, чего нам не хватало в этой стране! — тихо сказал Ральф. — Горючие камни, черное золото — теперь у нас есть все.

Гарри Меллоу почтительно приложил руку к скале, точно паломник, прикасающийся к мощам святого.

— Нигде, даже в горах Кентукки, я не видел такого отменного угля, да еще в таких количествах!

Он сорвал с головы шляпу и с воинственным воплем швырнул ее вниз по склону.

— Мы богаты! — закричал Гарри. — Безумно, невообразимо богаты!

— Ну как, это лучше, чем работать на мистера Родса? — спросил Ральф.

В ответ Гарри схватил его за плечи, и друзья с радостными криками закружились в победном танце на узком уступе. Прислонившись к угольной жиле, Базо наблюдал за ними без тени улыбки на лице.

Две недели друзья размечали и столбили участки, где под землей мог находиться уголь. Гарри делал замеры с помощью теодолита, а Базо и Ральф вместе с командой помощников вбивали колышки и выкладывали по углам участков пирамидки из камня.

За это время в холмах обнаружили еще десяток мест в холмах, где на поверхность выходили богатые залежи поблескивающего угля.

— Запасов хватит на тысячу лет! — прикинул Гарри. — Хватит на паровозы и домны — на все, что необходимо новой стране.

На пятнадцатый день измотанные до предела друзья вернулись в лагерь во главе не менее уставшей бригады помощников-матабеле.

Новобрачная, лишенная мужа на целых две недели, выглядела бледной и потерянной, словно вдова на похоронах. Однако уже на следующее утро к ней вернулся румянец и глаза горели прежним огнем: она хлопотала над Гарри, наливая ему кофе и подкладывая груду ломтиков копченого мяса бородавочника и горку поджаренных страусиных яиц с ярко-желтыми желтками.

За завтраком, сидя во главе стола, поставленного в тени гигантских брахистегий, Ральф сказал Кэти на местном наречии мсаса:

— Дорогая, открой-ка бутылку шампанского — нам есть что отпраздновать! — Он поднял кружку, наполненную до краев. — Дамы и господа, выпьем за золото из шахт Харкнесса и за уголь из месторождения Уанки, а также за богатые запасы того и другого!

Они со смехом чокнулись и выпили до дна.

— Давайте останемся здесь насовсем! — сказала Вики. — Я невероятно счастлива и хочу, чтобы так продолжалось всегда.

— Мы немного задержимся, — согласился Ральф, обнимая Кэти за талию. — Я сказал доктору Джиму, что мы поехали охотиться на буйволов. Если мы вернемся без пары фургонов шкур, господин доктор заподозрит неладное.

Вечером подул легкий ветерок с востока. Ральф знал, что в это время года ветер не изменит направления всю ночь, а днем усилится от солнечного тепла.

К рассвету посланные на восток матабеле с двумя упряжками быков добрались до берега реки Гваай и срубили там две большие высохшие акации. Подожженные стволы вспыхнули, словно факел, и перепуганные быки помчались галопом. Погонщики направили их в противоположные стороны, поперек ветра. Каждая упряжка тащила полыхающее дерево, от которого разлетались искры и горящие ветки, поджигая высокую сухую траву. Через час лесной пожар распространился на много миль, и ветер с ревом гнал пламя на большую поляну, где стояли фургоны Ральфа. Клубы дыма плотной пеленой застилали небеса.

Ральф разбудил лагерь еще до рассвета и лично наблюдал за выжиганием травы на поляне: утренняя роса не давала огню выйти из-под контроля. Матабеле подожгли траву с наветренного края, и огонь выжег всю поляну до леса на противоположной стороне. Пламя затушили, когда оно подобралось к самым деревьям.

Не дожидаясь, пока почерневшая земля остынет, Исази вывел фургоны обратно на поляну и поставил их прямоугольником, загнав волов в середину. Теперь можно было перевести дух и посмотреть на восток. Черное облако дыма над лесом закрыло рассветное зарево, и островок безопасности на пути гигантской стены пламени вдруг показался очень маленьким. Даже обычно жизнерадостные матабеле притихли и, затачивая ножи, то и дело настороженно поглядывали на клубящийся дым.

— Мы покроемся сажей с головы до ног! — пожаловалась Кэти мужу. — Все будет в грязи!

— И слегка поджарится, — хохотнул Ральф, вместе с Базо проверяя запасных лошадей и готовя ружья. Потом он подошел к жене и приобнял ее за плечи. — Вы с Вики должны оставаться в лагере. Что бы ни случилось, не покидайте фургонов. Если станет жарко, побрызгайтесь водой, но ни в коем случае не уходите из лагеря.

Почуяв запах дыма, Ральф подмигнул Гарри, который все никак не мог оторваться от Вики.

— Спорим на мою часть месторождения Уанки против твоей.

— Ральф Баллантайн, хватит сумасшедших пари! — торопливо вмешалась Вики. — Гарри теперь женат и должен обеспечивать семью!

— Тогда спорим на гинею, — снизил ставку Ральф.

— Договорились! — согласился Гарри.

Ударив по рукам, мужчины вскочили на лошадей.

Базо вел в поводу запасную лошадь для Ральфа с ружьем в чехле и полным патронташем, привязанным к луке седла.

— Держись рядом со мной, Базо, — велел Ральф и глянул на Гарри: у того тоже был помощник-матабеле с запасной лошадью. — Готов?

Гарри кивнул, и всадники выехали из лагеря.

Ветер доносил едкий запах дыма, и лошади нервно раздували ноздри, осторожно ступая по горячему пеплу.

— Ты только посмотри! — восхищенно воскликнул Гарри.

Буйволы начали уходить от пожара в подветренную сторону. Одно стадо постепенно сливалось с другим: сначала сотня голов, потом пятьсот, а потом и тысяча. Вскоре многие тысячи животных двигались единым потоком, все быстрее уходя на запад, и земля дрожала под ударами копыт. Время от времени один из быков останавливался, и коровы тоже замедляли шаг. Мощный, точно каменная статуя, бык поднимал рогатую голову, защищенную роговыми наростами, и втягивал влажными ноздрями ветер с востока. Едкая гарь заставляла животное моргнуть, развернуться и перейти на тяжелую рысь. Коровам передавалось беспокойство вожака, а рыжие телята с удивленным мычанием жались к материнским бокам.

Теперь свободного пространства не осталось, стада шли сплошным потоком шириной в милю. Гигантские животные, самое большое из которых весило более полутора тонн, двигались рядом, уткнувшись мордами в хвосты впереди идущих. Первый ряд выскочил из леса на окраину поляны, а сзади напирали все новые плотные ряды, которые скрывались в облаках поднятой пыли и между серебристыми стволами брахистегий.

Ральф завязал шарф, закрывая рот и нос, и натянул шляпу пониже.

— Гарри, дружище, с этой стороны фургонов, — Ральф широко махнул рукой, — все буйволы — мои, а с той — твои.

— И гинея тому, у кого будет больше добычи! — согласился Гарри, заряжая свой «ли-энфилд».

С диким индейским воплем он воткнул пятки в бока лошади и помчался прямо на надвигающихся буйволов.

Ральф не стал следовать его примеру и пустил лошадь рысью, под углом к бегущему стаду, чтобы не спугнуть животных преждевременно: их внимание было полностью поглощено пламенем за спиной, что позволило охотнику подобраться совсем близко. Выбрав подходящего быка из переднего ряда, Ральф прицелился в толстую, как бочка, шею — в складку голой, покрытой коростами кожи.

Топот копыт и мычание телят почти заглушили звук выстрела. Бык на бегу ткнулся носом в землю и, перекувыркнувшись через голову, упал на спину, потом уныло заревел, судорожно подергиваясь в смертельной агонии. Испуганное стадо понеслось галопом.

Ральф высвободил обе руки для стрельбы, управляя конем тычками пяток и носков, и упорно двигался навстречу сплошному потоку черных туш. Иногда дуло ружья оказывалось в нескольких дюймах от гигантской шеи, и мгновенная вспышка пламени, стремительная и яркая, будто наконечник копья, погружалась в толстую шкуру. После каждого выстрела один из буйволов падал: с такого расстояния опытный охотник не мог промахнуться. Ральф стрелял, пока не закончились патроны в обойме, торопливо перезарядил ружье и продолжал стрелять, не опуская приклада и не сводя глаз с прицела.

Ствол раскалился, отдача жестоко била в плечо, заставляя клацать зубами. Ральф до крови ободрал кожу на указательном пальце правой руки о скобу спускового механизма, поэтому на перезарядку потребовалось чуть больше времени. Барабанные перепонки не выдержали грохота пальбы: выстрелы казались приглушенными хлопками, рев и мычание несущегося стада словно доносились издалека. Тучи пыли застилали глаза, в лесу царил полумрак от нависших над головой ветвей. По лицу Ральфа текла кровь: подбородок, губу и лоб рассекли камешки, подброшенные в воздух копытами, бешено бьющими землю.

Ральф заряжал, стрелял, заряжал снова, давно потеряв счет убитым буйволам, а бесконечный живой поток по-прежнему обтекал спотыкающуюся лошадь с обеих сторон.

Патронташ вдруг опустел, и Ральф с изумлением понял, что израсходовал сотню патронов. Инстинктивно поднырнув под нависшей веткой, он достал из седельной сумки новый патронташ и тут заметил перед собой громадного быка.

Ральфу он показался королем всех буйволов: тяжелый, как гранитные валуны на склонах холмов Матопо, и такой старый, что кончики громадных рогов стерлись и затупились. От старости шерсть на спине и крупе поседела и облезла, в глубоких складках кожи по обеим сторонам огромных яичек висели гроздья присосавшихся клещей.

Измотанная лошадь Ральфа не могла угнаться за быком, и он стремительно удалялся: мускулы гигантских ног сокращались и расслаблялись, под тяжестью тела раздвоенные копыта глубоко уходили в мягкую песчаную почву.

Ральф прицелился в позвоночник буйвола, в основание длинного хвоста, ожесточенно хлеставшего по бокам в горячке бега. В момент, когда Ральф спускал курок, плечо зацепилось за ветку, и выстрел ушел в сторону: сочно чмокнув, пуля погрузилась в округлый черный круп, из которого брызнула кровь.

Бык споткнулся, но устоял на ногах и резко свернул в сторону. Ральф подстегнул усталую лошадь, собираясь догнать буйвола, как вдруг впереди из облака пыли показался толстый серебристый ствол. В последний момент Ральф успел увернуться, хотя жесткая кора оцарапала колено. Тем временем бык затерялся среди обезумевшего стада, исчезнув в клубах пыли.

— Ну и пусть идет! — закричал Ральф.

Снова найти определенное животное в этой толчее было просто невозможно. Торопливо перезарядив раскаленный «винчестер», Ральф уложил упитанную рыжую буйволицу выстрелом в затылок и через мгновение попал в плечо ее теленку.

Обойма опустела. Ральф принялся перезаряжать винтовку, не глядя по сторонам, пока инстинктивное ощущение опасности не заставило его вскинуть голову.

Раненый бык вернулся, чтобы атаковать обидчика.

Зверь вылетел из сумрачного облака пыли, точно черная лавина, сметая с пути тех, кто не успел отскочить, и пробил себе дорогу сквозь плотный поток животных. Задранный вверх нос влажно блестел, из раздутых ноздрей свисали длинные серебристые нити слизи. Буйвол несся со всех ног, из-под бешено бьющих копыт взлетали фонтанчики пыли.

— Давай же, давай! — отчаянно крикнул Ральф, понукая измотанного мерина, чтобы увести его в сторону, и одновременно заряжая «винчестер».

Буйвол стремительно приближался, двигаясь с легкостью газели. Ральф выстрелил в упор, зная, что второго шанса не будет. От роговых пластин на лбу полетели осколки; бык встряхнулся, восстанавливая равновесие, и опустил гигантскую голову.

До лохматого черного загривка можно было легко дотянуться рукой. Ральф поспешно выдернул ногу из стремени, поставив ее на седло — тупой конец рога воткнулся в грудную клетку лошади, как раз в то место, где недавно находилось колено всадника.

Хрустнули ребра, ломаясь, словно спички; из горла мерина вырвался свистящий всхрап. Массивные рога легко вскинули в воздух лошадь; мерин все еще хрипел от боли в развороченной груди, а Ральфа выбросило из седла. Он невольно выпустил ружье, упал на бок и перекатился на колени. Правая нога онемела от удара, затрудняя движение и заставляя терять драгоценные секунды.

Широко расставив передние ноги, буйвол стоял над упавшей лошадью, склонив покрытую роговой броней голову. По его мускулистому крупу стекали ручейки крови. Бык поддел лошадь рогами за незащищенное брюхо, распоров его, точно хозяйка, разделывающая рыбину. Влажные скользкие внутренности, похожие на спагетти, зацепились за тупые концы рогов, и, мотнув головой, буйвол вырвал их из брюшной полости. Мерин взбрыкнул разок и замер.

Подволакивая правую ногу, Ральф пополз к тиковому дереву.

— Базо! — закричал он. — Давай ружье! Лошадь веди! Базо!

В голосе Ральфа звучали нотки ужаса и паники — бык это тоже услышал и оставил лошадь в покое. Широкие копыта затопали по песку, раздалось фырканье, и в нос Ральфу ударил вонючий запах буйвола. Ральф закричал, с трудом поднялся и запрыгал на здоровой ноге. Понимая, что не успеет залезть на дерево, он обернулся к разъяренному животному.

Буйвол стоял так близко, что Ральф разглядел на лохматой морде влажные дорожки слез, стекающих из уголков налитых кровью крошечных глазок. Бык заревел, из пасти вывалился розовый язык, покрытый серыми пятнами. Зверь нагнул голову, собираясь поддеть человека на рога и выпустить ему кишки, как только что проделал это с лошадью, но тут раздался громкий крик на исиндебеле:

— Хау! Да ты уродливее смерти!

Бык замер и резко развернулся.

— Иди сюда, чертово отродье!

Базо галопом вылетел из облака пыли, ведя за собой запасную лошадь. Пытаясь отвлечь внимание быка от Ральфа, Базо подъехал к нему сбоку, с громкими криками размахивая накидкой из обезьяньих шкур. Буйвол повелся на приманку, опустил голову и погнался за Базо. Еще не успевшая устать лошадь легко уклонилась от атаки, и огромные рога лишь зловеще блеснули, когда бык ударил головой.

— Хеншо! Держи запасную лошадь! — закричал Базо, отпуская повод.

Лошадь мчалась галопом и, заметив на своем пути пригнувшегося человека, в последний момент попыталась увернуться, но Ральф прыгнул и ухватился за луку. С десяток шагов он подскакивал рядом с кобылой, потом собрался с силами и сумел подтянуться. Почувствовав под собой седло, Ральф не стал тратить время на то, чтобы сунуть ноги в стремена, а выхватил запасное ружье из чехла под коленом и развернул кобылу, послав ее наперерез громадному черному буйволу.

Зверь все еще преследовал Базо неуклюжим аллюром вразвалку, весьма стремительно продвигаясь вперед. Низко нависшая ветка ударила индуну матабеле по плечу и виску. Вылетевшая из рук накидка тяжело захлопала, точно объевшаяся ворона, а Базо повис вниз головой между бешено бьющими копытами лошади, почти касаясь макушкой земли.

Догоняя буйвола, Ральф выстрелил в залитый кровью круп, надеясь попасть в хребет зверя, пробив толстую шкуру и мощные мышцы. Механически перезаряжая винтовку, он все стрелял и стрелял. В ушах звенело от выстрелов, и Ральф едва слышал шлепки тяжелых свинцовых пуль о громадное тело — словно хозяйка ковер выбивала. Одна пуля попала в легкие — из обеих ноздрей быка хлынул пенистый поток крови, и буйвол замедлил шаг.

Ральф подъехал сбоку. Зверь повернул гигантскую голову и посмотрел на охотника — в глазах буйвола стояли слезы смертельной агонии. Протянув руку, Ральф почти упер дуло в широкий лоб, защищенный роговыми наростами. От выстрела в упор бык откинул голову, упал на колени и замер навсегда.

Пустив кобылу галопом, Ральф догнал коня Базо и, дернув за уздечку, заставил остановиться.

— Только матабеле ездят на лошади вниз головой, держась за седло ногами! — пропыхтел он, помогая другу подняться.

Жесткая кора содрала кожу на лбу Базо, оставив бледно-розовый след, где мелким жемчугом выступили капельки прозрачной лимфы.

— Хеншо, Маленький Ястреб, — глухо отозвался Базо, — ты орал так громко, словно потерял девственность от удара рогом сзади.

Ральф зашелся почти истерическим хохотом, чувствуя облегчение после пережитого ужаса и смертельной опасности. Базо тряхнул головой, приходя в себя, и, когда ему удалось сфокусировать взгляд, расплылся в озорной улыбке.

— Хеншо, возвращайся в лагерь к женщинам — ты вопишь не хуже девчонки. Отдай мне ружье, и я выиграю для тебя пари на гинею.

— Догони сначала! — отозвался Ральф и пришпорил кобылу.

Пережитый ужас вызвал в нем какое-то первобытное безумие, всколыхнув страсть охотника, и он набросился на скачущее стадо буйволов в сумасшедшей жажде убийства.

Надвигающийся пожар положил конец бойне: Ральф и Базо, зажатые с боков пламенем, едва успели вырваться из смертельных объятий огня, отделавшись лишь опаленными гривами лошадей и прожженной рубашкой Ральфа, и укрылись на заранее выжженной поляне, с трепетом наблюдая, как пожар обогнул их убежище. Обжигающий ветер кружил в воздухе горящие ветви, с ревом перепрыгивая с дерева на дерево, — очередной ствол вдруг вспыхивал как спичка, словно по нему попал снаряд гаубицы.

Пламя поглощало кислород, поэтому дышать было трудно. Жар проникал глубоко в легкие, вызывая приступы кашля, точно у курильщиков конопли. Лица обгорали, влага из глазных яблок будто испарялась, и перед глазами плыло — казалось, что смотришь прямо в раскаленное око солнца.

Пожар наконец стих, уйдя на запад. Все потрясенно молчали, пораженные мощью стихии и собственным перед ней ничтожеством.

Только на следующее утро земля достаточно остыла, и можно было приступить к свежеванию туш. Буйволы наполовину поджарились — с верхней стороны шкуры обгорели, а снизу остались целыми. Пейзаж напоминал адские видения Иеронима Босха: почерневшая безжизненная земля, голые деревья с уродливо изогнутыми ветвями и жуткие силуэты стервятников на верхушках.

Свежевали буйволов, разделившись на три команды: одни переворачивали огромные туши, делая неглубокие надрезы вокруг шеи, вдоль конечностей и на брюхе; другие снимали шкуру цельным куском, стягивая ее с туши с помощью упряжки быков; третьи засыпали снятые шкуры крупной каменной солью, раскладывая их на солнце.

На второй день от вони гниющих туш стало невозможно дышать — крики, вой и карканье падальщиков служили подходящим звуковым сопровождением. Хотя облака дыма рассеялись, небо снова потемнело: в нем кружили черные вороны, пикировали стремительные коршуны и парили на широких крыльях грифы.

Вокруг каждой ободранной туши с непристойно распухшим от газов розовым брюхом хохотали и выли гиены; похожие на маленьких собак шакалы, настороженно оглядываясь, подбегали, чтобы отхватить кусочек потрохов. Грифы подпрыгивали, хлопая крыльями, клевали друг друга твердыми, как сталь, изогнутыми клювами и через расширенный анус трупа пробивали себе дорогу в брюшную полость.

Высокие черно-белые марабу, торжественные, словно гробовщики, подкрадывались поближе, сверкая голодными глазами на голом, похожем на маску лице. Зоб тоже был голый, розовый, точно его обварили кипятком, и свисал с горла, будто раздутые гениталии уродливого альбиноса. Длинными мощными клювами марабу отрывали полоски мяса, уже покрытого зеленоватой пленкой разложения, и, задрав голову к небу, широко раскрывали рот, с трудом пропихивая лакомый кусочек в забитый до предела зоб.

Вонь гниющего обгорелого мяса и хищников доносилась до лагеря, не давая женщинам спать.

— Ральф, завтра мы сможем уехать? — прошептала Кэти.

— Зачем? — сонно пробормотал он. — Тебе же здесь нравится, ты сама говорила.

— Раньше нравилось, а сейчас перестало… — Помолчав, Кэти продолжила: — Ральф, если жечь и убивать, как в этот раз, то надолго ли хватит?..

Он настолько удивился, что привстал на локте и всмотрелся в лицо жены в тусклом свете свечи.

— Что за ерунда пришла тебе в голову?

— Если все животные исчезнут, эта страна перестанет быть той землей, которую я знаю и люблю.

— Исчезнут? — Ральф покачал головой, точно разговаривая с умственно отсталым ребенком. — Куда исчезнут? Кэти, ей-богу, ты же видела стада на равнине. Им нет числа, и так всю дорогу до самого Хартума. Можно охотиться каждый день, и все равно их не станет меньше. Нет, Кэти, животные никогда не исчезнут.

— Сколько буйволов вы убили? — тихо спросила она.

— Ну, лично я — двести четырнадцать, на тридцать два больше, чем твой уважаемый зять! — Ральф развалился на спине и притянул голову жены к своей груди. — И теперь этот зазнавшийся негодяй должен мне гинею из своей доли.

— Вдвоем вы убили почти четыреста буйволов — за один-единственный день!

Кэти говорила так тихо, что Ральф едва расслышал ее слова.

— Черт побери, Кэти, мне нужны шкуры! — раздраженно ответил он. — И я взял то, что мне нужно. Вот и все. А теперь спи, глупышка!

* * *

Ральф Баллантайн недооценил размер буйволиных стад. Пожалуй, за всю историю земли ни одно крупное млекопитающее не размножалось в таких количествах.

От Судана на севере, где новорожденный Нил пробивает себе путь через невообразимые болота с плавучими зарослями папируса, до широких саванн восточной и центральной Африки на юге, вниз по течению реки Замбези и дальше, по золотистым долинам и лесам Матабелеленда, бродили огромные стада буйволов.

Туземные племена редко на них охотились: лук и копья не годятся против таких быстрых, злобных и мощных зверей, а чтобы выкопать достаточно большую и глубокую яму-ловушку, требуется слишком много усилий — мало кто из туземцев был готов прервать ради этого танцы, пирушки и набеги за скотом соседей. Арабские путешественники, забредавшие в глубь Африки, интересовались не столько дичью, сколько нежными чернокожими девушками и юношами, которые высоко ценились на рынках Малинди и Занзибара, либо слоновой костью. Немногочисленные путешественники-европейцы с их новейшими ружьями пока не отваживались забираться в столь отдаленные места, а громадные прайды львов, постоянно следующие за стадами, не могли сократить их численность.

Травянистые равнины потемнели от огромных черных туш. Стада в двадцать — тридцать тысяч голов шли так плотно, что животные в последних рядах голодали: пастбища были вытоптаны до их прихода. Ослабевшие от собственной многочисленности, они стали легкой добычей пришедшей с севера напасти.

Это было то самое бедствие, которое Иегова, Бог Моисеев, наслал на египетского фараона, — чума рогатого скота, вирусное заболевание, поражающее всех жвачных, но особо восприимчивы к ней буйволы и домашние коровы. Заболевшие животные слепнут и задыхаются от густых слизистых выделений. Заразная слизь течет из пастей и ноздрей, инфекция долго сохраняется на пастбище, где паслось больное животное.

Болезнь протекает быстро, и спасения от нее нет. За слизистыми выделениями следует обильный понос — больные пытаются облегчиться даже после того, как из кишечника вышло все, кроме кровавой слизи. Когда животное наконец падает на землю, больше не в силах подняться, конвульсии заставляют рогатую голову повернуться назад, прижимая нос к боку, — так оно и умирает.

Чума стремительно неслась по континенту: там, где буйволы были наиболее многочисленны, стадо из десяти тысяч огромных рогатых зверей полностью вымирало за один день, от восхода до заката. В опустевшей саванне туши лежали так плотно, что касались друг друга, точно стая отравленных сардин, выброшенных на берег. Над трупами стояла характерная вонь болезни, к которой вскоре примешался запах гниющего мяса: даже бесчисленные стервятники и стаи ненасытных гиен не могли поглотить и тысячной доли жуткого угощения.

Эта буря болезни и смерти неслась на юг, уничтожая ревущие, мечущиеся стада, — все дальше и дальше, пока не достигла берегов Замбези. Даже широкая полоса бурлящей зеленой воды не смогла остановить заразу: ее перенесли в раздувшихся зобах грифы и марабу и, на лету опорожняя кишечник, разбросали по пастбищам.

Ужасная буря продолжала двигаться на юг — все дальше и дальше.

Исази всегда вставал раньше всех. Он гордился тем, что бодрствует тогда, когда люди вдвое моложе его еще спят.

От костра остался лишь легкий белый пепел. Коротышка-зулус сдвинул почерневшие ветки, всыпал между ними несколько растертых сухих листьев пальмы и подул. Пепел взлетел в воздух, угли хмуро побагровели, потом на пальмовых листьях вспыхнул веселый огонек, и дрова занялись. Исази согрел ладони над костром и пошел в загон для волов.

Старый зулус относился к своим быкам так, как другие относятся к детям и собакам: он знал каждого по имени, знал их характеры. Он знал, кто из волов попытается увильнуть, когда дорога становилась тяжелой, а кто отличается верным сердцем и особым умом. Конечно же, у Исази были любимчики: например, огромный рыжий бык, которого он окрестил Темной Луной за огромные ласковые глаза, удержал груженый восемнадцатифутовый фургон, несмотря на бурное течение Шаши и осыпающийся под копытами глинистый берег, или передний вол в упряжке, пятнистый черно-белый Голландец, которого Исази приучил, точно собаку, подходить к хозяину по свистку и вести других волов на свои места.

Зулус довольно улыбнулся, открывая ворота временного загона из колючих веток, и свистнул Голландцу. В предрассветной темноте вол кашлянул, и от этого звука Исази окатило ледяной волной: здоровое животное так не кашляет.

Он встал в воротах, не решаясь войти в загон, и вдруг почувствовал какой-то новый запах — едва заметный запах, от которого желудок выворачивало наизнанку: так воняет дыхание нищего или болячки прокаженного. Исази заставил себя сделать шаг вперед, несмотря на вонь и охвативший его ужас.

— Голландец! — позвал он. — Где ты, мой хороший?

Раздался характерный звук: быка явно мучил понос. Даже в темноте Исази распознал мощный пятнистый силуэт и бросился к своему любимцу — тот лежал на земле. Животное ложится на землю только тогда, когда потеряло надежду.

— Вставай! — закричал Исази. Вуса, тандва! Вставай, мой красавец!

Бык судорожно вздрогнул, но подняться не смог. Исази упал на колени и обхватил его рукой за шею — она вывернулась назад под неестественным углом, бархатистый нос упирался в бок. Мышцы шеи свело, они казались железными на ощупь.

Исази погладил быка по мокрой скользкой морде, чувствуя горячечный жар лихорадки, и понюхал ладонь — покрывавший ее густой слой слизи невыносимо вонял. Коротышка-зулус торопливо вскочил и испуганно попятился к воротам. Там он повернулся и со всех ног побежал к фургонам.

— Хеншо! — завопил Исази. — Быстрее иди сюда, Маленький Ястреб!

— Огненные лилии, — со злостью пробормотал Ральф, с багровым от ярости лицом расхаживая по загону.

Глориоза — ярко-зеленый кустарник, цветущий красивыми малиновыми цветами с золотистой каймой на лепестках, перед которым не устоит ни одно травоядное, незнакомое с этим ядовитым растением.

— Где пастухи? Приведите сюда этих чертовых муджиба! — Ральф остановился перед трупом Темной Луны: хорошо обученный дышловой вол стоил пятьдесят фунтов. А кроме него, еще восемь лежали на земле и так же плохо себя чувствовали.

Исази и остальные погонщики притащили пастушков — перепуганных мальчишек, старший едва начал превращаться в юношу, а самому младшему исполнилось всего десять лет.

— Вы что, не знаете про огненную лилию? — заорал Ральф. — Ваша работа — следить за тем, чтобы волы не ели ядовитые растения! Я спущу с вас ваши черные шкуры, чтобы вы это запомнили!

— Мы не видели никаких лилий, — отважно заявил самый старший мальчик.

— Ах ты, наглец! — Ральф подскочил к нему с шамбоком в руке. Плеть, сделанная из старательно обработанной кожи носорога, была почти пять футов длиной и толще мужского пальца у основания, сужаясь к концу. — Я научу тебя смотреть за волами, а не спать в тенечке!

Ральф размахнулся шамбоком, плеть зашипела, словно гадюка, и мальчик завопил от боли. Крепко держа пастушка за руку, Ральф нанес еще десяток ударов по ногам и ягодицам, потом отпустил этого и схватил следующего. Муджиба танцевал в такт взмахам плети, вскрикивая от каждого удара. Наконец Ральф успокоился.

— Ладно, запрягайте здоровых быков в повозки.

Волов хватило лишь на три полные упряжки — пришлось бросить половину фургонов, нагруженных просоленными шкурами буйволов.

С восходом солнца маленький караван пустился в путь на юг. Через час упал еще один вол, уткнувшись носом в собственный бок. Упряжь обрезали, тушу оставили лежать у дороги. Не успели пройти полмили, как еще два быка упали. Потом животные стали умирать так часто, что к полудню пришлось бросить два фургона, а в третий запрягли неполную упряжку.

Гнев Ральфа давно сменился недоумением. Ясно, что обычное отравление здесь ни при чем. Ни один из погонщиков ничего подобного в жизни не видел, и даже в обширном африканском фольклоре такие случаи не упоминались.

— Это тагати, — высказал свое мнение Исази. Он словно усох от скорби по любимым быкам и теперь казался унылым черным гномиком. — Это ужасное колдовство.

Ральф отвел новоиспеченного свояка в сторонку, чтобы женщины не услышали.

— Черт побери, Гарри, нам повезет, если хотя бы один фургон доберется обратно в Булавайо. На пути еще нужно пересечь несколько бурных рек. Давай-ка поедем вперед, поищем удобную переправу через Люпане.

До реки оставалось всего несколько миль — уже виднелись темно-зеленые заросли вдоль ее русла. Мужчины, встревоженные и озабоченные, ехали бок о бок.

— Пришлось бросить пять фургонов, — мрачно пробормотал Ральф. — По триста фунтов каждый, не считая стоимости потерянных волов… — Он вдруг замолчал и выпрямился в седле.

Всадники выехали на открытое место возле реки, и на другом берегу Ральф заметил трех огромных жирафов. Похожие на ходули ноги и длинные лебединые шеи делают этих животных самыми несуразными млекопитающими Африки. Огромные глаза смотрят мягко и печально, уродливую и одновременно прекрасную голову венчают не настоящие рога, а костяные выросты, покрытые кожей и шерстью. Двигаются жирафы неторопливой походкой хамелеона, хотя крупный самец может весить не меньше тонны и достигает восемнадцати футов в высоту. Эти создания немы: ни боль, ни страсть не исторгают из лебединого горла ни звука. Чтобы нагнетать кровь в голову, требуются огромные, размером с барабан, сердца, а в шейных артериях есть специальные клапаны, которые не дают мозгу взорваться от давления, когда животное, расставив ноги, наклоняется к воде.

Через опушку цепочкой шли три жирафа: впереди — старый, почти черный от возраста, самец, за ним — желтовато-коричневая самка, а следом — жираф-подросток прелестного бежевого цвета.

Ральф впервые в жизни увидел танцующего жирафа: детеныш покачивался, выделывал медленные грациозные пируэты, сгибал и разгибал шею. Мать время от времени оборачивалась и смотрела на отпрыска, разрываясь между супружеским долгом и материнской любовью, потом вновь следовала за старым самцом. Наконец детеныш с ленивым изяществом повалился на траву, словно запутавшись в длинных ногах. Мать пару минут помедлила и, следуя закону дикой природы, бросила слабого и пошла за самцом.

Неторопливо, почти нехотя, всадники подъехали к месту, где лежал жираф. Вблизи стало видно, что из пасти и ноздрей свисали нити слизи, а задние ноги покрыты испражнениями.

Люди изумленно уставились на мертвого зверя. Ральф вдруг втянул носом воздух и сморщился.

— От волов пахло точно так же… '— Его вдруг осенило. — Чума! — прошептал он. — Клянусь Пресвятой Богородицей, Гарри, это какой-то мор! Он убивает всех, и диких животных, и домашних… — Темное от загара лицо Ральфа посерело. — Двести фургонов, Гарри! Почти четыре тысячи волов. Если эта зараза пойдет дальше, я потеряю всех быков! — Он пошатнулся и вцепился в луку седла. — Мне придет конец… Ничего не останется… — прошептал он дрожащим от жалости к себе голосом.

Однако через мгновение Ральф встряхнулся, будто спаниель, выбравшийся из воды, и привлекательное загорелое лицо вновь вспыхнуло румянцем.

— Ну уж нет! — яростно воскликнул он. — Так просто я не сдамся! — Ральф повернулся к Гарри и приказал: — Тебе придется самому отвезти женщин в Булавайо. Я заберу четырех лучших лошадей.

— Куда ты собрался? — в недоумении спросил Гарри.

— В Кимберли.

— Зачем?

Не говоря ни слова, Ральф развернул лошадь и, прильнув к гриве, галопом помчался назад, навстречу единственному фургону, который как раз появился из леса. Едва Ральф подъехал к повозке, как один из передних волов рухнул на землю и забился в конвульсиях.

* * *

Ближе к вечеру, выбрав четырех лучших лошадей, Хеншо уехал, не дожидаясь, пока фургон доберется до берега Люпани. Строго приказав Базо доставить маленький отряд обратно в Булавайо, он поцеловал жену и сына, пожал на прощание руку Гарри Меллоу и помчался на юг, к броду через Люпани, с такой скоростью, словно за ним черти гнались.

На следующее утро Исази не решился пойти в загон, и вместо него пошел Базо.

Ни одного вола не осталось: все они лежали мертвые и холодные, точно статуи, уткнувшись носами в бок. Базо вздрогнул, но вовсе не от предрассветной прохлады, а от ледяного прикосновения суеверного страха.

— «Когда быки лягут на землю, уткнувшись мордами в хвосты, и не смогут подняться…» — повторил он вслух слова Умлимо, и охвативший его ужас сменился радостным возбуждением воина: все происходило именно так, как предсказано!

Никогда еще Умлимо не давала столь однозначного пророчества. Давно следовало понять, что происходит, но в суматохе событий Базо растерялся, и только сейчас до него дошло истинное значение смертоносной чумы. Он изнемогал от желания немедленно броситься на юг и бежать без передышки днем и ночью, пока не доберется до потайной пещеры в священных холмах.

«Вы, которые сомневались в словах Умлимо, теперь должны им поверить, — сказал бы он собравшимся индунам. — Вы, с животами, полными пива и молока, теперь глотайте камни!»

Базо хотелось пройти по всем шахтам, фермам и поселкам, которые строили белые, — там его соратники махали кирками и лопатами вместо сверкающих копий и ходили в обносках хозяев, а не в боевой форме своих импи.

«Помните ли вы боевой напев Изимвукузане Эзембинтаба, Кротов, роющих под горой? — спросил бы Базо. — А ну-ка вы, роющиеся в грязи, спойте со мной песню Кротов!»

Увы, время еще не пришло: третье, последнее, предсказание Умлимо пока не сбылось, и до тех пор Базо и его соратникам придется играть роль прислуги белых людей. Он с трудом скрыл дикую радость под маской традиционной африканской невозмутимости.

Выйдя из загона с мертвыми волами, Базо пошел к последней оставшейся повозке, в которой спали женщины и ребенок. Гарри Меллоу, завернувшись в одеяло, устроился под фургоном, где можно было не бояться ночной росы. Несмотря на большие успехи в изучении языка матабеле, он пока понимал не больше пятилетнего ребенка, и Базо заговорил медленно и отчетливо, тщательно подбирая слова:

— Все волы умерли. Одну лошадь убили буйволы, четырех забрал Хеншо.

— Значит, остается две лошади — на них поедут женщины. Джон-Джон может сесть позади матери. Остальные пойдут пешком, — не задумываясь, решил Гарри. — Когда мы доберемся до Булавайо?

Базо выразительно пожал плечами:

— Сильным и быстрым воинам понадобилось бы пять дней, а белому человеку, обутому в сапоги…

Маленький отряд был похож на горстку беженцев: вытянувшись длинной цепочкой позади двух лошадей, слуги несли на головах лишь самые необходимые припасы. Когда женщины спешивались, давая отдохнуть лошадям, длинные юбки путались в ногах и мешали идти. Всем остальным также приходилось замедлять шаг.

Изнывающий от нетерпения Базо забегал далеко вперед. Убедившись, что спутники не смогут ни увидеть его, ни услышать, он приплясывал, притопывал и протыкал несуществующего врага воображаемым ассегаем, сопровождая воинственный танец, гийя, старым напевом своего импи:

Словно крот в брюхе земли,

Базо нашел тайный проход…

Первый куплет песни увековечивал нападение отряда на горную крепость колдуна Пембы, когда Базо пробрался на вершину горы по подземному проходу. Именно в награду за этот подвиг Базо получил от Лобенгулы звание вождя и полагающийся к нему обруч индуны, а также право «войти к женщинам» и взять в жены Танасе.

Танцуя в лесу, он пел остальные куплеты, каждый из которых был сложен после какой-то знаменитой победы, — каждый, кроме последнего. Этот куплет ни разу не исполнялся Кротами на парадах: он рассказывал о последней атаке отряда на лагерь белых у реки Шангани. Базо сочинил его сам, лежа в пещере в холмах Матопо, едва избежав смерти от множественных пулевых ранений.

Почему вы плачете, вдовы Шангани,

Когда трехногие ружья громко хохочут?

Почему вы плачете, дети Кротов,

Ведь ваши отцы выполнили приказ короля?

Теперь в голову Базо внезапно пришел другой куплет — законченный и совершенный, словно его уже пели десять тысяч раз:

Дочери Машобане спросили:

«Мертвы ли Кроты под землей?»

Прислушайтесь, красавицу, — вы слышите.

Как что-то шуршит в темноте?

Базо выкрикивал слова, и деревья мсаса, одетые нежной красной листвой, слегка покачивались под восточным ветром, будто прислушиваясь к песне.

Ральф Баллантайн сделал остановку в Кингс-Линн.

— Напои лошадей и насыпь им зерна, — велел он, бросая поводья Яну Черуту. — Через час я уеду.

На веранду огромного дома с тростниковой крышей вышла Луиза.

— Ральф! Это ты! А я уж испугалась… — радостно воскликнула она, узнав пасынка.

— Где отец? — спросил Ральф, чмокая ее в щеку.

Выражение его липа заставило Луизу посерьезнеть.

— Он на северном участке, там ставят тавро на телят… А что стряслось? Ты сам не свой!

Ральф пропустил ее вопрос мимо ушей.

— До северного участка шесть часов езды. У меня нет времени туда ехать.

— Похоже, дело серьезное. Ральф, да расскажи наконец, что случилось! Я сейчас с ума сойду!

— Извини… — Он положил ладонь на ее руку. — С севера идет какая-то страшная чума. Мои волы, больше ста голов, заразились на реке Гваай и сдохли все до единого — за двенадцать часов.

Луиза изумленно уставилась на него:

— А если…

Ральф грубо оборвал ее:

— Эта зараза убивает всех: жирафов, буйволов и быков, только лошади пока не пострадали. Черт возьми, Луиза, вчера я видел дохлых буйволов по обеим сторонам дороги! За день до этого животные были совершенно здоровы.

— Ральф, что же делать?

— Продавать! — ответил он. — Продавать весь скот за любую цену, пока чума не добралась до нас. — Он обернулся и крикнул Яну Черуту: — Принеси-ка мою записную книжку из седельной сумки!

Пока Ральф торопливо писал записку отцу, Луиза спросила:

— Когда ты в последний раз ел?

— Не помню.

Ральф подкрепился холодным мясом, луком, сыром и хлебом из муки грубого помола, выпил кувшин пива и приказал Яну Черуту:

— Никому не говори об этом, кроме моего отца. Вообще ни с кем больше не разговаривай и поторопись!

Он вскочил обратно в седло и уехал, прежде чем коротышка-готтентот успел собраться в путь.

Булавайо Ральф объехал стороной, чтобы не наткнуться на знакомых и подъехать к телеграфной линии в уединенном месте, подальше от главной дороги. Линию прокладывали рабочие Ральфа, так что он знал, где лучше всего перерезать провода и надежно изолировать Булавайо и Матабелеленд от Кимберли и всего остального мира.

Привязав лошадей к телеграфному столбу, Ральф вскарабкался наверх, к фарфоровым изоляторам, и привязал к блестящему медному проводу концы кожаного шнура. Перерезанный между узлами провод с резким звоном распался на две части, но шнур держал крепко, не давая концам упасть на землю: снизу только опытный ремонтник сумеет углядеть причину неполадок.»

Ральф снова вскочил в седло и послал лошадь с места в карьер. К полудню он вернулся на главную дорогу и поехал на юг, меняя лошадей каждый час. С наступлением ночи Ральф стреножил лошадей и уснул прямо на земле. Поднявшись до рассвета, он съел кусок сыра с ломтем грубого деревенского хлеба из припасов, которые Луиза положила в его седельную сумку, и с первыми лучами солнца тронулся в путь.

Часов в десять утра Ральф свернул с дороги к телеграфной линии, спрятавшейся за холмом с плоской вершиной. Ремонтники БЮАК наверняка довольно близко подобрались к первому обрыву провода, а в Булавайо уже могли донестись вести об ужасной чуме, уничтожающей стада, и какой-нибудь телеграфист горел от нетерпения сообщить эту новость мистеру Родсу.

Ральф перерезал провода в двух местах и поехал дальше. К вечеру он загнал одну из лошадей. Обессилевшее животное пришлось отпустить — если оно не станет добычей льва, то, возможно, кто-то из погонщиков компании узнает клеймо.

На следующий день, в пятидесяти милях от реки Шаши, Ральф встретил один из своих обозов, идущий с юга: двадцать шесть фургонов под началом белого надсмотрщика. Ральф остановился, сменил лошадей, оставив надсмотрщику выбившихся из сил животных, и поскакал дальше. По пути он перерезал телеграфные провода еще в двух местах, на обоих берегах реки Шаши.

Ральф понял, что конечная станция железной дороги уже близко, когда наткнулся на рыжего шотландца, топографа его компании, который с бригадой чернокожих рабочих размечал местность для прокладки железнодорожного пути, опережая прокладчиков на пять миль.

— Мак, ты получил телеграмму, которую я послал из Булавайо? — с ходу спросил Ральф, не теряя времени на приветствия и даже не подумав спешиться.

— Никак нет, мистер Баллантайн, — покачал головой шотландец. — С севера уже пять дней не было ни одной телеграммы — говорят, повреждение на линии. Первый раз слышу о таком длительном обрыве связи.

— Тысяча чертей! — яростно выругался Ральф, скрывая облегчение. — Я хотел, чтобы ты придержал для меня грузовую платформу.

— Если вы поторопитесь, сэр, то успеете на порожняк, возвращающийся в Кимберли.

Через пять миль Ральф добрался до железной дороги. Посреди широкой плоской равнины, заросшей колючим кустарником, в безлюдном месте на краю пустыни Калахари, царившая на путях суматоха казалась нелепой. Зеленый локомотив, выпуская в безоблачное небо серебристые облачка пара, подталкивал вереницу платформ туда, где заканчивались поблескивающие рельсы. Чернокожие рабочие, одетые лишь в набедренные повязки, орудуя ломами, сбрасывали стальные брусья с платформы на пыльную землю; другие рабочие поднимали рельсы и укладывали их на тиковые шпалы. Мастера выравнивали рельсы с помощью чугунных клиньев, а рабочий с кувалдой шел следом, звонкими ударами молота забивая стальные костыли.

На полмили дальше к югу стояло управление строительством дороги — квадратный домик из дерева и гофрированного железа, который каждый день передвигали на новое место. Вспотевший главный инженер, сняв пиджак, склонился над столом, сколоченным из ящиков из-под сгущенного молока.

— Сколько миль вы прошли? — с порога спросил Ральф.

— Мистер Баллантайн! — Инженер подскочил от неожиданности. На дюйм выше ростом, с бычьей шеей и мощными волосатыми руками, он все же боялся Ральфа — это было заметно по глазам. Ральф мимолетно улыбнулся про себя: самым популярным человеком в Африке ему никогда не стать — да и зачем? Призов за это не выдают. — Сэр, мы не ждали вас так рано! Мы думали, вы приедете в конце месяца…

— Знаю. Так сколько вы прошли?

— Ну, ввиду некоторых обстоятельств…

— Черт побери, мне что, ответ из тебя клещами вытягивать?

— С первого числа месяца… — Инженер помедлил, хотя давно понял, что врать Ральфу Баллантайну себе дороже. — Шестнадцать миль, сэр.

Ральф подошел к карте и сверил расчеты: проезжая мимо паровоза, он обратил внимание на разметку.

— Не шестнадцать, а пятнадцать миль шестьсот ярдов! — поправил он.

— Нет, сэр, уже почти шестнадцать.

— Вы довольны этим результатом?

— Нет, сэр.

— Я тоже! — Ральф решил, что не стоит давить дальше: толку от этого не будет, а лучший специалист если и найдется, то разве что за рекой Оранжевой. — Вы получили мою телеграмму из Булавайо?

— Нет, мистер Баллантайн. Связь оборвалась несколько дней назад.

— А как насчет Кимберли?

— С Кимберли связь есть.

— Прекрасно. Тогда срочно передайте вот это.

Ральф склонился над блокнотом для записи телеграмм и торопливо нацарапал: Аарону Фагану, адвокату, улица Де Бирса, Кимберли. Приезжаю рано утром шестого. Срочно договоритесь о встрече в полдень с Ковбоем из Руланда.

«Ковбоем из Руланда» они прозвали между собой Рулофа Зедерберга, главного конкурента Ральфа в грузовых перевозках: его фургоны совершали регулярные рейсы от Делагоа до Алгоа-бей, от золотых приисков в Пилгримс-рест до Витватерсранда и железной дороги в Кимберли.

Пока телеграфист выстукивал сообщение на своем инструменте из тика и латуни, Ральф снова повернулся к инженеру:

— А теперь расскажите подробнее о причинах задержки и способах их устранения.

— Наше самое узкое место — сортировочная станция в Кимберли.

Они разговаривали целый час, пока снаружи не засвистел паровоз. Все еще поглощенный дискуссией, Ральф забросил седельную сумку и одеяло на первую платформу и, обсуждая последние детали с главным инженером, задержал поезд на десять минут.

— Теперь будете получать рельсы быстрее, чем сможете их укладывать! — хмуро пообещал Ральф, запрыгивая на платформу, и махнул машинисту.

Раздался свисток, фонтанчик пара брызнул в сухой воздух пустыни, колеса локомотива закрутились, паровоз вздрогнул, и длинная вереница порожних платформ тяжело двинулась на юг, быстро набирая скорость. Завернувшись в одеяло, Ральф лег в уголке, где борт прикрывал его от ветра. От реки Люпани до железной дороги он добрался за восемь дней — пожалуй, это рекорд.

— Хотя и за это тоже призов не выдают, — устало усмехнулся он, надвинув шляпу на глаза, и прислушался к перестуку колес: «Надо торопиться. Надо торопиться». Когда Ральф уже засыпал, слова изменились. «Быки умирают. Быков уже нет», — снова и снова напевали колеса, но Ральф был не в силах бороться со сном.

Через шестнадцать часов, в пятом часу утра, паровоз въехал на сортировочную станцию в Кимберли.

Поезд замедлил ход. Ральф спрыгнул с платформы и с седельной сумкой через плечо побрел по улице Де Бирса. На телеграфной станции горел свет, и Ральф постучал в закрытое окошко. Оттуда, словно сова из дупла, выглянул заспанный телеграфист.

— Мне нужно послать срочное сообщение в Булавайо.

— Извини, парень, связи нет.

— А когда будет?

— Черт его знает, линия уже шесть дней не работает.

Улыбаясь во весь рот, Ральф ввалился в вестибюль отеля Бриллиантовой Лил.

Новичок за конторкой не узнал Ральфа, приняв его за бродягу: перед ним стоял высокий худой мужчина, обгоревший на солнце и одетый в мешковатую одежду, покрытую грязью и пылью. Дикая скачка согнала лишний жирок, кроме того, Ральф не брился со дня отъезда из Люпани, колючий кустарник чуть не до дыр ободрал сапоги, сажа из паровозной трубы въелась в кожу лица и заставила покраснеть глаза.

— Извините, сэр, мест нет!

— Кто сейчас в номере «Голубой алмаз»? — дружелюбно поинтересовался Ральф.

— Сэр Рэндольф Чарльз, — почтительно произнес ночной портье.

— Выставь его вон.

— Простите, что вы сказали? — ледяным тоном спросил подобравшийся портье.

Ральф схватил его за муаровый галстук, притянул к себе и зарычал прямо в ухо:

— Я сказал, немедленно освободи мне мой номер!

В этот момент в вестибюле появился дневной портье.

— Мистер Баллантайн! — с тревогой и притворной радостью воскликнул он, бросаясь на помощь коллеге. — Ваш номер будет готов сию минуту! — Затем он прошипел в другое ухо ночного портье: — Освободи номер немедленно, не то он сам это сделает!

«Голубой алмаз» был одним из немногих мест в Кимберли, которое могло похвастаться горячей водой в ванной. За окном двое чернокожих слуг поддерживали огонь под котлом, а Ральф лежал по горло в воде, большим пальцем ноги подкручивая кран, из которого текла горячая струйка, и брился опасной бритвой на ощупь, пренебрегая зеркалом.

Дневной портье лично проследил, чтобы из кладовой достали чемодан с вещами Ральфа, и не спускал глаз со слуг, отглаживающих костюм и начищающих сапоги.

За пять минут до полудня благоухающий бриллиантином и одеколоном Ральф вошел в офис Аарона Фагана, тощего сутулого человечка с зачесанными назад волосами, сквозь которые просвечивала лысина. У адвоката был высокий лоб интеллектуала, нос с горбинкой, пухлые чувственные губы и живые миндалевидные глаза.

Играя в калабриаз, Аарон не знал пощады, тем не менее ему было не чуждо сострадание, и эту черту его характера Ральф ценил не меньше, чем все остальные. Если бы Аарон знал, что задумал Ральф, он бы наверняка попытался его отговорить, но, изложив свои аргументы, все равно составил бы безжалостный контракт с такой же невозмутимостью, с какой продемонстрировал бы выигрышную секвенцию в калабриазе.

Сегодня Ральфу было некогда спорить с Аароном об этической стороне дела. Они обнялись, дружелюбно похлопав друг друга по спине.

— Они здесь? — спросил Ральф и, не давая Аарону раскрыть рот, вошел в кабинет.

Рулоф и Дул Зедерберги и не подумали встать при виде Ральфа, а о рукопожатии и речи быть не могло: слишком часто соперники яростно схватывались друг с другом, хотя ни одной стороне перевеса достичь не удавалось.

— Баллантайн, вы опять собираетесь потратить наше время даром? — Рулоф говорил с сильным акцентом, унаследованным от шведских предков. Хотя голос звучал лениво, во взгляде блеснул интерес.

— Мой дорогой Рулоф, как можно! — запротестовал Ральф. — Я искренне хочу решить проблему с тарифами на новом маршруте в Матабелеленде, прежде чем мы разорим друг друга.

— Ja! — язвительно согласился Дул. — Прекрасная мысль! А я хочу, чтобы теща меня обожала.

— Мы готовы потратить несколько минут на то, чтобы вас выслушать, — сдержанно ответил Рулоф, но глаза у него заблестели ярче.

— Одна компания должна выкупить другую и установить свои тарифы, — без обиняков заявил Ральф.

Братья невольно переглянулись. Скрывая удивление, Рулоф сделал вид, что зажигает потухшую сигару.

— Вы, должно быть, задаетесь вопросом, с чего бы это? — продолжал Ральф. — Вы наверняка хотите знать, почему Ральф Баллантайн вдруг решил продать компанию.

Братья промолчали, точно стервятники в ожидании добычи.

— Честно говоря, в Матабелеленде я не рассчитал свои силы. Шахта Харкнесса…

Жесткие складки вокруг рта Рулофа разгладились: на бирже Йоханнесбурга ходили слухи, что в шахту потребуется вложить пятьдесят тысяч фунтов стерлингов.

— Я отстаю от графика с постройкой железной дороги для мистера Родса. Мне нужны деньги, — тихо и серьезно закончил Ральф.

— И о какой же сумме идет речь? — поинтересовался Рулоф, попыхивая сигарой.

Ответ Ральфа заставил его закашляться, поперхнувшись дымом. Дул стучал брата по спине, пока тот не отдышался. Наконец Рулоф насмешливо фыркнул и покачал головой:

— Неплохо. Очень даже неплохо.

— Похоже, вы были правы, — согласился Ральф. — Я действительно заставил вас напрасно потратить время. — Он поднялся со стула.

— Сядьте! — Рулоф перестал смеяться. — Сядьте и давайте поговорим.

К полудню следующего дня Аарон Фаган собственноручно составил контракт.

Все было очень просто: покупатели принимают приложенную опись имущества, признавая ее верной и полной, а также соглашаются взять на себя ответственность за все заключенные контракты на перевозку и доставить по назначению все товары, уже находящиеся в процессе перевозки. Продавец не дает никаких гарантий. Оплата наличными, без передачи акций, договор вступает в действие с момента подписания.

Стороны подписали контракт в присутствии своих адвокатов, затем все вместе перешли через улицу в главное отделение Колониального банка доминиона, где братья Зедерберг выписали чек, а управляющий, как и положено, выдал по нему деньги.

Ральф смахнул упаковки пятифунтовьгх банкнот в саквояж.

— Всего доброго, господа! — Он простился с братьями Зедерберг и, взяв под руку Аарона Фагана, повел его к отелю Бриллиантовой Лил.

Рулоф Зедерберг потер лысую макушку.

— У меня внезапно появилось нехорошее предчувствие, — пробормотал он, глядя вслед удаляющейся парочке.

— Славные братья Зедерберг нанесут тебе визит быстрее, чем ты думаешь, — дружелюбно предупредил Ральф Аарона Фагана. — Будь умницей, сам с ними разберись, мне некогда выслушивать их упреки.

Он зашагал по улице, оставив Аарона в задумчивости у дверей его офиса.

По дороге Ральфа то и дело останавливали знакомые, заботливо расспрашивая о здоровье, затем просили подтвердить, что он действительно продал свою транспортную компанию, или интересовались, не собирается ли он выставить на продажу акции шахты Харкнесса.

«Если надумаешь, моргни мне, Ральф».

«Я с удовольствием помогу чем’смогу, мистер Баллантайн».

Ходили слухи, что содержание золота в руде шахты Харкнесса составляет шестьдесят унций на тонну, и все хотели принять участие в разработке. Ральфу понадобился почти час, чтобы пройти пятьсот ярдов до здания компании «Де Бирс» — величественного сооружения, настоящего храма, посвященного алмазам. Балконы на всех трех этажах ограждались коваными декоративными решетками; стены были выложены из кирпича, углы здания украшены обтесанным камнем; в окнах — цветные витражи, двери — из тика и полированной меди.

Ральф записался в книге посетителей, и ливрейный швейцар в белых перчатках отвел его по винтовой лестнице на верхний этаж. На тиковой двери висела простая табличка с именем, без всякого титула: «Мистер Джордан Баллантайн». Великолепное убранство комнаты за этой дверью давало некоторое представление об истинном положении Джордана в иерархии алмазной компании «Де Бирс».

Окна с двойными рамами выходили на шахту Кимберли — диаметром почти в милю и такой глубины, что даже с верхнего этажа невозможно было разглядеть ее дно. Яма казалась кратером, пробитым в земной коре упавшим с небес метеоритом. Каждый день она становилась все глубже, по мере того как шахтеры вгрызались в кимберлитовый конус. Из нее уже добыли почти десять миллионов карат превосходных алмазов — и все они принадлежали компании мистера Родса.

В этой яме Ральф провел большую часть юности, выцарапывая из земли неуловимые камешки.

Мельком глянув на открывавшийся из окна вид, Ральф оценивающе оглядел обстановку кабинета: деревянные панели из дуба, искусная резьба, персидские ковры на полу, на полках — книги в переплетах из сафьяна с золотым тиснением.

— Кто там? — раздался голос из открытой двери в ванную, откуда доносилось журчание воды.

Не успел Ральф повесить шляпу на вешалку, как из ванной, вытирая руки, вышел Джордан, одетый в рубашку из лучшего ирландского полотна, в нарукавниках, защищающих манжеты, и с муаровым галстуком на шее. Увидев гостя, он замер, потом радостно вскрикнул и, уронив полотенце с вышитой монограммой, бросился к брату.

Вырвавшись из крепких объятий, Ральф всмотрелся в Джордана и, взъерошив золотистые, подстриженные по последней моде кудри, поддразнил:

— Как всегда, расфрантился!

Невероятная привлекательность младшего брата всегда удивляла Ральфа — внешность и мягкий нрав Джордана очаровывали всех. Очевидное удовольствие от встречи лишь усилило румянец на щеках и заставило ярче загореться зеленые глаза, прикрытые длинными густыми ресницами.

— А ты такой тощий и загорелый! — засмеялся Джордан в ответ. — Где же твой животик зажиточного горожанина?

— Потерялся по дороге из Матабелеленда.

— Матабелеленд! — Джордан изменился в лице. — Значит, ты принес с собой скверные вести. Телеграф не работал больше недели, только что пришло первое сообщение, и я расшифровал его меньше часа назад.

Он взял с письменного стола телеграмму и передал ее брату. Сообщение предназначалось «Юпитеру» (кодовое имя мистера Родса) и было отправлено генералом Мунго Сент-Джоном, временным управляющим Матабелелендом в отсутствие доктора Джеймсона.

Ральф вчитался в написанный изящным почерком Джордана расшифрованный текст между строчками телеграммы: В северном Матабелеленде вспыхнула эпидемия среди крупного рогатого скота. Падеж составляет шестьдесят процентов — повторяю, шестьдесят процентов. Ветеринар компании считает, что симптомы похожи на чуму рогатого скота, поразившую Италию в 1880-м. Способа лечения не существует. Без введения карантина возможны стопроцентные потери. Срочно прошу разрешения на забои и кремацию всего скота в центральной провинции, чтобы предотвратить распространение чумы на юг.

Ральф не ограничился первым абзацем и торопливо пробежал глазами остальной текст: не часто подворачивается возможность прочитать расшифрованный отчет БЮАК. Джордан явно вне себя от волнения, если забылся настолько, что показал телеграмму брату.

В отчете содержались сведения о количестве и дислокации полицейских сил, потраченные суммы и остатки на счетах, административные предписания, рекомендации по разрешениям на торговлю и реестр участков по добыче полезных ископаемых, зарегистрированных в Булавайо.

В первой строчке реестра значилась «Угледобывающая компания Уанки» — так Ральф и Гарри Меллоу решили назвать совместное предприятие. Ральф старательно прятал свою радость: значит, Гарри благополучно доставил женщин и Джонатана обратно в Булавайо и, не теряя времени, принялся за регистрацию участков. Неплохого свояка и компаньона он себе выбрал!

Правда, под реестром Сент-Джон приписал еще кое-что: Срочно сообщите, что делать с регистрацией месторождений угля и неблагородных металлов, — запись № 198о регистрации Угледобывающей компании Уанки временно отложена до получения указаний.

То есть Гарри подал заявку, но компанию пока не зарегистрировали… Ладно, этим придется заняться позже, а сейчас нужно сосредоточиться на опасениях Джордана.

Изобразив на лице изумление и ужас, Ральф вернул телеграмму брату.

— Земли папы лежат как раз на пути этой чумы. Он упорно работал всю жизнь, но его вечно преследовал злой рок. И вот опять… Лишь бы теперь его миновала эта напасть!.. — Джордан вдруг осекся. — Ты тоже! Сколько у тебя воловьих упряжек в Матабелеленде?

— Ни одной.

— Ни одной? Ничего не понимаю!

— Я продал все фургоны вместе с упряжками братьям Зедерберг.

Джордан недоуменно уставился на брата:

— Когда?

— Вчера.

— Ральф, а когда ты уехал из Булавайо?

— Какая разница? — удивился Ральф.

— Знаешь, телеграфную линию умышленно перерезали. В четырех местах.

— С ума сойти! Кто же это сделал?

— Не стану даже спрашивать, — покачал головой Джордан. — И, подумав хорошенько, я знать не хочу, когда ты уехал из Булавайо и не продал ли папа свои стада так же внезапно, как ты продал упряжки.

— Да ладно тебе, Джордан! Давай пообедаем в клубе — я угощаю. Бутылочка шампанского поможет тебе забыть, что твои родственники — жулики, а твой хозяин — мошенник.

Внешне клуб Кимберли ничем не выделялся. С момента основания здание уже дважды расширяли, что легко было заметить невооруженным глазом: гофрированное железо стен смыкалось с необожженным кирпичом, который затем переходил в обожженный. Железная крыша оставалась неокрашенной, но белый забор и украшенная венецианским стеклом входная дверь указывали на некоторую претенциозность.

Только получив доступ в этот клуб, можно было считать, что вы добились успеха в Южной Африке. Членство в клубе ценилось настолько высоко, что Барни Барнато, которому, несмотря на громадное состояние, упорно отказывали в приеме, поддался на уговоры Родса продать свою алмазодобывающую компанию в обмен на обещание получить заветное членство в придачу к деньгам. И даже тогда, уже с пером в руке, Барнато заколебался, не торопясь подписывать контракт.

«Откуда мне знать, что они не выставят меня, едва я поставлю свою подпись?»

«Мы сделаем вас пожизненным членом правления клуба», — заверил его Родс, и против такой приманки коротышка-кокни из трущоб Лондона устоять не смог.

Впервые появившись в клубе в качестве его члена, Барнато, разодетый, точно импресарио, продефилировал к барной стойке, заказал всем по стаканчику и выставил напоказ кольцо с великолепным бело-голубым бриллиантом.

— Ну как, что вы об этом думаете?

— Совсем не подходит к цвету ваших ногтей, старина, — ответил один из завсегдатаев, внимательно рассмотрев камень, и, не обращая внимания на предложенный стаканчик, неторопливо прошел в бильярдную — за ним потянулись все остальные, кроме самого Барнато и бармена.

Вот такой это был клуб.

Ральфу и Джордану доступ в клуб был обеспечен по достижении совершеннолетия: их отец не только являлся основателем клуба и его пожизненным управляющим, но и был джентльменом и офицером королевской армии — в клубе Кимберли такие достоинства ценились куда выше вульгарного богатства.

Швейцар приветствовал братьев по имени и поставил их карточки на доску присутствующих. Бармен за длинной стойкой, не дожидаясь заказа, налил Джордану розовый джин с тоником.

— Вы не часто к нам заходите, мистер Ральф, — извинился бармен. — Вы по-прежнему пьете виски «Гленливет», сэр? С водой и безо льда?

На обед братья заказали сочного барашка, мясо которого слегка отдавало вкусом трав с плоскогорья Карру, с гарниром из молодого картофеля, посыпанного петрушкой. От предложенного Ральфом шампанского Джордан с улыбкой отказался.

— Я человек рабочий, и вкусы у меня простые. Мне больше подойдет «Шато-Марго» семьдесят третьего года.

Кларет двадцатилетней выдержки стоил в четыре раза больше, чем любое шампанское.

— Ничего себе! — уныло сказал Ральф. — Под внешним лоском светского щеголя кроется настоящий Баллантайн!

— А ты, должно быть, в деньгах купаешься после весьма своевременной сделки. Моя братская обязанность — помочь тебе облегчить карман.

— Да я за бесценок продал! — возразил Ральф, однако, попробовав вино, кивнул: оно того стоило.

Несколько минут братья воздавали должное обеду.

— Что думает мистер Родс об угольном месторождении, которое мы с Гарри обнаружили? — наконец нарушил молчание Ральф, делая вид, что рассматривает рубиновые отблески в бокале с вином, а на самом деле внимательно наблюдая за реакцией брата.

Уголки рта Джордана слегка вздрогнули от удивления, глаза вспыхнули от какой-то эмоции, которую он тут же подавил. Джордан поддел серебряной вилкой розовый кусочек баранины, тщательно прожевал его и проглотил. Только после этого он поинтересовался:

— Вы нашли уголь?

— Нашли! — подтвердил Ральф. — Вместе с Гарри Меллоу я разметил огромное месторождение высококачественного угля в северном Матабелеленде — разве его еще не зарегистрировали? Разве совет компании не одобрил реестр? Ты ведь должен знать об этом.

— Превосходное вино! — Джордан глубоко вдохнул, восхищаясь букетом. — Какой сильный аромат!

— Ах да, разумеется, телеграф ведь не работал. Значит, ты пока не получал телеграмму?

— Ральф, я слышал от своих людей… — неторопливо начал Джордан, и Ральф склонился к нему поближе, — что секретарь клуба только что получил двадцать фунтов стилтона из Фортнума. После такого путешествия лучшего угощения, чем сыр, для тебя не придумаешь.

— Джордан! — Ральф смотрел на брата, но тот не поднимал глаз.

— Ты ведь знаешь, я ничего не могу тебе рассказать, — уныло прошептал Джордан.

Братья ели стилтон с крекерами, запивая портвейном из бочки, о существовании которой знали лишь немногие избранные члены клуба.

Наконец Джордан вынул золотые часы из кармашка.

— Мне пора. Завтра в полдень мы с мистером Родсом уезжаем в Лондон, и до отъезда нужно многое успеть.

Тем не менее, выйдя из клуба, Ральф твердо ухватил брата под локоть и повел по улице Де Бирса, развлекая рассказами о семейных делах, пока не оказался возле прелестного кирпичного домика, почти скрытого зарослями шиповника. Окна с ромбовидными панелями прикрывал кружевной тюль, на воротах висела скромная табличка: «Французские портнихи. Модные наряды. Выбор на любой вкус».

Не успел Джордан сообразить, что происходит, как Ральф открыл калитку. Хороший обед, изысканное вино и общество одной из юных леди, которых так тщательно выбирала Бриллиантовая Лил для украшения своего «Розового домика», наверняка развяжут язык даже такого преданного слуги, как Джордан, и заставят проболтаться о делишках хозяина.

Сделав один шаг за ворота, Джордан с неожиданной злостью вырвался из хватки Ральфа и побледнел, словно увидел перед собой ядовитую мамбу.

— Куда ты идешь? — недовольно спросил он. — Разве ты не знаешь, что это за место?

— Знаю, конечно, — кивнул Ральф. — Это единственный бордель, где врач проверяет предлагаемый товар как минимум раз в неделю.

— Ральф, туда нельзя ходить!

— Ладно тебе, Джорди, — улыбнулся Ральф и снова взял его под руку. — Это же я, твой старший брат. Со мной можешь не притворяться. Прожженный молодой холостяк вроде тебя — да бьюсь об заклад, что над каждой кроватью в этом домике висит табличка с твоим именем… — Увидев, что Джордан действительно расстроен, Ральф осекся. — Джорди, что с тобой? — Ральф почувствовал непривычную неуверенность. — Только не говори мне, что ни одна из портних Лил никогда не подшивала тебе рукав.

— Я в жизни не ступал на порог этого заведения! — Джордан яростно покачал головой. Губы у него дрожали. — И тебе тоже не стоит туда ходить. Ральф, ты ведь женатый мужчина!

— Господи, Джорди, ну что ты за дурачок! Даже икра и шампанское надоедают, если их есть каждый день. Иногда не мешает сменить диету и попробовать ломоть деревенской ветчины и кувшинчик сидра.

— Как знаешь! — Джордан глянул на брата злыми глазами. — И я не собираюсь стоять перед этим… этим заведением и вести о нем разговоры! — Он резко повернулся и зашагал прочь, потом бросил взгляд через плечо. — Лучше со своим адвокатом посоветуйся насчет твоего дурацкого угля, чем… — Джордан умолк, явно расстроенный тем, что проболтался, и поспешил уйти.

Ральф стиснул челюсти, зеленые глаза блеснули ледяным огнем, будто изумруды. Он все-таки получил то, чего добивался, и даже не пришлось раскошеливаться на одну из красоток Лил. Кружевная занавеска в окне «Розового домика» приподнялась, из-за нее выглянула милая темноглазая девушка с пухлыми накрашенными губами и тряхнула кудряшками, приглашая войти.

— Подожди, дорогуша, — мрачно ответил ей Ральф. — Не уходи. Я скоро вернусь.

Раздавив каблуком окурок, он зашагал к зданию, где располагалась контора Аарона Фагана.

Аарон Фаган называл их волчьей стаей.

— Мистер Родс держит их на цепи в специально построенной конуре, но иногда выпускает на волю, чтобы они не забыли вкус человечины.

На взгляд Ральфа, ничего волчьего в этой четверке не было: прилично одетые мужчины в возрасте от тридцати с хвостиком до пятидесяти с лишним.

Аарон представил каждого из них по очереди, а затем всех вместе:

— Постоянные юридические консультанты компании «Де Бирс». А также, если я не ошибаюсь, представители Британской южноафриканской компании?

— Именно так, мистер Фаган, — подтвердил старший из четырех.

Они рядком уселись за длинный стол, аккуратно положили на него папки с бумагами и в унисон, словно по команде, подняли взгляды. Только тогда Ральф заметил проблески волчьих огоньков в их глазах.

— Мы к вашим услугам.

— Мой клиент хотел бы получить разъяснения по поводу закона по добыче полезных ископаемых, введенного БЮАК, — сказал Аарон.

В течение двух часов Ральф следил за дискуссией, отчаянно пытаясь продраться сквозь дебри профессионального жаргона и лабиринты юридических тонкостей, и его раздражение становилось все более очевидным Аарон жестом попросил потерпеть немного, и Ральф с трудом сдержал резкие слова, готовые сорваться с губ. Он развалился в кресле и с намеренно вызывающим видом положил обутые в сапоги ноги на полированный стол с разбросанными по нему документами.

Ральф слушал еще целый час, все ниже сползая в кресле и хмуро глядя на сидевших напротив юристов.

— Означает ли это, что, по вашему мнению, мой клиент не выполнил требования, изложенные в статье 5 раздела 27-6, а также в разделе 7-бис? — смиренно спросил Аарон Фаган.

— Прежде всего, мистер Фаган, следует рассмотреть вопрос о надлежащем исполнении в соответствии с разделом 31, — осторожно ответил вожак волчьей стаи, пригладив усы и бросив взгляд на помощников, которые живо кивнули опять-таки в унисон. — Согласно этому параграфу…

Терпение Ральфа внезапно лопнуло. Он снял ноги со стола и так топнул по полу, что четверо в серых костюмах вздрогнули, а один уронил папку на пол. Бумаги разлетелись во все стороны, точно перья в курятнике, куда залезла степная рысь.

Может, я и не знаю, чем «надлежащее исполнение» отличается от дырки в вашей заднице, но уж собачье дерьмо ни с чем не спутаю. — От ноток, зазвучавших в голосе Ральфа, предводитель побледнел и съежился: как и все люди, занятые умственным трудом, он испытывал ужас перед агрессией, которая сквозила в пристальном взгляде Ральфа. — А то, что вы мне пропихиваете, джентльмены, есть первосортное дерьмо собачье!

Мистер Баллантайн! — Один из молодых помощников оказался посмелее начальника. — Я протестую! Выбирайте слова. Ваши намеки…

— Какие там намеки! — Ральф повернулся к нему. — Я прямо заявляю, что вы шайка бандитов, что здесь непонятного? Или вы предпочитаете называться грабителями? А может, пиратами?

— Сэр!.. — Помощник вскочил на ноги, покраснев от негодования.

Ральф схватил его за галстук и резко дернул, задушив протесты в зародыше.

— Умоляю тебя, дружище, помолчи, когда я говорю! — посоветовал Ральф. — Мне надоело общаться с мелкими воришками. Я желаю видеть главу шайки. Где мистер Родс?

В наступившей тишине раздался едва слышный свисток паровоза на сортировочной станции. Ральф вспомнил слова Джордана во время вчерашнего обеда в клубе и выпустил галстук юриста так внезапно, что белуга, задыхаясь, повалился в кресло.

— Аарон! Который час? — спросил Ральф.

— Без восьми минут полдень.

— Он хотел меня надуть! Хитрющий мерзавец решил обвести меня вокруг пальца!

Ральфа словно ветром вынесло из зала заседаний.

У коновязи перед зданием компании «Де Бирс» были привязаны с полдесятка лошадей. Не теряя ни секунды, Ральф выбрал сильного на вид гнедого мерина, затянул на нем подпругу, отвязал поводья и вскочил в седло.

- Эй! — закричал швейцар. — Это лошадь сэра Рэндольфа!

- Передайте сэру Рэндольфу, что он может вернуться в свой номер!

Коня он выбрал удачно: гнедой быстро пролетел мимо шахты, потом между высокими холмиками отвалов пустой породы — и наконец Ральф увидел личный поезд мистера Родса.

Поезд уже прошел стрелку в южном конце сортировочной станции и выезжал на открытую местность. Паровоз тащил четыре вагона, из поршней ведущих колес с каждым оборотом вырывался пар. Крыло семафора было опущено, горел зеленый свет — состав быстро набирал скорость.

— Давай, мой хороший! — подбодрил коня Ральф, поворачивая его к забору из колючей проволоки, окружавшему железную дорогу.

Гнедой подобрался, навострил уши, оценивая высоту препятствия, и решительно помчался на него.

— Молодец! — похвалил Ральф, поводьями и коленями заставляя коня прыгнуть.

Они взмыли на два фута выше забора и легко приземлились на другой стороне. Впереди виднелся ровный участок равнины, на котором рельсы изгибались пологой дугой. Ральф решил срезать напрямик. Он прижался к шее коня, высматривая ямы в каменистой почве. В пятистах ярдах впереди поезд постепенно удалялся, но гнедой шел ходко.

Паровоз въехал на подъем на холмы Магерсфонтейн, и пыхтение котла изменило ритм.

В четверти мили от вершины подъема гнедой нагнал поезд. Ральф заставил коня подойти вплотную к последнему вагону и, дотянувшись до поручня ограждения, перемахнул на площадку. Оглянувшись, он увидел, что конь с довольным видом принялся объедать кусты возле дороги.

— Я почему-то так и думал, что ты придешь.

Ральф резко обернулся: в дверях вагона стоял Джордан.

— Я велел приготовить тебе постель в одном из гостевых купе.

— Где он? — хмуро спросил Ральф.

— Ждет тебя в салоне. Он с интересом наблюдал за твоей бешеной скачкой. Я поставил на тебя гинею и выиграл.

Пользоваться поездом имел право любой член совета директоров компании «Де Бирс», но на самом деле никто, кроме председателя совета, на это не решался.

Снаружи вагоны и паровоз были выкрашены в шоколадно-коричневый и золотистый цвета. Интерьеры отличались такой роскошью, какую могла себе позволить лишь неограниченная в средствах компания: от уилтонских ковров и хрустальных светильников в салоне до отделанных золотом и ониксом туалетных комнат.

Мистер Родс сидел в своем личном вагоне, откинувшись на спинку кожаного сиденья возле венецианского окна. На письменном столе, обтянутом сверху итальянской кожей с золотым тиснением, лежали стопки бумаг, рядом стоял хрустальный стаканчик виски. Родс выглядел усталым и больным, отекшее лицо пошло лиловыми пятнами. В усах и кудрях серебра стало больше, чем красного золота, но бледно-голубые глаза сияли прежним фанатичным огнем, а голос оставался высоким и резким.

— Садитесь, Баллантайн, — велел мистер Родс. — Джордан, налей брату стаканчик.

Джордан поставил на стол серебряный поднос с графинчиком, хрустальным стаканом и кувшином с водой. Тем временем мистер Родс вновь занялся разложенными перед ним бумагами. К спиртному Ральф прикасаться не стал: ему понадобится трезвый рассудок, чтобы воспользоваться малейшим промахом противника.

— Баллантайн, что является главной ценностью любой нации? — вдруг спросил мистер Родс, не поднимая взгляда.

— Алмазы? — насмешливо предположил Ральф и услышал, как глубоко вздохнул Джордан.

— Люди, — ответил мистер Родс, пропустив насмешку мимо ушей. — Молодые люди с головой на плечах, проникнувшиеся с юных лет стремлением к великой цели. Молодые люди вроде тебя, Ральф, — англичане и настоящие мужчины. — Мистер Родс помедлил. — В своем завещании я установил стипендии: тщательно отобранные юноши получат образование в Оксфордском университете. — Он поднял взгляд на Ральфа. — Нельзя ведь допустить, чтобы благороднейшие мысли угасли только потому, что человек умер. Эти юноши станут живым воплощением моих идей. В них я буду жить вечно.

— И как же вы собираетесь отбирать кандидатов? — поинтересовался Ральф, невольно заинтригованный таким планом обретения бессмертия, придуманным гигантом с больным сердцем.

— Именно над этим я сейчас и работаю. — Родс переложил бумаги на столе. — Разумеется, они должны будут отлично учиться, достичь успеха в одном из истинно мужских видов спорта, а также проявить лидерские способности.

— Где вы планируете набирать кандидатов? — Ральф на время забыл о злости и раздражении. — Они должны быть англичанами?

— Нет, ни в коем случае! — Мистер Родс покачал лохматой головой. — Они приедут из всех уголков империи: из Африки, Канады, Австралии, Новой Зеландии, даже из Америки. Тринадцать стипендиатов каждый год — по одному на каждый американский штат.

Ральф подавил улыбку. Колосс Африки, о котором Марк Твен писал, что «когда он стоит на вершине столовой горы, его тень падает на реку Замбези», кое в чем разбирался весьма слабо и все еще считал, что Америка состоит из тринадцати штатов. Именно такие мелкие недостатки придавали Ральфу мужество сопротивляться этому человеку.

— А помимо людей? — спросил Родс. — Что является второй по значимости ценностью недавно образованной страны? Может быть, как ты сказал, алмазы? Или золото? — Он покачал головой. — Это энергия, которая движет паровозы и машины в шахтах, а также заставляет гореть домны — энергия, которая движет все. Уголь.

Они молчали, уставившись друг на друга. Каждый мускул в теле Ральфа напрягся, откуда-то изнутри нахлынули первобытные инстинкты: он почувствовал себя молодым быком, впервые бросающим вызов вожаку стада.

— Все очень просто. Залежи угля в землях Уанки должны находиться в руках ответственных людей, — заявил Родс.

— То есть в руках Британской южноафриканской компании? — мрачно спросил Ральф.

Мистер Родс не соизволил ответить, молча глядя в глаза собеседнику.

— И каким же способом вы собираетесь их получить? — наконец нарушил молчание Ральф.

— Любым.

— Законным или как?

— Ну же, Ральф, ты ведь знаешь, что в Родезии я могу сделать законным все, что мне заблагорассудится.

«Не в Матабелеленде и не в Машоналенде, а в Родезии! — подумал Ральф. — Настоящая мания величия!»

— Разумеется, ты получишь компенсацию, — продолжал мистер Родс. — Золото, земельные наделы — выбор за тобой. Чего ты хочешь, Ральф?

— Я хочу угольные залежи, которые нашел, — упрямо ответил Ральф. — Они мои. И без драки я их не отдам.

Родс вздохнул и сжал переносицу.

— Ну что ж, тогда беру назад предложение о компенсации. Вместо этого позволь мне указать на некоторые факты, о которых тебе вряд ли известно. Двое ремонтных рабочих компании дали письменные показания управляющему в Булавайо о том, что видели, как ты перерезал телеграфную линию к югу от города в понедельник, четвертого числа в четыре часа дня.

— Вранье! — заявил Ральф, оглядываясь на брата.

Тот с невозмутимым видом тихонько сидел в кресле, не отрывая глаз от стенографического блокнота. Только Джордан мог прийти к такому заключению и указать на него мистеру Родсу. Ральф почувствовал в горле горечь предательства и повернулся к противнику.

— Может, и вранье, — тихо согласился мистер Родс. — Однако они готовы дать показания под присягой.

— Неужели намеренное нанесение ущерба собственности компании карается смертью? — поинтересовался Ральф.

— Я вижу, ты все еще не понял. Любой контракт, заключенный на умышленно обманных условиях, может быть аннулирован судом. Если Рулоф Зедерберг сможет доказать, что в момент подписания договора ты знал об эпидемии чумы, охватившей Родезию…

«Опять Родезия!» — раздраженно подумал Ральф.

— И что ты совершил преступное деяние, чтобы скрыть от другой стороны этот факт… — Мистер Родс не стал заканчивать свою мысль. Он снова вздохнул и потер небритый подбородок. — Четвертого числа твой отец, майор Зуга Баллантайн, продал пять тысяч голов породистого скота ферме «Гваай ранчо», одной из моих собственных компаний. Через три дня половина скота погибла от чумы, а остальных вскоре уничтожат согласно распоряжению компании о противоэпидемических мерах. Братья Зедерберг уже потеряли шестьдесят процентов купленных у тебя волов — двести фургонов с грузом застряли на главной северной дороге. Видишь ли, Ральф, договора купли-продажи, как твой, так и твоего отца, могут быть аннулированы. Вы будете вынуждены вернуть полученные от покупателей суммы и забрать тысячи мертвых и умирающих животных.

Ральф сидел с каменным лицом, серым, словно у больного лихорадкой на пятый день приступа. Резким движением он наполнил хрустальный стаканчик наполовину и глотнул с таким видом, будто это не виски, а битое стекло.

Мистер Родс сменил тему, оставив вопрос об эпидемии в стороне, будто свернувшуюся кольцами гадюку.

— Надеюсь, юристы выполнили мои указания и ознакомили тебя с законами о разведке и добыче полезных ископаемых. Мы решили принять американские законы, а не трансваальские. — Мистер Родс сделал глоток виски и повертел стаканчик между пальцами. На дорогой итальянской коже столешницы остался мокрый след. — У американских законов есть некоторые особенности. Сомневаюсь, что ты имел возможность с ними ознакомиться, так что позволь указать на одну из них. Согласно разделу 23 любой участок, размеченный в промежуток времени между закатом одного дня и рассветом последующего, признается недействительным и права собственности на него могут быть аннулированы приказом уполномоченного по разработкам. Тебе известно об этом?

— Мне говорили, — кивнул Ральф.

— В настоящий момент на столе управляющего в Булавайо лежит письменное показание под присягой, сделанное в присутствии мирового судьи неким Яном Черутом, готтентотом и домашним слугой майора Зуги Баллантайна. Ян Черут показал, что некоторые участки, известные под названием «шахта Харкнесса» и зарегистрированные Родезийской земельной и горнодобывающей компанией, в которой ты являешься владельцем большинства акций, были размечены в темное время суток и, следовательно, могут быть признаны недействительными.

Ральф вздрогнул. Стаканчик звякнул о поднос, и виски расплескалось.

— Прежде чем ты накажешь злосчастного готтентота, позволь мне заверить тебя, что, давая эти показания, он думал лишь о благосостоянии своих хозяев.

На этот раз молчание затянулось надолго. Мистер Родс смотрел в окно на безрадостный пустынный пейзаж выжженного солнцем плоскогорья Карру под блеклым голубым небом.

— Насколько мне известно, ты заключил контракты на покупку оборудования для шахты Харкнесса и подписал гарантии на оплату более тридцати тысяч фунтов, — продолжил мистер Родс. — У тебя есть простой выбор: либо отказаться от угольного месторождения Уанки, либо потерять не только его, но еще и контракт с Зедербергом и шахту Харкнесса. Ты можешь или сохранить достаточно приличное, по любым меркам, состояние, или…

С бешено бьющимся сердцем Ральф позволил незаконченной фразе повисеть в воздухе несколько секунд.

— Или что? — наконец спросил он.

— Или я тебя уничтожу — целиком и полностью. — Мистер Родс спокойно встретил полный ненависти взгляд сидящего перед ним молодого человека.

Родс больше не обращал внимания ни на раболепие, ни на ненависть: такие вещи не имели значения на фоне его грандиозных планов. Тем не менее почему бы не успокоить юнца?

— Ральф, пойми, против тебя лично я ничего не имею и искренне восхищаюсь твоим мужеством и целеустремленностью, — сказал он. — Именно на таких молодых людей, как ты, я возлагаю надежды на будущее. Не воспринимай это как личный выпад. Я попросту не могу позволить кому бы то ни было стоять на моем пути. Я знаю, что нужно сделать, и у меня слишком мало времени, чтобы добиться своего.

Жажда убийства накатила на Ральфа черной волной необузданной ярости. Он уже видел, как пальцы сжимают распухшую шею, раздавливая горло, из которого раздается безжалостный пронзительный голос.

Ральф на мгновение зажмурился и, отбросив ярость, как сбрасывают промокший плащ, вдруг понял, что в его жизни произошел коренной перелом.

— Я понимаю, — кивнул он с ледяным спокойствием, и голос ни разу не дрогнул. — На вашем месте я, пожалуй, поступил бы точно так же. Давайте попросим Джордана составить контракт, по которому я и мои партнеры передают БЮАК все права на угольное месторождение Уанки в обмен на безусловное подтверждение моих прав на участки под названием «шахта Харкнесса».

Мистер Родс одобрительно кивнул:

— Ты настоящий боец. Далеко пойдешь. — Он перевел взгляд на Джордана: — Займись этим!

Паровоз с грохотом мчался в ночь, и хотя на оси колес поместили тонны свинца, чтобы смягчить ход поезда и устранить неудобства для мистера Родса, вагоны все равно ритмично покачивались, а стальные колеса громко стучали по рельсам.

Ральф сидел у окна своего купе. На двуспальной кровати за зелеными бархатными шторами пуховое одеяло было приглашающе откинуто заботливыми руками прислуги, но спать не хотелось. Ральф так и не разделся, хотя позолоченные часы на ночном столике показывали три часа утра. Несмотря на количество выпитого, мыслил он на удивление ясно и четко, словно ярость сжигала алкоголь, едва тот попадал в желудок.

За окном полная луна освещала странные силуэты фиолетовых холмов на горизонте. Время от времени перестук колес сменялся металлическим звоном: поезд проезжал по очередному низкому мосту над пересохшим руслом реки, где белоснежный песок сиял в лунном свете, будто расплавленное серебро.

Ральф высидел ужин в салоне мистера Родса, выслушивая чудаковатые и грандиозные идеи, неожиданные истины и затертые банальности. Все это непрерывным потоком изливалось из громадного человека с неуклюжим грузным телом и высоким резким голосом.

Скрыть свои чувства и даже согласно кивать и улыбаться остротам мистера Родса Ральфу удалось только благодаря тому, что он осознал еще одну слабость противника: мистер Родс, изолированный от реального мира огромным богатством и ослепленный собственными видениями, слишком высоко вознесся над окружающими. Ему и в голову не пришло, что он нажил себе смертельного врага. Если он и задумывался о чувствах Ральфа, то скорее всего полагал, будто молодой человек легко забыл потерю месторождения Уанки, приняв ее с таким же философским спокойствием, как и сам мистер Родс.

Изысканные блюда и прекрасные вина на вкус казались опилками, и Ральф с трудом заставлял себя их глотать. Мистер Родс наконец решил закончить ужин и, как всегда, внезапно, без предупреждения, встал из-за стола. Ральф вздохнул с облегчением.

— Я сужу о человеке по тому, как он ведет себя в трудную минуту, — сказал Родс, всматриваясь в лицо молодого человека. — Ты прошел испытание, Баллантайн-младший.

В тот момент Ральф едва не потерял самообладание, но мистер Родс уже вышел, ступая по-медвежьи неуклюже. Братья остались наедине.

— Прости, Ральф, — простодушно извинился Джордан. — Я ведь пытался тебя предупредить, что не следовало бросать ему вызов. Ты вынудил меня выбирать между вами… Я оставил бутылку виски в твоем купе. Утром мы будем в поселке, где есть первоклассный отель. Там ты можешь подождать вечерний поезд обратно в Кимберли.

Ральф с удивлением заметил, что бутылка виски уже опустела: после такого количества спиртного следовало бы валяться без сознания. Только попытавшись встать, он обнаружил, что ноги не держат, и тяжело привалился к раковине, разглядывая свое отражение в зеркале над ней.

На пьяницу он не похож: твердая линия губ, волевой подбородок, потемневшие и злые глаза.

Оторвавшись от зеркала, Ральф посмотрел на кровать.

Нет, уснуть явно не удастся, хотя он едва стоит на ногах, обессилев от ненависти и гнева. Внезапно захотелось забыться, ненадолго потерять рассудок. В дальнем конце салона за двойными дверцами с искусной инкрустацией стояли ряды бутылок — лучшие напитки, собранные со всех концов света. Вот где следует искать забвение.

Он на ощупь открыл дверь купе и вышел в коридор. В лицо ударил холодный ночной воздух. Легко одетый Ральф вздрогнул и, пошатываясь, двинулся по узкому коридору, стукаясь плечами об стены и проклиная собственную неуклюжесть. Открытую площадку между вагонами он пересек, придерживаясь за ограждение, и, спасаясь от холода, торопливо нырнул в следующий вагон. Из распахнувшейся впереди двери хлынул луч желтоватого света, и в коридоре появилась изящная стройная фигура.

Не заметив брата, Джордан помедлил в дверях и оглянулся. На его лице отразились любовь и нежность матери, уложившей спать малыша. Мягко, с преувеличенной осторожностью, стараясь не шуметь, он закрыл дверь и, обернувшись, оказался лицом к лицу с братом.

Как и Ральф, Джордан был в одной рубашке, причем расстегнутой до самой пряжки ремня, и без запонок в манжетах, словно одежду лишь небрежно набросили. На темном ковре четко выделялись белоснежные босые ступни изящной формы.

Осоловелый Ральф решил, что брат тоже захотел подкрепиться или вышел по нужде, и хотел было пригласить его составить ему компанию в поисках бутылки, но вдруг заметил выражение лица Джордана — и мгновенно перенесся на пятнадцать лет назад, в отцовское бунгало возле великой шахты Кимберли, где братья провели большую часть юности. Однажды ночью Ральф застал младшего брата за детским грехом онанизма: на лице Джордана было то же самое выражение смертельного ужаса и вины.

Вот и теперь Джордан застыл, бледный и напряженный, глядя на Ральфа широко раскрытыми от страха глазами и подняв руку к лицу, будто защищаясь.

И тут Ральфа осенило.

Он в ужасе отпрянул и уперся спиной в закрытую дверь на площадку между вагонами. Вжимаясь лопатками в дверь, он онемел на несколько бесконечно долгих секунд, глядя в глаза брату. Наконец к Ральфу вернулся дар речи, но голос звучал хрипло, словно после долгого бега.

— Господи, теперь я знаю, почему тебе не нужны шлюхи, — ты и сам один из них!

Ральф повернулся, рывком открыл дверь и, выбежав на площадку, загнанно огляделся, точно зверь в западне: вокруг простирались залитые лунным светом просторы вельда. Пинком распахнув дверцу в ограждении площадки, Ральф слетел по ступенькам и повалился в ночь.

Земля с сокрушительной силой ударила в тело. Он покатился вниз по насыпи и упал лицом в жесткие заросли возле дороги. Красные огоньки тормозного вагона уплывали на юг, и расстояние приглушило стук колес.

Ральф поднялся и, пошатываясь, захромал в безлюдный вельд. Отойдя на полмили от железной дороги, он рухнул на колени, и его вывернуло наизнанку от виски и отвращения.

За четким, словно вырезанным из черной бумаги силуэтом плоских холмов занималось оранжевое зарево рассвета. Подняв лицо к небу, Ральф заговорил вслух:

— Ну я ему покажу! Клянусь, что уничтожу его или сам погибну!

В эту секунду краешек солнца выглянул из-за холмов, и ослепительный луч упал на лицо Ральфа, как будто Господь услышал его клятву и скрепил договор огнем.

— На этом самом месте мой отец убил громадного слона. Его бивни стоят на крыльце Кингс-Линн, — тихо сказал Ральф. — А сам я застрелил великолепного льва. Странно думать, что теперь ничего подобного здесь больше не повторится.

Гарри Меллоу оторвался от теодолита.

— Мы пришли, чтобы покорить дикую природу, — с серьезным видом заявил он. — Вскоре на этом месте будут стоять буровые высотой до небес, и если шахта Харкнесса оправдает наши ожидания, то здесь вырастет город со школами и церквями для сотен или даже тысяч семей. Разве ты этого не хочешь?

Ральф покачал головой:

— Ну уж не настолько я размяк. Просто, глядя вокруг, в это трудно поверить.

В неглубоких долинах ветер по-прежнему пригибал к земле мягкую траву, высокие деревья росли на холмах, и под луной стволы блестели серебром на фоне неба. Но вот одно дерево вздрогнуло и с треском упало. Матабеле с топорами в руках набросились на поваленного гиганта, обрубая ветви, и на мгновение в глазах Ральфа мелькнула тень печали. Он отвернулся.

— Хорошее место ты выбрал, — заметил он.

Гарри проследил за его взглядом.

— Я назвал его «Бугорок»! — засмеялся инженер.

Крытая сухой травой мазанка стояла так, чтобы из нее не было видно лагеря чернокожих работников. С вершины холма открывался восхитительный вид на лес, простиравшийся до обрывистого склона на юге, где холмы сливались с бесконечным голубым горизонтом. Из хижины появилась крошечная женская фигура — веселый желтый фартук ярким пятном выделялся на фоне красной почвы, которая, как надеялась Вики, когда-нибудь станет садом. Заметив мужчин, молодая женщина помахала им сверху.

— Ей-богу, эта крошка — настоящая волшебница! — Гарри приподнял шляпу, отвечая на приветствие. На его лице отразилось слепое обожание. — Она так здорово со всем справляется, ни на что не жалуясь. Сегодня утром в уборной обнаружилась кобра — и Вики попросту разнесла ее на кусочки из дробовика! Правда, мне потом пришлось чинить сиденье…

— Вики не знает другой жизни, — ответил Ральф. — Отвези ее в город, и через десять минут она разревется.

— Только не моя крошка! — гордо возразил Гарри.

— Ну что ж, ты и в самом деле удачно женился, — кивнул Ральф. — И все же мужчине не подобает расхваливать собственную жену.

— Не подобает? — Гарри в недоумении помотал головой. — Что с вас, англичан, возьмешь!

Он снова склонился над теодолитом.

— Да оторвись ты от этой проклятой штуковины! — Ральф слегка ущипнул его за плечо. — Я триста миль проехал не для того, чтобы рассматривать твою задницу!

— Ладно. — Гарри выпрямился. — Работа подождет. Так о чем ты хотел поговорить?

— Покажи мне, где ты собираешься заложить первую шахту.

Пока они шли по долине, Гарри Меллоу излагал причины, по которым он выбрал именно это место.

— Древние шахты идут под углом чуть больше сорока градусов. Сланец лежит в три слоя. Я попробовал найти жилу за пределами выработанного в древности участка, вот здесь мы пробили шурфы…

В склоне горы вытянулись ровной цепочкой узкие вертикальные выработки, над каждой из которых возвышалась платформа из неотесанной местной древесины.

— В пяти шурфах мы углубились на сотню футов, пройдя рыхлые слои, и снова наткнулись на верхний слой сланца…

— На сланце не разбогатеешь.

— Разумеется, но под ним находится жила.

— Откуда ты знаешь?

— Ты ведь нанял меня за чутье, — усмехнулся Гарри. — Я золото носом чую. — Он повел Ральфа дальше. — В общем, как видишь, логичнее всего заложить первую шахту здесь. Я думаю, на трехстах футах мы уткнемся в жилу и можно будет начинать разработку.

Небольшая группа матабеле расчищала место для буровой установки.

— Базо! — закричал Ральф, узнав самого высокого из рабочих.

Индуна выпрямился и встал, опираясь на кирку.

— Хеншо! Ты пришел посмотреть, как работают настоящие мужчины?

Черная кожа блестела антрацитом, туго обтягивая крепкие мускулы, по ней стекали ручейки пота.

— Где эти настоящие мужчины? — спросил Ральф. — Ты обещал мне двести человек, а привел двадцать!

— Остальные ждут, — объяснил Базо. — Они не хотят идти без жен. Сияющий Глаз приказал, чтобы женщины оставались в поселках.

— Пусть берут всех своих жен! Я поговорю с Сияющим Глазом. Иди и выбери лучших мужчин. Приведи мне своих старых соратников из отряда Кротов. Скажи, что я обещаю хорошую оплату и еду. Пусть приходят вместе с женами и растят сильных сыновей, которые будут работать на моих шахтах.

— Я отправлюсь утром, — решил Базо. — И вернусь до того, как месяц снова покажет рожки.

Индуна с непроницаемым видом наблюдал, как двое белых двинулись дальше, потом посмотрел на своих подчиненных и кивнул.

Поплевав на ладони, они занесли кирки, и Базо запел:

— Убуньоньо бу гинье энтудлла! — Маленькие черные муравьи могут съесть жирафа!

Базо сочинил эту строчку возле туши погибшего от чумы жирафа — падальщики вельда настолько объелись, что не тронули ее, и лишь черные муравьи начисто обглодали кости. Увиденное поразило Базо: он понял, что ничто не может устоять перед упорством, и теперь внешне бессмысленный напев постепенно пропитывал сознание его амадода. Стоя плечом к плечу, они высоко вскинули кирки и хором ответили:

— Гуга мзимба! Сала нллизийо! — Хотя наши тела измотаны, наши сердца верны!

Со звонким криком «Й-и-е!» матабеле дружно опустили кирки, со стуком вонзив их в твердую, как камень, землю.

Высвободив кирку, каждый сделал шаг вперед и приготовился. Базо вновь запел:

— Маленькие черные муравьи могут съесть жирафа!

И все повторилось сначала. Потом еще и еще раз — сотни раз, пока пот не залил тела и не заклубилась в воздухе красная пыль.

Базо размашисто шел обманчиво легкой походкой, не замедляя и не ускоряя шаг, несмотря на крутизну склонов. Долгие недели он и не замечал, насколько его раздражала работа, пока не вырвался на свободу — и теперь наслаждался ей.

Давным-давно Базо махал киркой и лопатой на алмазной шахте в Кимберли. В те времена Хеншо работал вместе с ним, и они превратили бесконечный изматывающий труд в состязание. Работа наливала тела силой, но калечила души. В конце концов они оба не выдержали и сбежали вместе.

С тех пор Базо испытал дикую радость и божественное безумие жуткого момента, когда «рога буйвола» смыкаются, сражался против врагов короля и убивал их, заслужил почести и уважение соратников, сидел на королевских советах с обручем индуны на голове, побывал на краю черной реки, заглянув в запретную страну по имени Смерть, а теперь осознал еще одну истину: возвращаться назад больнее, чем идти вперед. Монотонность тяжелого физического труда раздражала сильнее после славных достижений, которые остались в прошлом.

Тропа спускалась к реке, исчезая в густых зеленых зарослях, точно змея в норе. Базо вошел в мрачный туннель — и замер. Правая рука инстинктивно потянулась к несуществующему ассегаю, висевшему на кожаном шнурке под длинным щитом, которого тоже не было: привычка — вторая натура. Щит давно сожгли на костре вместе с десятью тысячами других щитов, а наконечник копья разбили на наковальне кузницы БЮАК.

Базо разглядел, кто идет ему навстречу по узкому проходу в прибрежном кустарнике, и сердце бешено заколотилось в груди, хотя опасаться было нечего.

— Я вижу тебя, господин, — негромко приветствовала мужа Танасе.

Она оставалась такой же стройной, как и в те времена, когда Базо захватил ее в плен в крепости колдуна Пембы: длинные изящные ноги, тонкая талия, лебединая шея, похожая на стебелек прелестной черной лилии.

— Почему ты оказалась так далеко от поселка? — недовольно спросил Базо.

Танасе почтительно опустилась на колени и тихонько хлопнула в ладоши.

— Я увидела, что ты возвращаешься, Базо, сын Ганданга.

Базо удивился: ведь он шел очень быстро, откуда она могла узнать?.. Он собрался было задать вопрос, но передумал, почувствовав мурашки суеверного трепета. Жена до сих пор иногда вгоняла Базо в дрожь: похоже, Танасе сохранила часть магического дара Умлимо.

— Я вижу тебя, господин, — повторила Танасе. — И мое тело тянется к твоему, как голодный младенец, проснувшись, тянется к материнской груди.

Базо обхватил лицо жены ладонями, вглядываясь в него, точно в редкостный красивый цветок. Понадобилось немало времени, чтобы привыкнуть к тому, как Танасе говорит о тайных желаниях тела. Согласно обычаю матабеле, женщине не следует выказывать удовольствие от акта продолжения рода, а также говорить об этом, подобно мужчинам. Она должна служить всего лишь покорным сосудом для семени мужа, готовым тогда, когда он пожелает, в остальное же время вести себя скромно и незаметно.

Танасе была другой. У колдунов она научилась некоторым вещам, которые поначалу ужаснули Базо. Однако по мере того, как жена раскрывала все новые умения, ужас перешел в восхищение. Танасе знала, как делать мази и благовония, способные возбудить мужчину, даже если он смертельно устал или изранен в битве. Она умела говорить и смотреть так, что каждое слово, каждый взгляд жалили подобно стреле. Ее пальцы безошибочно находили чувствительные места на теле Базо, о которых он и сам не подозревал, играя на них, будто на клавишах маримбы, и давая ему мужскую силу, о которой он раньше и мечтать не мог. Собственным телом Танасе умела пользоваться лучше, чем Базо владел ассегаем, — и наносила не менее точные удары. Она могла сокращать и расслаблять любой мускул по отдельности независимо от остальных и либо вызвать у мужа стремительную безудержную разрядку, либо заставить его парить, словно зависший в небе коршун.

— Разлука была слишком долгой, — прошептала она, стрельнув глазами. От интонации и взгляда у Базо перехватило дыхание и заколотилось сердце. — Я пошла тебе навстречу, чтобы мы могли немного побыть вдвоем, подальше от посторонних глаз и восторженных криков сына.

Танасе отвела его в заросли и, сняв кожаную накидку, расстелила ее на мягкой подстилке из опавших листьев.

Когда буря страсти миновала, ноющее напряжение покинуло тело Базо и он вновь задышал мерно и глубоко, а глаза стали закрываться от умиротворенной усталости, которая следует за жаркими объятиями, Танасе приподнялась на локте и с почтительным восторгом погладила лицо мужа.

— Байете! — тихонько сказала она.

Базо вздрогнул и широко раскрыл глаза: так обращались исключительно к королям. Взглянув на жену, он убедился, что в отличие от него самого после любовных утех Танасе все еще полна сил и к тому же вовсе не шутит.

— Байете! — повторила она. — Тебя смущает королевское приветствие, мой славный Топор с острым лезвием? Но почему?

Внезапно Базо вновь почувствовал на коже мурашки суеверного страха и в то же время разозлился.

— Думай, что говоришь, женщина! Не гневи духов глупой болтовней!

Танасе улыбнулась хищной кошачьей улыбкой и прошептала ему на ухо:

— Базо, храбрейший из храбрых и сильнейший из сильных, если это просто глупая болтовня, то почему ты так испугался? Ты, в жилах которого течет чистейшая кровь занзи? Сын Ганданга, сына Мзиликази, разве ты не мечтаешь о маленьком копье из красного дерева, которым владел Лобенгула? Сын Джубы, правнук могущественного Дингисвайо, более знатного, чем его протеже Чака, который стал королем зулусов, разве ты не чувствуешь, как в твоих жилах бурлит королевская кровь? Разве не влечет тебя к тому, о чем ты не осмеливаешься говорить вслух?

— Женщина, ты сошла с ума! Пчелы заползли в твою голову и лишили тебя рассудка!

Танасе лишь улыбнулась и провела по его векам кончиком пальца.

— Разве ты не слышишь рыданий вдов Шангани и Бембези? «Наш отец Лобенгула умер, мы остались сиротами, и некому нас защитить!» — говорят они. Разве ты не видишь, как мужчины Матабелеленда, лишенные оружия, умоляют духов дать им короля? «Нам нужен король!» — восклицают они.

— Есть Бабиаан, — прошептал Базо. — Сомабула и Ганданг. Они — братья Лобенгулы.

— Они старики, дряхлые старики, и огонь потух в их глазах!

— Танасе, не говори так!

— Базо, мой муж, мой король, разве ты не видишь, на кого устремляются взоры всех индун на совете племени?

— Ты с ума сошла! — покачал он головой.

— Разве ты не знаешь, чьего решения они ждут, не видишь, что даже Бабиаан и Сомабула слушают, когда говорит Базо?

Она закрыла ему рот ладонью, пресекая протесты, и одним движением вновь оседлала его — и Базо с изумлением понял, что снова готов и возбужден до предела.

— Байете, сын королей! Байете, отец королей, чьи потомки будут править, когда белых людей опять поглотит океан, который их изрыгнул! — яростно вскрикнула Танасе.

Базо судорожно закричал: ему показалось, что из тела выжали саму душу и вложили вместо нее чудовищное навязчивое стремление, которое будет сжигать его изнутри, пока он не возьмет в руку копье — символ монарха нгуни.

Они шли рядом, рука в руке, хотя у матабеле этого делать не принято: жена всегда идет позади мужа, неся на голове свернутую подстилку для сна. Но Базо и Танасе были словно дети, захваченные лихорадочным сном. Добравшись до перевала, Базо обнял жену и крепко прижал к себе, чего не делал никогда в жизни.

— Если я топор, то ты — лезвие, потому что ты — часть меня, причем самая важная.

— Господин мой, вместе мы пробьемся сквозь любые препятствия! — убежденно заявила она и, вырвавшись из его объятий, достала из вышитой бусами сумочки на поясе что-то серое и пушистое. — У меня есть для тебя подарок, который придаст твоему храброму сердцу еще больше храбрости и закалит волю, сделав ее тверже стали. — Привстав на цыпочки, Танасе завязала на лоб мужа полоску меха. — Носи эту шкурку крота в знак прошлых и будущих побед, индуна Кротов, роющих под горой. Скоро наступит день, когда мы заменим ее пятнистой шкурой леопарда, украшенной голубыми перьями райского журавля.

Она взяла его за руку и повела вниз по склону. Не успели они дойти до покрытой травой равнины, как Базо остановился и склонил голову, прислушиваясь. Сухой ветерок доносил слабые хлопки — будто пузырьки лопались на поверхности кипящей каши.

— Ружья, — сказал он. — Стреляют далеко, но их много!

— Так и есть, господин, — ответила Танасе. — С тех пор как ты ушел, ружья шакалов Сияющего Глаза не переставали трещать, словно старухи, опьяневшие от пива.

— В стране свирепствует ужасная болезнь, — обратился генерал Мунго Сент-Джон к своей аудитории, выбрав в качестве кафедры глиняный муравейник. — Она передается от одного животного к другому, как лесной пожар переносится от дерева к дереву. Если мы не остановим заразу, то весь скот падет.

У подножия муравейника стоял сержант Эзра, громко переводя слова генерала молчаливым слушателям, сидевшим на корточках. Здесь собралось почти две тысячи людей — жители всех деревень, построенных на берегу реки Иньяти вместо разрушенных краалей боевых отрядов Лобенгулы.

В первых рядах сидели мужчины — на внешне бесстрастных лицах блестели внимательные глаза. Позади взрослых собрались подростки и мальчики, еще не принятые в ряды воинов — муджиба, пастухи, чья жизнь была тесно связана со скотом племени: происходящее касалось их напрямую. Женщин на индаба не допустили, потому что речь шла о вещах серьезных.

— Прятать скот, как это сделали вы, угнав стада в холмы и в леса, — великий грех! Животные несут заразу с собой, — объяснил Мунго Сент-Джон и дождался, пока сержант переведет его слова. — Мы с Лодзи очень недовольны обманщиками. Селения, которые прячут скот, заплатят большой штраф, а мужчины должны будут работать вдвое больше. Те, кто посмеет ослушаться приказа Лодзи, будут надрываться, как амахоли, презренные рабы!

Мунго Сент-Джон снова сделал паузу и, приподняв черную повязку, утер пот, стекающий из-под широкополой шляпы. В загоне из колючего кустарника мычали коровы, везде роились огромные зеленые мухи, воняло навозом и немытыми человеческими телами. Мунго раздражала необходимость объясняться с молчаливой толпой полуголых дикарей: он уже говорил то же самое на тридцати индаба по всему Матабелеленду.

Сержант закончил переводить и выжидающе посмотрел на генерала.

Мунго показал на стадо, собранное в краале за его спиной:

— Как видите, нет смысла пытаться спрятать коров. Туземные полицейские все равно их найдут…

Он замолчал и недовольно нахмурился: во втором ряду поднялся высокий мускулистый мужчина в расцвете сил. Одна рука, будто искалеченная, торчала под неестественным углом, лицо же, словно изглоданное тоской или болью, выглядело гораздо старше тела. На аккуратной шапочке густых завитков лежал обруч индуны, лоб охватывала полоска серого меха.

— Баба, отец мой, — заговорил индуна, — мы слышим твои слова, но, подобно детям, не понимаем их.

— Это еще кто? — раздраженно спросил Мунго у сержанта и, услышав ответ, кивнул: — Я его знаю. Он смутьян. — Повернувшись к Базо, генерал повысил голос: — Что тут непонятного?

— Ты говоришь, баба, что зараза убьет коров, и поэтому, пока они еще живы, ты хочешь их застрелить. Чтобы спасти наши стада, ты должен убить их Безмолвные ряды матабеле впервые пошевелились: один кашлянул, другой заерзал, третий отмахнулся от мух. Лица по-прежнему ничего не выражали — никто не улыбнулся, не сказал ни единого насмешливого слова, но Мунго понял, что это насмешка. Спрятавшись за бесстрастными масками, как принято в Африке, матабеле злорадно приветствовали притворно смиренные вопросы молодого индуны с лицом старика.

— Баба, твоя глубокая мудрость нам недоступна. Пожалуйста, будь терпелив с твоими детьми и снисходителен к ним, объясни нам свои слова. Ты говоришь, что если мы попытаемся спрятать стада, то ты заберешь их, чтобы заплатить большие штрафы, которые потребует Лодзи. И в то же время, если мы будем послушными детьми и приведем стада к тебе, ты убьешь их и сожжешь туши.

Седобородый старик, понюхав табак, громко чихнул, и в плотных рядах немедленно началась эпидемия чихания и кашля. Мунго Сент-Джон знал, что таким способом слушатели поощряют дерзость молодого индуны.

— Баба, наш добрый отец, ты предупреждаешь нас, что заставишь работать вдвое больше и мы станем рабами. Это тоже недоступно нашему пониманию: разве человек, который работает на другого один день, в меньшей степени является рабом, чем человек, работающий подневольно два дня? Разве раб не остается рабом, а свободный — свободным? Баба, объясни нам, разве рабы не все одинаковы?

Послышалось легкое жужжание, словно из пчелиного улья в полдень. Хотя губы слушателей не двигались, их гортани слегка вибрировали: так воины матабеле начинают петь боевую песню. Если их не остановить, то последуют пронзительные крики «Й-и-е! Й-и-е!».

— Я знаю тебя, Базо! — закричал Мунго Сент-Джон. — Я слышал твои слова и запомнил их! И донесу их до Лодзи.

— Я польщен, маленький отец, что мои скромные слова дойдут до самого Лодзи, великого отца белых.

На этот раз на лицах людей вокруг Базо появились лукавые и насмешливые ухмылки.

— Сержант! — заорал Мунго. — Приведите его ко мне!

Здоровенный сержант бросился вперед, но сидевшие матабеле безмолвно поднялись и сомкнули ряды. Никто не пытался остановить сержанта, и все же он застрял, пробиваясь сквозь толпу, будто сквозь зыбучий песок из черных тел. Наконец Эзра добрался туда, где стоял индуна, но Базо уже исчез.

— Ну ладно! — хмуро сказал Сент-Джон вернувшемуся сержанту. — Пусть идет. В другой раз с ним разберемся, а сейчас пора перейти к делу. Расставь людей по местам.

Десяток чернокожих полицейских выстроились в цепь, направив ружья на толпу. Одновременно другая половина отряда взобралась на колючие стены загона и по команде взвела многозарядные «винчестеры».

— Начинайте! — кивнул Мунго.

Грянул первый залп.

Полицейские стреляли в плотную массу скота в краале, и с каждым выстрелом одно животное вздергивало рогатой головой, падало на землю и тут же терялось в гуще тел. Обезумев от запаха свежей крови, коровы бросались на колючие стены загона и оглушительно ревели. В толпе раздались унылые крики.

Для матабеле стада воплощали в себе богатство и самый смысл жизни. Пастухи помогали при отелах, отгоняли гиен и других хищников. Муджиба знали каждое животное по имени и любили их той особой любовью, которая заставляет деревенского жителя пожертвовать жизнью ради защиты своего стада.

В переднем ряду стоял древний старик: ноги высохли, став тонкими, как у аиста, кожа приобрела цвет кисета для табака и собралась в сетку тонких морщин. Казалось, что в иссохшем дряхлом теле не осталось ни капли влаги, но при виде забиваемого скота по морщинистым щекам потекли крупные слезы.

Треск выстрелов не смолкал до заката. Наконец залпы стихли. Крааль был наполнен тушами, которые лежали друг на друге, точно пшеница после жатвы. Ни один матабеле не ушел, все смотрели на чудовищную бойню, давно перестав оплакивать потери.

— Туши надо сжечь! — Мунго Сент-Джон прошелся перед толпой. — Навалите сверху хворост. Все должны принять в этом участие, исключений не будет ни для стариков, ни для больных. Пусть каждый мужчина рубит дрова, а когда они будут уложены, я сам разожгу огонь!

В округлую хижину, крытую сухой травой, плотно набились люди.

— Что говорят в народе? — тихо спросил Базо.

Ему ответил Бабиаан, и от остальных не ускользнуло почтение в голосе старшего из прежних советников Лобенгулы.

— Народ охвачен горем. Теперь, когда убивают скот, в сердцах поселилось такое отчаяние, какого не помнили со времени смерти старого короля.

— Белые так и норовят напороться на собственный ассегай, — кивнул Базо. — Каждая их жестокость придает нам сил и подтверждает пророчество Умлимо. Кто-нибудь из вас все еще в нем сомневается?

— У нас больше нет сомнений. Мы готовы! — ответил Ганданг и поглядел на сына, ожидая подтверждения.

— Мы не готовы, — покачал головой Базо. — И не будем готовы, пока не исполнится третье пророчество Умлимо.

— «Когда великий крест поглотит безрогий скот», — прошептал Сомабула. — Сегодня мы видели, как уничтожили скот, который пощадила зараза.

— Это не то, о чем говорится в пророчестве, — возразил Базо. — Когда оно исполнится, у нас не будет сомнений в том, что именно произошло. А до тех пор надо продолжать подготовку. Сколько копий изготовлено, и где они спрятаны?

Один за другим индуны поднимались, давая отчет: перечисляли количество обученных и готовых к битве воинов, указывали местонахождение каждой группы и время, необходимое на то, чтобы ее вооружить и отправить в бой.

Когда последний доклад подошел к концу, Базо, повинуясь традиции, посоветовался со старшими вождями, а потом дал указания командирам отрядов:

— Суку, индуна Имбези! Твои люди пройдут по дороге от брода Малунди на юг, к шахте Гванда. Убейте всех, кто попадется вам навстречу, перережьте провода на каждом столбе. Работающие на шахте амадода готовы присоединиться к вам. В Гвайде двадцать восемь белых, включая женщин и семью на фактории. Потом пересчитайте тела, чтобы убедиться, что ни один не ушел.

Суку повторил приказ слово в слово, продемонстрировав исключительную память неграмотного человека, который не может полагаться на записи. Базо кивнул и повернулся к следующему вождю — каждый получил подробный приказ и повторил его наизусть.

Далеко за полночь Базо обратился ко всем индунам:

— Скрытность и быстрота — наши единственные союзники. Ни один воин не должен брать с собой щит, чтобы избежать искушения забарабанить по нему, как в прежние времена. Пусть возьмут только сталь, безмолвную сталь. Не вздумайте петь боевой напев во время атаки: леопард никогда не рычит перед прыжком. Леопард охотится в темноте и, входя в загон для коз, не щадит никого, убивая и козла, и козу, и козлят.

— Убивать женщин? — нахмурился Бабиаан.

— Как убили Руфь и Имбали, — кивнул Базо.

— И даже детей? — спросил другой индуна.

— Маленькие белые девочки вырастают в женщин, которые рожают маленьких белых мальчиков, а те, в свою очередь, вырастают и берутся за оружие. Если мудрец находит логово мамбы, он убивает змею и растаптывает ее яйца.

— Не щадить никого?

— Никого! — тихо подтвердил Базо, и что-то в его голосе заставило Ганданга вздрогнуть: в этот момент власть перешла от старого быка к молодому, Базо стал несомненным лидером матабеле.

Так что именно Базо сказал: «Индаба пелиле! — Совет завершен!»

Один за другим индуны, поклонившись Базо, растворялись в ночной темноте. Когда все ушли, занавесь из козлиных шкур в дальнем конце хижины распахнулась.

— Я так горжусь тобой! — прошептала Танасе. — Того и гляди заплачу, словно глупая девчонка!

Колонна растянулась почти на милю по извилистой дороге среди холмов. Считая женщин и детей, собралось около тысячи человек. В очередной раз традиции были нарушены: хотя мужчины шли впереди, они несли мешки с зерном и кухонную утварь, тогда как в старину единственную их ношу составляли бы ассегаи и щиты.

Как и обещал, Базо вел к Хеншо более двухсот крепких мужчин, за которыми последовали женщины. Некоторые мужчины взяли с собой не одну жену, а две или даже четыре. Все женщины, включая совсем маленьких девочек, несли на головах свернутые подстилки для сна. Матери привязали младенцев так, чтобы малыши могли сосать налитую молоком грудь прямо на ходу. Джуба несла такую же ношу, как и все остальные, однако, несмотря на дородность пожилой женщины, молодым приходилось прибавлять шаг, чтобы угнаться за ней. Ее звонкое сопрано ясно слышалось в общем хоре.

Базо легко шагал вдоль колонны, от головы к хвосту, и незамужние девушки смотрели ему вслед, хихикая и перешептываясь. От искалеченного, покрытого шрамами молодого индуны исходило такое ощущение силы и целеустремленности, против которого не могли устоять даже самые юные и легкомысленные красотки.

— Мамевету! — почтительно приветствовал Базо мать, поравнявшись с ней. — Ноша твоих девушек станет немного легче, когда мы пересечем реку: люди Суку спрячут триста ассегаев в корзинах для зерна и зароют их под загоном для коз.

— А что делать с остальными? — спросила Джуба.

— Их мы понесем на шахту Харкнесса, где уже приготовили тайник. Оттуда твои девушки будут относить по несколько штук в окрестные поселки.

Базо направился было в голову колонны, но Джуба окликнула его:

— Сын мой, я беспокоюсь, очень сильно беспокоюсь.

— Мне жаль это слышать, матушка. Что же тебя беспокоит?

— Танасе сказала, что всем белым уготован поцелуй сталью.

— Так и есть, — подтвердил Базо.

— А как же Номуса? Она мне как мать, разве ей тоже уготована смерть? Ведь Номуса так добра к нашим людям!

Базо ласково взял мать за руку и отвел в сторону от тропы, подальше от посторонних ушей.

— Именно доброта, о которой ты говоришь, делает Номусу самым опасным врагом, — объяснил Базо. — Твоя любовь к ней ослабляет нас всех. Если я скажу тебе, что мы пощадим Номусу, то ты попросишь пощадить и ее маленького сына, и ее дочерей, и их детей. — Базо покачал головой. — Нет, честно говоря, если бы я и решил пощадить кого-то, то выбрал бы Сияющего Глаза.

— Сияющего Глаза! — вздрогнула Джуба. — Но почему? Ведь он жесток, не знает жалости и ничего не желает слушать!

— Потому что при виде Сияющего Глаза воины сразу вспоминают о наших страданиях и становятся злее. Глядя на Номусу, они теряют уверенность. Она должна умереть одной из первых — к ней я пошлю надежного человека.

— Ты говоришь, что все они должны умереть? — спросила Джуба. — А тот, который едет сюда? Он тоже умрет?

Впереди, там, где тропа лениво изгибалась под раскидистыми акациями, показался всадник. Он галопом мчался от шахты Харкнесса навстречу колонне, и даже на таком расстоянии широкоплечую фигуру, уверенно сидящую в седле, невозможно было спутать ни с кем.

— Посмотри на него! — продолжала Джуба. — Ты дал ему имя «Маленький Ястреб»! Ты часто рассказывал мне, как в юности вы работали плечом к плечу и ели из одной миски. Ты так гордился диким соколом, которого вы вместе поймали и натаскивали… — Джуба понизила голос: — Ты зовешь этого человека братом — его ты тоже убьешь?

— Собственными руками, — подтвердил Базо. — Я сделаю это сам, чтобы все произошло быстро и наверняка. А потом убью его жену и ребенка. Тогда уже не будет пути назад.

— Сын мой, ты стал жестоким! — прошептала Джуба с болью в голосе, и в ее глазах мелькнуло сожаление.

Базо отвернулся и вышел на тропу. Увидев его, Ральф Баллантайн замахал шляпой.

— Базо! — засмеялся он, подъезжая поближе. — Когда я наконец перестану в тебе сомневаться? Ты привел больше, чем обещанные двести человек!

* * *

Ральф Баллантайн пересек южную границу Кингс-Линн, но лишь через два часа на горизонте показались туманные силуэты холмов, где стоял дом.

Вельд казался почти пустым и очень тихим. От этого невольно бросало в дрожь, и в голове хмурого Ральфа бродили мрачные мысли. Там, где несколько месяцев назад паслись стада откормленного скота, уже выросла густая нетронутая трава, словно пытаясь закрыть белые кости, усыпавшие землю.

Только благодаря предупреждению Ральфа Зуга Баллантайн избежал полного разорения. Он сумел продать небольшую часть своих стад одной из дочерних компаний БЮАК прежде, чем чума добралась до Кингс-Линн. Остальной скот он потерял, и теперь остовы животных жемчужными ожерельями просвечивали сквозь свежую поросль травы.

Впереди, среди мимоз, показался один из загонов для скота — над ним стояло розоватое облако пыли. Озадаченный Ральф привстал в седле: пыль была поднята копытами, и впервые за много месяцев из-за ограды вновь раздавалось щелканье бича.

Несмотря на расстояние, Ральф узнал две фигуры, сидевшие на частоколе, точно тощие вороны.

— Ян Черут! — закричал он, подъехав к загону. — Исази! Что вы тут делаете, старые мошенники?

Они радостно заулыбались и торопливо слезли с забора. Густые клубы пыли рассеялись, и Ральф понял, каких животных закрыли в краале.

— О Господи! — воскликнул Ральф с непритворным удивлением. — Так вот чем вы занимаетесь, пока я в отъезде! Исази, кто до этого додумался?

— Твой отец Бакела. — Коротышка-зулус мгновенно поскучнел. — Дурацкая затея!

Упитанные животные с гладкой шерстью были окрашены в черный и белый цвет; на шее топорщились жесткие, точно щетка трубочиста, гривы.

— Бог ты мой! Зебры! — Ральф покачал головой. — Как вы умудрились загнать их сюда?

— Гонялись за ними на десятке лошадей! — объяснил Ян Черут, скорчив на морщинистом лице неодобрительную гримасу.

— Твой отец надеется заменить волов этими тупыми ослами. Они дикие и несговорчивые, как девственница из племени венда. Брыкаются и кусаются, когда их запрягают, а потом ложатся на землю и не хотят тащить повозку. — Исази с отвращением сплюнул.

Было полным безумием пытаться превратить дикое животное в домашнее за несколько месяцев. Понадобились тысячелетия отбора и скрещивания, чтобы выработать у волов отвагу и покорность. Если Зуга решился на такую попытку, значит, отчаянная нужда поселенцев в тягловой силе дошла до предела.

Ральф покачал головой:

— Исази, когда тебе надоест играть в детские игры, приходи ко мне на железную дорогу, я дам тебе работу для настоящего мужчины.

— Хоть сейчас! — обрадовался Исази. — Меня уже тошнит от этих полосатых ослов!

Ральф повернулся к Яну Черуту:

— Старина, мне нужно с тобой поговорить.

Отъехав подальше от крааля, Ральф спросил:

— Ты поставил отпечаток пальца на бумагу компании, где говорится, что мы разметили золотую жилу Харкнесса в темноте?

— Я тебя никогда не подведу! — гордо заявил готтентот. — Генерал Сент-Джон мне все объяснил, и я приложил палец, чтобы ты и майор получили участки. — Увидев, как изменился в лице Ральф, Ян Черут встревоженно спросил: — Я ведь все правильно сделал?

Ральф потрепал тощего старика по плечу:

— Ты всегда был моим верным другом.

— С того дня, как ты родился! — подтвердил Ян Черут. — А когда умерла твоя мама, я тебя кормил и держал на коленях.

Ральф открыл седельную сумку. При виде бутылки кейптаунского бренди глаза готтентота загорелись.

— Не забудь с Исази поделиться! — сказал Ральф.

— Не стану я тратить славный бренди на черного дикаря! — с негодованием заявил Ян Черут и крепко, точно любимого первенца, прижал бутылку к груди.

Ральф засмеялся и поехал в Кингс-Линн.

Как он и ожидал, возле дома царила суматоха. В загоне бродили какие-то чужие лошади, и среди них — белые мулы мистера Родса, которых ни с чьими не спутаешь. Сама карета, поблескивая свежей краской, стояла под деревьями во дворе, а упряжь была аккуратно сложена в кладовке возле конюшни.

Значит, Родс здесь! Ральф пришел в бешенство. Ненависть жгла нутро, словно дешевое вино, и к горлу подступила желчь. Он с усилием сглотнул, обуздывая ярость, и прыжком соскочил на землю.

Двое чернокожих конюхов тут же подбежали к гостю. Один увел лошадь, другой взял одеяло, седельные сумки и ружье и помчался с ними к дому. Последовавший за конюхом Ральф не успел еще дойти до крыльца, как из дверей вышел Зуга Баллантайн, прикрывая глаза от солнца салфеткой и что-то дожевывая на ходу.

— Ральф, сынок! Я ждал тебя только к вечеру.

Ральф подбежал к отцу, и они обнялись. Потом Зуга взял его под локоть и повел на веранду, увешанную трофеями: длинными витыми рогами куду и антилоп канна, а также блестящими ятаганами рогов лошадиных антилоп. Двойную дверь, ведущую в столовую, с обеих сторон охраняли громадные бивни слона, которого майор Баллантайн убил там, где теперь находилась шахта Харкнесса. В обхвате каждый изогнутый слоновий клык был толще бедра самой полной женщины, а чтобы дотянуться до кончика, приходилось вставать на цыпочки.

Отец и сын вошли в столовую. Ослепительное сияние африканского полудня сменилось прохладным полумраком. Пол в доме был сделан из тикового дерева, как и балки крыши, покрытой сухой травой. Длинный обеденный стол и стулья с сиденьями из кожаных ремешков Ян Черут смастерил из местной древесины, зато серебряный сервиз привезли из Кингс-Линн в Англии — родового гнезда Баллантайнов. Оба поместья носили одно имя, но на этом их сходство заканчивалось.

В дальнем конце стола стоял пустой стул Зуги, напротив него возвышалась знакомая фигура.

— А, Ральф, рад тебя видеть! — Мистер Родс поднял взлохмаченную голову.

Ни в голосе, ни в глазах Родса не чувствовалось враждебности. Неужели он и вправду забыл о споре по поводу угольного месторождения?

Ральфу пришлось приложить усилие, чтобы ответить столь же дружелюбно. Он даже сумел улыбнуться, пожимая широкую ладонь с выступающими костяшками.

— Как поживаете, сэр?

Из-за сердечной недостаточности кожа у мистера Родса была холодной, как у рептилии. Ральф с облегчением выпустил его руку, сомневаясь, что сможет долго скрывать свои истинные чувства под взглядом этих гипнотических глаз.

Здесь собрались все приближенные мистера Родса. Место по правую руку от него, как обычно, занимал обходительный доктор.

— Баллантайн-младший! — холодно произнес он, протягивая руку, но не вставая.

— Джеймсон! — фамильярно кивнул Ральф, прекрасно зная, что намеренный пропуск титула разозлит коротышку-доктора не меньше, чем снисходительное обращение «младший» задело самого Ральфа.

Гостя, сидевшего по другую сторону мистера Родса, Ральф увидеть не ожидал: генерал Мунго Сент-Джон впервые появился в Кингс-Линн. Много лет назад, задолго до того, как Ральф уехал из Кимберли на север, сухощавый одноглазый военный и Луиза, жена Зуги Баллантайна, были близки. Ральф никогда не расспрашивал ни об этих отношениях, ни об окружавшем их скандале, но Луиза Баллантайн неспроста не выходила к гостям. И если Зуга Баллантайн уступил настояниям мистера Родса, пригласив генерала, то на это наверняка нашлась веская причина.

Пожимая руку Баллантайну-младшему, Мунго Сент-Джон оскалился в улыбке. Несмотря на неприязнь родни к генералу, Ральф втайне восхищался этим человеком, похожим на пирата из приключенческого романа, и вполне искренне улыбнулся в ответ.

За столом также присутствовали прочие влиятельные фигуры, что подтверждало догадку Ральфа: происходит нечто важное. Скорее всего встречу решили провести в Кингс-Линн, чтобы сохранить ее в тайне, что не удалось бы сделать в Булавайо. Каждого гостя выбрал и пригласил лично мистер Родс, а вовсе не Зуга Баллантайн.

Помимо Джеймсона и Сент-Джона, среди гостей присутствовал Перси Фицпатрик, компаньон горнодобывающей компании «Корнер-хаус» и выдающийся представитель Горной палаты Витватерсранда, которая состояла из владельцев золотых шахт Йоханнесбурга. Энергичный и привлекательный, с белой кожей и рыжими волосами, этот молодой человек успел многое испробовать в жизни: служил клерком в банке, работал погонщиком, разводил цитрусовые, в качестве гида водил по Африке экспедицию лорда Рэндольфа Черчилля, писал книги, а также стал золотым магнатом. Много лет спустя Ральф задумается над иронией судьбы: последующие поколения запомнят Перси Фицпатрика лишь как автора сентиментальной книги о собаке по имени Джок.

Рядом с Фицпатриком сидел достопочтенный Бобби Уайт, судя по мундиру, штаб-офицер, привлекательный и приятный молодой британец из знатной семьи, каких и предпочитал мистер Родс. Уайт только что вернулся из Йоханнесбурга, куда ездил по просьбе мистера Родса.

Сидящий по другую сторону Бобби Уайта Джон Уиллоби когда-то служил заместителем командующего первой колонной поселенцев, которые заселили Форт-Солсбери и Машоналенд, и в составе отряда Джеймсона принимал участие в разгроме Лобенгулы. Объединенная компания Уиллоби, владеющая почти миллионом акров лучших сельскохозяйственных угодий в Родезии, была конкурентом компании Ральфа, поэтому Баллантайн и Уиллоби приветствовали друг друга весьма сдержанно.

За столом также присутствовал доктор Резерфорд Хэррис, первый секретарь Британской южноафриканской компании, член политической партии мистера Родса, представляющий избирательный округ Кимберли в парламенте Кейптауна. Ральф не доверял этому неразговорчивому человеку со зловещим взглядом, считая его преданным подручным мистера Родса.

В конце стола Ральф лицом к лицу столкнулся с братом и на долю секунды замер, но, увидев отчаянную мольбу в глазах Джордана, коротко пожал протянутую руку, поприветствовав его без улыбки, бесстрастным тоном, словно чужого.

Слуга в длинном белом одеянии, опоясанный красным кушаком, торопливо приготовил место для Ральфа рядом с Зугой, во главе стола.

Прерванная появлением Ральфа беседа вновь оживленно потекла, направляемая мистером Родсом.

— Как успехи в приручении зебр? — поинтересовался он.

Зуга покачал головой:

— Это был жест отчаяния, с самого начала обреченный на неудачу. И все же, учитывая, что из стотысячного стада в Матабелеленде после эпидемии осталось едва ли пятьсот голов скота, мы хватались за любую соломинку.

— Говорят, что буйволы полностью вымерли от чумы, — заметил доктор Джеймсон. — Как вы полагаете, майор, это действительно так?

— Погибло невероятное количество животных. Две недели назад я добрался до реки Пандаматенга на севере. Там, где год назад паслись стада численностью более пяти тысяч голов, теперь я не увидел ни единого буйвола. И все же сомнительно, что они все вымерли. Наверняка где-то остались выжившие — те, кто обладал врожденной невосприимчивостью к болезни. Я думаю, они снова размножатся.

Мистер Родс охотой не увлекался. Однажды он сказал о своем брате Фрэнке: «Да, он славный парень, рыбак и охотник, то есть попросту бездельник». Разговор о дичи мгновенно наскучил мистеру Родсу, и он сменил тему:

— Ральф, как там с железной дорогой? Далеко ли вы продвинулись?

— Мы все еще почти на два месяца опережаем расписание, — с легкой ноткой вызова в голосе ответил Ральф. — Пятнадцать дней назад дорога пересекла границу Матабелеленда. Я думаю, на данный момент она уже достигла фактории на Пламтри.

— Очень хорошо, — кивнул Родс. — Совсем скоро железная дорога нам очень пригодится. — Он заговорщицки переглянулся с доктором Джеймсоном.

Все воздали должное приготовленному Луизой пудингу с изюмом и орехами, щедро политому диким медом, затем Зуга отослал слуг и сам налил в рюмки коньяку. Джордан разнес сигары. Гости поудобнее устроились в креслах, и мистер Родс, как это часто с ним бывало, неожиданно и резко сменил тему — Ральф сразу же понял, что встреча в Кингс-Линн состоялась именно ради этого разговора.

— Вы все прекрасно знаете, что цель моей жизни я вижу в том, чтобы выкрасить карту Африки в один цвет от Кейптауна до Каира и преподнести ее величеству африканский континент, сделав его еще одним бриллиантом в короне империи. — Голос Родса, совсем недавно брюзгливый и раздражающий, вдруг обрел гипнотические свойства. — Мы, представители англосаксонской расы, — лучшая из наций. Провидение возложило на нас священную обязанность принести миру мир под единым флагом и под властью единого монарха. Вся Африка целиком должна принадлежать нам, должна стать частью королевских владений. Мои посланцы уже отправились на север, в земли между реками Замбези и Конго, чтобы подготовить нам путь. — Родс замолчал и сердито потряс головой. — Однако все усилия будут бесполезны, если мы не сможем получить южную часть континента.

— Южно-Африканскую Республику, — уточнил Джеймсон. — Крошечную банановую республику Пауля Крюгера в Трансваале, — с тихой горечью добавил он.

— Доктор Джим, давайте воздержимся от эмоций, — мягко упрекнул мистер Родс. — Будем оперировать исключительно фактами.

— И в чем же состоят факты? — заинтересованно спросил Зуга Баллантайн.

— А факты состоят в том, что невежественный фанатичный старик возомнил, будто кучка неграмотного голландского отребья, которую он возглавляет, и есть новое колено Израилево, избранное их ветхозаветным Богом. Этот клоун расселся на громадном участке континента, где сосредоточены богатейшие ресурсы, и, словно облезлый бродячий пес, ухвативший мозговую кость, рычит в ответ на наши попытки принести туда прогресс и цивилизацию.

Столь злобный выпад был встречен всеобщим молчанием. Родс оглядел лица сидящих за столом и продолжил:

— На золотых приисках Витватерсранда живут тридцать восемь тысяч англичан. Из каждых двадцати фунтов прибыли англичане отдают девятнадцать в карман Крюгеру. Именно англичане принесли блага цивилизации в эту темную республику, и тем не менее Крюгер отказывается выдавать им лицензии, безжалостно облагает налогами и не дает избирательного права. Фольксраад, это сборище необразованных тупиц, презрительно игнорирует прошения англичан о предоставлении права голоса. — Родс глянул на Фицпатрика: — Что скажете, Перси? Я не преувеличиваю? Вы ведь знаете этих людей, живете с ними бок о бок. Верно ли я описал трансваальского бура?

Фицпатрик пожал плечами:

— Мистер Родс прав. Порода трансваальских буров сильно отличается от их кейптаунских собратьев. Буры, живущие в Кейптауне, имели возможность приобщиться к английскому образу жизни. Они относительно цивилизованные, воспитанные люди, тогда как трансваальцы сохранили все качества своих голландских предков: они тупы, упрямы, враждебны, подозрительны, хитры и злобны. Когда такие типы посылают тебя к черту, это очень раздражает. Мы всего лишь просим дать нам право голоса — право свободного человека на волеизъявление.

Мистер Родс, предпочитавший сохранять роль оратора за собой, продолжил:

— Крюгер не только оскорбляет наших соотечественников, но и играет в опасные игры. Он обложил английские товары несправедливо завышенными пошлинами. На все необходимое для разработки шахт, включая динамит, он дал торговую монополию своим родственникам и членам правительства. Он бесстыдно вооружает буров немецкими ружьями, создает артиллерийский корпус с пушками от Круппа и в открытую заигрывает с кайзером! — Родс помолчал. — Немецкая сфера влияния посреди владений ее величества навсегда похоронит наши мечты о британской Африке. Немцам наш альтруизм несвойственен.

— Ну да, золотишко-то все в Берлин отправится, — тихонько заметил Ральф и тут же пожалел, что открыл рот.

К счастью, мистер Родс, похоже, не услышал.

— Как можно вести цивилизованную дискуссию с человеком вроде Крюгера? Как вообще разговаривать с людьми, которые до сих пор убеждены, что Земля плоская?

Родс снова вспотел, хотя в комнате было прохладно. Руки у него так тряслись, что, потянувшись к рюмке, он опрокинул ее, и золотистый коньяк разлился по столу. Джордан вскочил, вытер лужу, прежде чем она стекла на колени мистера Родса, и, вытащив из кармашка жилета серебряную коробочку, достал из нее белую пилюлю. Задыхающийся Родс положил лекарство под язык. Вскоре дыхание успокоилось, и он заговорил вновь:

— Джентльмены, я лично ездил в Преторию, намереваясь повидаться с Крюгером у него дома. Он выслал слугу с запиской, что не может меня принять.

Все были наслышаны об этой истории, но удивились тому, что Родс вслух вспомнил о столь унизительном инциденте. Президент Крюгер велел чернокожему слуге отнести одному из самых богатых и влиятельных людей в мире записку следующего содержания: «В данный момент я слишком занят. У одного из горожан заболел бык, и хозяин просит моего совета. Приходите во вторник».

— Видит Бог, мистер Родс сделал все, что в его силах! — прервал смущенное молчание доктор Джеймсон. — Нарываться на новые оскорбления равносильно унижению не только для самого мистера Родса, но и для ее величества и всей империи. — Доктор помолчал, оглядывая всех по очереди: сосредоточенные слушатели внимательно ждали продолжения. — Что можно сделать в этой ситуации? Как нам следует поступить?

Мистер Родс тряхнул головой и посмотрел на молодого офицера в роскошном мундире:

— Что скажете, Бобби? — Господа, как вам известно, я недавно вернулся из Трансвааля. — Бобби Уайт поставил на стол кожаный портфель и достал из него стопку бумаги.

Каждый из сидевших за столом получил экземпляр. Ральф глянул на свой и вздрогнул: это была диспозиция армии Южно-Африканской Республики. От изумления Ральф не сразу расслышал, что говорил Бобби Уайт.

— Форт в Претории сейчас расширяют и ремонтируют. Для этого стены пробили, то есть крепость уязвима для небольшого, решительно действующего отряда.

Ральф не верил своим ушам.

— Не считая артиллерийского корпуса, регулярной армии нет. Как следует из отчета, защита Трансвааля возложена на гражданские формирования. Чтобы собрать достаточное количество людей, потребуется от четырех до шести недель.

Мистер Родс повернулся к Перси Фицпатрику:

— А вы что скажете?

— Знаете, как называет Крюгер тех, кто вкладывает капитал и ресурсы в развитие золотодобывающей промышленности Трансвааля? Он зовет нас «уитлендеры», то есть чужаки. Мы, уитлендеры, создали комитет реформ Йоханнесбурга. Я имею честь быть одним из выборных представителей комитета, поэтому говорю от имени каждого англичанина в Трансваале. — Перси помолчал, тщательно пригладил усы и продолжил: — Я принес два послания. Первое — простое и короткое: «Мы настроены решительно и единодушны во мнении. Вы можете полностью на нас положиться».

Все согласно кивнули. По коже Ральфа побежали мурашки: это не шутка, не мальчишеские забавы. Собравшиеся здесь люди планируют самый дерзкий разбой за всю историю человечества!

Фицпатрик продолжал говорить, и Ральф с трудом сохранял на лице вдумчиво-спокойное выражение.

— Второе послание представляет собой письмо, подписанное всеми членами комитета. Оно адресовано доктору Джеймсону как управляющему Родезии, и, с вашего разрешения, я зачитаю его:

Йоханнесбург

Уважаемый доктор Джеймсон!

Положение в стране стало критическим, и мы убеждены, что в недалеком будущем произойдет столкновение между уитлендерами и правительством Трансвааля.

Ральф понял, что письмо подготовлено с целью оправдать вооруженное восстание.

Нами управляют немцы и голландцы, которые совместно с бурскими предводителями пытаются навязать нам образ жизни, совершенно чуждый британскому народу…

«Они собираются силой оружия захватить богатейшее в мире месторождение золота!» — подумал Ральф.

… Когда в Фольксрааде Трансвааля рассматривалось наше прошение о лицензировании, один из членов парламента заявил, что уитлендеры должны бороться за предоставление тех прав, о которых просят. Его слова не вызвали возражений со стороны остальных членов. Правительство Трансвааля само подготовило почву для вооруженного противостояния.

В сложившихся обстоятельствах нам не остается ничего другого, кроме как просить Вас, как англичанина, прийти нам на помощь в случае возникновения конфликта. Мы гарантируем возмещение любых связанных с этим расходов. Поверьте, что лишь крайняя необходимость заставила нас обратиться к Вам за помощью.

Взглянув на доктора Джима, Фицпатрик продолжил:

— Письмо подписали все члены комитета: Леонард, Филлипс, брат мистера Родса Фрэнсис, Джон Хэйс Хэммонд, Фаррар и я. Дату мы не поставили.

Сидевший во главе стола Зуга Баллантайн присвистнул, остальные хранили молчание. Джордан обошел всех, наполняя рюмки коньяком из хрустального графина. Мистер Родс сидел, подперев подбородок ладонью, и задумчиво смотрел в окно — на далекие голубые силуэты Холмов Вождей, где когда-то стоял крааль короля матабеле.

Никто не проронил ни слова, ожидая, что скажет Родс.

Он тяжело вздохнул.

— Я предпочитаю выяснить, сколько человек стоит, и заплатить эту цену, вместо того чтобы драться с ним. Однако в данном случае это невозможно. Боже, избавь нас от святых и фанатиков, лучше уж иметь дело с прожженными пройдохами… Говорите, доктор Джим.

Откинувшись на стуле так, что тот балансировал на задних ножках, доктор Джеймсон сунул руки в карманы и заговорил:

— В Йоханнесбург нужно отправить пять тысяч ружей и миллион патронов…

Невольно заинтригованный Ральф прервал его:

— Где вы, то есть мы возьмем столько оружия? Это не самый ходовой товар.

— Хороший вопрос, Баллантайн, — кивнул доктор Джим. — Ружья и патроны лежат на складах компании «Де Бирс» в Кимберли.

Ральф моргнул: заговор явно зашел далеко, дальше, чем он ожидал… Вообще-то если подумать, то Джеймсон вел себя очень странно еще в тот раз, когда останавливался с Родсом в лагере у Кэти, — судя по всему, подготовка заняла много месяцев. Ральф решил выяснить все подробности.

— Как доставить оружие в Йоханнесбург? Придется везти контрабандой, а груз немаленький…

Мистер Родс улыбнулся:

— Ральф, неужели ты думал, что тебя пригласили сюда ради вкусного обеда и светской беседы? Кто из нас, по-твоему, имеет наибольший опыт доставки оружия? Кто привез ружья Лобенгуле? Кто самый хитроумный грузоперевозчик на всем континенте?

— Я? — удивился Ральф.

— Ну разумеется!

Ральф уставился на мистера Родса, охваченный внезапной волной нечестивого возбуждения: он оказался в самом центре невероятного заговора и будет посвящен во все детали! Ральф лихорадочно соображал, интуитивно понимая, что такой шанс выпадает раз в жизни и из представившейся возможности нужно выжать все, до последней капли.

— Ведь ты согласен? — В проницательных голубых глазах мистера Родса мелькнула тень.

— Конечно! — ответил Ральф, но тень не исчезала. — Я же англичанин и знаю свой долг, — искренне добавил он. Взгляд мистера Родса прояснился: в это он мог поверить.

— Извините, — сказал мистер Родс, поворачиваясь к доктору Джеймсону. — Продолжайте, пожалуйста.

— Мы соберем здесь примерно шестьсот отборных всадников… — Он посмотрел на Зугу Баллантайна и Джона Уиллоби, которые были опытными офицерами. — Я очень надеюсь на вас обоих.

Уиллоби кивнул. Зуга нахмурился.

— Чтобы добраться из Булавайо в Йоханнесбург, такому отряду понадобятся недели, — возразил он.

— Мы не из Булавайо поедем, — ровным тоном ответил доктор Джеймсон. — У меня есть разрешение правительства Британии на дислокацию мобильного вооруженного отряда в Бечуаналенде, на пограничной с Трансваалем полосе, где проходит железная дорога. Отряд должен охранять дорогу, но базироваться он будет в Питсани, всего в ста восьмидесяти милях от Йоханнесбурга. Если не жалеть лошадей, то за пятьдесят часов мы будем в Йоханнесбурге — задолго до того, как буры смогут оказать какое-либо сопротивление.

Именно тогда Ральф понял, что план может сработать. Доктор Линдер Старр Джеймсон слыл человеком невероятно удачливым, так что им, вполне возможно, повезет и они захватят Трансвааль так же легко, как захватили принадлежавший Лобенгуле Матабелеленд.

Ах, какая это будет добыча! Там золота на миллиард фунтов стерлингов — и оно перейдет в руки Родса, когда Трансвааль присоединится к Родезии. С таким богатством можно и на все остальное замахнуться — вся Африка станет владениями Британии!

Ральфа поразил размах замысла.

И вновь не кто иной, как Зуга Баллантайн безошибочно указал на главный недостаток плана.

— А какова позиция правительства Британии? Поддержат ли они нас? — спросил он. — Без этого победа будет напрасной.

— Я только что вернулся из Лондона, где встречался с секретарем колоний мистером Джозефом Чемберленом, — ответил Родс. — Как вам известно, он вдохнул новые силы и уверенность в Даунинг-стрит. Он также с большим сочувствием относится к тяжелому положению наших подданных в Йоханнесбурге и полностью осознает опасность немецкой интервенции в Южной Африке. Уверяю вас, мы с мистером Чемберленом прекрасно понимаем друг друга, хотя на данный момент я не могу вдаваться в подробности, так что поверьте мне на слово.

Ральф подумал, что при такой поддержке шансы на успех превышают вероятность провала: стремительный удар в самое сердце незащищенного противника, восстание вооруженных граждан, призыв о помощи к великодушному британскому правительству и, наконец, аннексия.

Прислушиваясь к дискуссии, Ральф одновременно прикидывал последствия успешного осуществления заговора. Основным результатом станет превращение Британской южноафриканской компании и алмазной компании «Де Бирс» в самые богатые и могущественные коммерческие предприятия на планете — а принадлежат они мистеру Родсу.

Гнев и ненависть с такой силой нахлынули на Ральфа, что у него задрожали руки и пришлось убрать их со стола, положив на колени. Не удержавшись, он бросил взгляд на младшего брата.

Тот не сводил глаз с мистера Родса. На лице Джордана ясно читалось неприкрытое обожание, которое наверняка видели все присутствующие. Ральфа затошнило от стыда.

Впрочем, переживал он зря: остальные не меньше Джордана были очарованы великолепием и грандиозностью мечты этого растрепанного гиганта, сидевшего во главе стола, и не устояли перед обаянием прирожденного лидера.

Практический опыт военного заставлял Зугу выискивать в планах изъяны и промахи.

— Доктор Джим, где вы собираетесь набрать отряд в шестьсот человек? В Родезии? — спросил он.

— Чтобы сохранить тайну и снизить расходы, мы не можем привлекать кейптаунцев или кого-то еще, — объяснил Джеймсон. — Чума разорила многих: мы легко наберем нужное количество молодых родезийцев, готовых служить за паек и жалованье, причем это будут опытные бойцы, которые воевали против матабеле.

— Вы полагаете, что можно спокойно оставить страну без способных воевать мужчин?

Мгновенно нахмурившись, мистер Родс вмешался в дискуссию:

— Они будут отсутствовать лишь несколько месяцев. К тому же нам нечего бояться, не так ли?

— Совсем нечего? — не отступал Зуга. — Десятки тысяч матабеле…

— Да ладно вам, майор! — оборвал его Джеймсон. — Матабеле разобщены, разбиты в пух и прах. В мое отсутствие генерал Сент-Джон будет исполнять обязанности управляющего — пожалуй, он лучше всех сможет развеять ваши опасения.

Все повернулись к высокому человеку рядом с Джеймсоном. Мунго Сент-Джон вынул изо рта длинную сигару и улыбнулся — от уголка единственного глаза разбежались морщинки.

— У меня двести туземных полицейских, на которых можно полностью положиться. В каждом крупном поселке есть осведомитель, ион немедленно доложит о любых подозрительных действиях. Нет, майор, уверяю вас, единственный противник, о котором следует беспокоиться, — это упрямый старик бур в Претории.

— Мнению такого опытного военного, как генерал Сент-Джон, невозможно не доверять, — согласился Зуга и спросил мистера Родса: — Давайте решим, как набирать отряд. Какой суммой мы располагаем?

Они строили планы, спорили, и Ральф с удивлением увидел на лице отца то же самое выражение, что и на лицах остальных, — Зугу обуяли жадность и нетерпение. «О чем бы ни шла речь, какие бы слова ни использовали эти люди, они всегда говорят лишь о деньгах», — подумал Ральф.

Внезапно ему вспомнился рассвет над пустынным плоскогорьем Карру, когда он, стоя на коленях, дал клятву, призывая в свидетели Всевышнего. Ральф боялся поднять глаза на мистера Родса, опасаясь выдать себя взглядом. Уставившись на хрустальную рюмку с коньяком, он отчаянно пытался взять себя в руки и хладнокровно обдумать ситуацию.

Если можно уничтожить столь могущественного человека, как Родс, то нельзя ли заодно стереть с лица земли и его компанию? Забрать у нее право распоряжаться Родезией, ее землями и минеральными ресурсами?

Ральфа охватила дрожь возбуждения: кажется, он получит не только шанс жестоко отомстить, но и возможность немыслимо разбогатеть! Если заговор провалится, то акции золотодобывающих компаний, связанных с заговорщиками — таких как «Корнер-хаус», «Рэнд майнс», «Консолидейтед голдфилдс», — полетят вниз: игра на бирже в Йоханнесбурге может принести миллионные прибыли!

Ошеломленный разворачивающейся перспективой богатства и власти на таком уровне, о котором раньше и мечтать не мог, Ральф не услышал заданный вопрос.

— Ральф, я спрашиваю, когда ты сможешь поехать в Кимберли, чтобы заняться грузом? — пришлось повторить мистеру Родсу.

— Завтра, — невозмутимо ответил Ральф.

— Я всегда знал, что на тебя можно положиться, — кивнул мистер Родс.

Ральф намеренно задержался в Кингс-Линн дольше остальных гостей.

Вместе с Зугой он стоял на веранде, глядя на облако пыли, поднятое спускающейся с холма каретой мистера Родса. Ральф привалился к беленой колонне, поддерживающей крышу, сложил на груди загорелые руки и прищурился, защищая глаза от дыма зажатой в зубах сигареты.

— Папа, надеюсь, ты не настолько наивен, чтобы поверить нарисованному Перси портрету бура?

Зуга усмехнулся:

— «Тупые, подозрительные, злобные» и тому подобная чушь! — Он покачал головой. — Буры прекрасно ездят верхом и стреляют без промаха. Они сражались со всеми племенами к югу от Лимпопо…

— Не говоря о нашей собственной армии! — напомнил Ральф. — В тысяча восемьсот восемьдесят первом на холме Маджуба были похоронены генерал Колли с отрядом в девяносто солдат — а буры не потеряли ни одного человека.

— Они здорово умеют воевать, — признал Зуга. — И все-таки неожиданность нападения даст нам преимущество.

— Тем не менее ты ведь не станешь спорить, что это международный бандитизм? — Ральф вынул сигарету изо рта и стряхнул пепел. — У нас нет никакого морального оправдания.

Шрам на щеке Зуги — безошибочный барометр настроения — стал белым как мел.

— О чем ты? — спросил Баллантайн-старший, хотя оба отлично понимали, о чем идет речь.

— Это грабеж, — настаивал Ральф. — Причем не просто разбой на большой дороге, а неслыханно дерзкое ограбление: мы собираемся украсть целую страну.

— Может, мы и Матабелеленд тоже украли? — хмуро спросил Зуга.

— Это разные вещи, — улыбнулся Ральф. — Матабеле — дикари-язычники, тогда как сейчас мы планируем свергнуть правительство братьев-христиан!

— С точки зрения блага империи… — Шрам из белого превратился в багровый.

— Благо империи? — Ральф по-прежнему улыбался. — Папа, зачем нам юлить наедине друг с другом? Посмотри мне в глаза и скажи, что нападение на буров не принесет нам никакой прибыли — не считая удовлетворения от выполненного долга по отношению к империи.

— Я солдат… — не поднимая взгляда, ответил Зуга.

— Конечно, а также владелец фермы, где разразилась эпидемия чумы! — оборвал его Ральф. — Пять тысяч голов ты сумел продать, но ведь мы оба знаем, что остальные погибли. Сколько ты задолжал, папа?

Зуга помедлил мгновение и неохотно ответил:

— Тридцать тысяч фунтов.

— У тебя есть возможность выплатить этот долг?

— Нет.

— А если мы возьмем Трансвааль?

Шрам на щеке побледнел, перестал выделяться, и Зуга вздохнул.

— Ладно, — сказал Ральф, — я всего лишь хотел убедиться, что не только мной движут корыстные мотивы.

— Ты присоединишься к нам? — спросил Зуга.

— Не волнуйся, папа. У нас все получится, обещаю! — Ральф оттолкнулся от колонны и велел конюхам привести его лошадь.

Сидя в седле, он посмотрел на отца и впервые заметил, что годы и усталость заставили поблекнуть зеленые глаза.

— Если некоторые из нас получат награду за свои достижения, это еще не значит, что мы затеяли бесчестное дело. Мы служим империи, а верным слугам полагается достойное вознаграждение, — сказал Зуга.

Ральф похлопал отца по плечу и поехал вниз по заросшему акациями склону.

Железная дорога, словно осторожная гадюка, нащупывала путь вверх по крутым склонам, часто следуя по древним слоновьим тропам: гиганты нашли самые пологие уклоны и легкие проходы. Далеко внизу, в долине Лимпопо, остались раздутые баобабы и желтокорые акации. Здесь, наверху, леса были красивее, воздух чище, ручьи прозрачнее и холоднее.

Вслед за железной дорогой лагерь Ральфа переместился в одну из укромных долин, расположившись вдали от грохота кувалд, которыми забивали стальные костыли в тиковые шпалы. Выбранное для лагеря место сохраняло очарование дикого уголка природы: вечером стадо лошадиных антилоп приходило кормиться на ближнюю поляну, а на рассвете всех будило тявканье бабуинов. В то же время если обойти склон поросшего лесом холма, то за десять минут можно добраться до телеграфной станции на железной дороге, куда приходят грузовые составы с рельсами и шпалами, доставляя заодно свежий экземпляр газеты «Даймонд филдс эдвертайзер», а также прочие незамысловатые блага цивилизации, необходимые для жизни в диком краю.

Лагерь охраняли двадцать преданных матабеле и коротышка-зулус Исази, скромно заметивший, что он один стоит двадцати храбрецов матабеле. Если вдруг Кэти станет скучно или одиноко, до шахты Харкнесса всего тридцать миль и Гарри с Вики пообещали приезжать в гости по выходным. В случае надобности на помощь придут мастер и рабочие с железной дороги.

— Папа, можно мыс тобой поедем? — умолял Джонатан. — Я буду тебе помогать, я смогу, правда!

Ральф посадил сына на колено.

— Одному из нас нужно остаться и присмотреть за мамой, — объяснил он. — Ты единственный, кому я могу это доверить.

— А давай возьмем маму с нами! — настаивал Джонатан.

Ральф представил себе жену и сына в самой гуще революции: баррикады на улицах, отряды буров убивают людей и жгут дома…

— Хорошая мысль, Джон-Джон, — согласился Ральф, — только как же малышка? Вдруг аист прилетит сюда, пока нас тут нет, и никто не сможет расписаться за доставку твоей сестренки!

Джонатан помрачнел. Он начинал испытывать здоровую неприязнь к еще не появившейся на свет, но уже вездесущей девчонке. Она постоянно разрушала все приятные перспективы и восхитительные планы. Родители умудрялись упоминать «любимую сестренку» в каждом разговоре, а мама, вместо того чтобы, как раньше, посвящать все время Джонатану, вязала, шила или просто сидела, задумчиво улыбаясь. Она больше не ездила с сыном верхом, не участвовала в шумной возне, которую он так обожал. Джонатан даже посоветовался с Исази, нельзя ли сообщить аисту, чтобы он не утруждал себя, потому что они передумали заводить сестренку. К сожалению, Исази ничего обнадеживающего не сказал, хотя и пообещал поговорить с местным колдуном.

И вот опять эта девчонка! Никуда от нее не денешься!

Джонатан неохотно сдался.

— А когда сестренка будет здесь, чтобы присмотреть за мамой, ты возьмешь меня с собой?

— Знаешь, старина, у меня есть идея получше. Ты хотел бы поплыть на большой лодке через океан?

Вот это другое дело! Джонатан засиял.

— И мне можно будет ею управлять? — спросил он.

— Я думаю, капитан позволит тебе ему помогать, — с улыбкой согласился Ральф. — Мы приедем в Лондон, будем жить в большом отеле и купим много подарков для твоей мамы.

Кэти уронила вязанье и уставилась на мужа.

— А я? — потребовал Джонатан. — Мне мы купим подарки?

— Конечно, — кивнул Ральф, — и твоей сестренке тоже. Потом мы приплывем обратно, поедем в Йоханнесбург и купим большой дом со сверкающими люстрами и мраморными полами.

— И с конюшней для моего пони! — захлопал в ладоши Джонатан.

— И с будкой для Чаки! — Ральф взъерошил кудри сына. — И ты будешь ходить в школу вместе с другими маленькими мальчиками.

Улыбка Джонатана слегка померкла: пожалуй, это уже слишком.

Ральф снял малыша с колена и слегка шлепнул.

— А теперь поцелуй маму на ночь и попроси ее уложить тебя в кроватку.

Из палатки Джонатана Кэти поспешила к костру, где на раскладном стуле, вытянув ноги к огню, сидел Ральф со стаканом виски в руке. Она двигалась с милой неуклюжестью беременной женщины и, подойдя к мужу сзади, обхватила его за шею.

— Ты правду говорил или просто дразнил меня? — прошептала Кэти.

— Ты долго мирилась с походной жизнью, и теперь я хочу купить тебе дом, о котором ты и мечтать не смела.

— С люстрами?

— И с каретой, чтобы ездить в оперу.

— Не знаю, понравится ли мне опера — я там никогда не была.

— Ну вот и проверим в Лондоне, согласна?

— Ральф! Я так счастлива, что сейчас разревусь. Но с чего бы вдруг? Что случилось? Почему ты решил все изменить?

— Кое-что случится перед Рождеством, и это изменит всю нашу жизнь. Мы разбогатеем.

— Я думала, мы и так богаты.

— Мы станем по-настоящему богатыми, как Робинсон или Родс.

— Ты можешь рассказать, что должно произойти?

— Нет. Но ждать осталось недолго — до Рождества всего несколько недель.

— Милый! — вздохнула Кэти. — Неужели ты уезжаешь так надолго? Я буду безумно скучать!

— Тогда не будем терять драгоценное время на пустую болтовню!

Ральф подхватил жену на руки и бережно понес к палатке под дикой смоковницей.

Утром Кэти и Джонатан смотрели снизу вверх на Ральфа, стоявшего на подножке зеленого паровоза. Кэти крепко держала сына за руку, чтобы тот не вырывался.

— Мы только и делаем, что прощаемся! — Ей пришлось повысить голос, перекрикивая свист пара в котле и рев пламени в топке.

— Это в последний раз! — пообещал Ральф.

Какой он красивый и веселый! У Кэти перехватило дыхание.

— Возвращайся поскорей!

— Постараюсь…

Машинист потянул рычаг, и последние слова Ральфа заглушило шипение спускаемого пара.

— Что? Что ты сказал? — Кэти тяжелой рысцой потрусила за паровозом, который застучал колесами по рельсам.

— Конверт не потеряй! — повторил Ральф.

— Не потеряю! — ответила она.

Бежать за разгоняющимся паровозом стало слишком тяжело. Кэти остановилась и махала белым кружевным платочком, пока состав не исчез за поворотом и не затих последний печальный свисток. Тогда она вернулась к Исази, ожидающему на двуколке. Джонатан вырвал руку из ладони матери, помчался вперед и влез на переднее сиденье.

— Исази, можно я буду править? — взмолился он.

Кэти слегка разозлилась. Ох уж эти легкомысленные мальчишки! То слезами заливаются от горя, то визжат от восторга, получив разрешение взяться за вожжи!

Усевшись на кожаное сиденье двуколки, она пощупала, на месте ли оставленный Ральфом запечатанный конверт, достала его из кармана и прочитала загадочную инструкцию: «Открой не раньше, чем получишь от меня телеграмму».

Кэти хотела было положить письмо обратно, но искушение оказалось сильнее. В конце концов она поддела ногтем клапан конверта и вскрыла его, обнаружив внутри сложенный листок бумаги.

«Получив мое сообщение, немедленно телеграфируй следующее: МАЙОРУ ЗУГЕ БАЛЛАНТАЙНУ ТЧК ШТАБ РОДЕЗИЙСКОГО КОННОГО ПОЛКА В ПИТСАНИ БЕЧУАНАЛЕНД ТЧК ВАША ЖЕНА МИССИС ЛУИЗА БАЛЛАНТАЙН СЕРЬЕЗНО БОЛЬНА ТЧК НЕМЕДЛЕННО ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ В КИНГС-ЛИНН ТЧК».

Кэти дважды перечитала указания мужа и внезапно испугалась до смерти.

— Милый мой, какое безумное предприятие ты задумал? — прошептала она.

Джонатан нахлестывал лошадей, заставляя их перейти на рысь.

Мастерские золотодобывающей шахты «Симмер энд Джек» расположились ниже вышки с буровым оборудованием, возвышающейся на гребне хребта. Далеко внизу, в пологой долине и на округлых холмах, лежал Йоханнесбург.

В мастерской со стенами из гофрированного железа жара стояла как в печке. На бетонном полу поблескивали черные лужи пролитого машинного масла. За огромными двойными дверями из металла и дерева ослепительно сияло летнее солнце.

— Закройте двери! — велел Ральф Баллантайн.

От небольшой группы людей отделились двое и с трудом, покряхтывая и потея от непривычных физических усилий, выполнили приказ.

В закрытом помещении стало сумрачно, будто в готическом соборе. Сквозь щели в стенах проникали яркие лучи света, в которых кружились поблескивающие пылинки.

Посреди мастерской стояли пятьдесят желтых цилиндров, и на крышке каждого была сделана трафаретная надпись черной краской: «Машинное масло. 44 галлона».

Ральф снял бежевую куртку, ослабил узел галстука и закатал рукава. Взяв с ближайшего верстака молоток и слесарное зубило, он принялся открывать крышку одного из цилиндров. Четверо наблюдателей сгрудились вокруг. Удары молотка эхом отдавались в мастерской. Из-под зубила летели крошки желтой краски, металл заблестел серебром, точно новенькие монетки. Наконец Ральфу удалось поднять наполовину сбитую крышку и отогнуть ее назад. Он по локоть засунул руку в угольно-черную жидкость и вытащил длинный сверток. Завернутый в клеенку предмет, с которого капало густое масло, Ральф положил на верстак и разрезал веревки — при виде содержимого свертка раздались одобрительные возгласы.

— Новейшие карабины «ли-метфорд» с продольно-скользящим затвором стреляют новыми бездымными патронами с кордитом. Это лучшее в мире ружье!

Карабин передавали из рук в руки.

— Сколько штук вы привезли? — спросил Перси Фицпатрик и оценивающе пощелкал затвором.

— По десять в бочке, — ответил Ральф. — Всего пятьдесят бочек.

— А как же остальные? — спросил Фрэнк Родс.

На младшего брата он был похож не больше, чем Ральф на Джордана: высокий, худощавый, с глубоко посаженными глазами и высокими скулами, седеющими волосами и глубокими залысинами на лбу.

— Я могу привозить столько же каждую неделю — потребуется еще пять недель, — сказал Ральф, вытирая грязные руки тряпкой.

— Быстрее нельзя?

— А вы успеете их чистить и распределять? — возразил Ральф. Не дожидаясь ответа, он повернулся к американцу Джону Хэйсу Хэммонду, талантливому горному инженеру, которому доверял больше, чем надменному брату Родса. — У вас есть окончательный план действий? Мистер Родс непременно спросит меня об этом.

— Наша первая цель — захват форта и арсенала Претории, — начал Хэммонд, и они принялись оживленно обсуждать планы.

Наконец Ральф кивнул и сунул в карман пачку сигарет, на которой делал заметки.

— Какие новости из Булавайо? — спросил Фрэнк Родс.

— Согласно последнему отчету Джеймсона, он набрал более шестисот человек. Каждому выдали лошадь и оружие. В конце месяца они выступят в Питсани. — Ральф натянул куртку. — Лучше, если нас не будут видеть вместе.

Он пожал руку всем по очереди. Дойдя до полковника Фрэнка Родса, Ральф не смог удержаться и добавил:

— Полковник, лучше бы вам быть поосторожнее с телеграфом. Код, который вы используете, ежедневные упоминания о фиктивных операциях с акциями вашей компании способны привлечь внимание даже самого тупого агента трансваальской полиции — а мы знаем наверняка, что на телеграфе в Йоханнесбурге сидит осведомитель.

— Сэр, мы не позволяем себе ничего лишнего, — сухо ответил Фрэнк Родс.

— Тогда как понимать ваше последнее сообщение? «Готовы ли шестьсот северных держателей акций исполнить свои обязательства?» — чопорным голосом старой леди передразнил Ральф, кивнул на прощание и, вскочив в седло, поехал вниз, к городу.

Поймав взгляд матери, Элизабет встала из-за стола и собрала суповые тарелки.

— Бобби, ты не доел! — упрекнула она младшего брата.

— Лиззи, я больше не хочу, — ответил мальчик. — У супа странный вкус.

— Ты вечно находишь причину, чтобы не есть! — отругала его Элизабет. — Вон какой тощий. Ты никогда не станешь высоким и сильным, как твой отец.

— Элизабет, хватит! — оборвала ее Робин. — Оставь мальчика в покое, раз он не голоден. Ты ведь знаешь, ему нездоровится.

Элизабет взглянула на мать, потом послушно забрала у Бобби тарелку. Дочерей всегда заставляли доедать все, даже когда они страдали от малярии, а вот к единственному сыну Робин относилась снисходительно, и Элизабет знала, что против такой несправедливости протестовать бесполезно. С керосиновым фонарем в одной руке и посудой в другой она вышла через заднюю дверь.

— Ей давно пора замуж, — грустно покачала головой Джуба. — Девочке нужен мужчина в постели и младенец на руках, чтобы она улыбалась.

— Не говори глупостей! — резко возразила Робин. — С этим можно и подождать. Здесь Элизабет делает очень нужную работу, и я не могу ее отпустить. Она почти как дипломированный доктор.

— Из Булавайо один за другим приезжают молодые мужчины, но Лиззи отсылает их всех восвояси, — продолжала Джуба, пропустив мимо ушей слова подруги.

— Да уж, она серьезная и благоразумная девушка, — согласилась Робин.

— Она грустит и что-то скрывает.

— Джуба! Вовсе не каждая женщина мечтает прожить жизнь рабыней какого-нибудь мужчины! — презрительно фыркнула Робин.

— А помнишь, какой Лиззи была в детстве? — упорствовала Джуба. — Жизнерадостная, вся светилась от счастья, сверкала, точно капелька росы.

— Девочка выросла.

— Я думала, что дело в том высоком мужчине из-за моря, искателе камней, который забрал Вики. — Джуба покачала головой. — Это не он. Лиззи смеялась на свадьбе сестры и ничуть не походила на девушку, которая потеряла возлюбленного. Дело в чем-то другом, — с важным видом заявила Джуба. — Или в ком-то другом.

Робин открыла было рот, но в темноте за дверью раздались взволнованные голоса.

— Что случилось? — крикнула она. — В чем дело, Элизабет?

Огонек фонаря запрыгал во дворе, освещая мелькающие ноги девушки и оставляя в тени лицо. Она ворвалась в комнату.

— Мама! Мама! Скорее! — В голосе Лиззи звенело нетерпение.

— Элизабет! Возьми себя в руки! — Робин встряхнула дочь за плечи.

Та глубоко вздохнула.

— Старик Моисей пришел из деревни. Он говорит, что мимо церкви проезжают солдаты — сотни солдат!

— Джуба, надень на Бобби куртку. — Робин взяла шерстяную шаль и трость, висевшие за дверью. — Элизабет, дай-ка мне фонарь!

Робин повела семейство по дорожке под темными тюльпанными деревьями, потом мимо больничных складов. Джуба несла закутанного в шерстяную куртку Бобби. Не успела маленькая тесная группа дойти до церкви, как наткнулась на множество торопливых теней.

— Они вышли из больницы! — негодовала Джуба. — А завтра опять свалятся!

— Попробуй их остановить, — обреченно вздохнула Элизабет. — Они же умрут от любопытства. Смотрите! — вдруг воскликнула она. — Моисей был прав — вы только посмотрите!

Яркие звезды освещали поток всадников, спускающихся с холма. Ехали по двое в ряд, оставляя широкие промежутки между рядами. Лиц под широкополыми шляпами в темноте не разглядеть, но над каждым всадником торчал, словно обвиняющий перст, ствол ружья, выделяясь на фоне усеянного звездами неба. Глубокий слой пыли на дороге заглушал стук копыт, лишь поскрипывали седла и позвякивали удила да лошади тихонько фыркали, встряхивая головой.

Для такого количества людей тишина стояла поразительная: никто не повышал голос, никто не отдавал команд, не раздавались даже обычные для группы всадников на незнакомой местности предупреждения «Осторожно, яма!».

Достигнув развилки ниже церкви, голова колонны повернула налево, направляясь на юг по старой фургонной дороге.

— Кто это? — спросила Джуба с суеверной дрожью в голосе. — Они похожи на привидения!

— Какие там привидения! — резко возразила Робин. — Это оловянные солдатики Джеймсона, его новый Родезийский конный полк.

— Почему они едут по старой дороге? — Элизабет тоже заговорила шепотом, заразившись настроением Джубы и боясь нарушить неестественную тишину. — И почему в темноте?

— Джеймсон и его хозяин явно задумали какую-то пакость. — Робин вышла к краю дороги, подняла фонарь над головой и громко окликнула: — Куда едете?

— Туда и обратно, посмотреть, далека ли дорога! — ответили ей шепотом.

Раздались тихие смешки, поток всадников не задерживаясь тек мимо церкви.

В центре колонны двигались семь фургонов, запряженных мулами: всех тягловых быков выкосила чума. За фургонами шли восемь двухколесных повозок с накрытыми парусиной пулеметами, затем три легких пушки — остатки вооружения отряда Джеймсона, захватившего Булавайо несколько лет назад. Колонну замыкали всадники, по двое в ряд.

Отряду понадобилось почти двадцать минут, чтобы пройти мимо церкви. Царила полная тишина, лишь легкие облачка пыли в воздухе выдавали поток всадников. Пациенты потихоньку возвращались в больницу, скрываясь в темноте под тюльпанными деревьями, однако Робин молчала, и семейство оставалось на месте.

— Мама, я замерз! — наконец заныл Бобби.

— Хотела бы я знать, какие дьявольские козни они строят, — пробормотала Робин, стряхивая задумчивость, и пошла обратно к дому.

— Фасоль, наверное, уже остыла! — пожаловалась Элизабет и побежала в хижину, служившую кухней.

Джуба вместе с Робин поднялась на веранду и отпустила Роберта. Мальчик торопливо нырнул в теплую комнату, и Джуба собралась пойти вслед за ним, но Робин задержала ее, взяв за руку. Женщины стояли рядом, наслаждаясь глубокой привязанностью, которую испытывали друг к другу, и смотрели на темную долину, где исчезли молчаливые тени всадников.

— Какая красота! — прошептала Робин. — Я всегда считала звезды друзьями — они никогда не меняются, а сегодня они еще и кажутся совсем близкими. — Она подняла руку, будто собираясь собрать их с небес. — Вот Орион, а это — Бык.

— Вон четверо сыновей Манатасси, — сказала Джуба. — Бедные убиенные младенцы.

— Одни и те же звезды светят нам всем! — Робин крепче обняла подругу. — Просто мы называем их по-разному. Для вас эти четыре звезды — сыновья Манатасси, а для нас — Крест. Созвездие Южного Креста.

Джуба вздрогнула, ее затрясло, и Робин мгновенно забеспокоилась.

— Что с тобой, моя Маленькая Голубка?

— Бобби прав, — прошептала Джуба. — Холодно, давай пойдем в дом.

До конца ужина она не вымолвила ни слова. Элизабет пошла укладывать Роберта, и подруги остались наедине.

— Номуса, я должна вернуться в поселок, — сказала Джуба.

— Да ведь ты только что пришла! Что случилось?

— Номуса, сердце говорит мне, что я нужна мужу.

— Ох уж эти мужчины! — горько вздохнула Робин. — Перестрелять бы их всех — если бы женщины правили миром, жить в нем было бы гораздо проще.

— Это знак! — прошептала Танасе, прижимая к себе сына. В свете дымного костерка, горящего посреди хижины, ее глаза казались черными провалами глазниц черепа. — Так всегда бывает с пророчествами Умлимо: они становятся понятны лишь тогда, когда события совершились.

— Как крылья в сумрачный полдень, — кивнул Базо. — И быки, уткнувшиеся мордами в хвосты, а теперь…

— А теперь крест поглотил безрогий скот, и всадники ночью ушли на юг. Это третий, последний знак — тот, которого мы ждали, — тихонько ликовала Танасе. — Духи предков подталкивают нас к действиям: ожидание закончилось.

— Матушка, духи выбрали тебя, чтобы прояснить смысл предсказания. Без тебя мы бы никогда не догадались, как белые называют четыре великие звезды. Теперь у духов есть для тебя новая работа. Ты одна знаешь, сколько белых в миссии Ками и где они.

Джуба посмотрела на мужа. Губы у нее дрожали, в глазах стояли слезы. Ганданг кивнул, разрешая говорить.

— Там Номуса, — прошептала Джуба. — Номуса, которая мне больше чем мать и сестра. Номуса перерезала цепь, державшую меня на невольничьем судне…

— Не думай об этом, — ласково посоветовала Танасе. — Сейчас не время для таких мыслей. Скажи нам, кто еще находится в миссии.

— Там Элизабет, моя грустная нежная Лиззи, и Бобби, которого я ношу на руках.

— Кто еще? — настаивала Танасе.

— Больше никого, — шепотом ответила Джуба.

Базо посмотрел на отца:

— Все, кто в миссии Ками, — твои. Ты знаешь, что делать.

Ганданг кивнул, и Базо повернулся к матери, заговорив успокаивающим тоном:

— Скажи мне, матушка, где Бакела и его женщина? Что ты слышала о них?

— На прошлой неделе он был в большом доме в Кингс-Линн вместе с Балела, Той, которая приносит ясное солнечное небо.

Базо посмотрел на индуну, сидящего позади Ганданга:

— Суку!

Вождь приподнялся на колено:

— Да, 6a6а?

— Бакела твой, и его женщина тоже, — велел Базо. — Когда закончишь, иди в Хартли-Хиллс и возьми шахтеров: там три человека, женщина и четверо молокососов.

— Нкоси Нкулу! — отозвался индуна, принимая приказ, и никто глазом не моргнул, услышав, что Базо назвали королем.

— Матушка, где Хеншо и его женщина, дочь Номусы?

— Три дня назад Номуса получила от нее письмо. Кэти на железной дороге вместе с мальчиком. Она пишет, что очень счастлива и носит ребенка, который должен родиться во время праздника чавала.

— А Хеншо? — терпеливо повторил Базо. — Где Хеншо?

— В письме говорилось, что он тоже там. Наверное, он до сих пор с ней.

— Они мои, — решил Базо. — Они и еще пятеро белых на железной дороге. Потом мы займемся двумя мужчинами и женщиной с тремя щенками на шахте Антилопы.

Базо дал указания всем индунам: каждый получил ферму и шахту с намеченным числом жертв. Телеграфные провода следовало перерезать, туземных полицейских убить, броды на реках охранять, дороги патрулировать, оружие собрать, угнанный скот спрятать.

Потом Базо повернулся к женщинам:

— Танасе, ты уведешь женщин и детей в древнее священное убежище среди холмов Матопо. Людей надо разбить на небольшие группы, хорошо изолированные друг от друга. Муджиба будут нести стражу на вершинах холмов, высматривая белых. Пусть женщины приготовят мази и травы для раненых воинов.

— Нкоси Нкулу! — отвечала Танасе после каждого распоряжения, вслед за индунами называя Базо королем. Она вглядывалась в его лицо, стараясь не выдать своего восторга и гордости за мужа.

Последние приказы были отданы, и все выжидающе замолкли. В хижине повисла напряженная тишина, белки глаз сверкали на лицах, словно вырезанных из черного дерева.

Наконец Базо заговорил:

— По традиции в ночь новолуния чавала сыновья и дочери Машобане, Мзиликази и Лобенгулы отмечают праздник урожая. В этом году мы не сможем собрать кукурузу, потому что саранча собрала наш урожай за нас. В этом году молодые воины не смогут убить черного быка голыми руками, потому что быков убила чума. — Базо медленно обвел взглядом слушателей. — Поэтому в этом году в ночь чавала пусть грянет буря! Пусть глаза нальются кровью! Пусть воины матабеле бросятся на врага!

— Й-и-е! — начал Суку боевой напев.

— Й-и-е! — подхватил старик Бабиаан.

И вот уже все индуны, выкатив покрасневшие глаза, дружно покачиваются и кричат во все горло — на них снизошло божественное безумие.

Больше всего времени отнимала упаковка боеприпасов, а положиться Ральф мог всего на двадцать надежных человек.

В каждом железном ящике, помеченном буквами «В. М.», лежало десять тысяч патронов. Крышка крепилась простой защелкой, которую можно легко сбить прикладом ружья, — британская армия всегда училась лишь на горьком опыте.

Этот урок военные усвоили после битвы на Исандлвана, холме Маленькой Руки, где лорд Челмсфорд оставил тысячу человек в базовом лагере на границе Зулуленда, а сам с небольшим ударным отрядом пошел воевать против зулусов. Вместо того чтобы вступить в бой с отрядом, зулусы, сделав круг, вернулись и атаковали лагерь. Только когда толпы нападающих прорвались сквозь ограду, интенданты сообразили, что лорд Челмсфорд забрал с собой ключи от ящиков с боеприпасами.

Исази, погонщик Ральфа, рассказал ему о том, что видел:

— Солдаты пытались разбить Ящики топорами, штыками и голыми руками. Они ругались и кричали от злости и досады, когда мы набросились на них с ассегаями, а потом пробовали защищаться незаряженными ружьями. — Глаза Исази затуманились от воспоминаний — так старики говорят о потерянной любви. — Поверь мне, Маленький Ястреб, они были храбрецами, и битва вышла славная!

Никто не знает точно, сколько англичан погибло на холме Маленькой Руки: к месту битвы лорд Челмсфорд пробился лишь через год. Как бы то ни было, бой на Исандлвана стал одной из самых ужасных трагедий в истории британской армии, и после этого военное министерство изменило конструкцию ящиков для патронов.

То, что боеприпасы пришли в армейской упаковке, указывало на истинную глубину взаимопонимания между мистером Родсом и министром колоний в Уайтхолле. Однако ящики тайком не провезешь — их приходилось вскрывать, заворачивать по сотне патронов в вощеную бумагу, запаивать свертки в жестянки и потом укладывать в емкости с машинным маслом. Работа была утомительная, и Ральф с удовольствием воспользовался возможностью покинуть на несколько часов мастерские компании «Де Бирс».

Аарон Фаган ждал его в своем офисе, держа в руках шляпу и плащ.

— Ральф, ты стал ужасно скрытным! — с упреком заметил адвокат. — Хоть бы намекнул, в чем дело.

— Скоро узнаешь, — пообещал Ральф, угощая его сигаретой. — Лучше скажи, можно ли доверять твоему парню и умеет ли он держать язык за зубами?

— Он старший сын моей сестры! — оскорбленно заявил Аарон.

Примирительным жестом Ральф поднес спичку к его сигарете.

— Главное — чтобы он не болтал лишнего.

— Я за него ручаюсь — голову даю на отсечение!

— До этого вполне может дойти, — сухо заметил Ральф. — Ладно, пошли к твоему образцовому племяннику.

Дэвид Сильвер оказался пухлым розовощеким юношей с золотым пенсне на носу. Блестящие от бриллиантина волосы были разделены пробором посередине, и полоска кожи сверкала, точно шрам от удара мечом. Дэвид почтительно обращался с дядюшкой Аароном и лез из кожи вон, устраивая гостей поудобнее: поставил стулья так, чтобы свет из окон падал сзади, предложил каждому пепельницу и чашку чаю.

Затем Дэвид уселся за стол, сложил руки перед собой и, сжав губы, выжидательно посмотрел на Ральфа.

Тот вкратце объяснил цель визита. Дэвид слушал и оживленно кивал, одобрительно причмокивая.

— Мистер Баллантайн… — Юноша продолжал кивать, точно китайский болванчик, даже после того, как Ральф высказал свои пожелания. — Это именно то, что мы, биржевые брокеры, называем игрой на понижение — довольно распространенная операция.

Аарон Фаган заерзал и сконфуженно глянул на Ральфа:

— Дэвид, я думаю, мистеру Баллантайну известно…

— Нет-нет! — Ральф поднял ладонь. — Пусть мистер Сильвер продолжает. Мне будут весьма полезны его объяснения, — с серьезным видом заявил он, хотя в глазах блеснул огонек.

Дэвид Сильвер иронии не заметил.

— Я всегда довожу до сведения клиентов, что игра на понижение — это краткосрочная спекулятивная сделка. Если говорить начистоту, мистер Баллантайн, я не одобряю спекуляции. На мой взгляд, фондовая биржа должна быть местом, где встречаются капитал и легальный бизнес, где инвесторы могут найти партнеров на законной основе. Биржу не следует превращать в букмекерскую контору, где делают ставки на темных лошадок.

— Вы очень благородно мыслите, — согласился Ральф.

— Я рад, что вы так думаете. — Дэвид Сильвер раздулся от важности. — Вернемся к игре на понижение. Она состоит в том, что клиент предлагает продать акции определенной компании, которыми он не располагает, по цене ниже рыночной и передать акции покупателю через какой-то промежуток времени — обычно в срок от одного до трех месяцев.

— Да, — кивнул Ральф. — Пока все понятно.

— Как вы понимаете, играющий на понижение ожидает, что акции значительно упадут в цене до того, как он должен будет предоставить их покупателю. С этой точки зрения чем сильнее упадут акции, тем больше прибыль от сделки.

— Вот как! — воскликнул Ральф. — Какой легкий способ заработать деньги!

— С другой стороны… — на пухлом лице Дэвида Сильвера появилось суровое выражение, — если акции подорожают, то игрок понесет значительные потери. Он будет вынужден купить акции по завышенной цене, чтобы выполнить свои обязательства перед покупателем, а получит за них лишь заранее условленную сумму.

— Разумеется!

— Теперь вы понимаете, почему я стараюсь отговорить клиентов от участия в подобных операциях? "

— Ваш дядя заверил меня, что вы весьма благоразумный человек.

Дэвид Сильвер принял самодовольный вид.

— Мистер Баллантайн, я хотел бы предупредить вас, что рынок растет. До меня дошли слухи, что в этом квартале некоторые компании Витватерсранда покажут значительный рост прибыли. На мой взгляд, сейчас нужно покупать акции золотодобывающих компаний, а не продавать их.

— Мистер Сильвер, я ужасный пессимист.

— Ну что же… — Брокер вздохнул с видом высшего существа, привычного к упрямству простых смертных. — Мистер Баллантайн, что именно вы хотели бы сделать?

— Я хочу продать акции двух компаний по цене ниже рыночной, — ответил Ральф. — Это «Консолидейтед голдфилдс» и Британская южноафриканская компания.

Дэвид Сильвер стал чернее тучи.

— Вы выбрали самые сильные компании в списке — обе принадлежат мистеру Родсу. Какую сумму вы хотели бы вложить? Минимальный объем продаж составляет сотню акций…

— Двести тысяч, — безмятежно заявил Ральф.

— Двести тысяч фунтов! — ахнул Дэвид Сильвер.

— Акций, — поправил Ральф.

— Мистер Баллантайн! — Брокер побледнел. — Акции БЮАК продаются по двенадцать фунтов, «Консолидейтед» — по восемь. Если вы хотите продать двести тысяч акций, то… сумма сделки составит два миллиона фунтов.

— Нет-нет! — замотал головой Ральф. — Вы меня не поняли.

— Слава Богу! — Пухлые щеки Дэвида Сильвера слегка порозовели.

— Я имел в виду не двести тысяч акций на обе компании, а по двести тысяч на каждую. То есть всего четыре миллиона фунтов.

Дэвид Сильвер так проворно вскочил на ноги, что стул отлетел и с треском врезался в стену. На мгновение Ральфу показалось, что брокер вот-вот сбежит из офиса.

— Но… — протестующе взвыл Дэвид. — Но…

Стекла пенсне запотели, нижняя губа выпятилась, как у капризного ребенка, однако ничего членораздельного он сказать не мог.

— Сядьте, — мягко приказал Ральф.

Дэвид с убитым видом повиновался.

— Я должен попросить вас оставить задаток, — сделал он последнюю попытку.

— Сколько вам нужно?

— Сорок тысяч фунтов.

Ральф открыл чековую книжку и позаимствовал письменные принадлежности Дэвида Сильвера. Некоторое время в душной комнате слышался лишь скрип пера, потом Ральф разогнул спину и помахал чеком в воздухе, чтобы высохли чернила.

— Еще одно условие, — сказал Ральф. — Никто никогда не должен узнать, что я провел эти сделки.

— Голову даю на отсечение!

— Меня больше устроят части ниже пояса, — предупредил Ральф, вручая брокеру чек.

Несмотря на улыбку, зеленые глаза горели холодным огнем, и Дэвид Сильвер задрожал, почувствовав острую боль в частях, которым угрожало отсечение.

На каменистом холме над безлесной равниной, заросшей серебристой травой, стоял типичный бурский дом с широкой верандой. Крыша из оцинкованного железа местами проржавела, беленные известью стены пошли пятнами и облупились. За домом, на фоне бледного безоблачного неба, возвышался ветряк: крылья быстро крутились под сухим пыльным ветром, и с каждым скрипучим поворотом вала в круглую бетонную емкость возле двери на кухню выливалась чашка мутной зеленой воды.

Во дворе не было ни намека на клумбы или лужайку. Десяток тощих пеструшек скребли выжженную солнцем землю или с несчастным видом гнездились на заброшенном фургоне и прочем хламе, который украшал двор каждого бурского жилища. В той стороне, откуда дули господствующие ветры, рос высокий австралийский эвкалипт. С его серебристого ствола, будто кожа линяющей змеи, свисали клочья старой коры. В скудной тени дерева были привязаны восемь крепких пони.

Ральф спешился возле веранды, и на него с рычанием набросилась стая дворняжек. Несколько пинков и свист шамбока заставили собак с визгом и воем броситься врассыпную.

Из дома вышел мужчина в рубахе и мешковатых коричневых штанах на подтяжках. Короткие штанины открывали голые щиколотки и сыромятные башмаки на босу ногу.

— Ukom ‘nbietjielaat, meneer, — с упреком сказал мужчина на африкаанс.

— Jammer, — извинился Ральф за опоздание.

Склонившись, чтобы не задеть низкую притолоку, Ральф вошел в распахнутую для него дверь. В комнате без окон пахло застарелым дымом и остывшим пеплом из открытого очага. Пол покрывали тростниковые циновки и звериные шкуры. Посреди комнаты стоял тяжелый, грубо сколоченный стол из темного дерева. Голые стены украшал только гобелен с вышитыми на нем десятью заповедями. Единственная на весь дом книга лежала на столе — громадная немецкая Библия в кожаном переплете с медными застежками.

По обе стороны стола на стульях из кожаных ремней сидели восемь мужчин, среди которых не было ни одного младше пятидесяти: в своих лидерах буры ценили жизненный опыт и мудрость. Большинство носили бороды, все были одеты в домотканую поношенную одежду, выглядели серьезно и неулыбчиво.

Появление Ральфа привлекло всеобщее внимание. Мужчина, впустивший гостя, вошел вслед за ним и показал на свободный стул. Ральф сел, и бородатые лица отвернулись от него к человеку, сидевшему во главе стола.

Самый крупный из всех присутствующих, он был невероятно уродлив, как уродливы бульдоги или гориллы. Подбородок зарос редкими седыми волосами, зато усы были сбриты. Как бурые пятна покрывают страницы старой книги, так лицо покрывали бородавки и родинки, и кожа свисала складками, потемнев от многих лет, проведенных под яростным солнцем Африки. Одно веко обвисло, придавая лицу лукаво-подозрительное выражение. Карамельного цвета глаза казались налитыми кровью и воспаленными — они тоже пострадали от беспощадного солнца и вездесущей пыли на охоте и полях сражений. Соплеменники называли этого человека «дядюшка Пауль» и чтили ненамного меньше, чем своего ветхозаветного Бога.

Пауль Крюгер принялся читать раскрытую перед ним Библию. Читал он медленно, водя по строчкам указательным пальцем. Большой палец на правой руке старик потерял тридцать лет назад, когда разорвался ствол ружья.

— «…но народ, живущий на земле той, силен, и города укрепленные, весьма большие, и сынов Енаковых мы видели там… Но Халев успокаивал народ пред Моисеем, говоря: пойдем и завладеем ею, потому что мы сможем одолеть ее», — глубоким басом говорил Крюгер.

Ральф внимательно разглядывал гигантского бура: на широченных согнутых плечах, словно взъерошенная птичка на вершине горы, сидела уродливая маленькая голова.

Этого странного человека окружали легенды. Когда Паулю Крюгеру исполнилось девять лет, его отец и дяди погрузили пожитки в фургоны, собрали стада и пошли на север, подальше от британских властей, которые повесили народных героев буров в Слахтерс-Нек. Крюгеры покинули насиженные места, потому что их чернокожих рабов несправедливо освободили, потому что судьи не понимали их языка, потому что с их земель взимали грабительские налоги, а чужеземные солдаты захватывали их драгоценные стада.

Был год тысяча восемьсот тридцать пятый, и в этом трудном путешествии Пауль Крюгер стал мужчиной в том возрасте, когда большинство мальчишек еще пускают воздушных змеев и играют в альчики. Каждый день ему давали одну пулю и заряд пороха и отправляли на охоту. Если Паулю не удавалось добыть антилопу для семьи, отец его бил — хочешь не хочешь, пришлось научиться метко стрелять.

В обязанности Пауля входил также поиск источников воды и пастбищ. Мальчик стал прекрасным наездником, изучил вельд как свои пять пальцев и, подобно муджиба матабеле, знал по имени каждое животное в стадах курдючных овец и разномастных коров, составлявших богатство его семьи. На расстоянии мили он с легкостью различал больное животное в стаде.

Когда Мзиликази, король матабеле, послал свои боевые отряды на маленький караван, мальчик вместе с мужчинами встал на защиту лагеря. фургоны поставили в круг, соединив колеса цепями и закрыв проходы колючими ветками.

Тридцать три бойца в караване буров противостояли неисчислимому множеству врагов. Отряд за отрядом нападали на лагерь, выкрикивая звенящее «Й-и-е!». Атака длилась шесть часов без передышки. Когда боеприпасы подошли к концу, женщины плавили свинец и лили пули прямо во время битвы. В конце концов матабеле отступили: вокруг фургонов остались лежать груды тел. Так малыш Пауль стал мужчиной: потому что убил человека — много людей.

А вот своего первого льва он убил только через четыре года: зверь прыгнул на спину лошади и получил пулю в сердце. Еще подростком Пауль научился испытывать лошадей на пересеченной местности. Если конь спотыкался или падал, мальчик как кошка спрыгивал на землю, неодобрительно встряхивал головой и уходил. Охотясь на буйвола, он садился в седло задом наперед, чтобы удобнее было целиться в зверя, который всегда бросался преследовать всадника. Столь необычная поза ничуть не мешала Паулю управлять лошадью, и он мог на полном скаку повернуться лицом вперед.

У юного Пауля проявился дар ясновидения. Перед охотой юноша вставал рядом с лошадью, входил в транс и начинал описывать окружающую местность: «В часе езды к северу есть маленькая болотистая котловина. Туда пришло на водопой стадо квагг, и пять жирных антилоп канна спускаются к воде. На холме над болотцем, под деревом верблюжьей колючки, отдыхает прайд львов: старый самец и две львицы. В долине за холмом пасутся три жирафа». Охотники находили животных или оставленные ими следы, и все полностью соответствовало описанию Пауля.

Когда ему исполнилось шестнадцать, то, как и полагается мужчине, он получил право взять в собственность две фермы — такой участок земли, вокруг которого всадник может объехать за день. Каждая ферма занимала примерно шестнадцать тысяч акров. Впоследствии Крюгер приобретал все новые участки, значительно расширив свои земельные угодья. Иногда он менял шестнадцать тысяч акров превосходных пастбищ на плуг или мешок сахара.

В двадцать лет он стал корнетом (нечто среднее между мировым судьей и шерифом). Нужно было быть выдающейся личностью, чтобы в столь юные годы получить выборную должность в обществе, где почитают возраст и опыт. Примерно в то же время Пауль, соревнуясь со всадником на отменной лошади, пробежал целую милю — и выиграл. В сражении с войском чернокожего вождя Секукуни генерал буров получил пулю в голову и рухнул с вершины холма вниз по обрывистому склону. Пауль Крюгер спустился следом, подхватил тело и, несмотря на двести сорок фунтов генеральского веса, бегом вскарабкался вверх под огнем мушкетов воинов Секукуни.

Отправившись за невестой, Пауль обнаружил, что путь преградила широкая река Вааль: бешеный поток тащил туши коров и диких зверей. Не слушая предупреждающих криков перевозчиков и даже не снимая сапог, он загнал лошадь в коричневую воду и переплыл реку — такого человека, как Пауль Крюгер, потопом не остановишь.

Он сражался с Мошешем и Мзиликази, а также со всеми воинственными племенами к югу от Лимпопо, сжег миссию Дэвида Ливингстона, заподозрив доктора в том, что он снабжает оружием дикарей. Крюгер воевал даже с соплеменниками — мятежными бурами Оранжевого свободного государства. В результате его выбрали командующим армией, а затем и президентом Южно-Африканской Республики.

Это был неукротимый храбрец, невероятный силач, набожный, упрямый и сварливый старик, владевший огромными стадами и земельными угодьями.

Пауль Крюгер поднял взгляд на внимательных слушателей и закрыл Библию, закончив бесхитростным наставлением:

— Бойтесь Господа и не доверяйте англичанам! — Не сводя налитых кровью глаз с Ральфа, он вдруг рявкнул: — Кофе!

Цветная служанка торопливо вошла с жестяным подносом, уставленным дымящимися кружками. Сидевшие за столом мужчины пустили по кругу кисеты с махоркой и набили трубки, настороженно разглядывая Ральфа. В воздухе заклубился дым.

— Вы хотели меня видеть, минхеер? — спросил Крюгер.

— С глазу на глаз, — ответил Ральф.

— Этим людям я доверяю.

— Как скажете.

Они говорили на африкаанс. Ральф знал, что Крюгер принципиально отказывался использовать английский, хотя мог вполне сносно на нем объясняться. Африкаанс Ральф выучил на алмазных приисках. Это был простейший из всех европейских языков, приспособленный для повседневных нужд общества охотников и фермеров, которые для обсуждения политики или религии переходили на верхненемецкий.

— Меня зовут Баллантайн.

— Я знаю, кто вы. Ваш отец охотился на слонов. Говорят, сильный был человек и честный, а вы… — В голосе старика зазвучали нотки ненависти. — Вы из людей этого безбожника Родса. — Ральф замотал головой, но Крюгер не обратил внимания на протест. — Не думайте, что я не слышал его богохульств. Когда Родса спросили, верит ли он в Бога, он ответил… — Крюгер впервые заговорил по-английски, хотя и с сильным акцентом: — «На мой взгляд, вероятность существования Бога равна пятидесяти процентам». — Старик медленно покачал головой. — Однажды он за это поплатится, потому что Господь сказал: «Не употребляй имени Моего всуе».

— Возможно, день расплаты уже близок, — тихо ответил Ральф. — И может быть, Господь избрал вас своим орудием возмездия.

— Вы тоже смеете богохульствовать? — рассердился Крюгер.

— Нет. Я пришел, чтобы передать богохульника в ваши руки. — Ральф достал конверт и бросил его через стол. Скользнув по темному дереву, конверт оказался перед президентом. — Вот список вооружения, тайно доставленного в Йоханнесбург, и склады, где его хранят. Имена мятежников, собирающихся взяться за оружие. Численность отряда, сосредоточенного на вашей границе в Питсани; маршрут, по которому он двинется в Йоханнесбург для встречи с мятежниками, и дата выступления.

Все сидевшие за столом окаменели, лишь старик спокойно попыхивал трубкой, не притрагиваясь к конверту.

— Почему вы мне это принесли?

— Когда я вижу вора, собирающегося залезть в дом к соседу, я считаю своим долгом предупредить о краже.

Крюгер вынул трубку изо рта и вытряхнул желтый табачный сок на покрытый слоем навоза пол.

— Мы соседи, — объяснил Ральф. — Мы белые люди, живущие в Африке. У нас одна судьба. У нас много врагов, и когда-нибудь нам придется сражаться плечом к плечу.

Трубка Крюгера тихонько попыхивала. Минуты две царило полное молчание.

— Ну ладно. Если замысел Родса провалится, я получу много денег, — сказал наконец Ральф.

Крюгер со вздохом кивнул:

— Теперь я вам верю. Только это и может толкнуть англичанина на предательство. — Старик взял конверт узловатыми коричневыми пальцами. — До свидания, минхеер, — тихо проговорил он.

Теперь у Кэти появилось свободное время, и она снова взяла в руки кисть и краски, заброшенные после рождения сына. На этот раз она решила заняться чем-нибудь посерьезнее семейных портретов и лирических пейзажей — Кэти начала изучать деревья Родезии и уже собрала довольно большую коллекцию.

Сначала она рисовала дерево целиком, делая до двадцати набросков, прежде чем выбрать типичный образец породы. Затем к главному изображению добавлялись раскрашенные акварелью детальные зарисовки листьев, цветов и плодов, и, наконец, Кэти засушивала листья и цветы, собирала семена и составляла подробное описание растения.

Очень скоро она убедилась в своем невежестве и выписала из Кейптауна и Лондона книги по ботанике и «Систему природы» Карла Линнея. Кэти быстро стала опытным ботаником и даже выделила восемь не описанных ранее видов. Один она назвала TerminaliaRaiphii в честь Ральфа, а другой — в честь Джонатана, который полез за прелестными розовыми соцветиями на самую верхушку дерева.

Набравшись смелости, Кэти послала некоторые собранные образцы и рисунки сэру Джозефу Гукеру в Королевский ботанический сад Кью-Гарденс. В ответ пришло ободряющее письмо с похвалами ее мастерским рисункам и подтверждением правильности классификации новых видов. Сэр Гукер также прислал экземпляр своей книги «Роды растений», подписанный «коллеге — исследователю чудес природы», — так завязалась весьма интересная переписка.

Новому увлечению можно было предаваться, пока Джон-Джон лазил по деревьям в поисках птичьих гнезд, да и невыносимо долгие дни разлуки с Ральфом текли немного быстрее. Правда, в последнее время Кэти с трудом поспевала за сыном: раздувшийся живот вынуждал ковылять вразвалку, мешая карабкаться по крутым склонам.

Этим утром она работала в заросшем лесом ущелье выше лагеря, где росло чудесное раскидистое дерево с похожими на канделябр плодами. Джонатан влез на высоту двадцати футов, подбираясь к отягощенной плодами ветке, и тут в густых зарослях, закрывавших вход в ущелье, послышались громкие голоса. Кэти, сидевшая на берегу ручейка, болтая ногами в воде, торопливо застегнула блузку и прикрыла юбкой голые ноги — стояла удушливая жара.

— Я здесь! — крикнула она, и на склоне показался потный телеграфист.

Этот замухрышка с лысой головой и выпученными глазами был одним из самых рьяных поклонников Кэти и, получив телеграмму, решил вручить ее адресату лично. Комкая в руках шляпу, он восторженно смотрел на читающую Кэти.

«ЗАБРОНИРОВАЛ БИЛЕТЫ НА ПАРОХОД ИДУЩИЙ ИЗ КЕЙПТАУНА В ЛОНДОН ДВАДЦАТОГО МАРТА ТЧК ОТКРОЙ КОНВЕРТ И ВЫПОЛНИ ИНСТРУКЦИИ ТЧК СКОРО ВЕРНУСЬ ЦЕЛУЮ РАЛЬФ»

— Мистер Брэтуэйт, вы не могли бы послать от меня телеграмму?

— Разумеется, миссис Баллантайн, с превеликим удовольствием! — Он покраснел, точно девушка, и застенчиво склонил голову.

На листке, вырванном из блокнота для зарисовок, Кэти написала телеграмму, отзывающую Зугу в Кингс-Линн, и мистер Брэтуэйт прижал бумагу к впалой груди, словно священную реликвию.

— С Рождеством вас, миссис Баллантайн! — поздравил он.

Кэти вздрогнула. Дни промелькнули так быстро, что год тысяча восемьсот девяносто пятый почти закончился. Она вдруг пришла в ужас от мысли, что ей снова придется встречать Рождество одной, без Ральфа, в Богом забытом месте.

— И вас тоже с наступающим, мистер Брэтуэйт, — ответила она, надеясь, что он уйдет до того, как у нее хлынут слезы.

Беременность сделала ее слабой и плаксивой — скорее бы Ральф вернулся…

Питсани был не городом и даже не поселком, а небольшой факторией, одиноко стоящей посреди песчаной равнины на краю пустыни Калахари. Граница Трансвааля проходила всего в нескольких милях отсюда, не обозначенная ни ограждением, ни пограничным столбом. На плоской невзрачной местности, поросшей низким кустарником, всадник мог заметить факторию с расстояния в семь миль — а вокруг нее, словно призрачный мираж, расположились конические палатки армейского лагеря.

Всадник безжалостно гнал лошадь тридцать миль вдоль железной дороги в Мейфкинг: он вез срочное сообщение. Для посланца мира капитан Морис Хини был неподходящим кандидатом: послание голубя нес ястреб — привлекательный темноволосый мужчина с горящим взглядом служил когда-то в конном отряде бечуанской полиции, а в войне с матабеле командовал отрядом кавалерии.

Взбитое копытами облако пыли часовые заметили с расстояния двух миль. Поднялась небольшая суматоха. Когда Хини въехал в лагерь, старшие офицеры уже встречали гостя. Доктор Джим лично пожал капитану руку и увел его в штабную палатку, подальше от любопытных глаз.

Зуга Баллантайн плеснул тоника в стаканчик с джином.

— Извините, Морис, здесь все-таки не Кимберли — льда у нас нет.

— Да черт с ним, со льдом, я умираю от жажды!

Эти двое хорошо знали друг друга: Морис Хини был одним из младших партнеров Ральфа Баллантайна и Гарри Джонстона, когда они подрядились доставить первых поселенцев в Машоналенд.

Хини осушил стаканчик, вытер усы и только потом посмотрел на Джона Уиллоби и доктора Джеймсона, не зная, к кому из них обратиться: официально отрядом командовал Уиллоби, Зуга Баллантайн был его заместителем, а доктор Джеймсон считался штатским наблюдателем, но все прекрасно знали, кто на самом деле обладает настоящей властью.

Джеймсон разрешил его недоумение.

— Ну давайте, выкладывайте!

— Новости не очень хорошие, доктор Джим. Мистер Родс убежден, что вам следует оставаться здесь, пока комитет реформ не захватит Йоханнесбург.

— И долго нам здесь сидеть? — с горечью спросил Джеймсон. — Вы только посмотрите! — Он взял со столика пачку телеграфных бланков. — Фрэнк Родс по сто раз на день посылает мне телеграммы, написанные жутким кодом. Вот хотя бы вчерашняя: «Выпуск акций необходимо задержать до согласования бланков компании»! — Он с отвращением бросил листки на стол. — Дурацкие споры о том, какой флаг поднять! Черт побери, если мы это делаем не ради империи, то зачем вообще нужна вся затея?

— Комитет реформ похож на робкую невесту, которая назначила день свадьбы, а теперь со страхом поглядывает на календарь, — улыбнулся Зуга Баллантайн. — Не забывайте, что наши друзья в Йоханнесбурге больше привычны к биржевым сделкам и финансовым махинациям, чем к оружию. Им, как застенчивой невесте, может потребоваться некоторое принуждение.

— Вот именно! — кивнул доктор Джеймсон. — А мистер Родс считает, что нам не следует начинать первыми.

— Это еще не все новости, — нерешительно произнес Хини. — Кажется, в Претории подозревают что-то неладное. Ходят слухи, что среди нас есть предатель.

— Вот уж этого не может быть! — отрезал Зуга.

— Согласен с вами, Зуга, — кивнул доктор Джим. — Куда вероятнее, что дурацкие телеграммы Фрэнка Родса привлекли внимание старика Крюгера.

— Как бы то ни было, господа, буры готовятся. Возможно, они уже собирают отряды в Рустенбурге и Зеерусте.

— В таком случае у нас есть всего два выхода, — тихо сказал Зуга. — Либо мы выступаем немедленно, либо возвращаемся домой в Булавайо.

Не в силах усидеть на месте, доктор Джеймсон вскочил на ноги и нервно заметался по палатке. Все наблюдали за ним. Он остановился у выхода, вглядываясь в сожженную солнцем равнину на востоке, за которой лежали громадные золотые месторождения Витватерсранда, а потом резко обернулся. По лицу Джеймсона было видно, что он принял решение.

— Я пойду, — сказал он.

— Так я и думал, — пробормотал Зуга.

— А вы что собираетесь делать? — тихо спросил Джеймсон.

— Пойду с вами, — ответил Зуга.

— Так я и думал. — Джеймсон перевел взгляд на Уиллоби, и тот кивнул. — Прекрасно! Джонни, соберите людей: я хотел бы поговорить с ними. Зуга, проверьте, чтобы все телеграфные линии перерезали — не хватало мне очередной телеграммы от Фрэнка! Все остальное он может сказать мне лично, когда мы доберемся до Йоханнесбурга.

— Джеймсона взяли!

В благопристойной тишине клуба Кимберли вопль прозвучал, словно боевой клич гуннов у ворот Рима. Мгновенно началась суматоха. Члены клуба высыпали из бара в отделанный мрамором вестибюль и окружили кричавшего. Из читального зала все бросились на лестницу, громко спрашивая, что случилось. В обеденном зале кто-то налетел на сервировочный столик, повалив его, — баранья нога заскользила по полу, перед ней, точно вереница лакеев, прыгали картофелины.

Новость огласил представитель ранее презренной, а ныне почетной профессии: преуспевающий скупщик алмазов. Он так разволновался, что забыл снять шляпу на входе в клуб — обычно за такое нарушение последовал бы выговор от правления клуба.

Стоя посреди вестибюля, он читал свежий выпуск «Даймонд филдс эдвертайзер», на котором еще не успела высохнуть типографская краска:

— «Шестнадцать человек погибли в жестокой схватке — Джеймсон поднял белый флаг над Доорнкопом. «Доктор Джеймсон, большая честь с вами познакомиться…» — генерал Кронье принял капитуляцию».

Все бросились в вестибюль, и лишь Ральф Баллантайн остался сидеть в одиночестве за угловым столиком. Он сделал знак отвлекшемуся официанту долить вина и положил себе еще морского языка под сливочным соусом с луком и шампиньонами. Наконец вернулись остальные во главе с Аароном Фаганом — будто похоронная процессия с кладбища.

— Похоже, буры их ждали…

— Доктор Джим попал в западню…

— Черт побери, чем он думал?

Едва усевшись на места, все потянулись к бокалам.

— У Джеймсона было шестьсот шестьдесят человек и пушки. Он явно спланировал атаку заранее.

— Да, наверняка выплывет наружу немало интересного.

— А уж сколько голов с плеч полетит!

— Удача в конце концов изменила доктору Джиму.

— Ральф, твой отец в числе пленных! — воскликнул читавший газету Аарон.

Ральф впервые разволновался.

— Не может быть! — Он выхватил газету и уставился на нее с болью в глазах. — Что же случилось? — пробормотал он. — Господи, что могло случиться?

Из вестибюля вдруг послышался крик:

— Крюгер арестовал всех членов комитета реформ! И пообещал им смертный приговор!

— Золотые прииски! — отчетливо сказал кто-то в наступившем молчании.

Все немедленно вскинули головы, проверяя время: часы на стене обеденного зала показывали без двадцати два — через час биржа вновь откроется. Началась новая суматоха — на этот раз все кинулись прочь из клуба, забыв надеть шляпы. На улице одни нетерпеливо звали своих кучеров, другие решительной трусцой направились к зданию фондовой биржи.

В обеденном зале клуба осталось не больше десяти человек. Ральф и Аарон сидели вдвоем за угловым столиком. Ральф по-прежнему не отрывал взгляда от списка пленных, напечатанного в газете.

— Глазам своим не верю! — пробормотал он.

— Полная катастрофа! — согласился Аарон. — И что на Джеймсона нашло?

Казалось, что хуже ничего быть не может, что никакое известие не затмит столь ужасные новости, но из кабинета вдруг вышел бледный как смерть секретарь клуба и встал в дверях обеденного зала.

— Господа, — хрипло выдавил он, — я только что получил телеграмму… Мистер Родс сложил с себя полномочия премьер-министра Кейптаунской колонии. А также подал в отставку с поста председателя совета директоров компаний БЮАК, «Де Бирс» и «Консолидейтед голдфилдс»…

— Родс… — прошептал Аарон. — Родс тоже замешан! Это был заговор… Одному Господу известно, чем все закончится и кто полетит со своих постов вместе с Родсом.

— Пожалуй, стоит заказать графинчик портвейна, — сказал Ральф, отодвигая тарелку. — Что-то я потерял аппетит.

Он подумал об отце, сидящем в бурской тюрьме: одетый в белую рубаху Зуга Баллантайн, со связанными за спиной руками, с поблескивающей на солнце золотисто-серебряной бородкой, стоит у стены, спокойно разглядывая зелеными глазами направивших на него ружья солдат. Ральфа затошнило, изысканное красное вино приобрело горький привкус хины. Он опустил бокал.

— Ральф… — Аарон пристально посмотрел на собеседника. — Та игра на понижение, акции БЮАК и «Консолидейтед»… Те сделки все еще не исполнены.

— Я исполнил все ваши сделки, — сказал Дэвид Сильвер. — Акции БЮАК я продал по средней цене чуть больше семи фунтов, что с вычетом налогов и комиссионных дает вам прибыль почти в четыре фунта на акцию. Для акций «Консолидейтед голдфилдс» результат еще лучше: они сильнее всего упали в цене — с восьми фунтов до почти двух, когда возникла угроза, что в отместку Крюгер захватит золотодобывающие компании Витватерсранда… — Брокер замолчал и с восхищением уставился на Ральфа. — Мистер Баллантайн, сорвать такой куш — значит навеки войти в историю, о вас на бирже легенды будут рассказывать! Вы пошли на ужасный риск… — Он покачал головой. — Какая смелость! Какая проницательность!

— Просто жутко повезло, — нетерпеливо оборвал его Ральф. — Вы приготовили чек?

— Да. — Дэвид Сильвер достал из черного кожаного саквояжа белоснежный конверте печатью из алого воска. — Подписан и гарантирован моим банком. — Брокер почтительно положил конверт на стол дядюшки Аарона. — Полная сумма составляет один миллион пятьдесят восемь фунтов восемь шиллингов и шесть пенсов, — нежно выдохнул он, словно признаваясь в любви. — Подумать только, мистер Баллантайн, после чека, выписанного мистером Родсом Барни Барнато за его долю алмазных приисков, это самая большая сумма, когда-либо выписанная в Африке к югу от экватора!

Ральф посмотрел на Аарона:

— Ты знаешь, что следует сделать. Убедись, что чек никоим образом нельзя будет связать со мной.

— Понимаю, — кивнул Аарон.

— Получен ли ответ на телеграмму? — резко изменил тему Ральф. — Моя жена обычно сразу же отвечает. — Аарон был давним другом семьи и любил Кэти как родную, поэтому Ральф добавил: — Ей осталось два месяца до срока. Теперь, когда суматоха, вызванная авантюрой Джеймсона, начинает стихать и опасность войны миновала, мне нужно привезти Кэти в Кимберли, где она будет под наблюдением опытных врачей.

— Я пошлю кого-нибудь проверить. — Аарон подошел к дверям и дал указания клерку, потом оглянулся на племянника: — Дэвид, ты что-то еще хотел сказать?

Коротышка-брокер, не сводивший восхищенного взгляда со своего героя, вздрогнул, торопливо собрал бумаги и протянул Ральфу мягкую белую руку.

— Мистер Баллантайн, вы представить себе не можете, какая честь с вами работать. Если вам когда-нибудь снова понадобятся мои услуги…

Аарон вытолкал племянника за дверь.

— Бедный Дэвид, — пробормотал адвокат, возвращаясь за стол. — Ты первый в его жизни миллионер, а для молодого брокера это всегда переломный момент.

— Мой отец… — начал Ральф, не обратив внимания на шутку.

— Извини. Больше мы ничего не можем сделать. Его отправят в Англию в кандалах, вместе с Джеймсоном и остальными заговорщиками. До суда их будут держать в Вормвуд-Скрабс. — Аарон выбрал листок из груды бумаги на столе. — «…Обвиняются в том, что они, вместе с некоторыми другими лицами, в декабре 1895 года на территории владений ее величества в Южной Африке незаконно подготовили и снарядили военный отряд для нападения на дружественное государство, а именно Южно-Африканскую Республику». — Аарон положил листок и покачал головой: — Теперь мы ничего поделать не можем.

— Что с ними будет? Ведь за такое полагается смертная казнь…

— Нет, Ральф, до этого не дойдет. ' Ральф ссутулился в кресле, мрачно глядя в окно и в сотый раз ругая себя: мог бы и догадаться, что Джеймсон прикажет перерезать телеграфные провода перед выступлением на Йоханнесбург. Сообщение, посланное Кэти о том, что Луиза якобы смертельно больна, до Зуги не дошло, и он вместе с остальными попался в ловушку, подготовленную бурами.

Размышления Ральфа прервало появление клерка, нерешительно вошедшего в кабинет.

— Пришла ли телеграмма от моей жены? — вскинул голову Ральф.

— Прошу прощения, мистер Баллантайн, телеграммы не было…

— Ну же, выкладывай, чего молчишь? В чем дело? — спросил Ральф, увидев замешательство клерка.

— Говорят, все телеграфные линии в Родезии не работают с полудня понедельника.

— Так вот оно что!

— Это еще не все, мистер Баллантайн. Пришло сообщение из Тати на родезийской границе. Вроде бы сегодня утром туда примчался всадник… — Клерк нервно сглотнул. — Он единственный, кто остался в живых.

— Остался в живых! — Ральф вытаращил глаза. — Что за бред! Что ты несешь?

— Матабеле подняли восстание. Они убивают всех белых в Родезии — мужчин, женщин и детей, всех до единого!

Кэти еще только заплетала толстые косы, когда в палатку вошел Джон-Джон.

— Мама, Дугласа и Сасса нигде нет. Никто не приготовил мне завтрак!

— Ты их позвал?

— Я зову-зову, а они не откликаются!

— Скажи кому-нибудь из конюхов, пусть найдут их.

— И конюхов тоже нет.

— Ладно, тогда пойдем приготовим тебе завтрак.

Кэти вышла из палатки. Небо над головой сияло восхитительным розовым цветом, переходящим в оранжевое зарево на востоке. Птицы щебетали на деревьях, точно серебряные колокольчики. Оставленный без присмотра костер догорел, превратившись в груду золы.

— Джон-Джон, подбрось-ка веток в огонь.

Войдя в хижину, служившую кухней, Кэти раздраженно нахмурилась: ни души. Она взяла консервную банку с закрытой сеткой полки, где держали мясные продукты. В хижине вдруг потемнело, и Кэти подняла взгляд.

— Исази! А где остальные слуги?

— Кто знает, где спрячется матабельская шавка, когда она нужна? — презрительно бросил коротышка-зулус. — Небось всю ночь плясали, наливаясь пивом, а теперь глаза разлепить не могут.

— Тебе придется мне помочь, — решила Кэти. — Пока повар не вернется.

После завтрака в палатке-столовой Кэти позвала сидевшего у костра Исази.

— Никто не вернулся?

— Нет, нкосикази.

— Я хочу поехать на станцию. Надеюсь, Хеншо прислал телеграмму. Исази, запряги, пожалуйста, лошадей в двуколку.

На морщинистом лице старого зулуса впервые появилось выражение тревоги.

— Лошадей в краале нет.

— Где же они?

— Наверно, муджиба вывели их пораньше, пойду поищу.

— Нет, не надо! — помотала головой Кэти. — До телеграфа совсем близко. Прогулка пешком мне не повредит. Джон-Джон, принеси мою шляпку!

— Нкосикази, пожалуй, мальчику не стоит…

— Да ладно тебе! — ласково ответила Кэти и взяла сына за руку. — Если найдешь лошадей, приезжай за нами.

Размахивая зажатой в руке шляпкой, Кэти зашагала по тропе, идущей вокруг холма к железной дороге. Джонатан вприпрыжку бежал рядом с матерью.

Мальчик первым обратил внимание на непривычную тишину.

— Мама, молотки не стучат.

Кэти с сыном прислушались.

— Мистер Мак платит рабочим по пятницам, а сегодня вроде не пятница, — пробормотала Кэти, в недоумении покачав головой, но все еще ничуть не встревоженная. — Странно…

Они пошли дальше.

За поворотом они остановились. Кэти подняла шляпку, прикрывая глаза от низкого солнца. С юга, поблескивая, словно шелковые паутинки, бежали железнодорожные пути, внезапно обрываясь у прорубленного сквозь лес прохода. Там лежала небольшая груда тиковых шпал и сваленные кучей рельсы — днем из Кимберли должен был прийти состав с материалами для строительства дороги. Кувалды и лопаты аккуратно лежали на своих местах — там, где их оставили рабочие предыдущим вечером. Вокруг никого не было.

— Ничего не понимаю… — пробормотала Кэти.

— Мама, где мистер Хендерсон? — спросил Джонатан необычно тихим голосом. — Где мистер Мак и мистер Брэтуэйт?

— Не знаю. Наверное, у себя в палатках.

Палатки белых — управляющего, инженера и бригадиров — стояли рядом, позади квадратной хижины из оцинкованного железа, служившей телеграфной станцией. Ни возле хижины, ни между палатками не было видно никаких признаков жизни, не считая одинокой вороны. С еле слышным издалека хриплым карканьем она расправила крылья и тяжело плюхнулась на землю.

— Где все рабочие? — спросил Джонатан.

Кэти вдруг бросило в дрожь.

— Не знаю, малыш. — Горло перехватило, и она откашлялась. — Пойдем посмотрим. — Ее голос прозвучал неожиданно громко, и Джонатан прижался к матери.

— Мама, я боюсь.

— Не говори глупостей! — твердо сказала она и, схватив сына за руку, пошла вниз по склону.

Кэти все ускоряла шаг и, подходя к телеграфной будке, почти бежала — идти быстрее не позволял огромный живот. Она запыхалась, и дыхание оглушительно отдавалось в ушах.

— Подожди здесь! — велела Кэти сыну.

Сама не зная, что заставило ее пойти одной, она поднялась на крыльцо телеграфной будки. Дверь была приоткрыта.

Телеграфист сидел за столом, глядя на гостью выпученными глазами, нижняя челюсть безвольно отвисла.

— Мистер Брэтуэйт!

Послышалось гудение, словно пчелиный рой вылетал из улья, и большие синие мухи, сидевшие на рубашке телеграфиста, поднялись в воздух: на месте живота зияла дыра, из которой на пол вывалились кишки.

Ноги подогнулись, в глазах замелькали черные пятна, будто крылья летучих мышей на закате, и Кэти oтпрянула к дверям. Синяя муха уселась ей на щеку и лениво поползла к уголку рта.

Кэти согнулась пополам, ее вывернуло наизнанку, и весь завтрак остался на полу. Она медленно попятилась прочь из телеграфной будки, потряхивая головой и пытаясь стереть с губ тошнотворный привкус рвоты. На ступеньках Кэти споткнулась и тяжело осела. Подбежавший Джонатан прижался к матери.

— Мамочка, что случилось?

— Обещай мне, что будешь храбрым мальчиком, — прошептала она.

— Мамочка, тебе плохо? — Ребенок тряс ее за руку, и Кэти не могла толком сосредоточиться.

Она знала, почему труп в хижине был так жестоко изуродован: матабеле всегда вспарывали животы своим жертвам. Этот ритуал освобождал душу мертвого, позволяя ей отправиться в Валгаллу. Если живот не вспороть, то тень убитого останется на земле и будет преследовать убийцу.

Мистера Брэтуйэта выпотрошили, точно цыпленка, острым как бритва лезвием ассегая — и сделал это боевой отряд матабеле.

Высокий плотный инженер был одним из лучших друзей Джонатана. Кэти схватила сына за руку:

— Нет, не пойдешь!

— Почему?

Ворона набралась смелости и скрылась внутри палатки инженера. Кэти знала, что привлекло птицу.

-Джон-Джон, помолчи, пожалуйста! — взмолилась она. — Маме нужно подумать.

Слуги исчезли — сбежали, потому что их, как и рабочих на железной дороге, наверняка предупредили заранее о нападении боевого отряда на станцию… Кэти пришла в голову жуткая мысль: а если слуги, те самые, которые работали у нее, тоже участвовали в набеге?

Она яростно помотала головой.

Нет! Они не могли! Наверное, это сделала какая-то шайка мятежников, ее люди тут ни при чем!

Напали, разумеется, на рассвете — матабеле всегда так делают. Хендерсона и бригадира захватили врасплох — в палатках, спящими. Только преданный Брэтуйэт сидел у своего аппарата…

Телеграфный аппарат! Кэти вздрогнула, осознав, что телеграф — ее единственная связь с внешним миром.

— Джон-Джон, сиди здесь! — велела она и направилась к дверям хижины.

Собравшись с духом, Кэти заглянула внутрь, пытаясь не смотреть на тощего человечка за столом. Одного взгляда оказалось достаточно: телеграфный аппарат сбросили со стены на пол и разбили вдребезги. Кэти отшатнулась, привалившись к железной стене возле двери, обеими руками поддерживая раздутый живот.

«Думай же, думай!» — говорила она себе.

Значит, боевой отряд напал на железнодорожную станцию и снова ушел в лес… Слуги! Из лагеря исчезли слуги! Нет, отряд не ушел в лес — воины делают по лесу круг и снова выйдут к лагерю…

В отчаянии Кэти огляделась, в любой момент ожидая увидеть среди зарослей молчаливые темные фигуры в головных уборах из перьев.

Днем из Кимберли должен прийти грузовой состав — но до его прихода еще десять часов, а она совсем одна, не считая Джонатана…

Кэти опустилась на колени, крепко прижав к себе сына, и лишь потом поняла, что он смотрит в открытую дверь.

— Мистер Брэтуэйт умер! — невозмутимо сказал Джонатан.

Кэти заставила мальчика отвернуться.

— Мамочка, нас тоже убьют?

— Джон-Джон!

— Нужно найти ружье. Я умею стрелять. Меня папа научил.

Ружье!

Кэти посмотрела на ряды безмолвных палаток. Вряд ли у нее хватит мужества войти хоть в одну из них, а уж искать там оружие… Она точно знала, какое жуткое зрелище ожидает ее внутри.

На нее упала тень, и Кэти закричала.

— Нкосикази! Это я.

Бесшумный, точно пантера, по склону холма спускался Исази.

— Лошади пропали, — сказал он.

Кэти мотнула головой в сторону телеграфной будки. Исази заглянул туда — на его лице не дрогнул ни один мускул.

— Вот как, — тихо сказал коротышка-зулус. — Матабельские шакалы не разучились кусаться.

— Посмотри в палатках, — прошептала Кэти. — Может, там есть оружие.

Несмотря на возраст, Исази побежал упругим шагом человека вдвое младше его лет, заглядывая в каждую палатку по очереди. Вернулся он, держа в руке ассегай со сломанным пополам древком.

— Тот, большой, хорошо сражался. Он был все еще жив, хотя из него вырвали кишки — их клевали вороны. Говорить он уже не мог, только смотрел на меня. Я избавил его от мук. Оружия нет — матабеле забрали все ружья.

— В лагере есть винтовки, — шепотом сказала Кэти.

— Пойдем, нкосикази!

Он осторожно помог ей подняться. Джонатан, как настоящий мужчина, поддержал ее под другую руку, хотя сам едва доставал матери до груди.

Первая схватка настигла ее на краю леса; заставив согнуться от боли. Джонатан помогал Исази поддерживать Кэти, не понимая, что происходит. Старый зулус угрюмо молчал.

— Все в порядке. — Кэти выпрямилась и смахнула с лица длинные пряди, которые прилипли к потному лбу.

Они пошли вверх по тропе, двигаясь с той скоростью, которую могла выдержать Кэти. Исази вглядывался в густую чащу, высматривая темные фигуры воинов. В свободной руке он сжимал обломок ассегая, готовый нанести удар.

Новая схватка заставила Кэти пошатнуться и охнуть. Исази и Джонатан не смогли ее удержать, и она рухнула на колени в пыль. Когда боль прошла, Кэти посмотрела на Исази;

— Они идут слишком часто. Началось.

Он промолчал.

— Отведи Джонатана на шахту Харкнесса.

— Нкосикази, но паровоз…

— Состав придет слишком поздно. Ты должен идти.

— Нкосикази, а как же ты?

— Пешком мне до шахты не дойти — это почти тридцать миль. Каждое потерянное мгновение может стоить мальчику жизни.

Исази не шевельнулся.

— Если ты спасешь моего сына, ты спасешь часть меня. Если ты останешься здесь, мы все умрем. Уходи! Уходи скорей! — приказала Кэти.

Исази хотел взять Джонатана за руку, но мальчик отпрянул.

— Я не пойду без мамы! — завопил он. — Папа сказал, что я должен присматривать за мамой!

Кэти пришлось собрать всю волю в кулак: ничего труднее ей в жизни делать не приходилось — она изо всех сил наотмашь хлестнула сына по щеке. Мальчик отшатнулся. На бледной коже загорелся отпечаток ладони. Кэти никогда не била сына по лицу.

— Делай, что тебе говорят! — сердито приказала она. — Ты сейчас же пойдешь с Исази!

Старый зулус подхватил ребенка на руки, задержав взгляд на женщине.

— У тебя сердце львицы. Я восхищаюсь тобой, нкосикази.

Он побежал в лес, унося с собой Джонатана. Только когда Исази скрылся из виду, Кэти позволила хлынуть слезам и захлебнулась от рыданий.

Ей пришло в голову, что нет ничего труднее, чем остаться совсем одной. Вспомнив про Ральфа, она почувствовала переполняющую душу любовь и тоску — если бы он был рядом! Кэти совсем выбилась из сил, точно последние остатки решимости ушли на то, чтобы дать пощечину единственному сыну и отослать его прочь в призрачной надежде на спасение. Лучше уж сидеть здесь, в пыли, под нежаркими лучами утреннего солнца, и ждать, когда ее настигнет безжалостная сталь ассегая.

Постепенно Кэти собралась с духом, нашла силы подняться и поковыляла по тропе к лагерю.

Вот он внизу, у подножия холма. Все выглядит таким мирным и привычным. Это ее дом. В безветренном воздухе дымок от костра поднимался вверх серым завитком — уютная домашняя картинка. Вопреки разуму Кэти охватило ощущение, что стоит добраться до своей палатки, и все будет хорошо. Не успела она пройти и десяток шагов, как глубоко внутри что-то разорвалось и по ногам хлынул горячий поток — воды отошли. Юбка промокла и мешала идти, но Кэти упорно ковыляла вперед и каким-то образом сумела добрести до своей палатки.

Внутри царили прохлада и полумрак.

«Как в церкви», — подумала она.

Ноги снова подогнулись, и Кэти, преодолевая боль, поползла по полу. Растрепавшиеся волосы лезли в глаза, сундук, стоявший в ногах большой походной кровати, пришлось искать на ощупь. Она привалилась к нему, отдыхая, и смахнула пряди с лица.

Кэти с трудом подняла тяжелую крышку сундука. Револьвер, большой армейский «уэбли», лежал под стопкой вязанных крючком покрывал, которые Кэти припасла для настоящего нового дома, обещанного мужем. Из револьвера она стреляла всего один раз, причем Ральф поддерживал ее сзади, ухватив ладонями запястья, чтобы смягчить отдачу.

Револьвер пришлось доставать из сундука обеими руками. Сил, чтобы забраться на кровать, не оставалось. Кэти уперлась спиной в сундук, вытянув ноги перед собой и сжимая в руках оружие.

Она, должно быть, задремала и очнулась от шороха босых ступней. Подняв глаза, Кэти увидела тень человека на белой парусине палатки, будто силуэт в волшебном фонаре. Она подняла револьвер, целясь в дверь. Уродливое оружие нерешительно подрагивало в руке. Человек вошел в палатку.

— Слава Богу! — Кэти выронила револьвер. — Слава Богу, это ты! — прошептала она, опуская голову. Волна густых волос упала с шеи, обнажая нежную кожу, под которой билась жилка.

Базо был одет лишь в юбку из хвостов виверр, лоб охватывала полоска из шкурки крота — ни головного убора из перьев, ни кисточек коровьих хвостов. Левая рука сжимала ассегай, в правой он держал дубинку, словно средневековый рыцарь булаву. Ручка дубинки, длиной в три фута, сделанная из отшлифованного рога носорога, заканчивалась головкой из тяжелой древесины свинцового дерева, утыканной самодельными гвоздями.

Базо замахнулся дубинкой, вложив в удар всю свою силу и целясь в жилку на бледной шее.

В палатку вошли двое воинов — тоже с повязками из шкурки крота на голове. В их глазах все еще горело безумие битвы, они посмотрели на распростертое на полу тело.

— Дух женщины нужно выпустить на волю! — сказал один из воинов, перехватывая древко копья для режущего удара.

— Выпусти его! — согласился Базо.

Воин наклонился, привычно орудуя наконечником ассегая.

— Внутри ребенок. Смотри, он шевелится!

— Убей его! — Базо повернулся и широким шагом вышел из палатки. — Найдите мальчишку! — приказал он ожидавшим снаружи воинам. — Найдите белого щенка!

Машинист был перепуган до смерти: во время минутной остановки возле фактории на запасных путях в Пламтри он увидел лежащие во дворе трупы владельца лавки и его семьи.

Под дулом винтовки Ральф Баллантайн заставил машиниста вести паровоз все дальше на север, в глубь Матабелеленда.

Из Кимберли шли на всех парах. Ральф сменял кочегара, бросая в топку лопаты угля. Он разделся до пояса, вспотел от жары; ладони покрылись мозолями, которые тут же полопались; лицо и плечи почернели от угольной пыли, как у трубочиста.

До конечной станции они добрались почти на два часа быстрее ранее установленного рекорда. Как только паровоз завернул за холм и показалась железная крыша телеграфной будки, Ральф отшвырнул лопату и влез на подножку будки машиниста, чтобы лучше видеть.

Сердце радостно подпрыгнуло — возле хижины и между палатками что-то двигалось!

Но надежды рухнули так же мгновенно, как появились: Ральф узнал похожих на собак зверюг.

Поглощенные дележкой вытащенной из палаток добычи, гиены не обратили внимания на человека и разбежались только тогда, когда Ральф начал стрелять. Он убил с полдюжины мерзких тварей, опустошив магазин винтовки.

Ральф торопливо осмотрел хижину, затем каждую палатку по очереди и вернулся к паровозу. Ни машинист, ни кочегар не выходили из будки.

— Мистер Баллантайн, эти кровожадные дикари того и гляди вернутся…

— Ждите! — рявкнул Ральф, карабкаясь на платформу для перевозки скота, прицепленную за вагоном с углем.

Открытая дверца с грохотом упала на землю, превратившись в сходни, по которым Ральф вывел четырех лошадей — одна была уже оседлана. Он затянул подпругу и вскочил в седло, не выпуская из рук винтовки.

— Я ждать не собираюсь! — закричал машинист. — Видит Бог, эти черномазые просто звери!

— Если моя семья здесь, их нужно отсюда вывезти. Подожди часок! — попросил Ральф.

— Ни минуты я ждать не буду! — покачал головой машинист. — Я поехал!

— Да провались ты к чертям собачьим! — Ральф пустил коня галопом, ведя за собой запасных лошадей.

Поднимаясь по склону холма к лагерю, он снова подумал, что, возможно, следовало послушать совета Аарона Фагана и взять с собой из Кимберли десяток всадников. Однако на поиск надежных людей пришлось бы потратить несколько часов, а столько он бы не вытерпел. В одиночку он уложился в полчаса: прочел телеграмму из Тати, схватил «винчестер», наполнил седельные сумки патронами, забрал из конюшни Аарона лучших лошадей и помчался на станцию в Кимберли.

Перед тем как повернуть за холм, он оглянулся: паровоз уже пыхтел, торопясь обратно на юг.

Ральфу невольно пришло в голову, что он единственный оставшийся в живых белый во всем Матабелеленде.

Галопом примчавшись в лагерь, Ральф понял, что здесь уже побывали матабеле: палатка Джонатана упала, разбросанную детскую одежду втоптали в пыль.

— Кэти! — закричал Ральф, спрыгнув с лошади. — Джон-Джон! Где вы?

Под ногами захрустела бумага: папку Кэти бросили на землю, и рисунки, которыми она так гордилась были изорваны и смяты. Подняв один листок, Ральф увидел прелестное соцветие колбасного дерева. Он попытался разгладить измятую бумагу, потом осознал тщетность усилий.

Подбежав к палатке Кэти, Ральф отдернул полог.

Кэти лежала на спине — рядом со своим нерожденным младенцем: она обещала Ральфу дочку и выполнила обещание.

Он упал на колени возле жены, попытался приподнять голову, но тело застыло, словно превратившись в мраморную статую. На затылке он заметил округлую вмятину.

Ральф попятился прочь и выскочил из палатки.

— Джонатан! — завопил он во все горло. — Джон-Джон! Где ты? — Ральф бегал по лагерю как сумасшедший, не переставая кричать: — Джонатан! Отзовись, Джонатан!

Не найдя в лагере ни души, Ральф, спотыкаясь, пошел вверх по заросшему лесом склону.

— Джонатан! Это папа! Где ты, малыш?

Ральф останавливался, палил из ружья в воздух, прислушиваясь к отдающимся от холмов отзвукам эха. Наконец он выбился из сил, перестал кричать и, тяжело дыша, привалился к стволу дерева.

— Джонатан, — прохрипел Ральф. — Где ты, маленький мой?

Он повернулся и пошел вниз по склону, едва передвигая ноги, точно немощный старец.

На окраине лагеря он остановился, близоруко вглядываясь в траву под ногами, потом поднял лежащий на земле предмет. Ральф покрутил находку в руках и стиснул в кулаке с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Это была головная повязка из выделанной шкурки крота.

Не выпуская комочек меха из рук, он побрел в лагерь хоронить мертвецов.

Тихое царапанье в ставни разбудило Робин Сент-Джон, и она приподнялась на локте.

— Кто там?

— Номуса, это я.

— Джуба, моя Маленькая Голубка! Я не ждала тебя сегодня!

Робин встала с постели и открыла ставни: в лунном свете Джуба, ссутулившись, стояла под окном.

— Да ты замерзла! Так и заболеть недолго. Заходи скорее, я принесу одеяло.

Подожди, Номуса! Джуба схватила ее за руку. — Я не могу остаться!

— Ты же только что пришла…

— Никто не должен знать, что я приходила к тебе, пожалуйста, никому не говори об этом!

— Что стряслось? Ты вся дрожишь…

— Номуса, послушай! Я не могла оставить тебя, ты мне и мать, и сестра, и подруга…

— Джуба…

Нет, помолчи, послушай! — умоляла Джуба. — У меня мало времени.

Робин вдруг поняла, что подруга дрожит вовсе не от холода — она рыдает от страха.

— Номуса, уходи! Возьми Элизабет и малыша. Ничего не берите с собой, уходите сейчас же! Поезжайте в Булавайо, может быть, там вам удастся спастись. Это ваш единственный шанс.

Джуба, я ничего не понимаю! Что ты несешь?

— Они идут, Номуса! Они идут! Пожалуйста, уходите!

Двигаясь с неожиданной для столь крупной женщины быстротой и бесшумностью, Джуба словно растворилась в тени под тюльпанными деревьями. Робин накинула шаль и выскочила на веранду, но во дворе уже никого не было.

Робин побежала к хижинам, где жили больные, отчаянно выкрикивая на ходу:

— Джуба, вернись! Слышишь? Что еще за глупости!

Возле церкви она остановилась, не зная, в какую сторону бежать.

— Джуба! Где ты?

Полная тишина казалась неестественной. На холме над миссией тявкнул шакал. Ему ответил другой — с перевала, через который шла дорога в Булавайо.

— Джуба!

Костер возле больничных хижин погас. Робин подбросила в него толстую ветку из заготовленной кучи хвороста. Ветка вспыхнула, и в неверном свете Робин поднялась по ступенькам ближайшей хижины.

Спальные подстилки пациентов лежали рядами у стен — пустые. Ушли все, даже самые тяжелобольные, — их наверняка пришлось унести, потому что ходить они были не в состоянии.

— Бедные невежественные язычники! — вслух сказала Робин, кутаясь в шаль. — Опять какое-то колдовство заподозрили и теперь боятся собственной тени.

Расстроившись, она побрела обратно к дому. В окне Элизабет горела свеча, и, едва Робин поднялась на крыльцо, дверь распахнулась.

— Мама! Это ты?

— Что случилось, Элизабет?

— Мне почудились голоса.

Робин замялась, не желая тревожить дочь. С другой стороны, она разумная девочка и вряд ли ударится в панику из-за суеверий.

— Приходила Джуба и тут же убежала прочь. Кажется, опять какое-то колдовство заподозрили.

— Что она сказала?

— Да так, велела ехать в Булавайо, чтобы избежать опасности.

Элизабет, в ночной рубашке и со свечой в руке, вышла на веранду.

— Джуба — христианка и колдовством не занимается, — встревожилась Элизабет. — Что еще она говорила?

— Больше ничего, — зевнула Робин. — Пойду-ка я спать. — Не дойдя до дверей своей спальни, она остановилась. — Кстати, такая досада, все пациенты разбежались — в больнице пусто.

— Мама, по-моему, нам нужно послушать Джубу.

— В каком смысле?

— Надо немедленно ехать в Булавайо.

— Элизабет! Вот уж не ожидала от тебя.

— У меня какое-то жуткое предчувствие. Я думаю, нужно ехать. Возможно, опасность действительно существует.

— Это мой дом. Мы с твоим отцом построили его собственными руками. Ничто на свете не заставит меня его покинуть, — решительно заявила Робин. — А теперь иди спать. Все помощники разбежались, так что завтра нам предстоит трудный день.

Воины сидели на корточках в высокой траве на вершине холма. Ганданг бесшумно двигался между длинными безмолвными рядами, останавливался иногда возле старых соратников, перебрасываясь с ними несколькими словами, вспоминая былые времена, когда тоже приходилось ждать в засаде.

Правда, тогда все было немного по-другому: они сидели не на голой земле, а на длинных щитах из пятнистых бычьих шкур, а вражеские наблюдатели не видели спрятавшийся отряд, пока он не нападал из засады, внушая ужас отточенными ассегаями. Кроме того, сидя на щитах, охваченные божественным безумием молодые воины не могли преждевременно застучать древком по щиту, выдавая врагу расположение отряда.

Да и выглядели воины теперь по-другому: вместо полной боевой формы импи Иньяти — меховая накидка, знаки доблести в виде кисточек коровьих хвостов, трещотки на лодыжках и запястьях, высокий головной убор из перьев, превращавший человека в гиганта, — они, словно не пролившие ни капли крови новобранцы, были одеты лишь в меховые юбки, но шрамы на темных телах и горящие глаза выдавали опытных бойцов.

Ганданг задыхался от гордости, которую уже не надеялся испытать вновь: он обожал своих доблестных и храбрых воинов. И хотя на лице он сохранял безразличное выражение, любовь сияла в его глазах. Воины чувствовали это и возвращали любовь стократ. «Баба!» — звали они Ганданга. «Отец, мы думали, что нам больше никогда не придется сражаться с тобой плечом к плечу, — говорили они. — Отец, те из твоих сыновей, кто погибнет сегодня, останутся вечно молодыми».

За холмом завыл шакал, и ему ответил другой поблизости: отряд расположился в засаде на холмах, точно свернувшаяся мамба, — готовый к атаке и выжидающий момент для удара.

Небо посветлело: сияла ложная заря, за которой последует еще более глубокая темнота перед настоящим рассветом. Именно эту темноту любили использовать амадода.

Воины слегка пошевелились, уперев кончик древка ассегая между пятками в ожидании приказа: «Вставайте, дети мои! Пришло время пустить в ход копья!»

Приказа не было. Настоящий рассвет окрасил небо кровью. Амадода растерянно смотрели друг на друга.

Один из старших воинов, заслуживший уважение Ганданга в пятидесяти сражениях, заговорил от имени всех.

— Баба, твои дети в недоумении, — сказал он, подходя к сидевшему чуть поодаль вождю. — Скажи нам, чего мы ждем?

— Неужели ваши копья так жаждут крови детей и женщин, что не могут подождать добычи получше?

— Мы будем ждать столько, сколько ты прикажешь, баба. Хотя это очень трудно. — Я ловлю леопарда на козочку, — ответил Ганданг, опуская голову.

Солнце поднималось все выше, золотило верхушки деревьев на холмах, однако вождь по-прежнему сидел не шелохнувшись. За его спиной ждали ряды воинов, скрытые в траве.

— Буря уже началась! — прошептал молодой амадода соседу. — Повсюду наши братья вступили в бой. Они будут смеяться над нами, когда узнают, что мы тут сидели…

Воин постарше негромко отчитал его, но где-то в другом месте еще один юноша заерзал, стукнув ассегаем об ассегай соседа. Ганданг даже головы не поднял.

Наконец с вершины холма послышался пронзительный крик цесарки. В вельде это привычный звук, и только очень опытное ухо распознало бы в нем нечто странное.

Ганданг встал.

— Леопард идет, — тихо сказал он и пошел к наблюдательному пункту, откуда открывался вид на дорогу из Булавайо.

Подавший знак часовой молча указал древком ассегая на коляску и отряд всадников. Ганданг вгляделся: одиннадцать человек скачут во весь опор по направлению к Ками. Даже на таком расстоянии фигуру лидера ни с кем не спутаешь.

— Хау! Сияющий Глаз! — выдохнул Ганданг. — Много долгих лун я ждал тебя.

Генерала Мунго Сент-Джона разбудили среди ночи. Прямо в ночной рубашке он выслушал бессвязный истеричный рассказ цветного слуги, сбежавшего из фактории на Тен-Майл-дрифт. Дыша перегаром, беглец нес какую-то чушь об убийствах и пожаре.

— Он пьян, — решительно заявил Сент-Джон. — Уведите его и выпорите как следует!

Первый белый добрался до города часа за три до рассвета. Его ранили копьем в бедро, левая рука была сломана в двух местах ударами дубинки. Здоровой рукой он вцепился в гриву лошади.

— Матабеле взбунтовались! — заорал всадник во все горло. — Они жгут фермы…

Он выпал из седла, потеряв сознание.

К рассвету пятьдесят фургонов поставили в круг на рыночной площади. За неимением волов тащить повозки пришлось вручную. Женщин и детей спрятали в импровизированной крепости, дав задание готовить перевязочные материалы, наполнять патронташи и сушить сухари на случай осады. Оставшиеся в городе мужчины, не попавшие в плен вместе с Джеймсоном, быстро разбились на отряды, которым выдали лошадей и оружие.

Посреди всеобщей суматохи Мунго Сент-Джон конфисковал коляску с цветным кучером, собрал отряд из самых надежных всадников и, пользуясь своей властью управляющего, отдал приказ:

— За мной!

Теперь он осадил коня на вершине холма над миссией Ками, в самой узкой точке, где высокая желтая трава и лес стеной окружали дорогу с обеих сторон.

— Слава Богу! — прошептал Мунго, увидев мирно стоящие в тихой зеленой долине хижины миссии: вопреки его ожиданиям из крытых тростником крыш не валил дым пожара.

После подъема на перевал взмыленные лошади тяжело дышали, повозка тащилась на двести шагов позади. Как только она поравнялась с ним, не давая мулам ни секунды передышки, Мунго закричал: «Вперед, за мной!» — и помчался вниз. За его спиной застучали копыта остального отряда.

Робин Сент-Джон вышла из округлой африканской хижины, служившей лабораторией. Узнав направляющегося к ней всадника, Робин уперла руки в узкие бедра и сердито вскинула голову:

— Сэр, что это за вторжение?

— Мадам, матабеле взбунтовались. Они убивают женщин и детей, жгут дома.

Из больницы выскочил бледный Роберт и вцепился в материнскую юбку — Робин инстинктивно отступила назад, прикрывая ребенка.

— Я пришел, чтобы отвезти вас и ваших детей в безопасное место, — продолжал Мунго.

— Матабеле — мои друзья! — заявила Робин. — Мне бояться нечего. Это мой дом, и я отсюда никуда не поеду!

— Мадам, у меня нет времени потакать вашей склонности разводить бесполезные дискуссии, — мрачно ответил Мунго, привставая в стременах, и закричал: — Элизабет!

Девушка вышла на веранду дома.

— Матабеле подняли восстание. Мы все в смертельной опасности. У тебя две минуты, чтобы собрать все необходимое…

— Элизабет, не обращай на него внимания! — разозлилась Робин. — Мы никуда не поедем!

Не успела она осознать, что происходит, как Мунго кольнул шпорой коня, заставив его подойти к дверям, потом наклонился и, обхватив Робин вокруг пояса, уложил ее поперек седла лицом вниз. Она брыкалась и вопила от ярости, но Мунго подвел коня к коляске и бросил Робин на заднее сиденье.

— Мадам, если вы попытаетесь покинуть коляску, я не моргнув глазом прикажу вас связать. Вы будете выглядеть крайне неприлично.

— Я тебе этого никогда не прощу! — прошипела Робин, видя по его глазам, что он не шутит.

— Роберт! Сейчас же иди к матери! — велел Мунго сыну.

Мальчик послушно влез в коляску.

— Элизабет! — снова закричал Сент-Джон. — Быстрее! Поторапливайся, или нам не сносить головы!

Элизабет выскочила на веранду со свертком в руках.

— Умница! — улыбнулся ей Мунго.

Красивая, храбрая и уравновешенная девушка всегда была его любимицей. Он спрыгнул на землю, помог ей сесть в коляску и вскочил в седло.

— Отряд, шагом марш! Рысью марш! — приказал он, и они выехали на Дорогу.

Первым ехал Мунго Сент-Джон, за ним, шагах в двадцати, — десять всадников, по двое в ряд, коляска замыкала колонну. Элизабет охватило невольное возбуждение — страх оказался приятным. Происходящее нарушало рутину тихой жизни в миссии Ками: вооруженные мужчины, напряженно оглядывающиеся по сторонам, неведомая угроза и романтический поступок верного мужа, который проехал долиной смерти ради спасения возлюбленной. Ах, какой он удалой и благородный, как легко сидит в седле, как бесшабашно улыбается, оглядываясь на женщин в коляске, — на всем белом свете есть лишь один мужчина, который может сравниться с генералом Сент-Джоном! Вот если бы ее спас Ральф Баллантайн…

Элизабет поспешно отбросила греховную мысль и в попытке отвлечься взглянула на долину.

— Ой, мама! — вскрикнула девушка, вскочив на ноги в раскачивающейся коляске, и ткнула пальцем назад: — Посмотри!

Миссия горела. Тростник на крыше церкви пылал, будто огонь маяка. Над домом клубился дым. Крошечные темные фигуры людей с факелами из сухой травы бежали по дорожке под тюльпанными деревьями. Один остановился и бросил факел на крышу больницы.

— Книги… — прошептала Робин. — Заметки… Труд всей моей жизни…

— Мама, не смотри! — Элизабет села на место, и мать с дочерью прижались друг к другу, словно заблудившиеся дети.

Маленький отряд добрался до перевала, и усталые лошади не останавливаясь поскакали вниз.

С обеих сторон дороги одновременно ударили матабеле.

Они поднялись из высокой травы двумя черными волнами; боевой клич гудел, набирая силу, точно лавина, летящая с горы.

Всадники держали взведенные карабины наготове, упирая приклады в бедро, но матабеле напали так стремительно, что прозвучал всего один залп. Черная волна человеческих тел даже не замедлила хода: лошади заржали, вставая на дыбы, всадников стащили вниз и закололи десятками копий. Амадода обезумели от жажды крови. Они накинулись на тела с рычанием и воем, точно собаки, раздирающие тушку лисы.

Огромный воин схватил цветного кучера за ногу и подбросил вверх — другой прямо в воздухе поддел беднягу на широкое серебристое лезвие ассегая.

Прорваться удалось только ехавшему впереди колонны Мунго Сент-Джону. Он получил удар копьем в бок, и кровь струилась по ноге, капая с сапога, однако генерал уверенно сидел в седле.

Он оглянулся и на мгновение поймал взгляд Робин. Мунго направил коня к коляске, в самую гущу черных тел. Он выстрелил из револьвера в лицо воину, попытавшемуся схватить лошадь под уздцы, но с противоположной стороны другой воин воткнул ассегай снизу вверх, глубоко под мышку генералу. Сент-Джон закряхтел и пришпорил коня.

— Я здесь! — закричал Мунго. — Не бойся, любимая…

Его ударили копьем в живот, и он согнулся пополам. Лошадь упала, пронзенная острой сталью в самое сердце. Казалось, что все кончено, и все же каким-то чудом Мунго Сент-Джон поднялся на ноги, не выпуская револьвер из рук. Черная повязка слетела, и пустая глазница придавала ему такой ужасающий вид, что на мгновение амадода отступили, — генерал стоял среди врагов, из жутких ран на груди и животе лилась кровь.

Из плотных рядов матабеле вышел Ганданг, и все затихли. Двое мужчин замерли лицом к лицу. Мунго попытался поднять револьвер, но сил не хватило. Тогда Ганданг пронзил насквозь грудь Сент-Джона — наконечник ассегая на ладонь выступил между лопатками.

Поставив ногу на тело поверженного врага, вождь потянул копье, и лезвие, чмокнув, словно вытаскиваемый из грязи сапог, вышло наружу. Наступила полная тишина, которая казалась ужаснее боевого клича и криков умирающих.

Кольцо черных тел сжало коляску, заслонив тела убитых всадников. Амадода столпились вокруг распростертого на спине Мунго Сент-Джона: на его лице застыла ярость, единственный глаз с ненавистью уставился на тех, кого не мог больше видеть.

Один за другим воины поворачивались к сбившимся в кучку женщинам и ребенку. В воздухе сгущалась угроза, во взглядах горела безумная жажда убийства, тела и лица были покрыты кровью, будто боевой раскраской. Ряды амадода шевельнулись, как трава, тронутая ветерком. Кто-то завел боевой клич, но прежде чем его подхватили, Робин Сент-Джон встала и с высоты коляски посмотрела на матабеле. Все звуки стихли.

Робин взяла вожжи. Воины наблюдали за ней, не двигаясь с места. Робин подстегнула мулов, и они пошли шагом.

Ганданг, сын Мзиликази, старший индуна матабеле, отступил в сторону, освобождая дорогу, и ряды амадода за его спиной расступились. Мулы медленно двинулись по открывшемуся проходу, аккуратно переступая через изуродованные трупы. Напряженно выпрямившись, Робин смотрела прямо перед собой. Лишь однажды, поравнявшись с местом, где лежал Мунго, она бросила взгляд на тело мужа и снова уставилась на дорогу.

Коляска неспешно катилась под гору. Элизабет оглянулась: на дороге никого не было.

— Они ушли, мама, — прошептала она.

Робин сотрясали беззвучные рыдания. Элизабет обняла ее за плечи, и на мгновение мать прильнула к дочери.

— Он был ужасным человеком, и все же, прости меня, Господи, я так его любила! — прошептала Робин, выпрямилась и подстегнула мулов, пустив их рысью.

Ральф Баллантайн ехал всю ночь, выбрав более трудный, зато короткий путь через холмы вместо широкой дороги для фургонов. Запасных лошадей он нагрузил едой и одеялами, которые уцелели в разграбленном лагере. Чтобы сберечь силы животных, он вел их шагом.

Ральф держал заряженный и взведенный «винчестер» на колене. Примерно каждые полчаса он останавливал лошадь и стрелял в звездное небо: три выстрела с интервалами — общепринятый сигнал сбора. Эхо выстрелов затихало, раскатившись между склонами, а Ральф внимательно прислушивался, медленно поворачиваясь в седле, и отчаянно звал в мертвой тишине:

— Джонатан! Джонатан!

Потом он ехал дальше. На рассвете Ральф напоил коней в ручье и позволил им несколько часов попастись. Сам он пожевал сухарей и солонины, не переставая прислушиваться. В лесу невероятно много звуков, похожих на плач ребенка: печальный крик серого бананоеда заставил Ральфа вскочить на ноги, от визга тонкохвостого суриката сердце подпрыгнуло, и даже завывание ветра бросало в дрожь.

Часов в десять утра Ральф снова оседлал лошадь и поехал дальше. При свете дня опасность наткнуться на дозор матабеле многократно увеличивалась, однако ужаса такая перспектива не вызывала — скорее, наоборот. Ральф осознал, что глубоко внутри есть ледяной и темный уголок души, где он никогда не бывал: там пряталась такая яростная ненависть, какую он представить себе не мог. Медленно проезжая по залитому солнцем лесу, он обнаружил, что сам себя не знает и только сейчас начал понимать, кто он такой.

Ральф остановился на вершине высокого холма, там, где наблюдатели-матабеле могли издалека увидеть его силуэт на фоне синего неба, и намеренно сделал три выстрела. Отряд амадода на зов не примчался, и огонь ненависти вспыхнул еще ярче.

В час дня он добрался до места, где Зуга когда-то убил громадного слона, и посмотрел вниз, на шахту Харкнесса.

Все постройки сожгли. Стены дома, построенного Гарри Меллоу для Вики, еще стояли, но пустые окна казались глазницами черепа. Балки крыши почернели от огня, некоторые рухнули. Клумбы вытоптали, на лужайке возле дома валялись обломки двух юных жизней: медное изголовье кровати, вспоротый матрас, разбитые сундуки с приданым Вики — все обгоревшее и растоптанное.

Ниже в долине лавку и контору шахты тоже спалили. Груды сожженных товаров еще дымились, воняло горелой резиной и кожей. К вони примешивался еще один, незнакомый, запах, похожий на пригоревшую свинину, — Ральф инстинктивно понял, что это такое, и его затошнило.

На деревьях вокруг пожарища сидели стервятники — сотни мерзких птиц, от больших черных с лысой красной головой до грязно-коричневых с длинными шеями. Кроме стервятников слетелись и марабу, драчливые вороны, маленькие коршуны — похоже, угощение было обильное.

Спускаясь с холма, Ральф сразу же наткнулся на первые тела и почувствовал мрачное удовлетворение: матабеле отползли в сторону и умерли от ран — Гарри Меллоу сопротивлялся куда лучше, чем строители на железной дороге.

— Надеюсь, он прихватил с собой тысячу черномазых ублюдков! — сказал Ральф и поехал дальше, держа винтовку наготове.

За руинами лавки он спешился и привязал лошадей скользящим узлом, который можно мгновенно развязать при необходимости. Здесь тоже лежали трупы матабеле, а рядом с ними — сломанные и брошенные ассегаи. Пепел еще не остыл, три-четыре тела внутри лавки обгорели до неузнаваемости — запах жареной свинины невыносимо бил в нос.

С «винчестером» на изготовку Ральф пробрался сквозь пепел и мусор к углу здания. Крики стервятников и хлопанье крыльев заглушили бы неосторожный шум его шагов, но Ральф приготовился к внезапной атаке: матабеле могли лежать в засаде. Он собрался с духом, ожидая увидеть трупы Гарри и Вики. Ральф уже похоронил изуродованные тела своих близких, и все же к такому ужасу привыкнуть невозможно.

Добравшись до угла, он снял шляпу и тихонько выглянул: двести ярдов открытой местности, отделявшие сожженную лавку от входа в шахту номер один, были усеяны трупами амадода. Они лежали грудами, снопами и охапками. Некоторые сплелись воедино, словно застывшие от боли клубки конечностей, другие лежали поодиночке, свернувшись, как эмбрионы. Большинство тел расклевали птицы и обгрызли шакалы, но кое-кого хищники не тронули.

Вид бойни вызвал у Ральфа горькое чувство удовлетворения.

— Молодец, Гарри, задал ты им жару! — прошептал он.

Ральф хотел было выйти на открытое место, но вдруг по барабанным перепонкам ударил грохот выстрела, и волосы на лбу всколыхнулись. Он отшатнулся под защиту стены, потряхивая головой, чтобы избавиться от гула в ушах. Кажется, пуля пролетела всего в дюйме, если не меньше, — неплохой выстрел для снайпера-матабеле: вообще-то они славились неумением стрелять.

Напрасно он расслабился: увидел груды трупов и решил, что мятежники закончили свое кровавое дело и ушли, — очень глупая мысль.

Пригнувшись, Ральф побежал вдоль стены к противоположному углу, зорко оглядываясь, — опасность обострила зрение. Матабеле обожали брать врага в кольцо: если они были впереди, то вскоре окажутся сзади, в лесу.

Ральф отвязал лошадей и провел их по горячему пеплу под укрытие стен. Из седельной сумки он вытащил патронташ и закрепил его на груди крест-накрест, словно мексиканский головорез.

— Ах вы, черные ублюдки! — бормотал Ральф. — Сейчас я вам покажу!

Один угол стены обрушился: необожженный кирпич не выдержал пожара. Отверстие с неровными краями позволяло скрыть силуэт головы, а стена за спиной перекрывала свет. Ральф осторожно выглянул наружу: матабеле хорошо спрятались — наверное, засели в кустах над шахтой.

И вдруг он с удивлением понял, что вход в шахту забаррикадирован бревнами и, кажется, мешками с кукурузой.

Неужели амадода укрылись в шахте? Но зачем?

Тем не менее догадка быстро подтвердилась: за баррикадой мелькнула неясная тень, и новая пуля ударила в стену прямо под носом у Ральфа, запорошив глаза кирпичной крошкой.

Он пригнулся, вытирая слезящиеся глаза, набрал полную грудь воздуха и завопил:

— Гарри! Гарри Меллоу!

Воцарилась полная тишина — замолчали даже стервятники и шакалы, испуганные внезапным выстрелом.

— Гарри! Это я, Ральф!

В ответ раздался невнятный крик, и Ральф, одним прыжком преодолев обрушенную стену, бросился к шахте. Навстречу, перепрыгивая через груды трупов, бежал Гарри Меллоу с улыбкой во весь рот. Мужчины встретились на полпути и с облегчением стиснули друг друга в медвежьих объятиях. Ральф посмотрел через плечо Гарри: из-за грубой баррикады появились новые фигуры. Вики, одетая в мужскую рубашку и брюки, с рассыпавшейся по плечам копной рыжеватых волос, держала в руках ружье, рядом шел Исази, а впереди со всех ног мчался мальчик.

Ральф подхватил сына на руки, прижимаясь небритой щекой к шелковистой коже.

— Джонатан… — хрипло выдавил он и осекся. Тепло маленького тельца, его сладковатый запах — у Ральфа чуть сердце не разорвалось.

— Папа! — Мальчик посмотрел на отца, бледное личико исказилось. — Я не смог присмотреть за мамой. Она мне запретила…

— Ничего, Джон-Джон, — прошептал Ральф. — Ты сделал все, что мог…

Он не выдержал и разрыдался.

Ральф все же отослал Джонатана к Исази, кормить лошадей, хотя выпускать сына из объятий не хотелось даже на мгновение. Отведя Вики и Гарри поглубже в шахту, где не разглядеть лица, Ральф без всяких предисловий сообщил:

— Кэти умерла.

— Как это? — не поверил своим ушам Гарри. — Что случилось?

— Она умерла страшной смертью, — ответил Ральф. — Я не хочу об этом говорить.

Вики расплакалась, и Гарри обнял ее, утешая.

— Здесь оставаться нельзя, — сказал Ральф. — Надо ехать или на железную дорогу, или в Булавайо. — » — Булавайо вполне могли сжечь дотла, — возразил Гарри.

— А на пути к железной дороге могут подстерегать матабеле, — заметил Ральф. — Но если Вики решит отправиться на станцию, то мы посадим ее с Джон-Джоном на первый паровоз, который сумеет прорваться.

— И что потом? — поинтересовался Гарри.

— Потом я поеду в Булавайо. Если там кто-то остался в живых, то им понадобятся защитники.

— Что скажешь, Вики? — Гарри обнял жену.

— Здесь моя мать и вся семья. Я здесь родилась и убегать отсюда не стану. — Она вытерла мокрые от слез щеки. — Я поеду с вами в Булавайо.

Ральф кивнул: ничего другого он от Вики и не ожидал.

— Тогда давайте перекусим и отправимся в путь.

Дорога на север представляла собой весьма унылое зрелище. По обочинам то и дело попадались развалившиеся фургоны, заброшенные во время эпидемии чумы. Парусина висела клочьями, груз растащили, в траве валялись разбитые ящики и ржавые жестянки. Иногда павших волов даже не распрягали, бросая туши вместе с повозкой, и мумифицированные останки лежали, уткнувшись носом в бок в смертельной агонии.

Потом стали появляться признаки недавних трагедий. Посреди дороги стояла одна из пассажирских карет братьев Зедерберг: мулов закололи, на ветвях верблюжьей колючки развесили выпотрошенные тела кучера и пассажиров.

У брода через реку Иньяти остались лишь почерневшие стены фактории. Здесь обычный обряд вспарывания животов мертвецам получил жуткое дополнение: обнаженные тела жены грека — владельца лавки и трех дочерей были выложены рядком на лужайке перед домом, а между ног им воткнули рукоятки дубинок. Самого грека обезглавили: туловище бросили в огонь, голову насадили на копье и выставили посреди дороги.

Проезжая мимо, Ральф закрыл лицо Джонатана полой куртки и прижал мальчика к себе.

Ральф выслал Исази на разведку брода: там ждали матабеле. Держась плотной группой, всадники выскочили на переправу галопом, захватив десяток охранявших ее амадода врасплох и с ходу застрелив четверых. В облаке пыли и порохового дыма маленький отряд взлетел вверх по обрывистому берегу. Ральф вернулся и устроил засаду, но, к его разочарованию, погони не было.

Ночью Ральф держал Джонатана на коленях и спал урывками, постоянно просыпаясь от кошмаров, в которых Кэти кричала, умоляя о пощаде. На рассвете он обнаружил, что, сам того не сознавая, вытащил из кармана шкурку крота и стиснул ее в кулаке. Ральф положил повязку обратно и застегнул карман, словно боялся потерять нечто драгоценное.

Весь день они ехали на север, мимо крохотных золотых приисков одиноких старателей и ферм, где люди пытались наладить жизнь вдали от цивилизации. Некоторые не смогли оказать сопротивление и даже одеться не успели — так и лежали в ночных рубашках. Один малыш прижимал к груди плюшевого мишку, а мертвая мать тянулась к сыну, почти касаясь пальцами залитых кровью кудряшек.

Другие дорого продали свою жизнь: вокруг сожженных домов, словно щепки на лесопилке, валялись трупы матабеле. На одной ферме среди убитых были только амадода, и от дома шли на север следы копыт и колес повозки.

— Андерсоны сумели отбиться! — сказал Ральф. — Господи, лишь бы им удалось добраться до Булавайо!

Вики хотела поехать по старой дороге, мимо миссии Ками, но Ральф не согласился.

— Если твои там, то уже поздно. Ты сама видела, что произошло в других местах. А если им удалось спастись, то они наверняка в Булавайо.

Утром третьего дня небольшой отряд въехал в Булавайо. 3aграждения раздвинули, пропуская всадников внутрь огромного лагеря на городской площади. Горожане столпились вокруг вновь прибывших, выкрикивая вопросы:

— Войска уже идут?

— Когда придет армия?

— Вы не видели моего брата? Он работал на шахте Антилопы…

— Что нового?

Заметив Робин на крыше одного из фургонов, Вики расплакалась — впервые после отъезда с шахты Харкнесса. Элизабет пробилась сквозь толпу к Ральфу.

— А Кэти? — спросила она.

Ральф покачал головой и увидел в глазах цвета дикого меда отражение собственного горя. Элизабет сняла Джон-Джона с седла.

— Я позабочусь о нем, — тихо пообещала она.

Семейство расположилось в фургоне, который под руководством Робин и Луизы превратился в уютное, хотя и тесноватое жилище.

В первый день мятежа Луиза и Ян Черут встревожились, обнаружив, что все слуги-матабеле исчезли. Вскоре мимо Кингс-Линн пронесся один из оставшихся в живых после нападения на шахту Виктории, на полном скаку выкрикивая почти невнятное предупреждение. Луиза и готтентот немедленно погрузили в фургон все необходимое — консервы, одеяла, патроны — и поехали в Булавайо. Ян Черут правил лошадьми, Луиза сидела в фургоне с ружьем в руках. Дважды они видели издалека небольшие вооруженные отряды матабеле, однако нескольких выстрелов вполне хватило, чтобы отбить у них охоту приблизиться. Ян Черут и Луиза добрались до Булавайо одними из первых, причем не с пустыми руками, и теперь семейству не приходилось надеяться на гостеприимство горожан в отличие от многих других беженцев, которые прибыли в город на взмыленной лошади и с разряженным ружьем.

Под навесом возле фургона Робин устроила амбулаторию и по просьбе осадного комитета занялась вопросами гигиены и санитарных условий в лагере. Луиза, как прирожденный лидер, взяла на себя руководство женщинами: установила систему сбора и распределения продуктов и прочих необходимых припасов, раздала полдюжины сирот по приемным семьям и организовала все остальное — от комитета по развлечениям до уроков по обращению с огнестрельным оружием для тех дам, которые этого не умели.

Ральф предоставил Вики сообщить Робин о смерти Кэти, передал Джонатана под опеку Элизабет и пошел искать представителей осадного комитета. К фургону он вернулся уже в темноте.

Как ни странно, в лагере царило почти праздничное оживление. Несмотря на то что многие семьи потеряли близких, несмотря на сгущающуюся угрозу нападения окруживших город импи, дети задорно носились между фургонами, где-то весело играла губная гармошка, смеялись женщины, ярко горели костры — можно было подумать, что город собрался на пикник.

Элизабет искупала Джонатана и Роберта, и от порозовевших мальчишек пахло карболовым мылом. Пока они ужинали за столом, Элизабет рассказывала им сказку, от которой у них разгорелись глазенки.

Ральф с благодарностью улыбнулся девушке и кивком подозвал к себе Гарри Меллоу.

Мужчины пошли по лагерю, словно прогуливаясь, и Ральф тихо рассказывал на ухо Гарри:

— Осадный комитет неплохо справляется. Они уже провели перепись — по их данным, в лагере тысяча пятьсот сорок семь человек, из них девятьсот пятнадцать мужчин. Оборону города наладили хорошо, но, похоже, ни о чем другом они и не думают. Очень обрадовались, узнав, что в Кимберли и Кейптауне знают об их положении. С начала мятежа я стал первым, кто принес новости из-за пределов Родезии… — Ральф затянулся сигаретой. — Кажется, они решили, что теперь все будет хорошо — как будто пара кавалерийских полков уже идет им на помощь. Но мы-то знаем, что это не так.

— Армия сюда доберется через несколько месяцев, не раньше.

— Джеймсон с его офицерами отправлен в Англию, где их будут судить. Родса тоже вызвали в суд. — Ральф покачал головой. — Есть новости и похуже — племена машона восстали вместе с матабеле.

— О Господи! — Гарри замер и вцепился в руку Ральфа. — Вся страна взбунтовалась — причем одновременно? Мятеж явно тщательно спланирован.

— В долине Мазоэ и вокруг Форт-Солсбери шли серьезные бои.

— Ральф, сколько людей перебили восставшие дикари?

— Никто не знает. Везде разбросаны сотни ферм и шахт. Скорее всего погибло не менее полутысячи человек.

Дальше они шли молча. Часовой окликнул их, но потом узнал Ральфа.

— Мистер Баллантайн! Я слышал, вы сумели прорваться. Когда придут солдаты?

— «Когда придут солдаты?» — пробормотал Ральф, миновав часового. — Все только об этом и говорят — от осадного комитета до последнего горожанина.

Они дошли до дальнего конца лагеря, и Ральф тихо поговорил с охранником у ворот.

— Ладно, мистер Баллантайн, только глядите в оба. Эти кровожадные дикари кругом кишмя кишат.

Ральф и Гарри вышли в город — там не было ни души, все горожане собрались в укрепленном лагере. Мазанки с тростниковыми крышами стояли пустые и темные. Мужчины пошли по широкой центральной улице и остановились на окраине, где кончались постройки.

— Прислушайся! — сказал Ральф.

Возле речки Умгуза тявкнул шакал, другой отозвался из зарослей акации к югу от города.

— Шакалы, — пожал плечами Гарри.

Ральф помотал головой:

— Это матабеле!

— Ты думаешь, они нападут на Булавайо?

Ральф молчал, напряженно вглядываясь в ночную темноту и что-то перебирая пальцами, словно четки.

— Там ждут тысяч двадцать амадода, — наконец заговорил он. — Мы заперты здесь, и как только подойдут все импи и матабеле наберутся храбрости, они нападут. Задолго до того, как сюда подоспеют наши войска.

— Какие у нас шансы устоять?

Ральф обернул то, что он держат в руках, вокруг пальца, и Гарри увидел, что это полоска меха.

— В лагере четыре пулемета… Шестьсот женщин и детей и половина из девятисот мужчин небоеспособны. Лучший способ защитить Булавайо — не прятаться в лагере, ожидая нападения матабеле… — Ральф развернулся, и друзья пошли обратно по безмолвной улице. — Мне предложили войти в состав осадного комитета, но я сказал, что терпеть не могу осады.

— Ральф, что ты собираешься делать?

— Соберу небольшой отряд из тех, кто знает обычаи и земли матабеле, кто умеет метко стрелять и говорит на исиндебеле достаточно хорошо, чтобы сойти за местного. Мы пойдем в холмы Матопо — или где там прячутся эти гады — и перебьем их.

Исази привел четырнадцать человек: все — зулусы с юга, погонщики и кучера из компании Зедербергов, раньше работавшие на транспортную компанию Ральфа, а теперь застрявшие в Булавайо после эпидемии скота.

— Я знаю, что вы прекрасно управляетесь с упряжкой из восемнадцати волов, — сказал Ральф, пуская по кругу красную жестянку с лучшим нюхательным табаком. — Я знаю, что любой из вас может съесть столько кукурузной каши, сколько весит сам, и залить ее таким количеством пива, что и носорог на ногах не устоит, а вот драться-то вы умеете?

Исази ответил за всех — терпеливо, словно объясняя туповатому ребенку:

— Мы — зулусы.

Других объяснений не требовалось.

Ян Черут привел шестерых: все из Кейптауна, готтентоты с примесью бушменской крови, как и сам Ян Черут.

— Это мой племянник Грутбум, Большое Дерево. — На взгляд Ральфа, парень был скорее похож на верблюжью колючку из пустыни Калахари: такой же темный, сухощавый и колючий. — Он служил капралом в Пятьдесят втором пехотном в форте Кейптауна.

— И что же заставило его уехать из Кейптауна?

— Случилось разногласие из-за одной леди, кое-кому вспороли брюхо — а обвинили в этом злодействе моего славного племянника, — огорченно ответил Ян Черут.

— Значит, убил не он?

— А кто же еще? Он лучше всех владеет ножом — не считая меня, конечно, — скромно заметил Ян Черут.

— Почему ты хочешь убивать матабеле? — спросил Ральф молодого человека на исиндебеле.

Тот свободно ответил на том же языке:

— Потому что я это умею и люблю.

Кивнув, Ральф повернулся к следующему.

— Возможно, он связан со мной еще более тесными родственными связями, — представил юношу Ян Черут. — Его зовут Таас, мать у него настоящая красавица. Она когда-то владела знаменитым подпольным кабачком у подножия Сигнальной горы, выше кейптаунских доков. Одно время мы с ней были очень близкими друзьями, но ведь дама имела много друзей.

Кандидат в новобранцы отличался плоским носом, высокими скулами, монгольскими глазами и такой же гладкой желтоватой кожей, как у Яна Черута. Если парень действительно приходился коротышке-готтентоту незаконнорожденным сыном да еще и вырос в заслужившем дурную славу портовом районе Кейптауна, то драться он явно умеет.

Ральф кивнул.

— Пять шиллингов в день, — сказал он. — И бесплатный гроб, если попадешься в руки матабеле.

Уходя на юг, Джеймсон забрал с собой сотни лошадей. Матабеле захватили всех коней на фермах. Сто шестьдесят всадников под командованием Мориса Гиффорда поехали по окрестным фермам и шахтам, чтобы привезти в Булавайо тех, кто сумел отбиться и теперь оказался отрезан. Большинство оставшихся лошадей забрал капитан Джордж Грей для своего конного отряда. Ральф привел с собой четырех прекрасных скакунов, потом ему удалось купить еще шесть по бешеной цене в сто фунтов: на рынке в Кимберли такому коню красная цена — пятнадцать фунтов, но выбора не было.

Далеко за полночь под фургоном, в котором спали Робин, Луиза, близнецы и мальчики, Ральф лежал без сна с закрытыми глазами. Рядом мерно дышал Гарри Меллоу. Погруженный в раздумья Ральф все же не утратил бдительности и почувствовал в темноте чье-то присутствие. Сначала появился запах: пахло дымком костра, дублеными шкурами и жиром, которым воины-матабеле смазывают тело.

Ральф сунул правую руку под седло, служившее подушкой, и пальцы стиснули шероховатую рукоять револьвера.

— Хеншо! — прошептал незнакомый голос.

Левой рукой Ральф схватил толстую жилистую шею, а правой воткнул дуло револьвера в тело незнакомца.

— А ну, живо! Говори, кто такой, пока я тебя не пристрелил! — шепотом велел он.

— Я слышал, что ты сильный и быстрый. — Мужчина тоже ответил шепотом, но на исиндебеле. — Теперь я в это верю.

— Ты кто?

— Я привел тебе славных бойцов и знаю, где раздобыть лошадей.

— Почему ты пришел тайком, как вор?

— Потому что я матабеле и белые убили бы меня, если бы обнаружили. Я отведу тебя туда, где ждут остальные.

— Ты понимаешь, что я убью тебя, если ты замыслил предательство?

— Понимаю, — ответил матабеле.

Ральф осторожно выпустил его и потянулся за сапогами.

Мужчины выскользнули из лагеря и пошли по безлюдному городу. Незнакомец был ростом с Ральфа и тяжелее. На правой щеке, под глазом, блеснул в свете луны шрам.

Во дворе дома на самой окраине Булавайо, почти на открытой местности, но под защитой стены, которой хозяйственный владелец огородил свой участок, ждали двенадцать амадода: одни одеты в меховые юбки, другие — в рваную европейскую одежду.

— Что это за люди? — требовательно спросил Ральф. — И ты сам кто такой?

— Меня зовут Эзра, я был сержантом у Сияющего Глаза, которого убили в холмах Ками. Все эти люди служат в туземной полиции.

— Полицию компании распустили, забрав оружие, — возразил Ральф.

— Верно, оружие у нас забрали. Сказали, что не доверяют нам, что мы можем перейти на сторону мятежников.

— И почему же вы не переходите? — поинтересовался Ральф. — Некоторые так и сделали. Говорят, сто полицейских ушли, прихватив с собой винтовки.

— Мы не можем, даже если бы захотели, — покачал головой Эзра. — Ты слышал про убийство двух женщин возле реки Иньяти? Двух девушек-матабеле по имени Руфь и Имбали, Маленький Цветок?

— Да, припоминаю что-то, — нахмурился Ральф.

— В их смерти виноваты эти люди, а я был их сержантом. Индуна Ганданг приказал захватить нас живыми. Он хочет собственными глазами увидеть, как мы умрем.

— Мне нужны люди, которые могут убивать женщин матабеле с такой же легкостью, с какой матабеле убивают наших, — кивнул Ральф. — А что ты говорил про лошадей?

— Я знаю место в горах, где матабеле держат лошадей, захваченных в Эссексвейле и Белингве.

Задолго до наступления комендантского часа члены отряда Ральфа незаметно, поодиночке и парами, выскользнули из лагеря. Ян Черут и его парни привели с собой лошадей. К тому времени, когда Ральф и Гарри Меллоу неспешно пошли по главной улице, делая вид, что прогуливаются Перед ужином, все остальные уже собрались в огороженном садике на окраине города.

Сержант Эзра принес меховые юбки, ассегаи и дубинки. Ян Черут приготовил густую пасту из говяжьего жира и сажи. Ральф, Гарри и готтентоты разделись догола и стали смазывать друг друга вонючей смесью, особо тщательно покрывая ею уши, колени и локти, а также кожу вокруг глаз, где ее белизна больше всего заметна. Все переоделись в меховые юбки амадода. Светлые волосы выдали бы Ральфа и Гарри, поэтому им пришлось надеть головные уборы из черных перьев. Исази и Ян Черут натянули на копыта лошадей чехлы из сыромятной кожи.

Зазвонил колокол англиканской церкви, возвещая наступление комендантского часа. Ральф отдал последние приказы, используя исиндебеле, — теперь до конца операции они будут говорить только на этом языке.

Из города отряд вышел в темноте: солнце уже село, а луна еще не взошла. Сыромятные чехлы заглушали стук лошадиных копыт, матабеле Эзры бежали рядом со всадниками, бесшумно ступая босыми ногами.

Через час Ральф негромко отдал короткий приказ, и пешие воины ухватились за стремена всадников — лошадей погнали галопом. Отряд шел на юго-восток. На горизонте, словно крепостные стены, показались освещенные луной вершины холмов Матопо.

Вскоре после полуночи Эзра пропыхтел:

— Здесь!

Ральф привстал в стременах и поднял правую руку — отряд собрался тесной группой, и всадники спешились. Таас взял поводья коней. Ян Черут лично проверил оружие своих бойцов.

— Я заставлю их встать спиной к костру, — прошептал Ральф Яну Черуту. — Жди моего сигнала.

Ральф улыбнулся Исази — белые зубы ослепительно блеснули на смазанном черной пастой лице.

— Пленных не брать. Спрячьтесь поблизости, но берегитесь пуль Яна Черута.

— Хеншо, я хочу пойти с вами, — заговорил Гарри Меллоу на исиндебеле. Ральф ответил ему на том же языке:

— Ты стреляешь лучше, чем говоришь. Иди с Яном Черутом.

По приказу Ральфа все надели ожерелья из белых коровьих хвостов — это был отличительный знак, чтобы не перебить друг друга в пылу схватки. Ральф добавил к своему наряду еще одно украшение: из сумки на поясе он достал полоску меха крота и повязал ее на бицепс. Подхватив тяжелый ассегай и дубинку из свинцового дерева, он кивнул Эзре:

— Веди!

Матабеле гуськом побежали вниз по склону, Ральф шел вторым. Завернув за уступ, они увидели красноватый отблеск костра в долине. Ральф обогнал Эзру, набрал побольше воздуха и запел один из боевых напевов импи Инсукамини:

Подними камень, под которым спит змея.

Подними камень и выпусти мамбу на волю.

У мамбы Машобане клыки из стали.

За спиной Ральфа матабеле подхватили припев мелодичными голосами. Звук эхом отразился от холмов и разбудил людей в долине. Со спальных подстилок поднялись обнаженные фигуры, в костры подбросили хвороста, и красноватое зарево осветило снизу кроны акаций, раскинувшиеся над лагерем, будто цирковой шатер.

По словам Эзры, лошадей охраняли около сорока амадода, но у костров собралось куда больше воинов. Каждую секунду из темноты выходили все новые фигуры — часовым хотелось посмотреть на причину суматохи. Именно на это Ральф и рассчитывал: пусть все соберутся в кучу, тогда стрелкам легче будет целиться и одна пуля уложит трех-четырех человек.

Ральф легким бегом приблизился к лагерю и оборвал песню.

— Кто здесь командует? — властно и громко спросил он. — Пусть он выйдет вперед — я принес приказ Ганданга.

Из рассказа Робин о бойне на холмах Ками Ральф знал, что старый индуна был одним из вождей мятежников. Расчет оказался верным: имя произвело впечатление.

— Я Мазуи, — почтительно выступил вперед один из амадода. — Я жду приказа Ганданга, сына Мзиликази.

— Здесь стало небезопасно: белые узнали, где мы держим лошадей. На рассвете их нужно увести глубже в холмы, — заявил Ральф. — Я покажу куда.

— Мы сделаем, как приказано.

— Где лошади?

— В краале. Мои амадода охраняют их от львов.

— Пусть здесь соберутся все дозорные, — велел Ральф.

Командир прокричал приказ и с любопытством повернулся к гостю:

— Какие новости? Что слышно о сражениях?

— Была великая битва!

Ральф принялся плести небылицы, согласно традиции изображая схватку: он подпрыгивал и с криками размахивал ассегаем.

— Так мы напали на всадников сзади, вот так мы кололи копьями…

Матабеле из его отряда хором выдохнули «Й-и-е!» и тоже запрыгали вместе с Ральфом.

Слушатели зачарованно наблюдали, начиная притопывать и раскачиваться в такт с танцующими. Все часовые и дозорные подтянулись с окраин лагеря в центр: из темноты больше никто не появлялся. Ральф прикинул, что в лагере было сто — сто двадцать воинов — против отряда из сорока человек. Не такие уж плохие шансы, если учесть, что Ян Черут и его парни — первоклассные снайперы, а Гарри Меллоу стоит пяти обычных стрелков.

Где-то поблизости на склоне горы закричал козодой — мелодичный переливчатый крик был тем самым сигналом, которого ждал Ральф. Похоже, Ян Черут точно выполнил приказ и занял такую позицию, чтобы силуэты амадода четко выделялись на фоне костра.

Притворяясь, что продолжает танец, Ральф, подпрыгивая и притопывая, сдвинулся вбок — теперь от ближайшего матабеле его отделяло расстояние в добрых двадцать шагов. Внезапно он застыл на месте, раскинув руки в стороны и глядя на зрителей исступленным взглядом. Воцарилась полная тишина. Ральф медленно поднял руки над головой и замер на мгновение, словно статуя воинственного героя: мышцы рук и торса напружинились, голова гордо поднята, намазанное жиром тело блестит, юбка из хвостов виверр свисает до колен, на шее ожерелье из белых коровьих хвостов — талисман, охраняющий от смерти, рыскающей в темноте. Гримаса ярости на смазанном черной пастой лице зачаровала зрителей, танцы и пение тоже сыграли свою роль: отвлекли амадода и заглушили случайные шорохи, которые могли выдать зулусов и готтентотов, занимающих позиции вокруг лагеря.

Ральф вдруг издал пронзительный вопль, заставивший амадода вздрогнуть, и опустил руки, подавая сигнал Гарри и Яну Черуту.

Темноту разорвал оружейный залп. Выстрелы пришлись почти в упор по обнаженным телам: единственная пуля пробивала живот одного воина, грудь другого и спину третьего, останавливаясь лишь тогда, когда свинец разбивался на кусочки о крепкие кости таза или бедра.

Не ожидавшие нападения матабеле бесцельно заметались, получив три залпа в упор из многозарядных «винчестеров». Больше половины воинов остались лежать на земле, а многие из убегающих были ранены. Беглецы нарвались на зулусов Исази, словно поток воды на плотину. Зулусы вонзили сталь в тела врагов — раздались громкие крики «Нги дхла" — Я насытился!» и вопли умирающих.

Амадода пришли в себя и плечом к плечу бросились на немногочисленных зулусов. Именно этого момента и выжидал Ральф: он повел своих матабеле в атаку на беззащитный тыл сражающихся воинов.

Давным-давно, еще подростком на алмазных приисках в Кимберли, Базо научил друга искусству обращения с копьем, и теперь Ральф пользовался ассегаем не хуже амадода. Но одно дело упражняться, размахивая копьем в воздухе, и совсем другое — воткнуть лезвие в живое тело.

Ральф не ожидал ничего подобного: вонзенный наконечник с усилием вошел в плоть и заскрипел по кости — умирающий забился в агонии, и древко едва не вырвалось из рук. Ощущение было чем-то похоже на то, как дергается удилище, когда ловят идущего на нерест лосося. Ральф автоматически повернул копье в теле, как учил Базо, чтобы нанести максимальные повреждения и высвободить лезвие. Выдернув ассегай из поверженного врага, Ральф впервые в жизни почувствовал, как хлынувшая из раны кровь противника забрызгала лицо и грудь. Переступив через забившегося в судорогах умирающего, Ральф разил копьем снова и снова. Запах крови и крики сводили с ума, но это было холодное яростное безумие, обостряющее зрение. Мгновения смертельной схватки растягивались, позволяя с легкостью отразить удар и вонзить лезвие в грудь врага, в ямку между ключицами.

Из пробитого горла со свистом вырвался воздух, противник уронил ассегай и голыми руками схватился за наконечник копья Ральфа. Тот рванул копье на себя, и острое как бритва лезвие до кости рассекло пальцы матабеле — руки безжизненно упали, и воин рухнул на колени.

Ральф перепрыгнул через него и приготовился нанести новый удар.

— Хеншо! — закричали ему в лицо. — Это же я!

Сквозь кровавую пелену безумия, застилавшую глаза, Ральф разглядел ожерелье из белых коровьих хвостов и сдержал удар — две линии нападающих встретились.

— Все кончено! — пропыхтел Исази.

Ральф изумленно огляделся. Схватка закончилась в мгновение ока. Он помотал головой, стряхивая холодную ярость и жажду крови.

Амадода были повержены, лишь некоторые слабо подергивались и стонали.

— Исази, прикончите их! — велел Ральф.

Зулусы принялись за дело, быстро ощупывая тела в поисках пульса на шее: если сердце еще билось, в него вонзалась сталь.

— Ральф! — Гарри мчался со склона холма впереди готтентотов Яна Черута. — Черт побери, вот это…

— Говорить только на исиндебеле! — предупредил Ральф и, повысив голос, приказал: — Лошадей заберем прямо сейчас. Принесите запасные уздечки!

В загоне, огороженном колючими ветками, обнаружились пятьдесят три крепкие лошади — большинство с клеймом БЮАК. Пешие зулусы и матабеле выбрали себе по коню, остальных повели в поводу.

Тем временем кейптаунские ребята споро и ловко, как прирожденные разбойники, прошлись по бивуаку матабеле, выбирая пригодные к использованию ружья и бросая в костер древние карабины «мартини-генри», мушкеты и дубинки; лезвия ассегаев переламывали в развилке ветвей дерева. Найденные в лагере столовые приборы, посуда и европейская одежда доказывали, что этот импи принимал участие в грабежах в начале восстания. Награбленное добро тоже побросали в костер.

Через час после того, как прозвучал первый выстрел, маленький отряд пустился в обратный путь. На этот раз все ехали верхом, запасных лошадей вели следом.

В предрассветном сумраке Ральф и Гарри первыми проскакали по главной улице Булавайо. Они кое-как отскребли с лица большую часть черной краски, но на всякий случай, чтобы перепуганные часовые не вздумали стрелять, несли флаг, сделанный из белой майки Гарри.

Ошеломленные обитатели лагеря вскочили с постелей, забросав прибывших вопросами. Едва осажденные поняли, что маленький отряд совершил первую успешную вылазку против убийц и поджигателей, поднялось радостное оживление, которое быстро перешло в истерический восторг.

Вики и Элизабет с гордостью кормили мужчин завтраком, приготовив каждому двойную порцию из выделенного рациона, а к Ральфу и Гарри не прекращалось паломничество. Приходили доброжелатели, заплаканные вдовы приносили яйца или свежеиспеченный пирог, мальчишки с завистью таращились на героев, а юноши нетерпеливо спрашивали: «Это здесь записывают в отряд Баллантайна?»

Джуди принялась обрабатывать бедного муженька дубинкой, и зрители завопили от восторга. Сидевшие в передних рядах дети хлопали в ладоши, глядя, как сыплются удары на уродливый горб Панча и его деревянную голову, украшенную шапкой с бубенцами.

Не поддаваясь всеобщему настрою, раскрасневшийся Джон-Джон подпрыгивал на коленях отца с искаженным от ярости лицом.

— Дай ей сдачи! Она всего лишь девчонка!

— Вот уж истинный Баллантайн! — Ральф с трудом удерживал сына, который рвался ввязаться в драку на стороне униженных представителей сильного пола.

Рядом сидела Элизабет, держа на коленях Роберта. Болезненный мальчик вдумчиво сосал палец, точно старый гном трубку. В противоположность ему лицо Элизабет светилось детской радостью. Разрумянившаяся, с сияющими глазами, она весело поощряла Джуди.

Блестящий завиток выбился из гребня и упал на нежную бархатистую кожу виска, обвивая розовое, изящной формы, ухо — настолько тонкое, что в лучах солнца оно просвечивало насквозь, будто сделанное из фарфора. В густых темных локонах вспыхивали красноватые искорки.

Ральф отвлекся от кукольного представления, сквозь кудри Джонатана незаметно наблюдая за девушкой, которая смеялась мурлыкающим горловым смехом, легким и непринужденным. Ральф засмеялся вместе с ней. Она повернула голову — на мгновение он заглянул в глаза Элизабет: в бездонной глубине блестели золотистые крапинки. Длинные ресницы опустились, словно темная шторка, и девушка торопливо перевела взгляд на дерущихся кукол — смеяться она перестала, щеки залил жаркий румянец, губы задрожали.

Потрясенный Ральф, испытывая непонятное чувство вины, тоже смотрел на сцену, хотя толком ничего не видел. Пьеса закончилась, и, к полному удовлетворению Джонатана, полицейский в синей каске увел Джуди, чтобы строго ее наказать. Из-за полосатого занавеса, раскланиваясь и держа кукол в руках, вышел низенький добродушный счетовод городского магазинчика.

— Он похож на мистера Киплинга, — прошептала Элизабет. — И воображение у него такое же буйное и кровожадное.

Ральфа охватила благодарность за то, что девушка так легко развеяла внезапно вспыхнувшую неловкость. Он подхватил мальчиков на руки и, пробираясь сквозь редеющую толпу зрителей, пошел домой.

Сидя на плече отца, Джонатан щебетал, как целая стая птиц, объясняя Бобби тонкости кукольной пьесы, которые были доступны лишь такому изощренному уму, как его собственный. Ральф и Элизабет молчали.

Возле фургона Ральф опустил мальчиков на землю, и они резво унеслись прочь. Элизабет неохотно пошла следом, но Ральф остановил ее. Девушка с готовностью обернулась.

— Не знаю, что бы я без тебя делал… Ты мне очень помогла… — Он замялся. — Без Кэти… — Увидев в глазах Элизабет боль, он торопливо сменил тему: — Я просто хотел поблагодарить тебя за все.

— Не за что, — тихо ответила она. — Если тебе что-то нужно, я всегда готова помочь.

Элизабет хотела сказать что-то еще, но самообладание ей изменило, губы задрожали, она резко отвернулась и пошла вслед за мальчиками в фургон.

Ральф купил виски по бешеной цене, нацарапав на этикетке от консервной банки чек на двадцать фунтов стерлингов. Пряча бутылку под курткой, он пронес ее к костру, где Исази, Ян Черут и Эзра сидели отдельно от своих людей.

Выплеснув остатки кофе, мужчины протянули эмалированные кружки за щедрой порцией виски и в молчании потягивали согревающую тело жидкость, глядя в пламя костра.

Наконец Ральф кивнул сержанту Эзре.

— Ганданг и его импи Иньяти — численностью в тысячу двести человек, все опытные воины — по-прежнему в холмах Ками. Ниже Табас-Индунас стоит лагерем Бабиаан с шестьюстами амадода. Сюда он может добраться за час… — Эзра быстро перечислил расположение импи, имена вождей, настроение воинов.

— А где Базо с Кротами? — задал Ральф мучивший его вопрос.

Эзра пожал плечами:

— О них ничего не слышно. Я отправил на их поиски лучших ребят. Никто не знает, куда подевались Кроты.

— Где нанести следующий удар? — размышляя вслух, спросил Ральф. — По Бабиаану в Табас-Индунас или по Заме, который с тысячей воинов засел на дороге в Мангиве?

Исази кашлянул, выражая вежливое несогласие. Ральф поднял на него недоумевающий взгляд.

— Прошлой ночью я сидел у костра воинов Бабиаана, ел с ними и слушал их разговоры, — сказал Исази. — Они говорили о нашей атаке на отряд, охранявший лошадей: индуны предупредили амадода, чтобы в будущем они не доверяли незнакомцам, даже если те одеты в форму боевых отрядов матабеле. Второй раз такой трюк не сработает.

Ян Черут и Эзра одобрительно заворчали. Готтентот перевернул кружку вверх дном, показывая, что она опустела, и многозначительно глянул на стоявшую у ног Ральфа бутылку. Ральф плеснул всем еще виски. Сжав кружку в ладонях, он вдыхал резкий аромат алкоголя, вспоминая смеющихся детей и прелестную девушку, чьи волосы вспыхивали искорками на солнце.

— Женщины и дети матабеле, — хрипло сказал Ральф чужим голосом, — прячутся в пещерах и тайных долинах холмов Матопо. Найдите их!

На берегу ручья пятеро голых мальчуганов, по колено измазанных желтой глиной, со смехом и шутками ковыряли глину заостренными палками и складывали комки в грубо сплетенные корзины из тростника.

Тунгата Зебиве, Искатель того, что было украдено, первым выкарабкался из ручья и потащил тяжелую корзину в тенистое место, где принялся за работу. Остальные с трудом выбрались на берег вслед за ним и уселись кружком.

Из комка глины Тунгата скатал толстую сосиску, потом умело вылепил горб на спине и крепкие ноги. Готовое туловище он аккуратно поставил на кусок сухой коры и занялся головой, сделав рога из красных изогнутых шипов, отломанных с веток эмекса, и глаза из кусочков обкатанного водой кварца. Высунув язык от напряжения, мальчик приладил голову к туловищу на гордо изогнутую шею и откинулся назад, оценивая свое произведение.

— Инкунзи Нкулу! — провозгласил он. — Великий Бык!

Улыбаясь во весь рот, довольный Тунгата отнес глиняного зверя на муравейник, чтобы высушить на солнце. Потом он принялся лепить коров и телят, одновременно высмеивая творения других мальчиков и ехидно улыбаясь в ответ на насмешки друзей.

Танасе незаметно наблюдала за сыном из зарослей. Услышав звонкий детский смех и болтовню, она бесшумно спустилась по тропе в густом кустарнике, и теперь ей не хотелось мешать детям.

Среди горя, страданий и дыма войны казалось, что смех и веселье ушли навсегда. Лишь жизнерадостность детей напомнила Танасе о том, что было раньше, о том, что может вернуться вновь. Ее захлестнула всепоглощающая волна любви, за которой сразу же последовала волна неясного ужаса: захотелось подбежать к сыну, обнять его покрепче и защитить — вот только от чего?

Заметив мать, Тунгата подошел к ней и с застенчивой гордостью показал быка:

— Смотри, что я слепил!

— Какой красавец!

— Это тебе, Умаме!

Танасе взяла подарок.

— Такой славный бык станет отцом многих телят, — сказала она, охваченная невыразимой любовью, от которой на глазах выступили слезы. Танасе зажмурилась, чтобы сын их не заметил. — Пойди вымойся, — велела она. — Пора идти в пещеру.

Тунгата вприпрыжку шел рядом с матерью, все еще мокрый после купания в ручье — черная кожа бархатисто поблескивала. Он заливисто засмеялся, когда Танасе поставила глиняного быка себе на голову и понесла его — спина прямая, бедра покачиваются, уравновешивая груз.

Тропинка спускалась к подножию скалы. Здесь была не настоящая пещера, а просто длинный низкий выступ в склоне горы, образующий естественное убежище, которое использовали с незапамятных времен. Каменная крыша почернела от копоти бесчисленных костров, стену в глубине украшали древние наскальные рисунки, оставленные желтокожими бушменами задолго до того, как Мзиликази привел в эти холмы племя матабеле. Рисунки изображали носорогов, жирафов, антилоп и вооруженных луками охотников с чрезмерно увеличенными гениталиями.

В этом убежище — одном из тайных укрытий матабеле, где прятались женщины и дети в тревожные для племени времена, — собрались почти пятьсот человек. Хотя оно располагалось в ущелье с крутыми склонами, из него вели пять тропинок, скрытых в скалах и узких проходах, поэтому враг не смог бы захватить скрывающихся здесь людей в ловушку.

Протекающий по ущелью ручей давал воду для питья, тридцать молочных коров, выживших во время эпидемии чумы, обеспечивали беглецов молоком. С собой каждая женщина принесла мешок зерна: саранча съела большую часть урожая, но при бережном расходовании припасов должно было хватить на много месяцев.

Внутри убежища женщины занимались своими делами. Одни дробили кукурузные зерна в ступах, выдолбленных из стволов деревьев: тяжелый деревянный пестик поднимали над головой, потом отпускали, позволяя упасть под собственным весом, и, хлопнув в ладоши, заносили для нового удара. Другие плели подстилки из коры, выделывали шкуры или нанизывали керамические бусы. В воздухе висел голубоватый дымок костра, стоял мелодичный гул женских голосов, в который вливался лепет голых малышей, ползающих по каменному полу или присосавшихся к материнской груди.

В дальнем конце убежища Джуба передавала двум дочерям и новой жене одного из сыновей секреты варки пива. Вымоченные в воде зерна проса проросли, и теперь надо было их высушить и смолоть. Поглощенная нелегкой задачей, Джуба заметила присутствие старшей невестки и старшего внука только тогда, когда они оказались совсем рядом. Подняв взгляд, Джуба расплылась в улыбке.

Танасе почтительно встала перед свекровью на колени:

— Матушка, мне нужно поговорить с тобой.

Джуба попыталась встать, но громадный вес придавливал ее к земле. Дочери подхватили мать с двух сторон под локти и помогли ей подняться. Оказавшись на ногах, Джуба двигалась с удивительной легкостью. Она подхватила Тунгату на руки и пошла по тропе. Танасе последовала за ней.

— Базо послал за мной, — сказала Танасе. — Индуны не могут прийти к согласию, и Базо хочет, чтобы я истолковала слова Умлимо. Без этого наша борьба сведется к спорам и нерешительности. Мы потеряем то, чего добились с таким трудом.

— Тогда ты должна идти, дитя мое.

— Мне нужно идти очень быстро, я не могу взять с собой Тунгату.

— Пусть малыш остается здесь, я за ним присмотрю. Когда ты уходишь?

— Прямо сейчас.

Джуба со вздохом кивнула:

— Ну что же, иди.

— Слушайся бабушку! — тихо велела Танасе, погладила сына по щеке и растворилась, словно тень, за поворотом узкой тропы.

Танасе прошла сквозь проход в скалах, охранявших долину Умлимо. Она путешествовала одна, наедине со своими воспоминаниями об этом месте — и они были не из приятных. Танасе двигалась легко и прямо, грациозная, как антилопа, высоко держа голову на длинной лебединой шее.

Обостренное восприятие бывшей пророчицы немедленно ощутило атмосферу недовольства и напряженности, висевшую над хижинами в долине, словно ядовитые испарения над малярийным болотом. Склонившись перед Базо в почтительном приветствии, Танасе почувствовала в муже злость и раздражение: она хорошо знала, что означают желваки на его скулах и краснота в глазах.

Индуны разделились на две группы: на одной стороне сидели старики, на другой — молодые и упрямые во главе с Базо. Подойдя к группе старших вождей, Танасе склонилась перед Гандангом и его седыми братьями, Сомабулой и Бабиааном.

— Я вижу тебя, дитя мое, — торжественно ответил Ганданг на ее приветствие и сразу же открыл причину приглашения: — Мы хотим, чтобы ты разъяснила нам значение последнего пророчества Умлимо.

Такая прямолинейность говорила о чрезвычайной важности события.

— Отец мой и господин, я больше не вхожу в круг посвященных…

Ганданг нетерпеливо отмахнулся от возражений.

— Ты понимаешь в этом больше, чем кто-либо еще за пределами той жуткой пещеры. Выслушай слова Умлимо и растолкуй их нам.

Она согласно склонила голову, одновременно слегка повернувшись, чтобы краем глаза видеть мужа.

— Пророчество Умлимо гласит: «Только глупый охотник закрывает выход пещеры, из которой пытается сбежать раненый леопард», — сказал Ганданг, и его братья согласно кивнули, подтверждая точность цитаты.

Прикрыв глаза густыми ресницами, Танасе чуть повернула голову, чтобы видеть правую руку Базо, лежавшую на обнаженном бедре. Она когда-то научила мужа основам тайного языка знаков посвященных. Базо согнул указательный палец, прижав его кончик к большому, — это был приказ молчать. Танасе сделала знак согласия и подняла голову.

— Это все, что сказала Умлимо, мой господин?

— Нет, — ответил Ганданг. — Она дала еще одно предсказание: «Горячий ветер с севера должен сжечь сорняки в полях, прежде чем можно будет снова сажать кукурузу. Ждите северный ветер». Растолкуй нам слова Умлимо.

Индуны нетерпеливо склонились вперед.

— Пророчества Умлимо никогда не могут быть поняты сразу. Я должна подумать.

— Когда ты дашь нам ответ?

— Как только получу его.

— Завтра утром? — настаивал Ганданг.

— Может быть.

— Тогда ты проведешь ночь в одиночестве, чтобы никто не мешал твоим размышлениям, — приказал вождь.

— А как же мой муж? — возразила Танасе.

— В одиночестве! — сурово повторил Ганданг. — У дверей хижины будет стоять охранник.

Воин, поставленный охранять Танасе, был молод и не женат, что делало его гораздо восприимчивее к чарам прекрасной женщины. Он принес чашку с едой, и Танасе подарила ему такую улыбку, что юноша замешкался у дверей. Она предложила ему лакомый кусочек еды, и амадода, бросив виноватый взгляд наружу, взял из ее рук угощение.

Пища оказалась на вкус странно горькой, и все-таки, не желая обидеть женщину, он мужественно проглотил кусочек. Женская улыбка таила в себе обещания того, о чем юноша не смел и подумать, однако, попытавшись ответить на откровенные шуточки, он почувствовал, что язык заплетается и неожиданно навалившаяся усталость заставляет сомкнуть глаза — всего на секундочку.

Танасе закрыла сосуд из рога, который прятала в ладони, и тихонько перешагнула через спящего охранника. Возле ручья на ее свист из темноты безмолвно вышел Базо.

— Скажи мне, господин, что я должна сделать, — прошептала Танасе.

Когда она вернулась в хижину, охранник все еще сладко спал. Она усадила его в дверях, положив ассегай на колени. Утром у юноши будет болеть голова, но вряд ли ему захочется рассказать индунам, как он провел ночь.

— Я долго размышляла над словами Умлимо, — сказала Танасе, опускаясь на колени перед вождями. — И поняла, какой смысл заключен в пророчестве о глупом нерешительном охотнике.

Ганданг, догадавшись, куда она клонит, нахмурился, однако Танасе и глазом не моргнула.

— Разве храбрый и умелый охотник не вошел бы в пещеру, где прячется зверь, и не убил бы его?

Один из старших вождей недовольно зашипел и вскочил на ноги.

— А я считаю, что Умлимо советует оставить дорогу на юг открытой, чтобы белые люди могли забрать свое имущество и женщин и навсегда уйти отсюда! — закричал он.

Базо мгновенно поднялся и заговорил, глядя в глаза индуне:

— Белые никогда отсюда не уйдут. Единственный способ избавиться от них — это похоронить!

Молодые вожди согласно закричали, собираясь вокруг Базо, но он поднял руку, и они послушно умолкли.

— Если дорога на юг останется открытой, ею непременно воспользуются — придут войска с пулеметами.

Раздались вопли возмущения и выкрики поддержки.

— Мы и есть тот самый северный ветер, который предсказала Умлимо, именно мы должны выжечь сорняки…

Шум, заглушивший голос Базо, доказывал, как далеко разошлись во мнениях вожди, и Танасе захлестнула волна отчаяния.

Ганданг поднялся. Традиции оказались сильнее, и даже самые необузданные из молодых индун замолчали.

— Мы должны дать белым возможность уйти вместе с женщинами. Мы оставим для них дорогу открытой и будем терпеливо ждать горячий ветер, волшебный северный ветер, который, по обещанию Умлимо, сметет наших врагов…

Один Базо не опустился на корточки, когда заговорил старший вождь, а теперь и вовсе осмелился сделать нечто неслыханное.

— Ты уже дал им достаточно возможностей! — оборвал он отца презрительным тоном. — Ты отпустил женщину из Ками вместе с ее отродьем. Отец, позволь мне спросить тебя: ты предлагаешь нам поступить великодушно или трусливо?

Все онемели: если сын позволяет себе говорить с отцом таким тоном, значит, привычный и знакомый мир рухнул.

Ганданг посмотрел на сына — их разделяли всего несколько шагов, но на самом деле между ними пролегла пропасть, которую невозможно перейти. Старый вождь не изменился в лице и даже мускулом не шевельнул, лишь в глазах засветилось невыразимое страдание, словно он мгновенно постарел на много веков.

— Ты мне больше не сын, — бесстрастно произнес Ганданг.

— А ты мне больше не отец! — ответил Базо и решительно вышел из хижины.

Всадник скакал во весь опор и так резко осадил лошадь, что она вздыбилась, грызя удила.

— Сэр, впереди на дороге большой отряд мятежников! — торопливо доложил разведчик.

— Молодец, солдат! — Достопочтенный Морис Гиффорд, командующий двумя отрядами армии Булавайо, приложил затянутую в перчатку руку к широкополой шляпе. — Поезжай вперед и не своди с них глаз. — Он повернулся в седле. — Капитан Доусон, мы поставим фургоны в круг под теми деревьями — там у «максима» будет хороший угол обстрела. А я возьму пятьдесят всадников и поеду навстречу противнику.

Надо же, им невероятно повезло натолкнуться на мятежников так близко от Булавайо! За несколько недель осмотра окружающей местности Гиффорд и его отряд из ста шестидесяти всадников сумели собрать около тридцати человек, выживших после нападения матабеле на отдаленные селения и фактории, но самих мятежников ни разу не встретили. Оставив Доусона заниматься фургонами, Гиффорд пришпорил коня и поскакал к Булавайо во главе группы из пятидесяти лучших бойцов.

Морис Гиффорд — сын графа, привлекательный молодой аристократ и младший офицер знаменитого-караульного полка — приехал в Африку провести отпуск и немного поохотиться, и тут ему жутко повезло оказаться в гуще восстания туземцев. По всеобщему мнению, достопочтенный Морис Гиффорд был невероятно умным и чертовски славным парнем, который явно далеко пойдет.

На вершине холма он осадил лошадь и поднял правую руку, давая отряду знак остановиться.

— Вон они, сэр! — указал разведчик. — Совсем обнаглели!

Почтенный Морис Гиффорд протер линзы бинокля кончиком шелкового шейного платка и приложил окуляры к глазам.

— Все едут верхом, — пробормотал он. — И лошади у них неплохие. Вот так кучка кровожадных бандитов!

До группы всадников, одетых в боевую форму и вооруженных странной смесью примитивного и огнестрельного оружия, оставалось полмили.

— Отряд, направо и налево цепью растянись! — приказал Гиффорд. — Сержант, мы нападем на них сверху, потом отступим и попытаемся заманить под огонь пулемета.

— Прошу прощения, сэр, — отозвался сержант. — Там впереди вроде белый едет?

Гиффорд снова посмотрел в бинокль.

— Черт побери, действительно белый! — пробормотал он. — Только почему-то одет как дикарь.

Приблизившись, «дикарь» во главе колоритного отряда приветственно замахал:

— Утро доброе, вы, случайно, не Морис Гиффорд?

— Он самый, сэр, — сухо ответил тот. — Позвольте узнать, кто вы такой?

— Баллантайн, Ральф Баллантайн, — дружелюбно улыбнулся «дикарь» и показал на своих спутников: — А это отряд Баллантайна.

Морис Гиффорд с отвращением покосился на «солдат», одетых во что попало — от лохмотьев европейского платья до традиционных нарядов африканцев. Поди разбери, кто такие. Естественный цвет кожи скрывали слои жира и глины, делая всех похожими на матабеле. Лишь Баллантайн оставил лицо чистым — вероятно, для того, чтобы его узнали, — но скорее всего он тоже намажется черной пастой, едва получит то, за чем приехал.

И он не стал откладывать свои требования в долгий ящик.

— Мистер Гиффорд, у меня предписание на реквизицию, — заявил Баллантайн, доставая из поясной сумки сложенный и запечатанный листок.

Гиффорд зубами стянул с руки перчатку, взял бумагу и сломал печать.

— Сэр! Я не могу отдать вам свой «максим»! — воскликнул он, прочитав предписание. — Я обязан обеспечить защиту штатских лиц!

— До Булавайо всего четыре мили, и дорога безопасна: мы только что расчистили ее от матабеле. Вашим людям ничего не угрожает.

— Но… — заикнулся Гиффорд.

— Предписание дано полковником Уильямом Нэпьером, командующим армией в Булавайо. Вы можете обратиться к нему и опротестовать его приказ по возвращении в город. — Ральф по-прежнему улыбался. — А сейчас, простите, время поджимает. Мы заберем пулемет, и больше нам от вас ничего не нужно.

Гиффорд смял листок и с беспомощной злостью посмотрел на Баллантайна.

— Вы и ваши люди одеты в форму противника! — упрекнул он, меняя тему. — Это запрещено военно-судебным кодексом!

— Почитайте кодекс индунам, мистер Гиффорд. Особенно раздел об убийстве гражданских лиц и издевательствах над ними.

— Англичанин не должен опускаться до уровня дикарей, с которыми воюет! — высокомерно отозвался мистер Гиффорд. — Я имел честь познакомиться с вашим отцом, майором Зугой Баллантайном. Он настоящий джентльмен. Любопытно было бы послушать, что бы он сказал о вашем поведении.

— Мой отец вместе с его сообщниками по заговору — все настоящие английские джентльмены, кстати, — предан суду за нападение на дружественную страну. Однако я, безусловно, поинтересуюсь его мнением, как только представится такая возможность. А теперь, мистер Гиффорд, пошлите с нами сержанта, мы заберем «максим», и я с вами распрощаюсь.

«Максим», треножник для него и пулеметные ленты погрузили на вьючных лошадей.

— Как тебе удалось уговорить Нэпьера отдать один из драгоценных пулеметов? — поинтересовался Гарри Меллоу, затягивая ремни на вьюках.

— Ловкость рук! — подмигнул Ральф. — Перо может быть страшнее оружия…

— Ты подделал предписание! — ахнул Гарри. — За такое могут и расстрелять!

— Пусть сначала поймают. — Ральф обернулся к своим людям: — Отряд, по коням! Вперед шагом марш!

Это наверняка был колдун. Морщинистый человечек, ростом не выше Тунгаты и его сверстников, ярко раскрашенный алой, белой и черной краской, вышел из зарослей возле ручья в тайной долине, и дети застыли на месте от ужаса. Прежде чем они пришли в себя и собрались убежать, колдун заржал, как лошадь, заклекотал орлом и закричал, подражая бабуину, одновременно подпрыгивая, размахивая руками и почесываясь. Ужас детей сменился любопытством.

Из мешка на спине пришелец достал огромный леденец и принялся сосать его с громким чмоканьем. Ребятишки, давно не пробовавшие сладкого, подошли поближе, глядя блестящими глазенками. Старик протянул Тунгате кусок сахара, и мальчик, осторожно приблизившись, схватил угощение и торопливо отпрыгнул в сторону. Маленький колдун так заразительно засмеялся, что детвора засмеялась вместе с ним и налетела, расхватывая предложенные леденцы. В окружении смеющихся, хлопающих в ладоши детей незнакомец поднялся по тропе к убежищу.

Женщины, успокоенные веселым детским смехом, столпились вокруг крошки-колдуна, с хихиканьем разглядывая его.

— Ты кто? — спросили самые храбрые. — Откуда ты пришел? Что у тебя в мешке?

В ответ на последний вопрос старик достал цветные ленточки, и женщины помоложе, завизжав от восторга, тут же повязали их на запястья и шеи.

— Я принес подарки и хорошие новости, — захихикал чужак. — Посмотрите, что у меня есть.

У него были стальные гребешки, круглые зеркальца и коробочка, которая играла приятную мелодию. Очарованные женщины окружили пришельца.

— Подарки и хорошие новости! — напевал он.

— Расскажи нам! Расскажи! — хором попросили они.

— Духи предков пришли нам на помощь. Они послали божественный ветер, который уничтожил белых людей, как чума уничтожила скот. Все белые умерли!

— Амакива умерли!

— После них остались чудесные подарки. В Булавайо нет белых людей, зато есть прекрасные вещи для любого, кто хочет их взять. Каждый может взять столько, сколько захочет, но торопитесь! Все матабеле идут туда. Опоздавшим ничего не достанется. Посмотрите, какие красивые отрезы! Там их тысячи. Кто хочет пуговицы? Кому острые ножи? Если хотите их взять, идите за мной! — напевал колдун. — Война закончилась! Белые уничтожены! Матабеле победили! Кто хочет пойти за мной?

— Веди нас! — взмолились женщины. — Мы пойдем за тобой!

Вытаскивая из мешка все новые побрякушки, раскрашенный старик пошел в глубину узкого ущелья. Женщины подхватили малышей, привязав их на спины, позвали детей постарше и поспешили за незнакомцем.

— Идите за мной, дети Машобане! — щебетал колдун. — Время величия пришло. Пророчество Умлимо сбылось. Божественный ветер с севера унес амакива прочь.

Тунгата, вне себя от возбуждения и страха, что ему ничего не достанется, помчался в дальний конец убежища. Увидев знакомую дородную фигуру, он запищал:

— Бабушка! Колдун принес для всех подарки. Пойдем скорее!

За тысячи лет ручей прорезал из глубины ущелья извилистый проход, зажатый с обеих сторон гранитными стенами, густо покрытыми оранжевыми и желтыми лишайниками. Стиснутый в узкой расщелине, ручей падал с уступа в пропасть бурлящим пенистым потоком и вырывался в более широкую долину в предгорьях.

Долина заросла пышной травой цвета поспевающей пшеницы. Тропа прижималась к краю пропасти: с одной стороны был водопад, с другой — отвесная скала. Потом склон становился более пологим, и тропа выходила в нижнюю долину. В размытом дождевыми водами склоне образовались глубокие расщелины, представляющие собой естественные траншеи, и одна из них идеально подходила для установки пулемета.

Ральф поставил двух пулеметчиков на самом краю расщелины. В ящиках рядом с «максимом» было две тысячи патронов к нему. Гарри Меллоу резал ветки колючего кустарника для маскировки пулеметного гнезда, а Ральф измерил шагами расстояние до тропы и установил рядом с ней пирамидку из камня.

— Поставь прицел на триста ярдов, — велел он Гарри, вскарабкавшись обратно.

Затем Ральф прошелся вдоль расщелины, давая указания каждому бойцу и заставляя его повторить их, чтобы убедиться, что приказ понят.

— Когда Ян Черут подойдет к пирамидке из камней, «максим» откроет огонь. Дождитесь этого момента, потом стреляйте по хвосту колонны, постепенно переходя к голове.

Сержант Эзра кивнул, зарядил «винчестер» и прищурился, оценивая силу ветра по колыханию травы и давлению воздуха на щеку. Уперев локоть в край расщелины, он приложил изуродованную шрамом щеку к прикладу.

Ральф вернулся к пулеметной позиции. Гарри Меллоу подкрутил колесико вертикальной наводки, поднимая ствол до отметки расстояния в триста ярдов, повел стволом вправо-влево, проверяя механизм поворота.

— Заряжай! — приказал Ральф.

Таас, назначенный заряжающим, продел в лентоприемник латунный наконечник ленты. Гарри отпустил ручку заряжания, и затвор лязгнул.

— Дергай!

Гарри второй раздернул за рукоятку, протаскивая ленту в механизм, и первый патрон легко вошел в ствол.

— Заряжен и взведен! — доложил Гарри. — Теперь остается только ждать.

Ральф кивнул и, достав из сумки на поясе полоску кротового меха, повязал ее на правый бицепс.

Потянулись минуты ожидания.

На открытом склоне солнце било по обнаженным спинам, намазанным жиром. Пот выступал из закупоренных пор, и мухи роями слетались на влажную кожу.

Солнце достигло зенита, потом начало клониться к закату.

Вдруг Ральф вскинул голову, и все стрелки на склоне зашевелились, словно трава под налетевшим ветерком: издалека донесся шум голосов и эхом отразился от покрытых лишайником скал на выходе из ущелья. Каждый порыв ветра и поворот в каменном проходе усиливали приближающийся звук.

Из ущелья, танцуя, вышла крохотная фигурка. Странные узоры красной, черной и белой краски скрывали черты лица и желтую кожу Яна Черута, но его упругую походку и посадку головы невозможно было не узнать. Мешок он давно выбросил, исчерпав запас безделушек, использованных в качестве приманки.

Готтентот вприпрыжку летел по тропе к каменной пирамидке, а за ним, толкаясь от нетерпения, по трое-четверо в ряд, шли женщины и дети матабеле.

— Их так много… — прошептал Ральф.

Гарри Меллоу не поднимал на него взгляда, уставившись в прицел пулемета. Слой жирной черной пасты скрыл бледность лица, но в глазах стояла боль.

Длинная вереница матабеле еще выходила из ущелья, а Ян Черут уже приближался к каменной пирамидке.

— Приготовиться! — прохрипел Ральф.

Ян Черут, дойдя до пирамидки, вдруг исчез, словно сквозь землю провалился.

— Давай! — сказал Ральф.

Никто из стрелков не шевельнулся, все напряженно смотрели вниз.

— Давай! — повторил Ральф.

Передние ряды матабеле застыли на месте, озадаченные исчезновением Яна Черута, тогда как задние продолжали напирать.

— Огонь! — приказал Ральф.

— Я не могу… — прошептал Гарри, сжимая в руках обе рукоятки пулемета.

— Черт тебя побери! — Голос Ральфа задрожал. — Они распороли Кэти живот и вырвали мою дочь из утробы матери! Стреляй же, кому говорю!

— Не могу… — поперхнулся Гарри.

Ральф схватил его за плечо и, оттолкнув в сторону, сам уселся на место пулеметчика. Подцепив пальцами колечки предохранителей, он одновременно нажал на шершавый спусковой рычаг. «Максим» оглушительно застрекотал, пустые гильзы блестящим потоком хлынули из выбрасывателя.

Джуба не могла угнаться за молодыми женщинами и бегущими детьми. Она все больше отставала, несмотря на отчаянные мольбы Тунгаты:

— Бабушка, мы опоздаем! Пойдем быстрее!

Они еще не дошли до прохода в конце ущелья, а Джуба уже запыхалась и едва стояла на ногах. Жировые складки колыхались от каждого шага, перед глазами плыли пятна.

— Мне нужно отдохнуть, — пропыхтела она и тяжело опустилась на землю.

Отстающие спешили мимо, весело поддразнивая Джубу:

— Матушка, может, тебя понести?

Тунгата подпрыгивал и ломал руки в нетерпении.

— Бабушка! Совсем немного осталось!

В глазах окончательно прояснилось, и Джуба кивнула. Мальчик схватил ее за руки, упираясь изо всех силенок и помогая подняться.

Джуба брела по тропе самой последней. Издалека доносились пение и смех, усиленные раструбом ущелья. Тунгата то мчался вперед, то, подчиняясь чувству долга, бежал обратно.

— Бабушка, ну пожалуйста! — тянул он ее за руку.

Джубе пришлось сделать еще две остановки. Все остальные ушли далеко вперед. Солнечный свет не проникал на дно узкого ущелья: полумрак и холод, исходящий от бурного потока воды, остудили даже нетерпение Тунгаты.

Бабушка и внук вышли из-за поворота и увидели залитую солнечным светом чашу долины.

— Вон они! — облегченно воскликнул Тунгата.

На тропе толпились люди: передние ряды бесцельно топтались на месте, словно колонна муравьев, наткнувшаяся на непреодолимое препятствие.

— Бабушка, скорее, мы еще можем их догнать!

Джуба с трудом выпрямилась и заковыляла навстречу яркому солнечному свету.

В этот момент воздух вокруг ее головы задрожал, будто пойманная под черепом птичка забила крыльями. На мгновение Джубе показалось, что это одно из проявлений усталости, потом она увидела, как сгрудившиеся на тропе люди закружились на месте, словно пылинки, подхваченные вихрем, и стали падать на землю.

Джуба никогда не слышала стрекота пулемета, но хорошо помнила рассказы воинов, сражавшихся на Шангани и Бембези, о трехногих ружьях, которые трещат, как болтливые старухи. Почувствовав внезапный прилив неизвестно откуда взявшихся сил, она подхватила Тунгату на руки и помчалась назад, в ущелье, точно спасающаяся бегством слониха.

Ральф Баллантайн сидел на краю походной койки, перед которой на перевернутом ящике, служившем столом, стояли бутылка виски и эмалированная кружка. Рядом с ними оплывала свеча. Прищурив глаза в неровном свете, он пытался сфокусировать взгляд на открытом дневнике.

Ральф был пьян: за полчаса бутылка опустела наполовину. Он осушил кружку, потом плеснул в нее еще виски. Несколько капель упали на чистый лист бумаги. Ральф смахнул их и в пьяной задумчивости уставился на оставленный ими мокрый след. Помотав головой в попытке стряхнуть хмель, он взял перо, окунул его в чернильницу и аккуратно снял с кончика лишние чернила.

Выведение букв требовало полною сосредоточения. Там, где чернила попадали на влажные пятна алкоголя, вокруг линии расплывалось голубоватое облачко, что невероятно раздражало Ральфа. Он бросил перо и, тщательно контролируя каждое движение, налил кружку до краев и выпил в три глотка. Пустую кружку он зажал между коленями и долго сидел, свесив голову.

Наконец Ральф с трудом поднял глаза и перечитал написанное, шевеля губами, будто первоклассник, читающий букварь.

— Война превращает нас всех в чудовищ.

Он снова потянулся к бутылке, уронил ее, и по крышке ящика растеклась золотисто-коричневая жидкость. Ральф повалился на койку, свесив ноги на пол, закрыл глаза и заслонил лицо рукой.

Элизабет уложила мальчиков спать в фургоне и прилегла на соседнюю койку, стараясь не потревожить спящую мать.

Ужинать Ральф отказался и накричал на Джонатана, посланного позвать отца к семейному столу.

Элизабет лежала под шерстяным одеялом, глядя сквозь щель в парусиновом навесе. У Ральфа все еще горела свеча, хотя в палатке Гарри и Вики свет давно погас. Элизабет закрыла глаза, пытаясь уснуть, но не находила себе места. В конце концов Робин Сент-Джон раздраженно вздохнула и перевернулась на другой бок. Элизабет открыла глаза и вгляделась в узкую щель: свеча по-прежнему горела.

Девушка осторожно выскользнула из-под одеяла: не дай Бог, мать проснется. Закутавшись в шаль, Элизабет бесшумно выбралась наружу и села на дышло фургона. Из-за тонкой парусиновой стенки отчетливо доносилось дыхание Робин: похоже, она крепко уснула, даже начала слегка похрапывать.

Погода стояла теплая, в лагере царила почти полная тишина: в дальнем конце жалобно затявкал щенок, где-то рядом заревел голодный младенец, которого быстро успокоили, приложив к материнской груди. Два часовых встретились на углу ограждения и долго о чем-то разговаривали вполголоса, потом разошлись в разные стороны, и на фоне звездного неба проплыл силуэт широкополой шляпы — один из часовых прошел совсем рядом с Элизабет.

Свеча по-прежнему горела в палатке Ральфа, хотя уже наверняка перевалило за полночь. Огонек непреодолимо притягивал девушку, словно мотылька. Бесшумно, почти украдкой, она подошла к палатке, приподняла откидное полотнище и скользнула внутрь.

Ральф лежал поперек койки на спине, обутые в сапоги ноги свешивались на пол, рука прикрывала лицо. Во сне он тихонько постанывал. Оплывшая свеча растеклась лужицей расплавленного воска. В нос ударил острый запах пролитого виски.

Элизабет подошла к служившему столом ящику и подняла упавшую бутылку. Взгляд задержался на раскрытом дневнике, где неровным почерком было написано: «Война превращает нас всех в чудовищ».

Пронзенная острой жалостью, Элизабет торопливо закрыла тетрадь в кожаном переплете и посмотрела на мужчину, записавшего этот крик души. Ей захотелось погладить небритую щеку. Вместо этого она деловито присела и, расстегнув застежки, стянула сапоги. Ральф забормотал и перекатился в сторону, подальше от света. Элизабет нежно забросила ноги спящего на койку. Ральф застонал и свернулся в клубочек.

— Маленький ты мой, — прошептала девушка и улыбнулась.

Не в силах сдержаться, она смахнула прядь, упавшую на его лоб. Ральф весь горел, кожа взмокла от пота, и Элизабет приложила ладонь к его щеке. От прикосновения жесткой щетины руку словно током ударило. Отпрянув, девушка снова приняла деловитый вид и, развернув одеяло, накрыла им спящего. Мускулистая рука вдруг обхватила ее за плечи. Потерявшая равновесие Элизабет упала и беспомощно замерла, прижатая к груди Ральфа.

С бешено колотящимся сердцем девушка лежала не шевелясь. Через минуту хватка ослабла, но при первой же попытке высвободиться Ральф с такой силой стиснул Элизабет, что та и вздохнуть не могла.

Ральф забормотал во сне и положил свободную руку на бедро девушки. Она вздрогнула от неожиданности, но не смела шелохнуться, зная, что не сможет освободиться от хватки мужчины. Она не ожидала в нем такой силы и в его объятиях чувствовала себя беспомощным младенцем. Рука заскользила вверх по ее бедру, и вдруг Элизабет поняла, что Ральф очнулся. Мягкое, но непреодолимое давление ладони на затылок заставило девушку нагнуть голову — и внезапно горячие влажные губы нашли ее рот. От Ральфа пахло виски и чем-то еще, каким-то мускусным запахом мужчины, и губы Элизабет помимо ее воли раскрылись ему навстречу.

Голова у нее закружилась от вихря незнакомых ощущений, и девушка долго не замечала, что ночная рубашка задрана до самых лопаток, а твердые, как камень, горячие пальцы медленно и ласково скользят вниз по углублению между обнаженными ягодицами. Элизабет вздрогнула. Дыхание со всхлипом вырвалось из горла, она забилась, сопротивляясь собственному непреодолимому вожделению и настойчивым, умелым пальцам Ральфа. Он легко удержал бьющуюся девушку в объятиях и прижался губами к ее горлу.

— Кэти! — хрипло прошептал он. — Кэти, девочка моя! Я так по тебе соскучился.

Элизабет перестала сопротивляться и, едва осмеливаясь дышать, лежала неподвижно, словно труп.

— Кэти!

Руки Ральфа отчаянно искали ее, но она была мертвая, совсем мертвая.

Он окончательно проснулся, обхватил лицо Элизабет руками и всмотрелся в него недоуменным взглядом. Наконец в зеленых глазах мелькнула тень понимания.

— Ты не Кэти! — прошептал он.

Элизабет мягко высвободилась и встала с постели.

— Я не Кэти. Кэти больше нет, — тихо сказала она.

Нагнувшись над оплывающей свечой, Элизабет задула ее и во внезапно наступившей темноте, стянув через голову ночную рубашку, легла рядом с Ральфом, положив его безвольную руку на прежнее место.

— Я не Кэти. Сегодня с тобой будет Элизабет — отныне и навсегда, — прошептала она и прильнула губами к его губам.

Когда он наконец утолил ее печаль и одиночество, сердце Элизабет переполнила всепоглощающая радость.

— Я люблю тебя, — прошептала она. — Я всегда тебя любила — и всегда буду любить.

Джордан Баллантайн стоял рядом с отцом на платформе железнодорожной станции в Кейптауне. В момент расставания оба чувствовали себя неловко.

— Пожалуйста, не забудь передать… — Джордан помялся, выбирая слова, — мои наилучшие пожелания Луизе.

— Я уверен, что она будет рада их получить. Мыс ней так давно не виделись… — Зуга осекся.

Разлука с женой затянулась на долгие месяцы. Процесс проходил в Суде королевской скамьи под председательством лорда — главного судьи барона Поллока, мистера Хокинса и особого жюри присяжных. Лорд — главный судья, несмотря на сопротивление присяжных, подтолкнул их к неизбежному приговору.

«В соответствии с представленными уликами и на основании ваших ответов на заданные мной вопросы я предписываю вам вынести решение о виновности всех подсудимых».

И он своего добился.

«По решению суда вы, Линдер Старр Джеймсон, и вы, Джон Уиллоби, приговариваетесь к пятнадцати месяцам тюремного заключения без каторжных работ. Майор Зуга Баллантайн приговаривается к трем месяцам тюремного заключения без каторжных работ».

Отсидев четыре недели, Зуга получил помилование и, выйдя на волю, услышал ужасные новости о восстании матабеле и осаде Булавайо.

Во время плавания на юг он места себе не находил, не зная, что случилось с Луизой и домом в Кингс-Линн. Воображение, подпитываемое рассказами об убийствах и увечьях, рисовало ужасные картины. Только после швартовки почтового корабля в порту Кейптауна Зуга вздохнул с облегчением.

— Она в Булавайо, с ней все в порядке, — ответил Джордан на первый вопрос отца.

Переполненный эмоциями, Зуга обнял сына, повторяя снова и снова: «Слава Богу!»

Они пообедали вместе в ресторане отеля «Маунт-Нельсон», и Джордан поведал отцу последние новости с севера:

— Похоже, Нэпьеру и осадному комитету удалось стабилизировать обстановку. Оставшиеся в живых собраны в Булавайо, нерегулярные отряды Грея, Селуса и Ральфа несколько раз изрядно потрепали повстанцев, заставив их держаться на расстоянии. Правда, за пределами лагерей в Булавайо, Гвело и Белингве матабеле делают что хотят. Территория полностью находится под их контролем, хотя по какой-то странной причине они не перекрыли дорогу к южным бродам. Если успеешь доехать до Кимберли вовремя, то сможешь присоединиться к отряду, который поведет Спрекли, — он рассчитывает добраться до Булавайо к концу месяца. А вскоре и мы с мистером Родсом к вам присоединимся. Спрекли доставит лишь самые необходимые припасы и приведет несколько сот человек для укрепления обороны города, пока туда не подойдут регулярные армейские части. Ты, наверное, слышал, что генерал-майор сэр Фредерик Кэррингтон был назначен командующим. Мы с мистером Родсом поедем вместе с ним. Я уверен, что мы быстро утихомирим мятежников.

За обедом Джордан не переставал говорить, прикрывая неловкость, вызванную пристальными взглядами и шепотками окружающих: присутствие в ресторане одного из участников грабительского налета Джеймсона вызвало среди посетителей оживленные толки. Зуга равнодушно отнесся к возникшему переполоху: уткнувшись в свою тарелку, он слушал Джордана.

Наконец один из молодых журналистов «Кейп таймс», сжимая в руке блокнот, подошел к их столику.

— Вы не могли бы высказать свое мнение по поводу мягкости приговоров, вынесенных лордом — главным судьей?

Зуга поднял голову.

— В будущем люди, которым удастся достичь того, что попытались сделать мы, получат медали и рыцарские звания, — тихо сказал он с мрачным видом. — А теперь будьте любезны, дайте нам спокойно пообедать.

На железнодорожной станции Джордан хлопотал вокруг отца: убедился, что ему досталось место в последнем вагоне, лицом по движению поезда, а чемодан уложен в хороший багажный вагон. Раздался предупреждающий свисток, и отец с сыном неловко посмотрели друг на друга.

— Мистер Родс спрашивал, согласишься ли ты по-прежнему представлять его интересы в Булавайо.

— Передай мистеру Родсу, что я польщен его доверием.

Они обменялись рукопожатием, и Зуга поднялся в вагон.

— Если увидишь Ральфа… — начал Джордан.

— Что-нибудь передать?

— Да нет, ничего! — Джордан покачал головой. — Надеюсь, ты доберешься туда целым и невредимым.

Поезд отошел от станции, и Зуга, высунувшись в окно, смотрел на сына, который остался на перроне.

— Вот еще глупости! — пробормотал Зуга и закрыл окно.

Паровоз набирал скорость на равнине, чтобы с разбегу атаковать горы, охранявшие глубину африканского континента.

Джордан Баллантайн галопом проскакал по дорожке, ведущей к огромному дому, стоявшему под сенью дубов и сосен на нижнем склоне плоской горы. Джордана грызло чувство вины. Впервые за много лет он пренебрег своими обязанностями на целый день. Даже год назад подобное было немыслимо: каждый день, включая воскресенье и праздники, мистер Родс нуждался в его постоянном присутствии.

Едва заметная перемена в их отношениях лишь усиливала чувство вины и вызывала какую-то еще более разрушительную эмоцию. В общем-то не было никакой необходимости проводить с отцом весь день, с той самой минуты, когда ранним утром почтовый корабль вошел в Столовую бухту, подгоняемый свежим юго-восточным ветром, и до того, как северный экспресс отошел от платформы кейптаунской станции. Вполне можно было бы вернуться назад пораньше, отделавшись парой часиков, но когда Джордан попытался получить признание своей незаменимости от мистера Родса, тот, не отрывая взгляда от лондонских газет, сказал: «Ты можешь взять выходной на несколько дней, если хочешь, — Арнольд обо всем позаботится».

«Я внес поправки в двадцать седьмой пункт вашего завещания…» — начал было Джордан и услышал в ответ то, чего больше всего боялся: «Отдай это Арнольду. Пора бы ему разобраться в стипендиях. Кстати, заодно он получит шанс воспользоваться своей новой машинкой».

Мистер Родс радовался, как ребенок, видя свои письма быстро и аккуратно отпечатанными на «Ремингтоне». Пишущая машинка стала еще одним источником беспокойства для Джордана: он пока не освоил эту шумную диковинку, в основном потому, что Арнольд ревниво не подпускал к ней никого другого. Джордан заказал себе такую же, но пройдут месяцы, прежде чем посылку доставят из Нью-Йорка.

Он осадил громадного гнедого коня у заднего крыльца Гроте-Схюра, бросил поводья слуге и поспешил в дом. Поднявшись по лестнице на второй этаж, Джордан прошел прямо в свою комнату и пинком закрыл за собой дверь, на ходу расстегивая рубашку.

Из фаянсового кувшина он налил воду в тазик для умывания, ополоснул лицо и вытерся пушистым белым полотенцем, которое небрежно отбросил в сторону. Расчесав золотистые кудри щеткой с серебряной ручкой, Джордан уже хотел отвернуться от зеркала и пойти за чистой рубашкой, но вдруг остановился и задумчиво посмотрел на себя.

Он склонился поближе и провел пальцами по лицу. В уголках глаз залегли морщинки и не желали разглаживаться, даже когда он натянул кожу. Слегка повернув голову, в падающем из высокого окна свете Джордан разглядел мешки под глазами.

«Они становятся заметны, только если смотреть на них под этим углом», — подумал он и разгладил волосы на макушке. Сквозь редеющие кудри засветилась кожа, и Джордан поспешно распушил пряди.

Он хотел отвернуться, однако зеркало притягивало словно магнит. Джордан улыбнулся — верхняя губа приподнялась, открывая левый клык, который явно потемнел по сравнению с прошлым месяцем, когда дантист удалил нерв.

Джордана внезапно охватило пронзительное отчаяние.

«До дня рождения осталось меньше двух недель — мне исполнится тридцать лет. Господи, я старею! Становлюсь старым и уродливым. Разве кто-то может любить меня таким?»

Он стиснул зубы, заглушая грозившее вырваться наружу рыдание, и отвернулся от не знающего жалости стекла.

В его кабинете на покрытом сафьяном столе лежала записка, прижатая серебряной чернильницей: «Зайди ко мне как можно скорее. С. Дж. Р.».

Увидев знакомый почерк, Джордан воспрянул духом, схватил стенографический блокнот и постучал в дверь.

— Войдите! — отозвался высокий голос.

— Добрый вечер, мистер Родс, вы хотели меня видеть?

Мистер Родс промолчал, продолжая делать поправки в отпечатанном на машинке тексте: перечеркивал слово, заменяя его другим, ставил вместо запятой точку с запятой.

Джордан внимательно вгляделся в своего кумира.

Волосы мистера Родса совсем поседели, под глазами набрякли темные мешки, веки покраснели. На шею свисал второй подбородок. Во взгляде погас прежний огонь пророка. Всего за полгода, прошедшие с неудачного налета Джеймсона, мистер Родс сильно сдал.

Джордан вспомнил тот день, когда до них дошли новости о провале, — он сам сообщил их мистеру Родсу в этой самой библиотеке.

В тот день пришли три телеграммы. Джеймсон адресовал свою не в Гроте-Схюр, а в офис мистера Родса в Кейптауне, и она неделю пролежала в почтовом ящике безлюдного здания. Телеграмма начиналась словами: «Поскольку я не получил от вас возражений…»

Второе сообщение пришло от городского судьи в Мейфкинге мистера Бойса: «…полковник Грей выехал с отрядом полиции на помощь доктору Джеймсону…»

Последнюю телеграмму прислал начальник полиции в Кимберли: «Считаю своим долгом уведомить вас, что доктор Джеймсон во главе вооруженного отряда пересек границу Трансвааля…»

Мистер Родс читал телеграммы, аккуратно разложив их перед собой на столе.

— Я думал, что остановил Джеймсона, — бормотал он. — Думал, что он понимает необходимость подождать…

Дочитав последнее сообщение, он стал белее мела — лицо обвисло, точно неподнявшееся тесто.

— Бедняга Джеймсон, — наконец прошептал он. — Мы были друзьями двадцать лет, а потом он взял и уничтожил меня. — Мистер Родс поставил локти на стол и закрыл лицо руками. Просидев так довольно долго, он вдруг отчетливо произнес: — Ну что же, Джордан, теперь я увижу, кто мой настоящий друг.

Мистер Родс провел пять бессонных ночей. Джордан лежал без сна в своей спальне дальше по коридору, прислушиваясь к тяжелым шагам. Задолго до рассвета раздавался звон колокольчика — мистер Родс звал Джордана на верховую прогулку по Столовой горе. А возвратившись в огромный белый особняк, они узнавали о новых отречениях и отказах и беспомощно следили, как рушится и превращается в пыль все созданное Родсом.

Тогда-то и приехал Арнольд. Он был назначен вторым секретарем, и Джордан с радостью принял его помощь, передав ему управление утомительными мелочами в сложном хозяйстве большого дома. Новичок сопровождал их в поездке в Лондон после провала авантюры Джеймсона и не отходил от мистера Родса ни на шаг во время долгого путешествия через Суэцкий канал, Бейру и Солсбери.

А теперь Арнольд почтительно вытянулся возле стола мистера Родса, подавая отпечатанные листы, забирая отредактированный текст и протягивая новую страницу.

Джордан с завистью — и уже не в первый раз — отметил гладкую кожу и белокурые волосы: Арнольд обладал именно такой внешностью, которая нравилась мистеру Родсу. Юноша вел себя скромно и открыто, а когда смеялся, то весь словно светился изнутри. Арнольд окончил Ориэл-колледж, где в свое время учился и мистер Родс. С каждым днем становилось все очевиднее, что общество Арнольда доставляет мистеру Родсу такое же удовольствие, какое он раньше испытывал в обществе Джордана.

Джордан тихонько ждал у дверей, чувствуя себя не в своей тарелке в том самом месте, которое привык считать домом.

Наконец мистер Родс передал последний отредактированный листок Арнольду и поднял взгляд.

— А, это ты, Джордан! Я хотел предупредить тебя, что решил перенести дату отъезда в Булавайо. Мои родезийцы нуждаются во мне — я должен поскорее отправиться к ним.

— Я немедленно займусь этим, — кивнул Джордан. — Когда вы хотели бы выехать, мистер Родс?

— В следующий понедельник.

— Мы, разумеется, поедем на экспрессе из Кимберли?

— Ты со мной не поедешь, — холодно заявил мистер Родс.

— Простите, мистер Родс, я не понял, — в недоумении ответил Джордан.

— От своих сотрудников я требую абсолютной преданности и честности.

— Да, мистер Родс. Мне это известно, — кивнул Джордан. На его лице вдруг отразилось смятение. — Вы ведь не хотите сказать, что я когда-либо обманул ваше доверие или повел себя бесчестно…

— Арнольд, возьми, пожалуйста, эту папку и передай ее Джордану, — велел мистер Родс.

Арнольд бесшумно прошел по толстому ковру и протянул папку. Джордан впервые заметил в глазах юноши не только прямодушие и дружеское беспокойство, но и проблеск злорадства — злобный, как удар хлыстом в лицо. Он проявился лишь на долю секунды, исчезнув так быстро, будто его и не было. Тем не менее у Джордана возникло ощущение полной уязвимости перед неведомой угрозой.

Он открыл папку — в ней лежало около пятидесяти листов бумаги, большей частью отпечатанных на машинке, и на каждом стояла пометка «копия с оригинала». Это были приказы биржевым маклерам на покупку и продажу акций компаний «Де Бирс» и «Консолидейтед голдфилдс», причем суммы сделок составляли миллионы фунтов стерлингов. Брокерская фирма называлась «Сильвер и компания» — Джордан никогда о такой не слышал, хотя, судя по документам, она работала в Йоханнесбурге, Кимберли и Лондоне. В папке также обнаружились копии балансов банковских счетов из полудюжины банков в городах, где «Сильвер и компания» имела представительства. Около десятка записей были подчеркнуты красными чернилами: «Перевод «Ролендсу» — 86 тысяч 321 фунт 7 шиллингов 9 пенсов. Перевод «Ролендсу» — 146 тысяч 821 фунт 9 шиллингов 11 пенсов».

Увидев название компании Ральфа, Джордан опешил, и почему-то охватившее его предчувствие опасности усилилось.

—Я не понимаю, какое отношение эти документы имеют ко мне… — Он недоуменно посмотрел на мистера Родса.

— Твой брат провел серию крупных сделок, играя на понижение стоимости акций именно тех компаний, которые больше всего пострадали в результате неудачного похода Джеймсона.

— Похоже… — нерешительно начал Джордан, но мистер Родс его оборвал:

— Похоже, что твой брат получил больше миллиона фунтов стерлингов прибыли, а также, вместе со своими агентами, предпринял все возможные меры, чтобы замаскировать свои махинации.

— Мистер Родс, я не понимаю, в чем вы меня упрекаете. Ральф — мой брат, но не могу же я нести ответственность…

Мистер Родс поднял руку, призывая к молчанию.

— Тебя пока никто ни в чем не упрекает, и твои попытки оправдаться чересчур поспешны.

Он открыл переплетенный в кожу экземпляр «Сравнительных жизнеописаний» Плутарха, лежавший на краю стола, и, достав из книги три листка бумаги, протянул один Джордану:

— Узнаешь?

Залившийся краской Джордан был готов сквозь землю провалиться и возненавидел себя за то, что вообще написал это письмо: он тогда находился в состоянии глубокого душевного смятения после встречи с Ральфом в спальном вагоне поезда и жестоких слов, брошенных братом.

— Это копия письма, которое я написал Ральфу… — Джордан не смел поднять глаза на мистера Родса. — Не знаю, зачем я ее сохранил.

Взгляд зацепился за фразу, и Джордан невольно перечитал собственные слова: «Я готов на все, чтобы убедить тебя в моей неизменной привязанности. Только теперь, уже потеряв твое расположение, я понял, как много оно для меня значит».

Джордан прижал листок бумаги к груди.

— Это частная переписка, очень личная, — тихо сказал он дрожащим от стыда и ярости голосом. — Никто не имеет права читать мое письмо, кроме моего брата, которому оно адресовано.

— Стало быть, ты не отрицаешь, что ты его написал?

— Отрицать это бессмысленно.

— Что верно, то верно, — согласился мистер Родс и передал ему второй листок.

Джордан принялся читать со все возрастающим удивлением: почерк был его, а слова чужие. Тем не менее текст так гладко вытекал из сказанного на предыдущей странице, что Джордан на мгновение усомнился в собственной памяти: он давал согласие передать Ральфу конфиденциальные сведения о деталях и времени вторжения Джеймсона в Трансвааль. «Я абсолютно согласен, что задуманное выходит за рамки законности, и поэтому решил предложить тебе свою помощь, а кроме того, я многим тебе обязан».

И тут Джордан заметил букву, написанную явно не его рукой, — вся страница была искусной подделкой! Он покачал головой, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как рушится знакомый мир вокруг.

— Судя по тому, что твой брат получил кругленькую сумму игрой на бирже, тебе удалось успешно воплотить в жизнь этот заговор, — устало заметил мистер Родс голосом человека, которого предавали так часто, что предательство больше не ранит. — Поздравляю, Джордан.

— Откуда вы взяли эту страницу? — Листок бумаги задрожал в руках Джордана. — Откуда… — Он осекся и посмотрел на Арнольда, стоявшего за спиной мистера Родса. В глазах второго секретаря не было ни следа злорадства: он выглядел серьезным, встревоженным — и неотразимо привлекательным. — Все понятно, — кивнул Джордан. — Это, конечно же, фальшивка.

Мистер Родс нетерпеливо отмахнулся:

— Джордан! Ну зачем кому-то подделывать банковские отчеты, которые легко можно проверить?

— Я имел в виду не отчеты, а письмо.

— Ты ведь признался, что сам его написал.

— Да, но не эту страницу!..

Мистер Родс холодно и равнодушно посмотрел на него:

— Я пришлю бухгалтера из городского офиса компании, чтобы он вместе с тобой проверил хозяйственные счета и провел инвентаризацию. Ключи ты, разумеется, передашь Арнольду. После этого я прикажу бухгалтеру выписать тебе чек на сумму трехмесячного жалованья, хотя, как ты понимаешь, о рекомендательном письме речи быть не может. И будь любезен съехать отсюда до моего возвращения из Родезии.

— Мистер Родс…

— Нам не о чем больше говорить.

* * *

Мистер Родс и сопровождающие его лица, включая Арнольда, отправились на северном экспрессе в Матабелеленд через Кимберли три недели назад, и все это время Джордан занимался приведением в порядок счетов и инвентаризацией.

Мистер Родс больше не разговаривал с Джорданом. Арнольд дважды передал краткие инструкции, и Джордан сумел сохранить достоинство и не стал бросать напрасные обвинения в лицо торжествующему сопернику. Мистера Родса он видел всего три раза: дважды из окна своего кабинета, возвращающимся с долгих бесцельных прогулок по сосновым лесам, и в последний раз — на железнодорожной станции во время отъезда.

Сегодня, как и каждый вечер за последние три недели, Джордан остался один. Слуг он отпустил пораньше и, прежде чем запереть двери огромного особняка, лично проверил кухню и хозяйственные помещения.

Одетый в китайский парчовый халат — подарок мистера Родса на двадцать пятый день рождения, — Джордан медленно шел по выстланным коврами коридорам, освещая себе путь масляной лампой.

В душе все сгорело, словно обугленный лесным пожаром ствол, продолжающий дымиться изнутри. Джордан прощался со старинным зданием и живущими в нем воспоминаниями.

Он с самого начала принимал участие в перепланировке и перестройке Гроте-Схюра и провел много часов, слушая беседы архитектора Герберта Бейкера и мистера Родса, делая заметки и порой, с разрешения мистера Родса, внося предложения.

Именно Джордан предложил использовать стилизованное изображение каменного сокола из древних руин Зимбабве в качестве символа дома. Стойки перил на главной лестнице были вырезаны в форме этой великолепной хищной птицы, сидящей на пьедестале, украшенном узором из треугольных зубцов. Соколы были изображены и на отшлифованном граните огромной ванны в хозяйских покоях, и на фреске, украшающей стену столовой, а четыре копии статуи служили ножками письменного стола мистера Родса.

Этого сокола Джордан помнил с тех пор, как помнил себя. Статую привез Зуга Баллантайн, обнаруживший семь одинаковых идолов в древнем храме: он выбрал лучше всего сохранившееся изваяние, оставив остальные там, где их нашел.

Почти тридцать лет спустя Ральф Баллантайн, пользуясь записями и картами, составленными отцом, вернулся в Великое Зимбабве: шесть статуй по-прежнему лежали в храмовом дворе, где их оставил Зуга. Ральф заранее подготовился к поездке: он погрузил изваяния на волов и, несмотря на попытки воинов-матабеле остановить его, ускользнул вместе с сокровищем на юг, за реку Шаши. В Кейптауне группа предпринимателей во главе с мультимиллионером Барни Барнато заплатила Ральфу немалую сумму и подарила каменные фигуры музею Южной Африки в Кейптауне, где шесть соколов выставили на всеобщее обозрение. В музее Джордан целый час простоял перед статуями, не в силах оторвать от них взгляд, хотя для него настоящая магия воплощалась в самом первом изваянии, привезенном отцом. Именно этот сокол всегда служил балластом, не позволяющим перевернуться фургону Баллантайнов во время путешествий по обширному африканскому вельду. Тысячи ночей провел Джордан в походной койке, расположенной прямо над статуей, и дух каменной птицы каким-то образом стал частью его самого.

Когда семейство наконец добралось до алмазных приисков в Кимберли, идола вытащили из фургона и поставили поддеревом верблюжьей колючки, которое росло в лагере. Алетта Баллантайн заразилась свирепствовавшей на приисках лихорадкой и умерла — после смерти матери каменная птица стала играть еще большую роль в жизни Джордана.

Он назвал сокола «Великий канюк» в честь богини североамериканских племен и с огромным интересом изучил предания о ней, собранные Фрэзером в книге «Золотая ветвь», описывающей магию и верования различных народов. Оказывается, Великий канюк был прекрасной женщиной, которую увели в горы. Для юного Джордана Великий канюк и статуя птицы сплелись воедино с образом матери. Втайне от всех он придумал слова обращения к богине и по ночам, когда остальные спали, потихоньку приносил Великому канюку припрятанную для жертвоприношения пищу, поклоняясь статуе согласно им самим созданным ритуалам.

Когда Зуга остался без средств к существованию и, неохотно уступив настояниям мистера Родса, продал ему каменного сокола, юноша был безутешен — пока не получил возможности поступить на службу к мистеру Родсу и остаться рядом со статуей. Теперь Джордан мог поклоняться сразу двум божествам: Великому канюку и мистеру Родсу. Даже повзрослев, Джордан продолжал относиться к статуе с трепетом, хотя и обращался к ней очень редко, вспоминая свои детские ритуалы поклонения лишь во времена глубоких душевных переживаний.

Теперь, когда он потерял смысл жизни, ею неудержимо влекло к каменному соколу — в последний раз.

Джордан медленно спустился по главной лестнице, поглаживая по пути столбики балюстрады, вырезанные в виде уменьшенных копий статуи.

В обширной прихожей пол был выложен плитками черного и белого мрамора, словно шахматная доска. На тяжелой двери из красного тика блестела ручка из отполированной меди. В свете лампы, которую нес Джордан, причудливые тени плыли по мраморному полу и метались, будто летучие мыши, под высоким резным потолком. Посреди прихожей стоял массивный стол с серебряными подносами для почты и визитных карточек посетителей. Между ними высилась созданная руками Джордана декоративная композиция из высушенных веточек протеи.

Джордан поставил лампу из севрского фарфора на стол, точно на языческий алтарь, и, отступив назад, медленно поднял голову. Каменная птица из Зимбабве занимала высокую нишу, охраняя вход в Гроте-Схюр. Невозможно было не почувствовать магическую силу статуи: казалось, молитвы и заклинания древних жрецов Зимбабве все еще витают в воздухе, а кровь жертв запятнала мраморный пол дрожащими тенями. Пророчества Умлимо, избранницы древних духов, наделяли изваяние жизненной силой.

Зуга Баллантайн своими ушами слышал предсказания Умлимо из ее уст и слово в слово записал их в дневнике. Джордан перечитывал записи сотни раз и, выучив их наизусть, сделал частью собственного ритуала обращения к богине.«До их возвращения не будет мира в королевствах Мамбо и Мономотапа, ибо белый орел будет сражаться с черным быком, пока соколы из камня не вернутся в родное гнездо».

Джордан посмотрел на гордую голову птицы, изогнутый хищный клюв и глаза, слепо глядящие на север, где в землях Мамбо и Мономотапа, которые теперь назывались Родезией, белый орел и черный бык вновь сошлись в смертельной схватке. Джордана охватило беспомощное отчаяние: он словно запутался в хитросплетениях судьбы и никак не мог вырваться на волю.

— Сжалься надо мной, о Великий канюк! — Он упал на колени перед статуей. — Я не могу уехать. Не могу оставить ни тебя, ни его. Мне некуда идти…

Джордан взял фарфоровую лампу со стола и высоко поднял ее над головой — в тусклом свете лицо отливало зеленоватым цветом, будто вырезанное изо льда.

— Прости меня, Великий канюк… — прошептал Джордан и запустил лампой в стену, покрытую резными деревянными панелями.

На мгновение комната погрузилась во тьму. Затем по лужице растекающегося масла пробежал голубоватый огонек, и вдруг полыхнул столб пламени, достав до края длинных бархатных штор на окнах.

Первые клубы дыма окутали стоявшего на коленях Джордана, и он закашлялся. Как ни странно, после первой резкой боли в легких он почти ничего не почувствовал. Каменный сокол под потолком медленно отдалялся, расплываясь перед глазами, на которых выступили слезы.

Пламя низко загудело, вгрызаясь в деревянные панели, и вспыхнуло до потолка. Тяжелая штора прогорела насквозь и, падая, взметнулась, будто раскрывший крылья гигантский стервятник. Горящие крылья из плотного бархата накрыли стоявшего на коленях человека, прижав его к мраморному полу. Задыхаясь в густом дыму, Джордан даже не подумал сопротивляться, и через несколько секунд груда бархата превратилась в погребальный костер — пламя весело полыхнуло, лизнув пьедестал каменного сокола в высокой нише.

— Базо наконец вернулся из долины Умлимо, — тихо сказал Исази.

Ральф не скрывал возбуждения.

— Ты уверен? — нетерпеливо спросил он.

Исази кивнул.

— Я сидел у костров его импи и своими глазами видел шрамы от пулевых ранений, сияющие на его груди, точно серебряные медали, своими ушами слышал, как он выступал перед своими амадода, вдохновляя их на предстоящие битвы.

— Где он, Исази? Скажи мне, где его найти!

— Он не один. — Исази вовсе не собирался испортить драматизм рассказа, преждевременно выдав самое главное. — С ним ведьма, его жена. Если Базо настроен воинственно, то эта женщина просто кровожадна! Танасе, избранница темных духов, безжалостна настолько, что, глядя на ее красоту, амадода вздрагивают, словно перед ними нечто невероятно уродливое.

— Где они? — повторил Ральф.

— К Базо также присоединились Зама и Камуза, самые необузданные и отчаянные из молодых индун, и привели с собой свои отряды — три тысячи лучших воинов, не знающих жалости. Во главе с Базо и Танасе эти импи опасны, как раненный в брюхо лев, и смертоносны, как старый буйвол, кружащий в густых зарослях, подстерегая неосторожного охотника…

— Черт побери, Исази! Хватит уже! — зарычал Ральф. — Скажи мне, где он!

Зулус принял обиженный вид и намеренно нюхнул табаку. Глаза у него заслезились, он с удовольствием прочихался и вытер нос ладонью.

— Ганданга, Бабиаана и Сомабулы с Базо нет, — подхватил свой рассказ Исази на том же самом месте, где Ральф так грубо его оборвал. — Амадода говорят о совете, который состоялся много недель назад в долине Умлимо. Там старые вожди решили подождать божественного вмешательства духов и оставить дорогу на юг открытой, чтобы белые могли покинуть Матабелеленд, — а до тех пор старые вожди будут сидеть на своих щитах.

Ральф поморщился и махнул рукой.

— Не торопись, мудрый Исази, — издевательски попросил он. — Расскажи нам все, в мельчайших подробностях.

Исази с серьезным видом кивнул, но в глазах блеснули искорки, и он дернул себя за бородку, сдерживая смех.

— Пыл старых вождей угасает, они вспоминают сражения на Шангани и Бембези. Шпионы матабеле докладывают, что лагерь в Булавайо защищен трехногими ружьями. Хеншо, говорю тебе, Базо — это голова змеи. Отрежь ее, и тело умрет, — посоветовал маленький зулус.

— А теперь, мой верный старый друг, ты скажешь мне, где искать Базо?

Исази кивнул, заметив перемену в тоне Ральфа:

— Он совсем рядом. Отсюда до его лагеря можно добраться меньше чем за два часа. Он залег с тремя тысячами амадода в Козлином ущелье.

Ральф посмотрел на убывающий серп луны, висевший низко над горизонтом.

— До новолуния осталось четыре дня, — пробормотал он. — Если Базо собирается напасть на Булавайо, то наверняка воспользуется безлунной ночью.

— Три тысячи человек… — прошептал Гарри Меллоу. — А нас всего пятьдесят.

— Три тысячи: Кроты, Инсукамини и Пловцы… — покачал головой сержант Эзра. — Исази верно заметил, это отборные воины, не знающие жалости.

— Мы нападем на них, — спокойно заявил Ральф Баллантайн. — Мы нападем на них в Козлином ущелье через две ночи, и вот как мы это сделаем…

Базо, сын Ганданга, отказавшийся от отца и взбунтовавшийся против великих вождей Кумало, переходил от одного костра к другому, и рядом с ним шла стройная, изящная Танасе.

Возле костра Базо остановился. Пламя освещало его лицо снизу, и глазницы казались темными впадинами, в глубине которых, словно кольца свернувшейся ядовитой змеи, поблескивали глаза. В отблесках огня каждая морщина и складка, прорезанная страданиями, четко выделялись. Лоб охватывала лишь повязка из шкурки крота: Базо не нуждался в перьях цапли и ткачика, чтобы показать свой королевский статус. Блики костра играли на крепких мускулах рук и груди — шрамы были единственными знаками доблести, которые носил Базо.

По контрасту с обезображенными чертами мужа красота Танасе производила еще большее впечатление. Обнаженные груди выглядели очень странно на военных советах вождей, но под шелковистыми округлостями таилась твердость, не уступающая закаленным в битвах мускулам, а вызывающе торчащие соски казались выпуклостями в центре щита.

Танасе стояла за спиной мужа, и в ее взгляде горела такая же свирепость, как и в глазах остальных воинов.

— Я даю вам выбор, — заговорил Базо, и Танасе посмотрела на него с гордостью. — Вы можете остаться такими, как сейчас, — послушными шавками белых. Вы можете оставаться амахоли, презренными рабами, или снова стать амадода…

Он говорил ровно, не повышая и не напрягая голос, но слова отчетливо долетали до самой высокой точки естественного углубления в форме амфитеатра. Услышав их, собравшиеся внутри амфитеатра воины вздохнули.

— Выбор за вами, и сделать его нужно быстро. Утром я получил вести, принесенные гонцами с юга. — Базо сделал паузу, и слушатели напряженно вытянули шеи. Три тысячи человек сидели тесными рядами, и все же царила полная тишина: все ждали продолжения. — Трусы говорили вам, что если оставить дорогу на юг открытой, то белые погрузят вещи на фургоны, возьмут своих женщин и покорно уйдут из Булавайо к морю. — Слушатели по-прежнему не издавали ни звука. — Трусы ошибались — и теперь это ясно. Лодзи пришел. — От слов Базо по толпе разнесся вздох, будто ветер шевельнул траву. — Лодзи пришел, — повторил Базо. — И привел с собой солдат с пушками. Они собираются в конце железной дороги, которую построил Хеншо. Скоро, очень скоро, они пойдут по дороге, оставленной нами без защиты. Не успеет лунный серп вырасти наполовину, как они доберутся до Булавайо — и тогда вы действительно станете амахоли. Вы, ваши сыновья и сыновья ваших сыновей будете в поте лица работать на шахтах белых и пасти их стада.

Раздалось рычание, словно из логова потревоженного леопарда, и Базо поднял руку, в которой поблескивал ассегай.

— Этого не будет. Умлимо пообещала, что наша земля снова будет принадлежать нам, но мы должны воплотить пророчество в жизнь. Боги не любят тех, кто ждет, пока спелые фрукты сами упадут с дерева прямо в рот. Дети мои, мы должны тряхнуть дерево!

— Й-и-е! — воскликнул кто-то в плотных рядах слушателей, и остальные тут же подхватили боевой напев.

— Й-и-е! — пел Базо вместе со своими воинами, топая ногой и нанося удары широким лезвием в безлунное небо.

Танасе, словно изваяние из черного дерева, неподвижно стояла рядом с мужем, и ее огромные, чуть раскосые глаза горели в свете костра, точно две луны.

Наконец Базо вытянул руку, призывая к тишине.

— Мы сделаем так, — начал он, и слушатели вновь затаили дыхание. — Прежде всего мы уничтожим лагерь в Булавайо. Матабеле всегда нападали на врагов в предрассветный час, до того, как небо озаряют первые лучи солнца… — Воины тихонько загудели, соглашаясь. — Белые знают, что таков наш обычай. Каждое утро, за час до рассвета, они сжимают в руках ружья в ожидании, когда леопард попадется вдовушку. «Матабеле всегда нападают перед рассветом», — говорят они друг другу. «Всегда!» Так они говорят, но на этот раз все будет по-другому, дети мои.

Базо помолчал, внимательно вглядываясь в лица сидевших в переднем ряду.

— На этот раз мы нападем за час до полуночи, когда белая звезда взойдет на востоке.

Базо объяснял свой замысел, а в черной массе полуобнаженных тел, касаясь голыми плечами соседей, в головном уборе из перьев и с кожей, покрытой толстым слоем жира и сажи, сидел на корточках Ральф Баллантайн, слушая подробные указания вождя.

— В это время года с восходом белой звезды поднимается ветер. Он будет дуть с востока, поэтому мы тоже пойдем с востока. Каждый из вас понесет связку сухой травы и зеленых листьев дерева мсаса, — говорил Базо.

Догадываясь, к чему он клонит, Ральф почувствовал, как по коже поползли мурашки.

«Дымовая завеса! — подумал он. — Как в морском сражении!»

— Когда поднимется ветер, мы разведем огромный костер, — подтвердил Базо догадку Ральфа. — Проходя мимо него, каждый из вас бросит в огонь свою связку, и мы пойдем вперед под прикрытием темноты и дыма. Пусть белые сколько угодно стреляют в небо ракетами — в дыму стрелки ничего не смогут разглядеть.

Ральф представил себе, как из густого облака дыма возникают амадода, невидимые до последней секунды, и набрасываются на поставленные в круг фургоны или ползут между колесами. Три тысячи воинов, бесшумных и безжалостных, — даже если осажденных предупредить об атаке, они вряд ли сумеют отбиться. В дыму пулеметы практически бесполезны, тогда как ассегаи в рукопашном бою — весьма действенное оружие.

Перед глазами встала картина кровавой резни. Вспомнив труп Кэти, Ральф увидел рядом с ним изуродованные останки Джонатана и белоснежное тело Элизабет, жестоко оскверненное. Охваченный яростью, Ральф смотрел на высокого человека с обезображенным лицом, излагающего подробный план бойни.

— Ни один не должен уйти живым! У Лодзи не должно остаться ни единой причины привести сюда солдат. Мы оставим ему лишь трупы, сожженные здания и блестящую сталь.

Разъяренный Ральф кричал вместе с амадода, выкатив глаза, с таким же искаженным лицом, как у остальных.

Совет окончен, — наконец сказал Базо. — Теперь ложитесь спать, набирайтесь сил перед завтрашним днем. На рассвете каждый из вас первым делом должен нарезать сухой травы и зеленых листьев — столько, сколько сможете унести.

Ральф Баллантайн лежал на сплетенной из тростника подстилке, укрывшись меховой накидкой, и прислушивался к звукам засыпающего лагеря. Костры прогорали, и круги оранжевого света сужались. Гул голосов затихал, дыхание лежащих рядом воинов становилось глубоким и мерным.

Амадода собрались в узкой части Козлиного ущелья, прорезанной скалистыми выступами и заросшей густым колючим кустарником, поэтому лагерь растянулся по всей длине долины. Воины спали группами по несколько десятков человек, места ночевки соединяли извилистые тропы, пробитые сквозь колючие кусты, над которыми высились деревья.

Догорел последний костер, и темнота угрожающе сгустилась. Ральф вцепился в древко копья, выжидая подходящий момент.

Решив, что время пришло, Ральф осторожно выбрался из-под меховой накидки и на четвереньках пополз к ближайшему соседу. От прикосновения к голому предплечью воин проснулся и резко сел.

Кто тут? — спросил он хриплым со сна голосом.

Ральф ударил амадоду копьем в живот.

Раненый закричал. Звенящий вопль смертельной агонии прорезал тишину ночи и эхом отразился от каменных стен ущелья. Ральф тоже завопил:

— Демоны! Меня убивают демоны!

Перекатившись в сторону, он вонзил ассегай в другого воина, и тот закричал от боли и неожиданности.

— Злые духи! Здесь злые духи!

У пятидесяти других костров по всей долине люди Ральфа тоже кололи копьями и вопили:

— Защищайтесь! Демоны нападают!

— Тагати! Колдовство! Берегитесь ведьм!

— Убейте ведьм!

— Колдовство! Защищайтесь!

— Бегите! Бегите! Среди нас злые духи!

Три тысячи воинов, с молоком матери впитавших суеверия и рассказы о колдовстве, были разбужены стонами умирающих и дикими воплями перепуганных людей, лицом клипу столкнувшихся с легионами демонов. Амадода проснулись в полной темноте, схватили оружие и принялись колоть наугад, завывая от ужаса, а раненные ими товарищи кричали от боли и кололи в ответ.

— Я ранен! Бейте демонов! А-а-а-а! Злые духи убивают меня!

Во тьме безлунной ночи бегущие люди сталкивались друг с другом, протыкали друг друга ассегаями и кричали:

— В ущелье живут злые духи!

— Демоны нас всех убьют!

— Бегите! Спасайтесь!

Из верхней части ущелья донесся жуткий рев — такие звуки мог издавать только сам великий демон Токолоше, пожиратель людей. Потеряв остатки рассудка, обезумевшие воины растерянно заметались.

Ральф полз на четвереньках, чтобы не попасть под удар копьем. На фоне звездного неба силуэты бегущих выделялись четкими мишенями, и Ральф бил ассегаем снизу вверх, целясь в пах и живот, стараясь не убить, а искалечить, чтобы крики раненых усилили шум и неразбериху.

В верхней части ущелья Гарри Меллоу снова подул в туманный горн. В ответ раздались вопли амадода — воины лихорадочно карабкались по склонам и убегали на открытую равнину.

Ральф продолжал осторожно ползти вперед по узкой тропинке, стараясь уловить один голос среди многих тысяч. За первые несколько минут сотни воинов — большинство из них безоружные — покинули ущелье. Они бежали, не разбирая дороги, кто куда, и с каждой секундой беглецов становилось все больше: те самые амадода, которые не моргнув глазом пошли бы под огонь пулеметов, превратились в перепуганных беспомощных детей, когда столкнулись с явлениями сверхъестественными. Вопли беглецов затихали вдалеке, и наконец Ральф услышал голос того, кого искал.

На полянке впереди костер неохотно вспыхнул от подброшенной охапки хвороста, и Ральф узнал высокого широкоплечего мужчину и стройную женщину.

— Это хитрость белых! — закричала она. — Подождите, дети мои!

Ральф вскочил на ноги и сквозь густой кустарник побежал к костру.

— Нкоси! — закричал он, не заботясь о том, чтобы изменить голос, и без того хриплый от напряжения и забившей горло пыли. — Я с тобой! Давай встанем плечом к плечу и дадим отпор предателям!

— Славный храбрец! — с облегчением приветствовал Базо появившегося из темноты Ральфа. — Встанем спиной к спине, защищая друг друга, и позовем остальных храбрецов!

Базо повернулся спиной к Ральфу и прижал к себе Танасе. Глянув через плечо, она узнала Ральфа.

— Это Хеншо! — закричала Танасе, но было уже поздно.

Ральф перехватил древко ассегая и, используя наконечник как мясницкий нож, одним ударом перерезал Базо пяточные сухожилия. Индуна упал на колени, не в состоянии двинуться с места, точно приколотый булавкой жук.

Ральф схватил Танасе за руку и бросил на землю. Легко удерживая сопротивляющуюся женщину, он сорвал с нее короткую кожаную юбку и приставил кончик ассегая к низу живота.

— Базо, — прошептал Ральф, — брось копье в огонь, или я вспорю брюхо твоей женщине, как ты — моей.

С первыми лучами солнца отряд Баллантайна, растянувшись цепью, принялся прочесывать ущелье, добивая раненых матабеле. Ральф послал Яна Черута за лошадьми, и тот вернулся через несколько минут.

— Матабеле разбежались по холмам, — мрачно доложил он. — Вместе соберутся через неделю, не раньше.

— Так долго мы здесь ждать не станем.

Ральф снял с луки седла связки толстых пеньковых веревок и принялся завязывать узлы. Вернувшиеся воины вытирали наконечники копий сухой травой.

— Мы потеряли четверых, — сообщил сержант Эзра Ральфу. — Зато обнаружили более двухсот трупов. Среди них — Камуза, вождь отряда Пловцов.

— Приготовьтесь к отходу, — велел Ральф. — Нам осталось сделать совсем немного.

Базо сидел возле потухшего костра. Руки у него были связаны за спиной сыромятным ремнем, ноги беспомощно вытянуты вперед: стопы безвольно болтались, словно умирающие рыбы, застигнутые на отмели отливом; из глубоких ран на лодыжках медленно сочилась кровь.

Полностью обнаженная, со связанными за спиной руками, Танасе сидела рядом с мужем.

Сержант Эзра посмотрел на нее.

— Ночка выдалась тяжелая. Мы заслужили небольшое развлечение. Позволь мне и моим канка ненадолго затащить бабенку в кусты.

— Приведи лошадей, — приказал Ральф Яну Черуту, пропустив слова сержанта мимо ушей.

Танасе заговорила с Базо, не шевеля губами, как умеют делать посвященные:

— Мой господин, зачем им веревки? Почему нас просто не пристрелят?

— Это обычай белых. Так они выражают глубочайшее презрение. Пулей убивают только уважаемых врагов, а преступников вешают.

— Господин мой, в тот день, когда я впервые встретила того, кого ты называешь Хеншо, мне привиделось, что ты висишь на дереве, а он смотрит на тебя и улыбается, — прошептала Танасе. — Странно, что тогда я не увидела себя рядом с тобой на той же самой ветке.

— У них уже все готово, — сказал Базо, посмотрев на жену. — В своем сердце я обнимаю тебя. Ты была для меня источником жизни.

— Я обнимаю тебя, муж мой. Я обнимаю тебя, Базо, — твои потомки станут королями.

Она не отвела взгляда от обезображенного лица Базо, даже когда Ральф подошел к ним и хрипло сказал чужим голосом:

— Я выбрал для вас более легкую смерть, чем та, которую вы выбрали для моих близких.

Веревки были разной длины, и Танасе висела немного ниже Базо. Ее босые стопы с белыми подошвами вытянулись, точно она привстала на цыпочки, — вот только до земли оставалось футов шесть. Длинная шея резко изогнулась вбок, будто Танасе слушала, что говорит муж.

Распухшее лицо Базо задралось вверх, к залитому желтым рассветным заревом небу: узел веревки съехал под самый подбородок.

Ральф Баллантайн смотрел снизу вверх на тела, свешивающиеся с ветвей высокой акации в Козлином ущелье.

Лишь в одном видение Танасе оказалось неверным — Ральф Баллантайн не улыбался.

Лодзи наконец пришел — а с ним генерал-майор Кэррингтон и майор Роберт Стивенсон Смит Баден-Пауэлл, который впоследствии станет основателем скаутских отрядов и придумает девиз «Будь готов!». С ними в Булавайо пришли вооруженные солдаты. Женщины и дети выбежали навстречу с букетами полевых цветов, плача от радости и весело напевая «Вы такие славные ребята!».

Старшие индуны, обманутые обещаниями Умлимо о божественном вмешательстве, растерянные и быстро теряющие желание сражаться, перессорились между собой и, ошеломленные военной мощью противника, медленно отошли от Булавайо.

Британские войска громадными неторопливыми колоннами прочесали ущелья и равнины, сжигая покинутые селения и посевы, угоняя немногочисленный скот, выживший после эпидемии. Артиллерия обстреливала холмы „где прятались матабеле; кавалеристы загоняли лошадей, преследуя неуловимые тени в лесах. Пулеметы строчили, пока вода не закипала в кожухах, но на расстоянии девятисот ярдов и больше очень трудно попасть в цели, которые бегают не хуже зайцев.

Шли недели, растягиваясь в месяцы. Войска пытались уморить матабеле голодом и вынудить к сражению на заранее выбранном участке, но индуны упорно держались пересеченной местности и нашли убежище в холмах Матопо, куда солдаты и артиллерия забираться не осмеливались.

Иногда матабеле захватывали небольшой дозор или одинокого всадника. Однажды даже легендарный охотник на слонов и искатель приключений Фредерик Селус чуть не попался. Он взял на прицел убегающего мятежника, и тут шальная пуля задела его лошадь. Обычно покладистый конь стремглав ускакал прочь, забыв про хозяина. Только тогда Селус сообразил, что далеко оторвался от своего отряда и остался пешим. Матабеле, мгновенно оценив ситуацию, налетели на него, как свора гончих на зайца.

Селус не бегал так с тех пор, как перестал охотиться на слонов. Босые, легко одетые амадода быстро нагоняли — предвкушая добычу, они высвободили копья из ременных петель на щитах и завели боевой напев. Лейтенант Уидли, помощник Селуса, пришпорил коня и, оказавшись рядом с командиром, дал ему ухватиться за стремя, а затем галопом помчался навстречу приближающемуся отряду Селуса.

Бывало и наоборот — удача улыбалась солдатам: они захватывали врасплох дозор матабеле на переправе или в чаще леса и вешали мятежников на ближайшем дереве.

Жестокая война тянулась бесконечно, и ни одна из сторон не могла добиться перевеса. Офицеры, командовавшие военными действиями, в бизнесе не разбирались и не думали об уменьшении расходов, поэтому за первые три месяца войска потратили миллион фунтов стерлингов — по пять тысяч на каждого убитого матабеле. Расходы покрывались за счет мистера Родса и его Британской южноафриканской компании.

В холмах Матопо индуны стояли перед угрозой голодной смерти, а в Булавайо мистер Родс стоял перед столь же неотвратимой угрозой банкротства.

Три всадника осторожно продвигались вперед, прикрывая друг друга. Они ехали посередине дороги, держа заряженные и взведенные ружья наготове.

Первым, в пятидесяти ярдах впереди, ехал Ян Черут, непрерывно поворачивая голову из стороны в сторону и неутомимо вглядываясь в заросли. За ним следовала Луиза Баллантайн, неописуемо довольная возможностью вырваться из лагеря в Булавайо, где пришлось провести безвылазно долгие месяцы. Она сидела в седле по-мужски, с грацией прирожденной наездницы и часто оборачивалась, улыбаясь Зуге: Луиза еще не привыкла к тому, что муж снова рядом, и постоянно смотрела на него, чтобы убедиться, что это не сон.

Зуга, в широкополой шляпе набекрень, уверенно и прямо держался на лошади в пятидесяти ярдах за женой, и от его улыбки у Луизы что-то сладко замирало внутри. Солнце подрумянило лицо Баллантайна, согнав тюремную бледность, а золотисто-серебряная бородка делала его похожим на вождя викингов.

Растянувшись длинной цепочкой, всадники проехали по травянистой равнине, под высокими кронами деревьев мсаса и вверх по склону холма. На вершине первого подъема Ян Черут привстал в стременах и закричал от радости. Не в силах сдержаться, Луиза и Зуга пришпорили коней и догнали готтентота.

— Слава Тебе, Господи! — хрипло прошептала Луиза и взяла мужа за руку.

— Это чудо! — тихо ответил он, стиснув ее пальцы.

Перед ними мирно отсвечивала на солнышке крытая сухой травой крыша Кингс-Линн — ничего прекраснее они в жизни не видели.

— Все цело! — в изумлении покачала головой Луиза.

— Наверное, это единственная уцелевшая ферма во всем Матабелеленде.

— Милый, поедем быстрее! — воскликнула охваченная ликованием Луиза. — Давай вернемся домой!

Возле веранды Зуга удержал жену, не давая ей спешиться. С ружьем на изготовку, Луиза держала поводья коней, пока мужчины проверяли, нет ли внутри засады.

Зуга вышел из дома, неся винтовку за ремень и широко улыбаясь.

— Все чисто!

Ян Черут повел лошадей в конюшню, чтобы накормить их привезенным с собой зерном, а Зуга и Луиза, держась за руки, поднялись по ступенькам на веранду.

Огромные изогнутые бивни старого слона по-прежнему охраняли двери, и, проходя мимо, Зуга ласково погладил ближайший.

— Твои талисманы удачи, — снисходительно усмехнулась Луиза.

— Домашние божества, — поправил он, и они вошли в дом.

Внутри все разгромили — чего и следовало ожидать. По крайней мере книги уцелели: сброшенные с полок, некоторые с разорванными переплетами или погрызенные крысами, они все же оказались на месте.

Зуга нашел свои дневники и смахнул с них пыль шелковым платком: история всей его жизни была тщательно записана в десятках тетрадей с цветными картами и рисунками.

— Вот их потерять было бы жаль, — пробормотал он, аккуратно складывая дневники на столе, и погладил сафьяновый переплет.

Серебряные столовые приборы разбросали по полу и частично помяли, но не тронули: для матабеле такие вещи ценности не имели.

Супруги бродили по разоренному дому, по комнатам, которые Зуга наспех пристроил к основному зданию, и среди мусора им попадались маленькие сокровища: серебряный гребень — подарок Зуги жене на их первое Рождество, бриллиантовые запонки — подарок Луизы мужу надень рождения. Она подала ему находку и приподнялась на цыпочки, подставляя губы для поцелуя.

На полках в кухне осталась нетронутой фаянсовая и стеклянная посуда, хотя дверцы кладовых взломали и все горшки и ножи исчезли.

— Будет не так уж сложно все починить, — заверил жену Зуга. — Нам невероятно повезло!

На заднем дворе Луиза обнаружила четырех красных род-айландов, копающихся в пыли. Позвав Яна Черута из конюшни, она вымолила у него несколько пригоршней зерна, припасенного для лошадей. На призывное пощелкивание курицы живо примчались, хлопая крыльями, и набросились на угощение.

Через разбитые окна хозяйской спальни птицы свободно залетали внутрь и вили гнезда на потолочных балках. Покрывало на постели было заляпано птичьим пометом, но простыня и матрас оставались сухими и чистыми.

Зуга обхватил жену за талию и прижал к себе — в его глазах появилось хорошо знакомое Луизе выражение.

— Майор Баллантайн, у вас ни стыда, ни совести! — хрипло выдохнула она. — На окнах даже штор нет!

— Ничего, зато ставни остались!

Пока Луиза расправляла постель, он закрыл окна и, вернувшись к жене, помог ей расстегнуть блузку.

Через час они вышли на веранду. Ян Черут уже смахнул пыль со стола и стульев и распаковал корзину с обедом, привезенным из Булавайо.

Они пили красное вино, ели холодный слоеный пирог с мясом, а Ян Черут прислуживал, развлекая их историями о подвигах отряда Баллантайна.

— Мы были самые лучшие! — скромно заявил он. — Разведчики Баллантайна! Матабеле быстро поняли, с кем имеют дело!

— Пожалуйста, давайте не будем говорить о войне, — взмолилась Луиза.

И все же Зуга поинтересовался с добродушной насмешкой:

— Так что стряслось с героями? Война-то продолжается. Нам нужны такие парни.

— Мастер Ральф сильно изменился, — помрачнел Ян Черут. — Вот так — раз! — и стал сам не свой. — Готтентот щелкнул пальцами. — С тех пор как мы поймали Базо в Козлином ущелье, мастер Ральф потерял всякий интерес к войне. Больше никогда не выезжал с отрядом, а через неделю и вовсе вернулся достраивать железную дорогу. Говорят, Ральф хочет к Рождеству довести дорогу до Булавайо.

— Довольно! — заявила Луиза. Это наш первый день в Кингс-Линн, мы не были здесь почти целый год. Не желаю больше слышать ни слова о войне! Ян Черут, налей нам вина, и себе тоже плесни. — Она повернулась к мужу: — Милый, давай уедем из Булавайо и вернемся сюда?

Зуга с сожалением покачал головой:

— Извини, любовь моя. Я не могу рисковать твоей жизнью. Матабеле все еще не угомонились, а место здесь уединенное…

С заднего двора вдруг донеслось испуганное кудахтанье куриц. Зуга мгновенно вскочил на ноги и потянулся за ружьем, прислоненным к стене.

— Ян Черут, обойди конюшню сзади. Я зайду с другой стороны, — прошептал он и повернулся к Луизе: — Подожди здесь, но будь готова бежать к лошадям, если услышишь выстрел.

Мужчины бесшумно выскользнули с веранды.

Зуга добрался до угла дома под окном хозяйской спальни. Курицы снова всполошились, закудахтали и забили крыльями. Повернув за угол, майор Баллантайн торопливо пробежал вдоль побеленной ограды заднего двора и возле калитки прижался к ограде спиной. Сквозь кудахтанье и хлопанье крыльев обезумевших от страха птиц Зуга отчетливо услышал голос, говоривший на исиндебеле:

Зуга не стал стрелять, заметив отвисшие голые груди, которые раскачивались при каждом шаге бегущей. Он ударил женщину прикладом ружья между лопаток, сбив ее на землю, и вылетел в задний двор.

Ян Черут держал в одной руке ружье, в другой — извивающегося тощего мальчонку.

— Оторвать ему башку? — поинтересовался Ян Черут.

— Ты ведь больше не у Ральфа в отряде служишь, — напомнил ему Зуга. — Держи его крепко, но без рукоприкладства.

Он вернулся к собственной пленнице, пожилой женщине-матабеле, истощенной голодом. Судя по обвисшей складками коже, когда-то негритянка была очень полной, и болтающиеся пустыми мешочками груди наверняка были размером с арбуз и чуть не лопались от жира. Зуга ухватил костлявую руку женщины и вытащил негритянку во двор.

Ян Черут крепко держал мальчишку, и Зуга внимательно рассмотрел пленника: кожа да кости, ребра торчат, каждый позвонок проступает наружу, голова кажется непропорционально большой для такого тощего тела, да и на лице одни глаза остались.

— Сорванец-то с голоду помирает, — заметил Зуга.

— Неплохой способ от всех них избавиться, — кивнул Ян Черут.

В калитку вошла Луиза, все еще с ружьем в руках. Увидев негритянку, она переменилась в лице.

— Джуба! Это ты?

— Ох, Балела! — жалобно прошептала женщина. — Я уж думала, что больше никогда в жизни тебя не увижу!

— Ничего себе! — мрачно пробормотал Зуга. — Хорошенькая дичь попалась в наши силки, Ян Черут: старшая жена великого вождя Ганданга, а этот щенок — наверняка его внук! Я их и не узнал сначала — они же того и гляди помрут.

Тунгата Зебиве сидел на костлявых коленях бабушки и, забыв обо всем на свете, жадно ел, словно голодный зверек. Он съел остатки пирога из корзинки, потом оставленные Зугой корочки. Луиза перерыла седельные сумки и нашла помятую жестянку солонины — он и это съел, обеими руками запихивая в рот жирное мясо.

— Правильно! Откорми щенка, чтобы потом нам его пристрелить пришлось, — кисло пробормотал Ян Черут и с недовольным видом пошел седлать лошадей для возвращения в Булавайо.

— Джуба, Маленькая Голубка, неужели все дети такие истощенные? — спросила Луиза.

— Еда кончилась, — кивнула Джуба. — Все дети изголодались, а некоторые малыши уже умерли.

— Джуба, не пора ли нам, женщинам, положить конец безумию наших мужчин — прежде чем все дети умрут?

— Пора, Балела, — согласилась Джуба. — Давно пора.

— Кто эта женщина? — спросил мистер Родс пронзительно-высоким голосом, выдававшим его возбуждение, и уставился на Зугу выкаченными глазами, которые в последнее время словно выпирали наружу из глазниц.

— Старшая жена Ганданга.

— Того самого вождя, который командовал импи, уничтожившими дозор Вильсона на Шангани?

— Да, и к тому же он единокровный брат Лобенгулы и один из трех старших вождей — вместе с Бабиааном и Сомабулой.

— Ну что ж, я думаю, что от разговора с ними хуже не будет, — пожал плечами мистер Родс. — Если война затянется, то уничтожит нас всех. Пусть женщина передаст индунам, что они должны сложить оружие и прийти в Булавайо.

— Простите, мистер Родс, но они не станут этого делать, — покачал головой Зуга. — Индуны провели совет, каждый высказал свое мнение, и они решили, что есть лишь один способ.

— Какой именно?

— Они хотят, чтобы вы пришли к ним.

— Именно я? — тихо спросил мистер Родс.

— «Мы будем говорить только с Лодзи, и он должен прийти к нам без оружия. Пусть он придет в Матопо без солдат. Он может взять с собой еще трех человек, но все они должны быть безоружны — в противном случае мы их убьем», — слово в слово повторил Зуга принесенное Джубой сообщение.

Мистер Родс закрыл лицо ладонью. Он тяжело дышал. Зуга склонился поближе, вслушиваясь в слабый голос.

— Отдать себя в их руки, — пробормотал мистер Родс. — Один, без оружия и целиком в их власти…

Он встал, с трудом подошел к выходу из палатки и, сцепив пальцы за спиной, покачался на пятках. День выдался жаркий, в воздухе висела пыль. Где-то вдали рожок запел команду к выступлению, и раздался топот копыт — конный отряд покидал лагерь.

Мистер Родс повернулся к Зуге:

— Этим индунам можно доверять?

— А что еще остается делать, мистер Родс?

Лошадей оставили в условленном месте, водном из бесчисленных ущелий, рассекавших гранитные склоны холмов, которые вздымались к небу, словно гряда окаменевших волн, взбитых свежим атлантическим бризом.

Дальше пошли пешком: Зуга Баллантайн вел маленький отряд по извилистой узкой тропке в густых зарослях. Он шел медленно, постоянно оглядываясь на грузного человека, идущего неуклюжей шаркающей походкой.

Тропа начала подниматься в гору. Зуга остановился, давая спутнику время отдышаться. Лицо мистера Родса пошло синими пятнами, он весь взмок от пота. Тем не менее всего через несколько минут он нетерпеливо махнул Зуге, готовый продолжить путь.

Индуны позволили взять трех сопровождающих, и, помимо Зуги, с мистером Родсом шли еще двое: журналист (мистер Родс слишком любил быть в центре внимания и не мог упустить такую возможность это внимание привлечь) и доктор (в столь изнурительном путешествии смертью грозили не только ассегаи матабеле).

Раскаленный воздух над холмами Матопо дрожал, будто над кухонной плитой. Удушливая тишина казалась почти осязаемой, и резкие крики птиц, раздававшиеся каждые несколько минут, лишь подчеркивали гнетущее безмолвие.

Заросли близко подходили к тропе с обеих сторон. Один раз Зуга увидел, как колыхнулась веточка, хотя ветра не было. Он шагал ровным шагом, точно почетный караул на похоронах генерала. У вершины холма тропинка резко свернула к вертикальной расщелине, и Зуга остановился.

Поравнявшись с ним, мистер Родс привалился плечом к горячему граниту, вытирая лицо и шею белым платком. Он долго не мог отдышаться, потом наконец прохрипел:

— Баллантайн, как вы думаете, они придут?

Из самой чащи зарослей ниже по ущелью донесся крик дрозда. Зуга склонил голову, прислушиваясь: очень похожая имитация.

— Они уже пришли, мистер Родс, — холмы кишат воинами. — Он вгляделся в бледно-голубые глаза, но страха в них не заметил и пробормотал: — А вы храбрый человек, мистер Родс.

— Я не храбрый, Баллантайн. Я практичный. — На распухшем лице появилась кривая улыбка. — На мой взгляд, лучше договориться, чем воевать.

— Надеюсь, матабеле с вами согласятся, — улыбнулся в ответ Зуга.

Из темноты узкой расщелины они вновь вышли на солнечный свет: внизу располагалось чашеобразное углубление, окаймленное гранитными стенами, с которых прекрасно просматривалось дно впадины.

Боевой опыт позволил Зуге мгновенно оценить ситуацию.

— Это ловушка! — сказал он. — Естественная западня, попав в которую мы станем легкой добычей — и бежать будет некуда.

— Давайте спускаться, — пробормотал мистер Родс.

Посреди углубления возвышался муравейник — невысокая площадка из затвердевшей желтой глины, — и маленькая группа белых инстинктивно направилась к нему.

— Нам ничего не остается, кроме как устроиться поудобнее, — пропыхтел мистер Родс, усаживаясь на возвышение.

Журналист и врач сели по бокам, и лишь Зуга остался стоять.

Он сохранял на лице бесстрастное выражение, хотя всей кожей ощущал опасность. Белые оказались в самом сердце холмов Матопо — здесь матабеле чувствуют себя как дома, и неизвестно, на что они могут решиться. Только сумасшедшие согласились бы прийти сюда без оружия, отдав себя на милость одного из самых диких и кровожадных племен жестокого первобытного континента. Заложив руки за спину, Зуга медленно поворачивался кругом, осматривая каменную стену, окружавшую их со всех сторон. Долго ждать не пришлось.

— Ну что же, господа, вот и противник! — тихо сказал он.

По неслышному сигналу спрятанные импи бесшумно поднялись, образовав живое ограждение на вершине каменной стены. Ряды воинов стояли плечом к плечу, целиком окружив впадину. Невозможно было сосчитать, сколько тысяч амадода собралось здесь, и тем не менее царила полная тишина, точно уши были залиты воском.

— Не двигайтесь, господа, — предупредил Зуга.

Его спутники замерли. Над ними застыли непроницаемые молчаливые матабеле. В удушливой жаре ни единый звук не нарушал тишину, ни один порыв ветра не шевелил перья на головных уборах.

Наконец амадода расступились, пропуская вперед группу людей — великих индун Кумало, чистокровных занзи из королевского рода, — но как же поредели их ряды!

Все они постарели, их головы и бороды посеребрил иней седины. Они исхудали, точно бродячие псы, и мускулистые тела воинов стали жилистыми и тощими, ребра выпирали наружу. Некоторые вожди были перевязаны грязными, пропитанными кровью тряпицами, кожу других покрывали язвы, вызванные недоеданием и тяжелыми условиями жизни.

Впереди шел Ганданг, за ним, плечом к плечу, — его единокровные братья Бабиаан и Сомабула, за которыми следовали остальные: у каждого на голове — обруч индуны, в руках — ассегай и щит, покрытый бычьей шкурой, который и дал название племени матабеле, Люди длинных щитов.

Не доходя десяти шагов до Зуги, Ганданг остановился и опустил щит на землю. Мужчины смотрели в глаза друг другу, вспоминая тот день, больше тридцати лет назад, когда встретились впервые.

— Я вижу тебя, Ганданг, сын Мзиликази, — сказал наконец Зуга.

— Я вижу тебя, Бакела, Тот, кто бьет кулаком.

За спиной Зуги мистер Родс невозмутимо приказал:

— Спросите у него, мир или война.

Не сводя взгляда с высокого истощенного вождя, Зуга спросил:

— По-прежнему ли застилает ваши глаза жажда крови?

Ганданг ответил низким ворчанием, которое донеслось до всех индун и всколыхнуло ряды воинов на вершине.

— Передай Лодзи, что мы больше не жаждем крови. — Вождь наклонился и положил ассегай и щит на землю.

Двое матабеле в набедренных повязках толкали небольшую вагонетку по узкоколейному пути. В конце узкоколейки фиксатор выбили, вагонетка перевернулась и высыпала пять тонн голубоватых кристаллов кварца в горловину воронки. Камни покатились в сортирующий ящик, скапливаясь на стальной решетке. Десяток матабеле кувалдами разбивали руду, и она проваливалась дальше, в толчейный ящик, где тяжелые чугунные песты, приводимые в движение паровым двигателем, мерно опускались и поднимались, дробя камни в пыль. Грохот стоял оглушительный. Постоянный поток воды, закачиваемой насосом из речки в долине, вымывал руду из толчейного ящика и нес по шлюзу на столы, расставленные под низким навесом.

Гарри Меллоу склонился над первым столом, наблюдая за течением густой жидкости по толстой медной пластине, которая покрывала наклонную столешницу: бесполезная грязь стекала вниз, руда прилипала к покрытию. Эксцентриковые кулачки потряхивали стол, распределяя воду по всей поверхности, чтобы каждая крупица руды соприкоснулась с медной пластиной, покрытой слоем ртути. Одно из уникальных свойств ртути состоит в том, что она поглощает частички золота, как промокашка впитывает чернила.

Закрыв винтовой клапан, Гарри направил поток грязи на второй стол, потом выключил эксцентриковые кулачки и, подняв взгляд на Ральфа Баллантайна и Вики, напряженно наблюдающих за ним, показал большой палец: грохот толчейного става заглушал слова. Нагнувшись над столом, Гарри лопаточкой соскреб покрытие, собрав амальгамированную ртуть в темный шар, размером в два раза больше бейсбольного и весом футов в сорок, — поднимать его пришлось обеими руками. Шар Гарри отнес в округлую хижину, служившую на шахте Харкнесса лабораторией. Вслед за ним в крохотное помещение втиснулись Ральф и Вики.

Все трое завороженно смотрели, как шар из амальгамы закипел и пошел пузырями в реторте, поставленной на горелку.

— Ртуть возгоняется и снова конденсируется, — пояснил Гарри, — а в результате мы получаем вот это!

Слой кипящей серебристой жидкости быстро уменьшался и стал изменять цвет: появился красновато-желтый проблеск — тот самый, который зачаровывал людей на протяжении более шести тысяч лет.

— Вы только посмотрите! — Вики радостно захлопала в ладоши. Ее рыжеватые локоны подрагивали, а глаза сверкали, будто в них отразился блеск драгоценной жидкости.

Ртуть выкипела, и осталась лишь расплавленная лужица чистого золота.

— Золото! — воскликнул Ральф Баллантайн. — Первое золото шахты Харкнесса!

Он откинул голову и расхохотался. Вики и Гарри вздрогнули и озадаченно уставились на него: Ральф не смеялся с тех пор, как уехал из Булавайо. Смеющийся Ральф подхватил Вики одной рукой, а Гарри другой и, закружив их хороводом, вывел наружу. Они кружились втроем, держась за руки, Ральф вопил, а Гарри издавал индейский боевой клич.

Матабеле оторвались от работы и сначала удивленно смотрели, затем тоже засмеялись.

Вики первой вырвалась из круга, задыхаясь и придерживая руками заметно округлившийся живот.

— Вы с ума посходили! — засмеялась она, пытаясь отдышаться. — Вы оба просто ненормальные! И за это я вас и люблю.

Смесь была наполовину из речной глины, принесенной с берега Ками, а наполовину — из обломков термитников, глина в которых отличалась большей вязкостью благодаря добавке слюны насекомых, вытащивших комочки из подземных глубин на поверхность. Обе глины сваливали в яму возле колодца — того самого, который первый муж Робин, Клинтон Кодрингтон, построил с помощью Джордана Баллантайна много лет назад, задолго до того, как колонна первопоселенцев Британской южноафриканской компании въехала в Матабелеленд.

Двое новообращенных крутили ворот, поднимая ведро из колодца, потом выливали воду в яму, куда двое других лопатами сбрасывали глину. С десяток голых чернокожих детишек под предводительством Роберта Сент-Джона месили глину, превратив тяжелый труд в игру. Робин Сент-Джон помогала набивать глину в деревянные формы размером восемнадцать дюймов на девять. Мальчишки и девчонки, выстроившись цепью, переносили заполненные формы на устланную травой площадку для просушки, где аккуратно выкладывали сырые кирпичи, а потом торопливо возвращали пустые формы обратно.

Тысячи желтых кирпичей лежали длинными рядами под солнцем, однако этого было мало — по расчетам Робин, на одну только церковь понадобится не менее двадцати тысяч. Кроме того, придется нарубить деревьев и подготовить древесину, а через месяц настанет время резать траву для кровли.

Робин выпрямилась и приложила измазанную глиной руку к натруженной пояснице. Прядка седых волос выбилась из-под платка, щека и шея были заляпаны грязью, но ручейки пота смывали ее, пачкая высокий воротник блузки.

Робин смотрела на руины миссии: почерневшие от пожара балки провалились, и сильные ливни превратили стены из необожженного кирпича в бесформенную груду. Придется заново класть стены и возводить над ними крышу, и тем не менее Робин Сент-Джон с огромным удовольствием предвкушала эту тяжелую, утомительную работу, чувствуя себя молодой и полной сил — совсем как тридцать с лишним лет назад, когда впервые ступила на безжалостную землю Африки в качестве врача-миссионера.

— Да будет воля твоя, Господи, — сказала она вслух.

Работавшая рядом девушка-матабеле радостно воскликнула:

— Аминь, Номуса!

Робин улыбнулась ей и склонилась было над формами, но вдруг вздрогнула и, прикрыв глаза ладонью, всмотрелась, потом подобрала юбки и с девичьей легкостью помчалась по тропе.

— Джуба! — закричала она. — Куда ты пропала? Я заждалась твоего возвращения домой!

Джуба поставила на землю увесистый груз, который несла на голове, и, тяжело ступая, поспешила навстречу.

— Номуса! — Со слезами на глазах она прижала подругу к груди. Огромные блестящие капли стекали по щекам, смешиваясь с потом и грязью на лице Робин.

— Да перестань же, глупышка! — ласково пожурила та. — Не то я сама разревусь. Ты только посмотри на себя — кожа да кости! Придется тебя откормить… А это кто с тобой?

Чернокожий мальчик в грязной набедренной повязке застенчиво вышел вперед.

— Это мой внук, Тунгата Зебиве.

— Надо же, как он вырос! Я его и не узнала.

— Номуса, я привела мальчика к тебе, чтобы ты научила его читать и писать.

— Ну, прежде всего следует дать ему приличное имя вместо этого жуткого и варварского. Будем звать твоего внука Гидеон.

— Пусть будет Гидеон, — согласилась Джуба. — Гидеон Кумало. А грамоте ты его научишь?

— Дойдет и до этого, но сейчас у нас слишком много других дел, — решительно заявила Робин. — Пускай Гидеон месит глину вместе с остальными ребятишками, а ты поможешь мне набивать формы. Джуба, нам придется начать сначала и построить все заново.

Я восхищаюсь величием и уединенностью Матопо и хотел бы быть похоронен там, на вершине холма, где я часто бывал и который назвал «Место, откуда виден весь мир». Я хочу, чтобы в скале вырубили могилу и закрыли сверху медной пластиной с надписью «Здесь покоится Сесил Джон Родс».

Согласно завещанию, когда больное сердце перестало биться, мистер Родс вновь отправился в Булавайо по железной дороге, проложенной Ральфом Баллантайном. Вагон-катафалк, в котором стоял гроб, покрывали фиолетовые и черные драпировки. В каждом городе поезд останавливался, и те, кого Родс называл «мои родезийцы», приносили горы венков. В Булавайо гроб поставили на лафет, запряженный черными быками, которые неторопливо затащили его на округлую вершину в холмах Матопо, выбранную Родсом.

Над открытым склепом возвышался подъемник, вокруг собрались люди: элегантные джентльмены, офицеры Й военной форме, дамы с черными лентами на шляпах. За ними простиралось море полуобнаженных черных тел: двадцать тысяч матабеле пришли на погребение во главе с индунами, когда-то встретившими Родса возле этого самого холма для мирных переговоров, — Ганданг, Бабиаан и Сомабула стали глубокими стариками.

Возле могилы стояли люди, сменившие вождей у власти: управляющие компанией Милтон и Лоули, а также члены первого Совета Родезии. Среди них был и Ральф Баллантайн с юной женой.

С выражением печали на лице Ральф наблюдал, как гроб на цепях опустили в склеп. Епископ зачитал вслух написанное Редьярдом Киплингом стихотворение:

Он кинул свой прощальный взор

На цепь минувших лет,

Через гранит, через простор,

Что солнцем перегрет.

Отвагою души горя,

Герой рассеял тьму,

Тропу на север проторя

Народу своему[10].

Тяжелую медную пластину уложили на место. Ганданг сделал шаг вперед и поднял руку.

— Отец умер! — прокричал он.

В ответ раздался дружный хор голосов, слившихся воедино, точно громовой удар тропической бури:

— Байете! Байете!

Матабеле впервые приветствовали белого человека как короля.

Медленно, словно нехотя, толпа стала расходиться. Матабеле, будто дым, растворились в ущельях своих священных холмов, а белые пошли по тропе, ведущей к подножию холма. Ральф помог Элизабет спуститься по неровному склону.

— Покойник был мошенником, а ты по нему слезы льешь! — поддразнил он жену.

— Я так растрогалась, — ответила она, вытирая глаза. — Когда Ганданг это сделал…

— Да уж. Родс всех умудрился вокруг пальца обвести, включая тех, кого сделал рабами. Черт побери, хорошо, что его похоронили в скале, закрыв склеп крышкой, — не то он бы в последний момент обманул самого дьявола и выскочил из могилы!

Ральф вывел жену из потока людей, спускавшихся по тропе.

— Я велел Исази поставить коляску за холмом, чтобы нас в толкучке не задавили.

Лишайники раскрасили гранит под ногами в ярко-оранжевый цвет. Ящерки разбегались, прятались в трещинах и сердито смотрели оттуда на непрошеных гостей, раздувая горло и выставив шипы на уродливых синих головах.

Ральф помедлил на нижнем склоне, где изломанная ветрами брахистегия чудом держалась в одной из трещин, и посмотрел на вершину.

— Он наконец-то умер, но его компания по-прежнему правит нами. У меня еще много работы — на всю оставшуюся жизнь хватит.

Несмотря на жару, Ральфа бросило в дрожь.

— Что с тобой, милый? — тут же обернулась к нему обеспокоенная Элизабет.

— Ничего, — ответил он. — Собственное привидение увидел… Давай-ка поторопимся, пока Джон-Джон окончательно не свел с ума бедного Исази!

Ральф взял жену под руку и повел туда, где Исази поставил в тени коляску. С расстояния в сотню шагов ясно слышались бесконечные вопросы Джонатана, каждый из которых завершался фразой «Утини, Исази? — Верно, Исази?».

В ответ раздавалось терпел и вое «Э-э, Баву. — Да-да, Маленький Овод».

Часть II

Год 1977-й

Лендровер» свернул с асфальтированной дороги на грунтовую, и серая пыль тут же заклубилась из-под колес. Машина была далеко не новая: окрашенные в песочный цвет борта исцарапаны колючками и кустами до голого металла, резина шин изрезана острыми камнями. Дверцы и крыша сняты, разбитое ветровое стекло лежало на капоте, и ветер дул в лицо сидящим на передних сиденьях мужчинам. Над спинками сидений высилась стойка для ружей с выстланными губчатой резиной подставками, на которых выстроился внушительный арсенал: две полуавтоматические винтовки «ФН» с камуфляжной окраской; девятимиллиметровый автомат «узи» с магазином повышенной вместимости, готовый к немедленному использованию; и зачехленный «зауэр», заряженный патронами «магнум» 458-го калибра и способный одной пулей уложить слона. Рюкзаки с запасными патронами и фляга с водой в мокром парусиновом чехле свисали с верхней перекладины стойки, покачиваясь от каждого рывка «лендровера».

Крейг Меллоу не снимал ноги с педали газа, вжимая ее в пол, и стрелка спидометра зашкаливала. Хотя кузов машины дребезжал и грозил вот-вот рассыпаться, двигатель работал как часы: Крейг всегда сам его отлаживал и ремонтировал.

На засаду нужно нарываться одним-единственным способом — на полной скорости, чтобы проскочить ее как можно скорее. Учитывая, что обычно засада тянется по крайней мере на полкилометра, даже на скорости в сто пятьдесят километров обстрел будет продолжаться двенадцать секунд. За это время хороший стрелок с «Калашниковым» в руках может опустошить три магазина по тридцать патронов каждый.

Да, ехать надо быстро, правда, мина — это вам не «Калашников»: такая милашка, набитая десятью килограммами пластика, может одним пинком подкинуть вас вместе с машиной футов на пятьдесят в воздух, да так, что хребет сквозь макушку выскочит.

Поэтому Крейг, развалившись на жестком кожаном сиденье, зорко вглядывался в дорогу. Солнце почти достигло зенита, и с утра по дороге уже проезжали машины, так что он старался держаться отпечатков шин в пыли, одновременно высматривая оказавшийся не на месте пучок травы, пачку сигарет или сухую коровью лепешку — все, что могло прикрыть следы ямы на дороге. Вообще-то в такой близости к Булавайо пьяный водитель представлял куда более серьезную угрозу, чем террористы, и все-таки лучше не расслабляться.

Искоса глянув на пассажира, Крейг махнул рукой, показывая за спину. Его спутник повернулся и достал из сумки-холодильника две запотевшие банки пива «Лайон».

Крейгу Меллоу исполнилось двадцать девять, но растрепанная шевелюра, невинный взгляд светло-коричневых глаз и застенчивый изгиб мягких губ придавали ему вид маленького мальчика, который все время ждет незаслуженного упрека. На рукавах рубашки цвета хаки он все еще носил нашивки лесничего министерства охраны природы.

Рядом с ним сидел Самсон Кумало, высокий парень-матабеле с интеллигентным лицом и гладко выбритым квадратным подбородком, тоже одетый в форму лесника. Он открыл обе банки пива, увернувшись от брызг, и передал одну Крейгу. Тот благодарно махнул банкой и приложился к ней, потом облизал пену с верхней губы.

«Лендровер» ехал по извилистой дороге сквозь холмы Ками. Не доезжая до перевала, Крейг бросил пустую жестянку в пакет для мусора, привязанный к приборной доске, и снизил скорость, выглядывая поворот.

В высокой желтой траве прятался маленький выцветший указатель: «Англиканская миссия в Ками. Поселок для сотрудников. Тупик».

Крейг не ездил по этой дороге почти целый год и чуть не пропустил поворот.

— Сюда! — крикнул Сэм, и Крейг резко повернул руль.

Узкая грунтовая дорога, попетляв по лесу, неожиданно вывела к обсаженной тюльпанными деревьями аллее, за которой виднелся поселок. Стволы деревьев были толще человеческого туловища, темно-зеленые ветви смыкались высоко над головой. На обочине в начале аллеи, почти скрытая деревьями и высокой травой, тянулась низкая побеленная ограда с проржавевшей железной калиткой. Подъехав к ней, Крейг заглушил мотор.

— Зачем мы остановились? — поинтересовался Самсон.

По негласной договоренности друзья говорили по-английски только наедине друг с другом, а в присутствии посторонних — на исиндебеле; наедине Сэм звал Крейга по имени, а прилюдно обращался к нему нкоси или мамбо. В искалеченной войной стране за свободное владение английским Самсона могли счесть прихвостнем белых, а за дружеские отношения с негром Крейгу грозило клеймо любителя черномазых и потенциального предателя.

— Зачем мы на старом кладбище остановились? — повторил Самсон.

— Слишком много пива выпил, — ответил Крейг, выходя из машины и потягиваясь. — Отлить надо бы.

Окропив помятое переднее колесо «лендровера», он влез на низкую кладбищенскую ограду и сел, болтая голыми загорелыми ногами. Одет он был в шорты цвета хаки и замшевые ботинки на босу ногу: в носках колючие семена травы застревают.

Внизу, у подножия заросших лесом холмов, виднелась миссия Ками: крытые сухой травой старинные здания, построенные до начала века, и красные черепичные крыши новой школы и больницы. А вот дома поселка, для уменьшения затрат покрытые некрашеными асбестовыми плитами, казались неприглядным серым пятном на фоне прелестной зелени полей. Крейг торопливо отвел взгляд от неприятного зрелища.

— Сэм, ты где? Ехать пора… — Осекшись, он нахмурился. — Что ты там делаешь?

Самсон зашел на кладбище через кованую железную калитку и беззастенчиво мочился на могильную плиту.

— Черт возьми, Сэм! Это же осквернение могилы!

Сэм отряхнулся и застегнул ширинку.

— Семейная традиция: дедушка Гидеон научил, — объяснил он и перешел на исиндебеле: — Нужно полить, чтобы цветок снова вырос.

— Что-то я ни черта не понял.

— Тот, кто здесь похоронен, убил девушку-матабеле по имени Имбали, Цветок, — сказал Самсон. — Дед всегда поливает его могилу, когда проходит мимо.

Негодование Крейга сменилось любопытством, и он подошел к Самсону.

Памяти генерала Мунго Сент-Джона, убитого во время восстания матабеле в 1896 г.

Крейг прочитал надгробную надпись:

Нет более великой любви, чем та, которая заставляет отдать свою жизнь ради другого. Бесстрашный мореплаватель, храбрый солдат, преданный муж и заботливый отец навсегда останется в памяти жены Робин и сына Роберта.

Крейг смахнул со лба челку, которая лезла в глаза.

— Судя по надписи, мужик был что надо.

— Кровожадный убийца, вот он кто! И сделал все возможное, чтобы спровоцировать восстание.

— Да ну?

Крейг подошел к следующей могиле.

Здесь лежат бренные останки доктора РОБИН СЕНТ-ДЖОН, в девичестве Баллантайн, основателя миссии Ками.

Перешла в мир иной 16 апреля 1931 г. в возрасте 94 лет.

Верная слуга Твоя, Господи.

— Ты про нее что-нибудь знаешь? — оглянулся Крейг на Самсона.

— Мой дед называет ее Номуса, Дочь Милосердия. Она была одним из самых замечательных людей когда-либо живших на этом свете.

— Я ничего о ней не слышал.

— А следовало бы: она твоя прапрабабушка.

— Никогда особо не интересовался семейной историей. Мать приходилась отцу троюродной сестрой — вот и все, что я знаю. Меллоу и Баллантайны вечно женились друг на друге — я так толком и не разобрался, кто кому кем приходится.

— «У человека без прошлого нет будущего», — процитировал Сэм.

— Иногда так и хочется тебя стукнуть, — ухмыльнулся Крейг. — Все-то ты знаешь.

Он прошел вдоль ряда старинных могил. Некоторые были украшены затейливыми надгробиями с голубками и плачущими ангелочками, с выцветшими искусственными цветами под стеклянным колпаком. На других стояли скромные бетонные плиты со стертыми надписями. Крейг читал те, которые мог разобрать.

РОБЕРТ СЕНТ-ДЖОН

54 года

Сын Мунго и Робин

ДЖУБА ДУМАЛО

83 года

Лети, Маленькая Голубка

Увидев свою фамилию, Крейг замер.

ВИКТОРИЯ МЕЛЛОУ, в девичестве Кодрингтон Умерла 8 апреля 1936 г. в возрасте 63 лет

Дочь Клинтона и Робин, жена Гарольда

— Слушай, Сэм! Если ты прав насчет остальных, то это, должно быть, моя прабабушка.

Из трещины на могильной плите рос пучок травы. Крейг нагнулся и выдернул его — и вдруг почувствовал незримую связь с прахом, покоящимся под надгробием: когда-то этот прах был женщиной, которая смеялась, любила и дала жизнь ребенку, чтобы Крейг мог появиться на свет.

— Привет, бабушка, — прошептал он. — Жаль, что я про тебя ничего не знаю.

— Крейг, уже почти час дня! — крикнул Сэм.

— Иду! — И все же Крейг задержался на несколько мгновений, охваченный непривычной тоской.

«Спрошу Баву!» — решил он и пошел к «лендроверу».

Он остановил машину возле первого дома в поселке: маленький дворик был недавно подметен, на веранде стояли горшки с петуниями.

— Слушай, Сэм, — начал Крейг, преодолевая неловкость, — я даже не знаю, что тебе теперь делать. Пожалуй, ты можешь пойти в полицию, как и я. Не исключено, что нам удалось бы снова работать вместе.

— Может, и удалось бы, — бесстрастно согласился Сэм.

— Хочешь, я поговорю с Баву насчет работы для тебя в Кингс-Линн?

— Бумажки перекладывать? — спросил Сэм.

— Да уж… — Крейг почесал за ухом. — Но ведь тоже работа, какая-никакая.

— Я подумаю, — пробормотал Сэм.

— Черт, мне ужасно неудобно, что так получилось. Ты ведь был вовсе не обязан уходить со мной — вполне мог бы остаться в министерстве…

— После того, что с тобой сделали? Ни за что! — покачал головой Сэм.

— Спасибо, старина.Они помолчали. Сэм вылез из «лендровера» и вытащил свой багаж.

— Я заеду к тебе, как только устроюсь. Мы что-нибудь придумаем, — пообещал Крейг. — Не пропадай, Сэм.

— Куда я денусь. — ответил Сэм, протягивая руку, и мужчины обменялись коротким рукопожатием.

— Хамба гашле, — сказал Сэм. — Счастливого пути.

— Шала гашле, — ответил Крейг. — Счастливо оставаться.

Крейг завел «лендровер» и вернулся на дорогу, по которой они приехали. Проезжая под тюльпанными деревьями, он посмотрел в зеркало заднего вида: Сэм стоял посреди дороги, с сумкой на плече, глядя вслед машине. Сердце Крейга сжалось: они с Сэмом были вместе с незапамятных времен.

— Я обязательно что-нибудь придумаю, — решительно повторил он.

Как обычно, на вершине подъема Крейг снизил скорость, предвкушая, как откроется вид на ферму, и вздрогнул от неожиданного разочарования. Баву заменил кровлю из сухой травы тускло-серыми листами асбеста. Разумное решение, ничего не скажешь, ведь достаточно одного выстрела из гранатомета, чтобы трава полыхнула не хуже праздничного фейерверка. И все-таки Крейгу такая перемена не понравилась — как не нравилась и вырубка окружавших дом деревьев, которые мешали вести оборонительный огонь. Зуга Баллантайн, дед Баву, построивший Кингс-Линн в девяностых годах девятнадцатого века, посадил джакаранды, с которых весной на лужайки дождем сыпались синие лепестки. Деревья пришлось срубить, и теперь на их месте стоял десятифутовый забор из металлической сетки и колючей проволоки.

Крейг свернул в небольшую впадину позади хозяйского дома: здесь расположились склады, офисы и механические мастерские, которые были сердцем огромной фермы. Не успел он и полпути проехать, как в дверях мастерской появился долговязый мужчина и, подбоченясь, стал наблюдать за приближающимся «лендровером».

— Здорово, дед! — сказал Крейг, выходя из машины.

Старик нахмурился, скрывая радость.

— Сколько раз тебе говорить: не называй меня дедом! Не хватало еще, чтобы люди подумали, будто я старый!

Тело Джонатана Баллантайна, прожаренное и высушенное солнцем, напоминало родезийский деликатес — бильтонг, полоски вяленой дичи. Казалось, что если его разрезать, то не кровь потечет, а пыль посыпется. Тем не менее в зеленых глазах по-прежнему поблескивал огонек и густые белоснежные локоны падали до плеч. Джонатан Баллантайн гордился своей шевелюрой, каждый день мыл и расчесывал волосы серебряными щетками, всегда лежавшими на ночном столике возле его кровати.

— Извини, Баву! — Крейг использовал имя, данное Джонатану матабеле и означающее «овод».

Он пожал прохладную костлявую руку деда, обтянутую сухой кожей, однако сохранившую крепость.

— Опять тебя с работы выгнали, — упрекнул Джонатан.

Челюсти у него были вставные, но прекрасно подогнанные, и рот не казался запавшим. Дед тщательно ухаживал за зубами, сиявшими такой же безупречной белизной, как и серебристая борода и шевелюра — это был еще один предмет его гордости.

— Нет, я сам уволился, — запротестовал Крейг.

— Тебя выперли.

— Ну, почти, — признался Крейг. — Не успели немного: я сам заявление написал.

Он в общем-то не удивился, что дед уже знал о последней неприятности в жизни внука. Никто не мог с уверенностью определить, сколько лет Джонатану Баллантайну, — Крейг считал, что ему должно быть за восемьдесят, другие давали не меньше ста. В любом случае возраст не мешал старику всегда быть в курсе всех событий.

— Подбрось меня к дому, — потребовал Джонатан и легко вскарабкался на высокое пассажирское сиденье. — Я поставил на лужайке у входа еще десяток мин, — похвастался он новыми улучшениями в системе обороны фермы.

Каждая осколочная мина представляла собой десять килограммов пластиковой взрывчатки, заложенных в цилиндр с металлическими осколками, который подвешивался на треноге, — детонация производилась электрическим выключателем, установленным в хозяйской спальне. Джонатан страдал хронической бессонницей, и Крейг представил себе безумную картинку: старик, одетый в ночную рубашку, сидит ночь напролет, держа палец на кнопке и надеясь, что какой-нибудь террорист подойдет достаточно близко. Эта война добавила деду лет двадцать жизни: Джонатан так не веселился со времен битвы при Сомме в Первую мировую, когда одним чудным осенним утром забросал гранатами сразу три пулеметных гнезда немцев, за что и получил Военный крест. Крейг подозревал, что первым делом всех новобранцев-партизан ЗИПРА учат держаться как можно дальше от Кингс-Линн и его сумасшедшего хозяина.

— Если нападут из-за холма, то я дам им пройти на минное поле, а потом обстреляю продольным огнем… — Поднимаясь по ступенькам веранды, он все еще объяснял планы отражения атаки, размахивая руками, и закончил туманным намеком: — Я только что изобрел секретное оружие и хочу испытать его завтра утром. Можешь посмотреть.

— С удовольствием, Баву, — поблагодарил Крейг с сомнением в голосе: в результате предыдущих испытаний вылетели все стекла в окнах кухни, а повар-матабеле получил ранение.

Крейг последовал за дедом на широкую тенистую веранду, увешанную охотничьими трофеями: рогами буйволов, антилоп куду и канна. По обеим сторонам входной двери, ведущей в столовую, стояли гигантские слоновьи бивни — такие длинные и изогнутые, что их кончики почти соприкасались под самым потолком.

Проходя мимо, Джонатан рассеянно погладил один из бивней — постоянные прикосновения в течение десятилетий оставили на толстой желтой кости отполированное пятно.

— Налей-ка нам по стаканчику джина, — велел дед.

Он перестал пить виски в тот день, когда правительство Гарольда Уилсона ввело санкции против Родезии: отказ покупать виски был личной местью Джонатана Баллантайна и попыткой разрушить экономику Британии.

— Да тут одна вода! — недовольно заявил дед, отведав приготовленной внуком смеси.

Крейг послушно добавил в его стакан джина.

— Вот теперь сойдет! — Джонатан уселся за письменный стол, поставив хрустальный стаканчик на медное пресс-папье, обтянутое кожей. — Ладно, рассказывай, что на этот раз приключилось. — Он внимательно посмотрел на Крейга.

— Баву, это долгая история. Не хочу утомлять тебя скучными подробностями.

Крейг сел в глубокое кожаное кресло и с преувеличенным вниманием принялся изучать обстановку комнаты, хорошо знакомой с детства: читал названия книг на толстых сафьяновых переплетах, изучал коллекцию голубых шелковых ленточек, которыми награждались племенные быки Кингс-Линн на всех сельскохозяйственных выставках, проводимых к югу от Замбези.

— Рассказать тебе, что я слышал? — предложил Баву. — До меня дошли слухи, что ты отказался выполнить законный приказ твоего непосредственного начальника, то бишь главного инспектора заповедника, и затем нанес этому достойному человеку оскорбление действием, а именно — ударил по голове. Чем и дал ему предлог уволить тебя — предлог, который он скорее всего отчаянно пытался найти с того самого дня, как ты приступил к своим обязанностям.

— Слухи несколько преувеличены.

— Не улыбайтесь мне этой вашей ангельской улыбочкой, молодой человек! Ничего веселого я здесь не вижу, — сурово заявил Джонатан. — Ты действительно отказался участвовать в отстреле слонов?

— Джон-Джон, а ты когда-нибудь видел, как отстреливают слонов? — тихо спросил Крейг. Детским прозвищем он называл деда лишь в минуты полной откровенности. — Самолет-разведчик находит подходящее стадо, скажем, в пятьдесят голов, и по радио наводит нас. Последнюю милю мы бежим к ним со всех ног и подбираемся очень близко, шагов на десять, чтобы выстрелить снизу вверх. Пуля 458-го калибра убивает наповал. Мы выбираем старых слоних, потому что молодые животные к ним очень привязаны и ни за что не оставят. Уложив слоних выстрелами в голову, мы получаем возможность не торопясь заняться остальными. Мы здорово наловчились и кладем их так быстро, что они падают в кучу и туши приходится растаскивать тракторами. Остаются только слонята. Очень интересно наблюдать, как слоненок изо всех сил пытается помочь матери встать на ноги, толкая ее крохотным хоботом.

— Крейг, это неизбежно, — тихо заметил Джонатан. — Заповедники переполнены, в них тысячи животных.

Крейг будто не слышал слов деда.

— Если осиротевшие слонята слишком малы, их мы тоже убиваем. А тех, кто достаточно подрос, забираем и продаем славному старичку, который перепродает малышей в зоопарки Токио или Амстердама, где слоны будут жить за решеткой, привязанные цепью за ногу, и питаться подачками туристов.

— Ничего не поделаешь, так надо, — повторил Джонатан.

— Он брал взятки от торговцев животными, — сказал Крейг. — Поэтому нам приказывали оставлять слонят даже такого возраста, когда их шансы выжить составляли не больше половины. И мы должны были искать стада, где много слонят. Он брал взятки от торговцев.

— Кто? Неужели главный инспектор Томкинс? — удивился Джонатан.

— Именно он. — Крейг поднялся и, взяв пустые стаканчики, понес их к бару.

— У тебя есть доказательства?

— Разумеется, нет! — раздраженно ответил Крейг. — Иначе я бы давно обратился прямо к министру.

— Значит, ты все-таки отказался проводить отстрел.

Крейг плюхнулся обратно в кресло и вытянул длинные ноги.

— Это еще не все. Они воровали слоновую кость убитых животных. Нам полагается оставлять в живых взрослых самцов, но Томкинс приказал убивать тех, у кого хорошие бивни, — и потом бивни исчезают.

— Надо полагать, доказательств этого у тебя тоже нет? — сухо спросил Джонатан.

— Я видел вертолет, забирающий добычу.

— И записал его номер?

Крейг покачал головой:

— Номер замазали, но вертушка явно военная. У них все схвачено.

— Ты в самом деле ударил Томкинса?

— Ох, как я ему врезал! — мечтательно улыбнулся Крейг. — Он на карачках подбирал осколки зубов, разлетевшиеся по полу. Я так и не понял, что он собирался с ними делать.

— Крейг, мальчик мой, даже если ты прав в своих подозрениях, чего ты хотел этим добиться? Неужели надеялся остановить браконьеров?

— Нет, но по крайней мере мне немного полегчало. Слоны так похожи на людей — я к ним очень привязался.

Они помолчали.

— Крейг, какую по счету работу ты потерял? — вздохнул Джонатан.

— Баву, я их не считал.

— Не могу поверить, что тот, в чьих жилах течет кровь Баллантайнов, обделен способностями или честолюбием. Черт возьми, мы, Баллантайны, всегда добиваемся своего — посмотри на Дугласа или Роланда…

— Я ведь Меллоу и лишь наполовину Баллантайн.

— Что ж, возможно, в этом все и дело. Твой дед промотал свою долю в шахтах Харкнесса, и когда твой отец женился на моей Джин, у него ни гроша за душой не было. Подумать только, в наши дни эти акции стоили бы десять миллионов фунтов стерлингов!

— Баву, во времена Великой депрессии многие разорились.

— А мы нет — Баллантайны сохранили свое состояние.

— Сохранили и даже удвоили, — пожал плечами Крейг.

— Мы всегда добиваемся своего, — повторил Джонатан. — И что ты теперь собираешься делать? Мое правило тебе известно: от меня ты больше ни гроша не получишь.

— Я знаю, Джон-Джон.

— Может, хочешь снова у меня поработать? Правда, в последний раз ничего путного из этого не вышло…

— Ты невероятный сукин сын, — ласково ответил Крейг. — Я тебя обожаю, но скорее пойду работать на Иди Амина.

Джонатан самодовольно засиял: образ сурового, безжалостного человека, готового пойти на убийство, был для него еще одним предметом гордости. Он бы жутко обиделся, если бы его назвали щедрым или дружелюбным: анонимные пожертвования крупных сумм во всевозможные благотворительные фонды он всегда сопровождал угрозами чудовищной кары любому, кто посмеет упомянуть имя благодетеля.

— Так чем ты собираешься заняться?

— Во время службы в армии я получил квалификацию механика по вооружению, и в полиции как раз освободилась вакансия. Похоже, меня все равно призовут снова, так что лучше самому записаться, не дожидаясь повестки.

— В полицию, говоришь! — усмехнулся Джонатан. — Ну, по крайней мере это одна из немногих профессий, в которых ты пока не успел попробовать свои силы. Налей-ка мне еще стаканчик.

Пока Крейг смешивал джин с тоником, Джонатан, скрывая смущение, изобразил на лице грозную гримасу и сердито проворчал:

— Знаешь, парень, если ты в самом деле на мели, то черт с ними, с правилами. Я подкину тебе пару долларов. Но исключительно в долг.

— Очень любезно с твоей стороны, Баву, и все же правила есть правила.

— Я их придумал, я их и отменю, — хмуро уставился на внука Джонатан. — Сколько тебе надо?

— Помнишь те старые тетради, которые ты так хотел получить? — пробормотал Крейг, поставив полный стаканчик перед стариком.

В глазах Джонатана вспыхнули искорки лукавства, которые ему не удалось скрыть.

— Какие тетради? — с чрезмерным недоумением поинтересовался он.

— Ну, старые дневники.

— А, те самые! — Джонатан невольно бросил взгляд на книжные полки возле стола, на которых стояла коллекция дневников, рассказывающих историю семьи начиная с 1860 года, когда Зуга Баллантайн, дед Джонатана, приехал в Южную Африку, до 1929-го, когда умер его отец, сэр Ральф Баллантайн.

В коллекции не хватало трех тетрадей, владельцем которых по достижении совершеннолетия стал Крейг, унаследовав их от своего прадеда, Гарри Меллоу — партнера и лучшего друга сэра Ральфа. По какой-то странной, неведомой самому Крейгу причине он до сих пор упорно сопротивлялся всем попыткам Джонатана выпросить эти тетради. Может быть. потому, что они были его единственным козырем, а также единственной сколько-нибудь ценной вещью, доставшейся от отца.

— Да, те самые, — кивнул Крейг. — Я подумал, не отдать ли их тебе.

— Похоже, ты и впрямь на мели! — Старик постарался не выдать своего ликования.

— Да уж, на этот раз меня крепко прижало, — признался Крейг.

— Ты сам…

— Ладно, Баву, мы уже сто раз об этом говорили, — поспешно оборвал его Крейг. — Так они тебе нужны?

— Сколько ты за них хочешь? — подозрительно спросил Джонатан.

— В прошлый раз ты предлагал по тысяче за каждый.

— В прошлый раз я слишком расщедрился.

— Учитывая, что с тех пор уровень инфляции достиг ста процентов…

Джонатан обожал торговаться — таким способом он поддерживал свою репутацию безжалостного дельца. Крейг оценивал состояние деда в десять миллионов: ему принадлежали Кингс-Линн и еще четыре фермы, а также шахты Харкнесса, которые и после восьмидесяти лет эксплуатации выдавали пятьдесят тысяч унций золота в год. За свою жизнь дед предусмотрительно обзавелся собственностью за пределами страны — в Йоханнесбурге, Лондоне и Нью-Йорке.

«Пожалуй, десять миллионов — это нижний предел», — подумал Крейг и принялся торговаться так же азартно, как и старый хитрец.

Наконец они сошлись в цене.

— Да они и половины этого не стоят, — проворчал Джонатан.

— Баву, у меня есть еще два условия.

Джонатан подозрительно прищурился.

— Во-первых, ты мне их завещаешь — всю коллекцию, включая дневники Зуги Баллантайна и записи сэра Ральфа.

— Роланд и Дуглас…

— Они получат Кингс-Линн и шахты Харкнесса, а также все остальное — ты ведь сам говорил.

— Это точно! — ворчливо согласился Джонатан. — Уж они-то не пустят наследство по ветру в отличие от тебя.

— Вот пусть и забирают, — безмятежно улыбнулся Крейг. — Как ты верно заметил, они Баллантайны. Я хочу получить только дневники.

— А второе условие? — требовательно спросил Джонатан.

— Ты позволишь мне ими пользоваться.

— То есть как это?

— Я буду читать любой из них, когда захочу.

— Крейг, на кой черт они тебе понадобились? Раньше тебе было на них наплевать. Сомневаюсь, что ты прочитал хотя бы те три, которые лежат у тебя.

— Я их просмотрел, — стыдливо признался Крейг.

— А сейчас-то что с тобой стряслось?

— Сегодня утром я заехал на старое кладбище в Ками. Там есть могила Виктории Меллоу…

Джонатан кивнул:

— Тетушка Вики, жена Гарри. И что же?

— Я стоял там, и меня охватило странное чувство. Как будто она звала меня… — Крейг смахнул упавшую на глаза прядь, не в силах поднять взгляд на деда. — И вдруг мне захотелось узнать о Виктории побольше — и об остальных тоже.

Они помолчали.

Наконец Джонатан кивнул:

— Ладно, я принимаю твои условия. Наступит день, когда все дневники перейдут к тебе, а до тех пор ты можешь их читать, когда захочешь.

Джонатан был невероятно доволен сделкой: к сожалению, ни Дуглас, ни Роланд интереса к семейной истории не проявляли, и если Крейг действительно заинтересовался дневниками, то теперь будет кому их оставить. А пока, возможно, внук станет почаще наведываться в Кингс-Линн.

Джонатан выписал чек и поставил изящную завитушку росписи. Крейг сходил к машине, достал со дна рюкзака три переплетенные в кожу тетради и вернулся в дом.

— Небось спустишь все деньги на эту твою лодку! — укоризненно проворчал Джонатан.

— Ну, не все…

Крейг положил дневники на стол.

— Ты мечтатель! — Джонатан протянул ему чек.

— Иногда я предпочитаю мечты реальности. — Крейг внимательно глянул на сумму чека и положил его в карман.

— В том-то вся и беда, — пробормотал Джонатан.

— Баву, если начнешь читать мне лекции, я уеду в город прямо сейчас.

Джонатан примирительно поднял руки.

— Ладно, — хмыкнул он. — Твоя комната в том же виде, в каком ты ее оставил, — если, конечно, ты хочешь ею воспользоваться.

— В понедельник у меня назначено собеседование с офицером-вербовшиком, но выходные я проведу здесь — если ты не против.

— Я позвоню Тревору и договорюсь о собеседовании.

Тревор Пеннингтон был помощником комиссара полиции: Джонатан считал, что начинать следуете верхних ступенек лестницы.

— Джон-Джон, лучше не надо.

— Не будь идиотом! — сердито ответил Джонатан. — Учись использовать любое преимущество — такова жизнь.

Он взял первую из трех тетрадей и торжествующе погладил переплет узловатыми пальцами.

— Можешь идти, — распорядился старик, надевая на нос очки в тонкой оправе. — В Квинс-Линн сегодня играют в теннис. Жду тебя вечером, выпьем еще по стаканчику.

В дверях Крейг оглянулся: дед, сгорбившись над тетрадью, целиком перенесся в мир детства, читая строчки, написанные выцветшими чернилами.

Квинс-Линн был отдельной фермой, хотя на протяжении семи миль имел общую границу с Кингс-Линн: Джонатан добавил этот участок к своим владениям в период Великой депрессии. Он купил землю за пять процентов ее реальной стоимости и расширил территорию «Сельскохозяйственной компании Ролендс» на восток.

Здесь жили Дуглас Баллантайн — единственный оставшийся в живых сын Джонатана — и его жена Валери. Дуглас, финансовый директор компании «Ролендс» и шахт Харкнесса, также занимал пост министра сельского хозяйства в правительстве Яна Смита. Крейг надеялся, что ему повезет и дядя Дуглас окажется в отъезде — по делам коммерческим или государственным.

Дуглас Баллантайн однажды прямо высказал племяннику свое мнение о нем: «Крейг, в глубине души ты настоящий хиппи. Подстриги наконец свои лохмы и займись делом: нельзя же всю жизнь болтаться, надеясь, что Баву и остальная родня повезут тебя на себе».

Вспомнив этот разговор, Крейг поморщился.

Резко запахло коровьим навозом: показались скотные дворы Квинс-Линн. Громадные красно-коричневые быки породы африкандер с горбом на спине и свисающим чуть не до земли жирным подгрудком были источником знаменитой родезийской говядины, почти столь же известной, как и мраморная японская. Обязанность Дугласа Баллантайна как министра сельского хозяйства состояла в том, чтобы, несмотря на экономические санкции против Родезии, мир не лишился этого деликатеса. Путь говядины в лучшие рестораны мира лежал через Йоханнесбург и Кейптаун — правда, по дороге она меняла название, но гурманы узнавали ее под любым именем, и запретность плода лишь добавляла блюду пикантности. Точно такой же путь проделывали родезийский табак, никель, медь и золото, а в обратную сторону шли бензин и дизельное топливо — популярная наклейка на машинах гласила: «Спасибо, Южная Африка!»

Как и в Кингс-Линн, загоны для скота и ветеринарный пункт окружал забор из металлической сетки и колючей проволоки. Дальше лежали зеленые лужайки, цветущие кустарники и яркие пятна персидской сирени в садах Квинс-Линн. Окна дома были затянуты противогранатными сетками, и на закате слуги закрывали стальные пуленепробиваемые ставни, однако здесь меры зашиты не бросались в глаза и не шли ни в какое сравнение с широкомасштабной обороной Кингс-Линн.

Прелестный старый дом почти не изменился с довоенных времен: Крейг прекрасно помнил стены из красного кирпича и широкие прохладные веранды. По обеим сторонам извилистой подъездной дорожки высились джакаранды в цвету, словно голубоватое облачко, спустившееся на землю. Под деревьями стояло десятка два машин — «мерседесы», «ягуары», «кадиллаки» и «БМВ», покрытые красной пылью Матабелеленда. Крейг спрятал свой заслуженный «лендровер» за красно-фиолетовой бугенвиллеей, чтобы не портить вид. Привычно вскинув на плечо винтовку «ФН», он пошел к дому.

За углом дома щебетали веселые детские голоса, раздавались недовольные упреки чернокожих нянь и стук мячей на теннисных кортах.

Выйдя на лужайку перед домом, Крейг остановился. Детвора гонялась друг за другом по зеленой травке, точно расшалившиеся щенки. Возле покрытых желтой глиной кортов лежали на ковриках или сидели за столиками под яркими зонтами родители — загорелые мужчины и женщины в белых теннисных костюмах. Они пили чай, потягивали пиво из высоких запотевших бокалов, насмехались над игроками или давали им советы.

Единственной деталью, не вписывавшейся в картину беззаботного пикника, были винтовки и автоматы, лежавшие рядом с серебряными чайными сервизами и сдобными булочками.

Кто-то из гостей узнал Крейга.

— Привет, Крейг! Сколько лет, сколько зим!

Остальные помахали, но в приветствиях чувствовалась нотка снисхождения, с которой обращаются к бедному родственнику: все присутствующие владели большими состояниями и входили в закрытый клуб состоятельных людей, где, при всей их доброжелательности, Крейг никогда не станет полноправным членом.

Валери Баллантайн, по-девичьи стройная, в белой теннисной юбочке, подошла к племяннику.

— Крейг! Ты совсем отощал, кожа да кости остались!

При виде Крейга в любой женщине — в возрасте от восьми до восьмидесяти лет — мгновенно пробуждался материнский инстинкт.

— Привет, тетушка!

Она подставила для поцелуя гладкую щеку, от которой пахло фиалками. Несмотря на хрупкую внешность, Валери была женщиной чрезвычайно деловой: она возглавляла Женский институт и входила в состав попечительских комитетов доброго десятка школ, благотворительных фондов и больниц, а также слыла учтивой и гостеприимной хозяйкой.

— Дуглас был бы рад тебя видеть, но вчера он уехал в Солсбери по просьбе старины Смита. — Она взяла племянника под руку. — Как идут дела в министерстве охраны природы?

— Надеюсь, там как-нибудь без меня обойдутся.

— Крейг, опять?!

— Так уж вышло, тетушка. — Крейгу не хотелось вдаваться в обсуждение своей карьеры, и он сменил тему: — Пожалуй, пойду возьму баночку пива.

Вокруг длинного стола, служившего баром, расположилась группа мужчин. Они пропустили Крейга внутрь круга и тут же вернулись к обсуждению последней операции родезийского спецназа в Мозамбике.

— Говорю же вам, когда мы ударили по лагерю, там не было ни души, хотя на кострах все еще варился ужин: все разбежались. Мы поймали несколько отставших, но остальных, похоже, предупредили заранее.

— Билл прав. Один полковник из разведки, не буду говорить, кто именно, сказал мне, что идет серьезная утечка информации. Где-то на самом верху есть предатель, и террористы получают предупреждение об атаке за несколько часов до ее начала.

— Добычи почти нет: последний раз мы устроили хорошую мясорубку в прошлом августе.

Бесконечные разговоры о войне наскучили Крейгу. Он потягивал пиво, наблюдая за игрой на ближайшем корте. Там играли смешанные пары, и они как раз менялись площадками.

Роланд Баллантайн, обхватив партнершу за талию, шел на другую половину корта. Он смеялся, ослепительно сверкая ровными белоснежными зубами на загорелом лице. Глаза у него были того самого зеленого цвета, который присущ Баллантайнам, — словно мятный ликер в хрустальном бокале. Несмотря на короткую стрижку, выгоревшие на солнце до золотисто-медового оттенка волосы вились густыми локонами. Роланд двигался легкой, скользящей походкой, грациозный, как леопард. Обнаженные руки и ноги бугрились великолепными мышцами, доказывая превосходную физическую форму — непременное условие для вступления в отряд Баллантайна.

Двоюродный брат был старше всего на год, но его уверенные манеры заставляли Крейга чувствовать себя неуклюжим подростком. Однажды девушка, которой Крейг восхищался — обычно игравшая роль умудренной опытом и все на свете повидавшей особы, — назвала Роланда Баллантайна самым выдающимся жеребцом на выставке.

Заметив Крейга, Роланд помахал ракеткой.

— Смотрите-ка, кто пришел! — крикнул он и прошептал что-то своей партнерше.

Девушка хихикнула и посмотрела на гостя.

Внутри что-то дрогнуло — дрожь пробежала по всему телу, будто круги от упавшего в воду камня. Крейг застыл на месте, не в силах оторвать глаз от лица незнакомки. Поймав взгляд Крейга, девушка перестала смеяться, торопливо вырвалась из объятий Роланда и подошла к черте, легко постукивая мячиком. Ее порозовевшие от игры щеки загорелись еще ярче.

Он по-прежнему не мог отвести от нее глаз. Такой безупречной красоты Крейг в жизни не видел. Макушка девушки доставала Роланду до плеча, хотя тот был выше шести футов. Коротко подстриженные кудрявые волосы поблескивали на солнце, изменяя цвет с переливчато-дымного оттенка обсидиана до густо-бордового свечения красного вина в хрустальном бокале. Угловатое лицо с твердым — пожалуй, даже упрямым — подбородком смягчалось нежными губами. В широко расставленных миндалевидных глазах, казалось, пряталась легкая косинка, что придавало девушке беззащитный вид. Однако, когда она глянула на Роланда, в них блеснули хулиганские искорки.

— Давай разнесем их в пух и прах! — сказала она.

От звука ее голоса по коже Крейга побежали мурашки.

Девушка повернулась боком и, приподнявшись на носочки, высоко подбросила мячик, занося ракетку над головой. Мяч пролетел низко над сеткой и отскочил от центровой линии. Легкими шагами девушка грациозно пересекла корт, поймала отбитый мяч и, послав его в угол, бросила взгляд на Крейга.

— Очко! — крикнул тот, и голос глухо зазвенел у него в ушах.

На губах девушки появилась едва заметная довольная улыбка.

Повернувшись спиной к Крейгу, девушка слегка расставила длинные изящные ноги и нагнулась, отбивая мяч. Колени она не согнула, и на мгновение короткая юбочка приподнялась, открывая взгляду кружевные трусики, обтягивающие аккуратные твердые ягодицы, напомнившие Крейгу пару страусовых яиц, поблескивающих под солнцем пустыни Калахари.

Он торопливо опустил глаза, чувствуя себя виноватым — будто нарочно подглядывал. Голова закружилась, грудь словно тисками сжали. Крейг заставил себя не смотреть больше на корт, но сердце бешено колотилось, точно он марафон пробежал, и почему-то казалось, что вокруг говорят на иностранном языке и к тому же через неисправный передатчик: ни слова не разобрать.

Время тянулось невероятно медленно. Наконец на плечо Крейга опустилась крепкая мускулистая рука.

— Неплохо выглядишь, мальчик мой, — раздался в ушах голос Роланда.

Крейг поднял взгляд.

— Что, Роли, террористы тебя пока не поймали?

— Куда им, Малыш! — Роланд обнял кузена. — Позволь мне познакомить тебя с девушкой, которая меня любит. — Только Роланд мог произнести подобную фразу так, чтобы она прозвучала изысканно и с юмором. — Это Козя. Козя, это мой любимый двоюродный брат Крейг, знаменитый сексуальный маньяк.

— Козя? — Крейг посмотрел в непривычно раскосые глаза: они оказались не черными, а темно-синими. — Вам это имя не подходит.

— Джанни, — представилась она и протянула руку. — Джанин Карпентер.

Крейг взял худощавую теплую ладонь, взмокшую после игры, и ему не хотелось выпускать ее.

— Козя, я тебя предупреждал! — засмеялся Роланд. — Малыш, прекрати приставать к девушке и сыграй со мной партию.

— Я одет не по форме.

— Тебе всего лишь нужны теннисные туфли. Размер у нас с тобой одинаковый — я пошлю слугу за запасной парой своих.

Крейг больше года не держал в руках теннисную ракетку, и, кажется, перерыв пошел ему на пользу: никогда в жизни он так здорово не играл. Ракетка словно сама била по мячу, да так чисто и мощно, что мяч летал будто сам по себе, притягиваясь к задней линии точно к магниту. Без всякого усилия Крейг отбивал удары соперника с любой стороны корта, а потом уронил мяч так близко к сетке, что Роланд, застрявший посреди площадки, не смог до него дотянуться. Подачи Крейга ложились почти на заднюю линию, он брал мячи, за которыми обычно не стал бы бегать, затем бросился вперед и принял безупречно поданный мяч Роланда.

Крейг забыл все на свете, наслаждаясь игрой и восхитительным непривычным чувством силы и непобедимости, поэтому не заметил, что Роланд давно перестал шутить. Они поменялись площадками, и двоюродный брат сказал:

— Пять геймов вничью.

Странная интонация привлекла внимание Крейга, и впервые с начала игры он вгляделся в лицо соперника: оно уродливо побагровело и распухло; челюсти были крепко стиснуты; в зеленых глазах горел кровожадный огонь — Роланд выглядел смертельно опасным, как раненый леопард.

Переходя на другую сторону сетки, Крейг перевел взгляд на зрителей и обнаружил, что игра привлекла всеобщее внимание. Даже женщины постарше забыли про чай и подошли к корту. Тетушка Валери нервно улыбалась: она по опыту знала, что означает подобное выражение на лице сына. Мужчины сдерживали усмешки, наслаждаясь игрой не меньше Крейга: в Оксфорде Роланд входил в сборную университета по теннису, потом три года подряд удерживал титул чемпиона Матабелеленда в одиночном разряде.

Неожиданный успех привел Крейга в смятение: за двадцать девять лет жизни он ни разу не выигрывал у Роланда нив чем — даже в детских играх. Коленки внезапно ослабели, и он снова почувствовал себя долговязым, неуклюжим подростком в потертых шортах и старых теннисных туфлях на босу ногу. Крейг судорожно сглотнул, смахнул в сторону упавшую на глаза прядь и приготовился принимать подачу.

За сеткой стоял высокий мускулистый Роланд Баллантайн, мрачно глядя на соперника. Крейг знал, что сейчас двоюродный брат видит в нем лишь противника, которого нужно уничтожить.

«Мы, Баллантайны, всегда добиваемся своего, — сказал Баву. — Мы инстинктивно знаем, как вцепиться в глотку».

Невероятно, но Роланд будто стал еще выше ростом. Он подкинул мяч и ударил по нему ракеткой. Крейг сдвинулся влево, потом понял, что сделал ошибку, и попытался перейти вправо. Длинные ноги запутались, и он растянулся на желтом глиняном покрытии корта. Поднявшись, он захромал на другую половину площадки: на ободранном колене выступила кровь.

Следующую подачу Роланда Крейг попросту пропустил.

Когда пришла его очередь подавать, он послал первый мяч в сетку, второй — в столбик. Подобным же образом Крейг проиграл три своих подачи.

— Решающее очко! — сказал Роланд, постукивая мячом и готовясь к последней подаче. Он уже снова улыбался, как всегда веселый, привлекательный и добродушный.

Крейга охватило привычное отчаяние прирожденного неудачника, и конечности налились свинцом. Он отвел взгляд от корта: Джанин Карпентер смотрела прямо на него. За мгновение до того, как девушка ободряюще улыбнулась, Крейг заметил жалость в темно-синих глазах и вдруг разозлился.

Сильным ударом, держа ракетку обеими руками, он отбил подачу Роланда в угол корта. Роланд, ухмыляясь, послал мяч обратно. Крейг вновь безупречно принял, вынудив соперника сделать высокий удар. Мяч взлетел вверх. Крейг, собранный и полный холодной ярости, оказался под ним и ударил, вложив всю силу и все отчаяние. Это был его последний шанс, больше надеяться было не на что.

Роланд поймал мяч, едва тот отскочил от земли, не дав ему взлететь высоко, и послал мимо бедра Крейга, который еще не успел развернуть корпус после удара и не мог отбить атаку.

Роланд засмеялся и легко перепрыгнул через сетку.

— Неплохо, Малыш! — Он отеческим жестом приобнял Крейга. — В следующий раз буду знать, что не стоит давать тебе фору, — сказал Роланд, уводя кузена с корта.

Те самые люди, которые совсем недавно с упоением предвкушали унизительное поражение Роланда, теперь сгрудились вокруг него со льстивыми улыбками.

— Прекрасная игра, Роли!

— Высший класс!

Крейг незаметно ускользнул прочь. Выбрав чистое полотенце из приготовленной стопки, он вытер лицо и шею и, стараясь не показать своего огорчения, пошел к опустевшему бару, где выудил из полурастаявшего колотого льда банку пива. Пиво показалось таким терпким, что на глаза навернулись слезы, сквозь которые Крейг внезапно разглядел возникшую рядом Джанин Карпентер.

— Ты ведь мог выиграть, — тихо сказала она. — Но ты попросту сдался.

— Я по жизни неудачник, — ответил Крейг, стараясь, чтобы фраза прозвучала весело и шутливо, как у Роланда, но вышло жалко и натянуто.

Джанин покачала головой и ушла.

Крейг принял душ и, выходя из ванной комнаты Роланда, наткнулся на хозяина: тот стоял перед зеркалом в полный рост, поправляя темно-бордовый берет. Над левым ухом красовалась медная кокарда с изображением зверского лица: низкий, как у гориллы, лоб и такой же приплюснутый нос, преувеличенно косые глаза и вывалившийся между широких негритянских губ язык — точно у маорийских резных идолов.

«Когда прадед Ральф во время мятежа собрал отряд, — однажды объяснил Роланд Крейгу, — одним из его самых известных подвигов стала поим ка предводителя мятежников, которого повесили на верхушке акации. Вот мы и взяли своей эмблемой голову повешенного Базо. Как тебе, нравится?»

«Восхитительно, — ответил Крейг. — Роли, ты всегда отличался безупречным вкусом».

Роланду пришло в голову возродить отряд Баллантайна три года назад, когда единичные стычки начали перерастать в безжалостный междоусобный конфликт. Вначале он хотел собрать молодых белых родезийцев, свободно говорящих на исиндебеле, и усилить их молодыми матабеле, которые росли вместе со своими белыми командирами и на чью преданность можно было положиться. Белые и черные должны были тренироваться вместе, превратившись в элитное ударное подразделение, способное свободно передвигаться по населенным чернокожими крестьянами территориям. Говоря на языке местных жителей и зная их обычаи, спецназовцы могли по желанию выдавать себя за мирное население или за террористов ЗИПРА и были готовы встретить врага на границе или упасть ему на голову с неба, выбрав для атаки наиболее подходящие место и время.

Роланд пошел с этим предложением к генералу Питеру Уоллсу в объединенном штабе. Разумеется, Баву предварительно сделал необходимые звонки, расчищая путь, да и дядюшка Дуглас замолвил словечко президенту Смиту во время заседания кабинета министров. Получив одобрение властей, Роланд возродил отряд Баллантайна — через семьдесят лет после того, как расформировали отряд прадеда.

За прошедшие три года отряд Баллантайна превратился в легенду. Согласно официальным данным, шестьсот спецназовцев убили две тысячи террористов, а также проникли на пятьсот миль на территорию Замбии, где нанесли удар по тренировочным лагерям ЗИПРА. Спецназовцы сидели у костров в поселках, слушая болтовню женщин, только что вернувшихся из холмов, куда относили корзины зерна прячущимся там партизанам; устраивали засады и, закапывая собственные испражнения рядом с собой, терпеливо ждали в них пять дней подряд, точно леопард у водопоя.

Крейг вышел из ванной, и Роланд обернулся. На плечах блеснули полковничьи звезды, на левой стороне груди, под личным знаком, сиял серебряный крест.

— Выбирай, что тебе нужно, Малыш, — предложил радушный хозяин.

Крейг, давно привыкший донашивать одежду старшего кузена, достал из встроенного шкафа спортивные брюки и белый пуловер члена команды Ориэл-колледжа по крикету.

— Матушка говорит, тебя опять с работы уволили.

— Так и есть, — приглушенно ответил Крейг из-под натянутого на голову пуловера.

— В отряде Баллантайна для тебя всегда работа найдется.

— Роли, мне не по душе затягивать струну на чьей-нибудь шее, отрезая бедняге голову.

— Ну, мы ведь не каждый день этим занимаемся, — ухмыльнулся Роланд. — Честно говоря, лично я предпочитаю нож: им можно резать не только горло врага, но и вяленое мясо. А если серьезно, Малыш, ты бы нам пригодился. Ты болтаешь на их языке не хуже любого черного и просто мастер взрывать все подряд. Взрывников нам очень не хватает.

— Уходя из Кингс-Линн, я поклялся, что никогда больше не буду работать ни на кого из родственников.

— Отряд спецназа тебе не родственник!

— Роли, это твой отряд.

— Хочешь, сделаю тебя своим заместителем?

— Ничего путного из этого не получится.

— Верно, — согласился Роланд. — Ты всегда был упрямым паршивцем. Что ж, если передумаешь, дай мне знать. — Он щелчком выбил из пачки сигарету и взял ее в зубы. — Как тебе Козя? — поинтересовался Роланд, поднося к сигарете золотую зажигалку «Ронсон».

— Ничего, — осторожно ответил Крейг.

— Ничего?! — возмутился Роланд, — Мог бы сказать «восхитительная, чудесная, необыкновенная, лучше не бывает» — попробовал бы нечто поэтическое, потому что ты говоришь о женщине, которую я люблю!

— Номер тысяча десять в списке женщин, которых ты любил, — поправил Крейг.

— Поосторожнее, Малыш! На этой я собираюсь жениться.

У Крейга сердце похолодело, и он отвернулся к зеркалу, делая вид, что причесывается.

— Ты что, не слышал? Я говорю, что собираюсь жениться на ней.

— А она в курсе твоих планов?

— Пока нет. Как созреет, я ей об этом сообщу.

— Ты имеешь в виду, сделаешь предложение?

— Старина Роли предложений не делает, он ставит в известность. Ну же, тебе положено сказать «Поздравляю! Надеюсь, вы будете очень счастливы».

— Поздравляю! Надеюсь, вы будете очень счастливы.

— Вот и молодец. Пойдем, я налью тебе стаканчик.

Они пошли подлинному коридору, разделявшему дом пополам, но не успели дойти до веранды, как в прихожей зазвонил телефон.

— Я позову его, не кладите трубку, — послышался голос тетушки Валери. — Роланд, тебя Гепард вызывает! — крикнула она.

«Гепард» был кодовым обозначением базы отряда Баллантайна.

— Иду! — откликнулся Роланд и поспешил в прихожую. — Баллантайн у телефона… Вы уверены, что это именно он? Ей-богу, удача сама идет к нам в руки! Когда вы сможете прислать за мной вертушку? Уже вылетела? Прекрасно! Возьмите их в кольцо, но без меня не атакуйте. Я сам хочу взять этого голубчика.

В коридор Роланд вернулся совсем другим человеком: в его взгляде горела та же холодная безжалостность, которую Крейг видел на корте.

— Малыш, сделай мне одолжение — нужно отвезти Козю в город. Я уезжаю.

— Конечно, не беспокойся.

Роланд вышел на веранду. Последние гости расходились по машинам, собирая по пути детей и нянь, прощаясь и выкрикивая приглашения на следующую неделю. Было время, когда веселье затянулось бы далеко за полночь, но теперь все спешили оказаться дома пораньше: после четырех часов дня на сельских дорогах хозяйничали террористы.

Джанин Карпентер, смеясь, пожимала руки паре с соседней фермы.

— Конечно, с удовольствием к вам заеду, — сказала она и, заметив выражение лица Роланда, поспешила к нему. — Что случилось?

— Я уезжаю. Малыш о тебе позаботится. Я позвоню.

Собранный и отстраненный, он вглядывался в небо. Раздался рокот мотора: над холмом показался вертолет, окрашенный в неприметный тускло-коричневый цвет. Возле раскрытого люка стояли два бойца — один белый, другой черный, — оба в камуфляже и полной боевой выкладке.

Роланд подбежал к садящемуся на лужайку вертолету и, не дожидаясь, пока колеса коснутся земли, протянул руки сержанту-матабеле, который помог ему запрыгнуть в кабину. Вертолет стал подниматься, задрав хвост вверх. Крейг успел заметить, что Роланд сменил берет на облегающую шапочку и с помощью сержанта натягивал камуфляж.

— Роли попросил меня отвезти вас домой. Вы ведь в Булавайо живете? — спросил Крейг, когда вертолет исчез из виду и грохот мотора стих.

Джанин, все еще глядя вслед вертолету, не сразу отреагировала на вопрос.

— Да-да, в Булавайо. Спасибо.

— Сегодня вечером мы не успеем вернуться: скоро на дорогах станет небезопасно. Я собирался переночевать у деда.

— Баву?

— Нет, но очень хотела бы познакомиться. Роланд мне столько про него рассказывал, просто животики надорвешь. Как вы думаете, для меня там найдется кровать?

— В Кингс-Линн двадцать две свободных кровати.

Джанин сидела на переднем сиденье «лендровера», ее волосы поблескивали, развеваясь на ветру.

— Почему Роланд называет вас Козя? — Крейгу пришлось повысить голос, чтобы перекричать шум двигателя.

— Я энтомолог! — крикнула она в ответ. — Ну, знаете, жучки, бабочки и прочие козявки!

— Где вы работаете?

Поток прохладного вечернего воздуха плотно прижимал одежду к коже, выставляя напоказ небольшие аккуратные груди. От холода темные пупырышки сосков выступили под тонкой тканью: было совершенно очевидно, что лифчик девушка не носит. Крейг с трудом отвел взгляд.

— Я работаю в музее. Вы знаете, что у нас лучшая коллекция тропических и субтропических насекомых? Такой нет ни в Смитсоновском институте, ни в Музее естественной истории в Кенсингтоне.

— Здорово!

— Извините, иногда со мной со скуки помереть можно.

— Ничего подобного!

Она благодарно улыбнулась, но все же сменила тему:

— Как давно вы знаете Роланда?

— Двадцать девять лет.

— А сколько вам лет?

— Двадцать девять.

— Расскажите мне о Роланде.

— Что можно рассказать о том, кто не имеет ни единого недостатка?

— Ну расскажите хоть что-нибудь, — подбодрила она.

— В школе он был старостой и капитаном команд по регби и крикету. Получил стипендию Родса в Оксфорде, закончил Ориэл-колледж. Входил в сборные команды Оксфорда по гребле и крикету, а также по теннису. Полковник в отряде Баллантайна, серебряный крест за доблесть, наследник состояния в двадцать с лишним миллионов долларов. В общем, так, ничего особенного, — пожал плечами Крейг.

— Вы его недолюбливаете, — упрекнула она.

— Я его обожаю, — возразил Крейг. — Правда, по-своему.

— Вы больше не хотите о нем разговаривать?

— Давайте лучше поговорим о вас.

— Ладно, что бы вы хотели узнать?

Ему захотелось вновь увидеть улыбку Джанин.

— Начните со дня рождения и ничего не упускайте.

— Я родилась в деревушке в Йоркшире, мой папочка был ветеринаром.

— Когда родились? Я же попросил ничего не упускать!

Джанин лукаво блеснула глазами.

— Как тут у вас говорят про неопределенную дату? До Великой коровьей чумы?

— Это было в девяностых годах прошлого века.

— Что ж, — улыбнулась она, — значит, я родилась после чумы.

Крейг понял, что у него получается: он понравился Джанин. Она охотнее улыбалась, легко поддерживая непринужденную болтовню. Возможно, он принимал желаемое за действительное, но в ее манере вдруг появилось кокетство: то, как она держала голову, как двигалась, как… Внезапно вспомнив о Роланде, Крейг почувствовал ледяную волну отчаяния.

Джонатан Баллантайн вышел на веранду Кингс-Линн, увидел гостью и мгновенно вошел в роль сладострастного повесы.

— Вы самая прекрасная девушка, которую когда-либо приводил Крейг, — вы просто несравненны, — сказал он, целуя ей руку.

Непонятный дух противоречия заставил Крейга запротестовать:

— Баву, это девушка Роланда.

— А! — кивнул старик. — Я так и знал. Для тебя она слишком изысканна.

В браке Крейг продержался лишь немногим дольше, чем на очередной работе, — чуть больше года. Баву с самого начала не одобрил выбор внука — о чем заявлял как до свадьбы, так и после нее, а также до и после развода и вообще при каждой возможности.

— Вы очень любезны, мистер Баллантайн. — Джанин стрельнула глазками в сторону Джонатана.

— Можете называть меня просто Баву. — Разрешение использовать это имя было признаком величайшего расположения. Джонатан приобнял девушку и сказал: — Пойдемте, голубушка, я покажу вам мои противопехотные мины.

Крейг проводил взглядом парочку, отправившуюся на осмотр противотеррористических укреплений — еще один признак симпатии со стороны деда.

— Трех жен похоронил, а все угомониться не может, старый развратник, — огорченно пробормотал Крейг.

Крейг проснулся от скрипа распахнутой настежь двери.

— Ты весь день проспать собираешься? — воскликнул Джонатан Баллантайн, врываясь в спальню внука. — На часах полпятого утра!

— Баву, это ты уже двадцать лет глаз не смыкаешь…

— Хватит болтать! Сегодня великий день. Разбуди подружку Роли, и мы пойдем испытывать мое секретное оружие!

— А как же завтрак? — запротестовал Крейг, но старик, возбужденный, словно мальчишка, приглашенный на пикник, исчез за дверью.

Объект эксперимента благоразумно поставили на достаточном удалении от ближайших построек — на краю кукурузного поля: повар пригрозил, что уволится, если испытания будут проходить в непосредственной близости от его кухни.

— Это еще что за чудо техники? — поразилась Джанин, подходя поближе.

Из небольшой толпы работников, трактористов и клерков вышел человек в заляпанном машинным маслом комбинезоне и поспешил навстречу гостям.

— Мистер Крейг! Слава Богу, что вы здесь! Остановите его!

— Окки, не будь идиотом! — велел Джонатан.

Окки ван Ренсбург двадцать лет проработал механиком в Кингс-Линн, и за его спиной Джонатан хвастал, что Окки может разобрать трактор по винтику и собрать из него «кадиллак» и два «роллс-ройса» в придачу.

Жилистый человечек пропустил слова хозяина мимо ушей.

— Баву убьет себя, если его не остановить! — заявил механик, ломая черные от машинной смазки руки.

Не обращая внимания на протесты, Джонатан надел каску — ту самую, которую носил в 1916 году, когда забросал гранатами три пулеметных гнезда: вмятина на боку осталась от немецкой шрапнели, — и пошел к чудовищному механизму. В глазах старика плясали чертики.

— Окки переделал трехтонный грузовик «форд», — объяснил он Джанин, — поднял шасси…

В результате корпус машины возвышался над землей, словно стоял на ходулях.

На первый взгляд сооружение на крыше походило на рубку ядерной подводной лодки.

— Там двадцать стальных трубок, заполненных пластиковой взрывчаткой — по тридцать фунтов шарикоподшипников в каждой! — ломая руки, пояснил механик.

— Господи, Баву! — наконец ужаснулся Крейг. — Эта штука взлетит на воздух!

— Он установил их в бетонных блоках, направив в стороны, как пушки на кораблях Нельсона, — по десять трубок с каждой стороны.

— «Форд» с двадцатью пушками! — поразился Крейг.

— Если я попаду в засаду, то просто нажму кнопочку, и — ба-бах! — ублюдки получат бортовой залп из трехсот фунтов шарикоподшипников! — ничуть не смущаясь, торжествовал Джонатан. — Всего-то несколько залпов, как говорил старина Бонапарт!

— От Баву потом костей не соберешь! — простонал Окки.

— Хватит тебе причитать! Лучше помоги залезть внутрь, — велел Джонатан.

— Баву, на этот раз я вполне согласен с Окки… — Крейг попытался остановить деда, но тот вскарабкался по стальной лесенке с проворством мартышки и на мгновение застыл, выглядывая из люка, точно командир танковой дивизии.

— Я дам два бортовых залпа по очереди — сначала с правого борта. — Джонатан перевел взгляд на Джанин, и его глаза блеснули. — Не хотите ли стать моим вторым пилотом, милочка?

— Баву, это невероятно любезно с вашей стороны, но мне будет лучше видно из вон той канавы.

— Тогда отойдите все подальше! — Джонатан величественно махнул рукой.

Работники и трактористы-матабеле, присутствовавшие на предыдущем испытании, кинулись врассыпную, точно египетская пехота с поля боя во время Шестидневной войны. Некоторые, не снижая скорости, добежали до вершины холма и скрылись за ней.

Окки добрался до оросительной канавы первым, на десяток шагов опередив Крейга и Джанин. Укрывшись в канаве, все трое осторожно высунули головы над ее краем: в трехстах ярдах чудовищный «форд» стоял в полном одиночестве посреди распаханного поля. Джонатан приветственно помахал из люка и захлопнул его.

Зрители заткнули уши и принялись ждать. Ничего не происходило.

— Старик сдрейфил, — с надеждой предположил Крейг.

Тут из распахнувшегося люка высунулась стальная каска и показалось горящее от злости лицо Джонатана.

— Окки! Сукин ты сын! Ты разъединил провода! — завопил он. — Ты уволен! Слышишь меня? Уволен!

— Уже третье увольнение за неделю, — угрюмо пробормотал Окки. — А что мне оставалось делать? Надо же его как-то остановить!

— Потерпите, дорогая! — крикнул Джонатан, обращаясь к Джанин. — Я моментально все починю!

— За меня не волнуйтесь, Баву! — откликнулась она, но старик уже скрылся в люке.

Минуты тянулись бесконечно долго, и зрителей опять охватила надежда.

— Не сработает…

— Давайте вытащим его оттуда.

— Баву, мы идем к тебе! — завопил Крейг, рупором приложив ладони ко рту. — И лучше веди себя тихо!

Он медленно встал, и в этот момент бронированный «форд» окутался облаком дыма и пыли. Над полем взметнулось белое пламя — кукурузу будто серпом срезало. Взрывная волна ударила с такой силой, что Крейг потерял равновесие и повалился обратно в канаву, поверх Джанин и Окки.

Лихорадочно распутав перепутавшиеся руки и ноги, все трое со страхом высунулись наружу. Мертвую тишину нарушал лишь звон в оглушенных ушах и затихающий лай своры ротвейлеров и доберман-пинчеров, в панике улепетывающих обратно к дому. Поле окутывала плотная завеса голубоватого дыма и красно-коричневой пыли.

Порыв ветра сдул дым и пыль в сторону, показался перевернутый вверх брюхом «форд»: четыре массивных колеса задрались в небо, точно признавая поражение.

— Баву! — отчаянно закричал Крейг и помчался к машине.

Из зияющих дул стальных трубок все еще вился дымок — больше в «форде» не наблюдалось никаких признаков жизни.

С трудом открыв стальной люк, Крейг заполз в него на четвереньках. В темном нутре резко воняло взрывчаткой.

— Баву!

Джонатан скрючился на дне кабины и явно был при смерти: у него изменилась форма лица, голос звучал невнятно. Крейг подхватил деда под мышки и потащил к люку, но старик с неожиданной яростью принялся отбиваться. Наконец Крейг разобрал, что он бормочет:

— Зубы! Чертов взрыв выбил мне челюсти! — Джонатан встал на четвереньки, обшаривая кабину. — Нельзя, чтобы дама увидела меня в таком виде! Найди их, мальчик мой, найди поскорее!

Крейг нашел зубной протез под водительским сиденьем. Джонатан вставил челюсти на место, мгновенно выскочил из люка и накинулся на Окки ван Ренсбурга:

— Старый идиот! Машина неустойчива! Верхняя часть перевешивает!

— Баву, ты не имеешь права так со мной разговаривать: ты мне больше не хозяин. Я уволен.

— Ты принят обратно! — заревел Джонатан. — А теперь поставь эту штуку как положено!

Двадцать матабеле, обливаясь потом, с песнями перевернули «форд» и снова поставили его на колеса.

— На банан похоже, — с явным удовольствием заметил Окки. — Отдача твоих пушек изогнула шасси — теперь ни за что не выпрямить.

— Есть только один способ изогнуть шасси обратно! — решительно заявил Джонатан, снова натягивая каску.

— Джон-Джон, что ты собираешься делать? — с тревогой спросил Крейг.

— Дать залп с другой стороны, разумеется! — хмуро сказал Джонатан. — Тогда шасси выпрямится.

Крейг схватил старика за одну руку, Окки — за другую, а Джанин успокаивающе бормотала что-то, пока они тащили Джонатана к «лендроверу».

— Только представь себе, как Баву едет по Мейн-стрит, хочет прикурить сигарету и нажимает не на ту кнопку! — фыркнул Крейг. — И мэрию разносит вдребезги!

Всю дорогу в город они хихикали над секретным оружием Джонатана. Проезжая мимо ухоженных лужаек городского парка, Крейг непринужденно предложил:

— Воскресным вечером в Булавайо так безумно весело, что со скуки подохнуть можно. Давай я спасу твою жизнь и угощу тебя ужином на своей яхте.

— На яхте? — мгновенно встрепенулась Джанин. — Откуда яхта, если до ближайшего моря полторы тысячи миль?

— Больше не скажу ни слова! — заявил Крейг. — Или ты поедешь со мной, или тебя всю жизнь будет грызть неудовлетворенное любопытство.

— Такая участь хуже смерти, — согласилась она. — К тому же я всегда обожала яхты. Поехали!

Крейг направился в сторону аэропорта, но, не доезжая до окраины города, свернул в один из старых районов. Между двумя ветхими домишками прятался незастроенный участок, невидимый с дороги за густыми зарослями манговых деревьев. Поставив «лендровер» под манговым деревом, Крейг повел Джанин в гущу бугенвиллеи и акации.

— Ты не шутил — это настоящая яхта! — вдруг воскликнула девушка, остановившись как вкопанная.

— Самая настоящая, — гордо подтвердил Крейг. — И сделанная собственными руками.

— Крейг, она просто красавица!

— Будет красавицей, когда я ее закончу.

На деревянном помосте стояла океанская яхта с глубоким килем — поручни, ограждающие палубу, возвышались на пятнадцать футов над головой Джанин.

— Как попасть наверх? — нетерпеливо спросила девушка.

— С другой стороны есть лесенка.

Джанин вскарабкалась наверх и закричала оттуда:

— Как она называется?

— Пока не придумал, — ответил Крейг, залезая на палубу вслед за гостьей.

— Когда ты спустишь ее на воду?

— Черт его знает, — улыбнулся он, открывая люк. — Тут еще много чего сделать надо, но каждый раз, когда у меня кончаются деньги, работа останавливается.

Едва люк распахнулся, Джанин нырнула вниз по трапу.

— А здесь уютно.

— Тут я и живу. — Крейг спустился вслед за девушкой и бросил рюкзак на пол. — Внутри вся отделка закончена. Вон там камбуз. Есть две двухместные каюты, душ и биотуалет.

— Красота! — пробормотала Джанин, плюхнувшись на диванчик и поглаживая отполированное дерево,

— Лучше, чем снимать квартиру, — согласился Крейг.

— Что еще нужно доделать?

— Не так уж много: мотор, лебедки, снасти, паруса — все это обойдется примерно в двадцать тысяч долларов. И я только что раскрутил Баву почти на половину этой суммы.

Крейг завел газовый генератор, потом выбрал кассету и включил магнитофон.

— Людвиг ван Б., разумеется? — сказала Джанин, прислушавшись к переливам мелодии.

— Конечно, кто же еще?

— «Патетическая соната»? — неуверенно предположила она.

— Очень хорошо! — улыбнулся Крейг, обнаружив бутылку рислинга в шкафчике. — А как зовут исполнителя?

— Откуда ж мне знать!

— Попробуй догадаться.

— Кентнер?

— Неплохо, хотя на самом деле играет Пресслер.

Джанин скорчила притворную гримасу ужаса. Крейг открыл бутылку и до половины наполнил стаканы бледно-золотистым вином.

— За встречу!

— Мм! Вкусно, — пробормотала Джанин, пригубив вино.

— Про ужин забыли! — Крейг метнулся обратно к шкафчику. — Есть только рис и консервы. Картошка и лук трехмесячной давности и уже проросли.

— Макробиотический продукт! — отозвалась Джанин. — Полезно для здоровья. Помочь тебе?

Они весело, плечом к плечу, готовили ужин, при каждом движении задевая друг друга в тесном камбузе. От Джанин пахло ароматным мылом. Крейгу безумно хотелось уткнуться лицом в пышные блестящие локоны. Пришлось отправиться на поиски еще одной бутылки вина.

Опорожнив в кастрюлю четыре банки различных консервов, он добавил туда картошку и лук и высыпал пару ложек карри. Готовое блюдо Крейг подал с отварным рисом.

— Вкуснятина! — сказала Джанин. — Как это называется?

— Не задавай неприличных вопросов.

— Когда яхта будет готова, куда ты на ней пойдешь?

Крейг достал с полки над головой Джанин карту и лоцию Индийского океана.

— Смотри… — Он ткнул пальцем в точку на карте. — Вот здесь мы бросили якорь в уединенной бухточке на одном из Сейшельских островов. Из иллюминатора видны пальмы и пляжи, покрытые белым как сахар песком. Под нами такая прозрачная вода, что мы словно повисли в воздухе.

Джанин посмотрела в иллюминатор.

— А знаешь, ты прав! Вон пальмы, и я слышу, как играют на гитаре.

После ужина они отодвинули тарелки в сторону и склонились над книгами и картами.

— Куда дальше? Может, на греческие острова?

— Слишком много туристов, — покачала головой Джанин.

— Как насчет Австралии и Большого Барьерного рифа?

— Клево! — Джанин изобразила австралийский акцент. — Чувак, ничего, если я разденусь до трусиков?

— По мне, так можешь и трусики снять.

— Грубиян! — Она легонько шлепнула его по щеке.

От вина ее щеки порозовели, в глазах заблестел огонек. Крейг знал, что теперь она не будет возражать против поцелуя, но внезапно Джанин сказала:

— Роланд назвал тебя мечтателем.

При упоминании этого имени Крейг застыл на месте. В груди похолодело, и он вдруг разозлился на Джанин за то, что она испортила ему настроение. В отместку захотелось сделать ей больно.

— Ты с ним спишь? — спросил Крейг.

Она отшатнулась и посмотрела на него широко раскрытыми глазами, которые внезапно сузились, как у кошки, а кончик носа побелел от ярости.

— Что ты сказал?

Упрямство не позволило ему отступить, и он шагнул в пропасть.

— Я спрашиваю: ты с ним спишь?

— Ты уверен, что хочешь услышать ответ?

-Да.

— Ладно. Да, сплю и тащусь от этого. Еще вопросы есть?

— Нет, — уныло признался Крейг.

— Тогда, будьте любезны, отвезите меня домой.

По дороге в машине царило молчание, изредка нарушаемое отрывистыми указаниями Джанин, куда ехать. Остановившись возле трехэтажного дома, Крейг заметил, что жилой комплекс называется «Бо-Валлон» — так же, как пляж на Сейшельских островах, о котором они мечтали.

— Спасибо, что подвезли, — сказала Джанин, выходя из машины, и зашагала по выложенной плиткой дорожке к дому, потом вдруг повернулась и пошла обратно. — Знаешь, ты словно избалованный ребенок: постоянно сдаешься — вот как вчера, на теннисном корте.

На этот раз она ушла не оборачиваясь.

Вернувшись на яхту, Крейг убрал на полку карты и книги, вымыл посуду, вытер и поставил на место. Где-то вроде бы завалялась бутылка джина, но найти ее не удалось, а вино они все выпили. Крейг сидел в салоне, над головой тихонько шипела газовая лампа, на сердце кошки скребли. Ложиться спать не имело смысла: все равно не уснуть.

Он достал из рюкзака взятую у Джонатана тетрадь в кожаном переплете и открыл ее: записи, сделанные в 1860 году, принадлежали Зуге Баллантайну — прапрадеду Крейга.

Вскоре Крейг забыл свои огорчения: он стоял на палубе парусного корабля, который летел на юг по зеленым волнам Атлантики — навстречу дикому волшебному континенту.

Самсон Кумало замер посреди пыльной дороги, глядя вслед разбитому «лендроверу» Крейга, с ворчанием удаляющемуся по аллее тюльпанных деревьев. Машина миновала старое кладбище и исчезла за поворотом.

Сэм, подхватив сумку, вошел в калитку домика для сотрудников миссии Ками и остановился перед задним крыльцом.

Гидеон Кумало, дед Сэма, сидел на неудобном кухонном стуле с прямой спинкой, опираясь на резную трость с набалдашником в форме змеиной головы. Старик спал на жарком полуденном солнышке.

«Только так я могу согреться», — однажды сказал он внуку.

Волосы деда побелели и стали пушистыми, как вата. Острая редкая бородка слегка подрагивала от тихого похрапывания. Кожа казалась тонкой и хрупкой, как древний пергамент, и приобрела такой же темно-янтарный цвет. Прямые лучи солнца безжалостно высвечивали каждую морщинку.

Стараясь не заслонять деду солнце, Самсон поднялся по ступенькам, поставил сумку в сторонке и сел на низенькую оградку. Он вгляделся в лицо спящего, и его вновь захлестнула сжимающая горло нежность. Чувство, которое Сэм испытывал к деду, выходило далеко за рамки внушаемого всем мальчикам-матабеле уважения к старшим, оно было больше сыновней любви — между дедом и внуком существовала чуть ли не мистическая связь. Почти шестьдесят лет Гидеон Кумало работал заместителем директора школы в миссии Ками: он воспитал тысячи мальчиков и девочек, но ни к кому из них не относился так, как к внуку.

Старик вздрогнул и открыл глаза — молочно-белые и слепые, как у новорожденного щенка, — потом наклонил голову и прислушался. Самсон затаил дыхание и застыл неподвижно, испугавшись, что дед все-таки утратил почти сверхъестественное чувство восприятия. Старик наклонил голову в другую сторону и снова прислушался. Его ноздри слегка раздулись, втягивая воздух.

— Это ты? — спросил Гидеон скрипучим, точно несмазанное колесо, голосом. — Да, это ты, Вундла.

В африканском фольклоре кролик всегда играл значительную роль: чернокожие рабы привезли в Америку сказки о Братце Кролике. Гидеон дал внуку прозвище в честь проворного умного зверька.

— Это ты, мой Маленький Кролик!

— Баба! — выдохнул Самсон, опускаясь на колено перед дедом.

Старик нащупал голову внука и погладил ее.

— Ты всегда со мной, — сказал он. — Всегда живешь в моем сердце.

Горло перехватило, и Самсон не мог вымолвить ни слова. Он взял в руки тонкие, хрупкие ладони деда и прижал их к губам.

— Давай-ка чаю попьем, — пробормотал Гидеон. — Один ты умеешь заваривать его так, как я люблю.

Старик обожал сладкое. Самсон всыпал в его кружку шесть полных ложек коричневого сахара, налил из почерневшего металлического чайника заварку. Гидеон взял кружку обеими руками и, шумно отхлебнув, с улыбкой кивнул.

— А теперь, Маленький Кролик, расскажи мне, что случилось. Я чувствую в тебе какую-то нерешительность, как у человека, который пытается найти потерянную тропу.

Он выслушал рассказ Самсона, прихлебывая чай и кивая.

— Пора тебе вернуться в миссию и стать учителем, — заговорил Гидеон. — Ты однажды сказал мне, что не можешь учить детей жизни, пока сам ей не научишься. Ну как, научился?

— Не знаю, баба. Чему я могу их научить? Что по стране разгуливает смерть, и цена любой жизни — одна пуля?

— Мальчик мой, неужели ты так и будешь мучиться сомнениями, искать ответы на вопросы, не имеющие решения? Тот, кто во всем сомневается, ничего не сумеет сделать. В этом мире силен тот, кто всегда уверен в собственной правоте.

— Тогда я, наверное, никогда не стану сильным, баба.

Они допили чай, и Самсон заварил новый чайник. Несмотря на грустные темы разговоров, дед и внук были счастливы побыть вместе и наслаждались общением. Внезапно Гидеон спросил:

— Который час?

— Пятый.

— Смена Констанции заканчивается в пять. Ты не хочешь пойти в больницу и встретить ее там?

Переодевшись в джинсы и легкую голубую рубашку, Самсон оставил деда на крыльце, а сам пошел вниз, к подножию холма. Больницу окружал высокий забор, и у ворот Сэма тщательно обыскали охранники в форме. Он прошел мимо послеоперационного отделения, где на лужайках грелись на солнце выздоравливающие пациенты в синих пижамах. У многих были ампутированы конечности: в больницу миссии Ками поступало много пострадавших от взрывов противопехотных мин и получивших ранения входе войны. Больница Ками предназначалась только для африканцев, и все пациенты были черными.

Две медсестры-матабеле, сидевшие в регистратуре, встретили гостя радостным щебетом. Самсон осторожно расспросил их о последних событиях в миссии: кто женился, кто родился, кто умер и кто за кем ухаживает — все новости небольшой, тесно сплоченной общины.

— Самсон! Самсон Кумало! — врезался в их разговор чей-то резкий командный голос.

Обернувшись, Сэм увидел главного врача больницы — доктор Лейла Сент-Джон решительно шагала к нему по широкому коридору.

Из верхнего кармана белого халата торчал целый набор шариковых ручек, на шее болтался стетоскоп, квадратные роговые очки больше подходили мужчине, с тонких губ свешивалась сигарета. Из-под расстегнутого халата виднелись бесформенный бордовый пуловер и длинная индийская юбка яркой расцветки. На ногах были надеты зеленые мужские носки и открытые сандалии. Тусклые тонкие волосы, собранные в два хвостика, торчали над оттопыренными ушами. От отца, Роберта Сент-Джона, Лейла унаследовала неестественно бледную кожу, испещренную рубцами от юношеских угрей. На лице доктора застыло чопорное выражение, но глаза смотрели горящим взглядом прямо на Самсона.

— Блудный сын вернулся, — сказала она, крепко пожимая руку гостя. — И теперь наверняка дожидается возможности сбежать с моей лучшей операционной сестрой!

— Добрый вечер, доктор Лейла.

— Ты все еще на побегушках у твоего белого колонизатора? — спросила она.

Родезийское правительство отправило Лейлу Сент-Джон за политическую деятельность в тюрьму Гвело на пять лет — в то время там сидел также Роберт Мугабе, который теперь, находясь в ссылке, возглавлял освободительную армию ЗАНУ.

— Крейг Меллоу — родезиец в третьем поколении по отцу и по матери, так что никакой он не колонизатор. А еще он мой друг.

— Самсон, ты ведь образованный и очень способный человек. Вокруг тебя мир горит в горниле испытаний, история куется на наковальне войны. Разве тебе не стыдно даром тратигь данные тебе Богом таланты, позволяя менее способным людям вырвать из твоих рук будущее?

— Доктор Лейла, я не люблю войну. Ваш отец сделал меня христианином.

— Только безумцы любят войну, но что еще остается для того, чтобы разрушить непрекращающееся насилие капиталистической системы империалистов? Каким другим способом можно удовлетворить законные и благородные притязания бедных, слабых и угнетенных?

Она улыбнулась, заметив, как Самсон бросил беглый взгляд вокруг.

— Не беспокойся, здесь ты среди друзей. Настоящих друзей. — Лейла Сент-Джон посмотрела на наручные часы. — Мне пора. Я скажу Констанции, чтобы она как-нибудь привела тебя на ужин. Мы еще продолжим этот разговор.

Резко повернувшись, она торопливо зашагала к двойным дверям с надписью «Амбулаторное отделение», и потертые коричневые сандалии застучали по плиткам пола.

Самсон нашел свободное место на одной из длинных скамей возле амбулаторного отделения, где сидели больные, хромые, кашляющие, перевязанные и истекающие кровью люди. Резкий запах больничного антисептика словно насквозь пропитывал одежду и кожу.

Наконец появилась Констанция. Кто-то из медсестер наверняка предупредил ее: девушка нетерпеливо вертела головой по сторонам, выглядывая гостя сияющими глазами. На отутюженном и накрахмаленном халатике в розовую полоску выделялось белое пятно фартука, шапочка была кокетливо сдвинута набок. На груди поблескивали квалификационные значки: операционная сестра, акушерка и так далее. Заплетенные в мелкие косички волосы были уложены в замысловатые узоры, на что требовалось немало времени и терпения. На лице классической красавицы-нгуни, круглом, точно черная луна, выделялись огромные глаза; белоснежные зубы сверкали в улыбке. Спину она держала прямо, в узких плечах чувствовалась сила. Под белым фартуком выступали округлые крепкие груди, тонкая талия переходила в широкие бедра. Констанция двигалась с особой африканской грацией, будто танцевала под одной ей слышную музыку.

Самсон помедлил пару мгновений, с удовольствием разглядывая девушку, потом все же поднялся.

— Я вижу тебя, Самсон, — пробормотала она, останавливаясь перед ним, и вдруг, засмущавшись, опустила взгляд.

— Я вижу тебя, любимая, — тихонько ответил он.

Они не прикоснулись друг к другу: прилюдное проявление чувств осуждалось традициями и было бы противно обоим.

Констанция была одной из любимых учениц Гидеона Кумало. Проблемы со зрением вынудили Гидеона выйти на пенсию, его жена умерла, и девушка перешла жить к старику, заботилась о нем и вела хозяйство. Так она и познакомилась с Самсоном.

Они неторопливо шли вниз по склону к домику, и Констанция довольно непринужденно болтала, рассказывая Самсону обо всем, что произошло в его отсутствие. И все же в ней чувствовалось какое-то напряжение. Дважды она оглянулась, и в ее глазах промелькнул страх.

— Что тебя беспокоит? — спросил Самсон, когда они подошли к калитке.

— Откуда ты знаешь… — начала девушка и осеклась. — Впрочем, ты всегда все про меня знаешь.

— Так в чем же дело?

— «Парни» здесь, — ответила Констанция.

У Самсона мурашки по коже побежали — «парнями» и «девчатами» называли партизан, бойцов революционной армии Зимбабве.

— Здесь? — переспросил он. — В миссии?

Девушка кивнула.

— Их присутствие ставит всех под угрозу смерти, — с горечью произнес он.

— Самсон, любимый, мне нужно тебе кое-что сказать, — прошептала она. — Я больше не могла пренебрегать своим долгом и присоединилась к ним. Теперь я тоже одна из «девчат».

Ужинали в комнате в центре дома, которая служила одновременно кухней, столовой и гостиной. Вместо скатерти Констанция застелила выскобленный деревянный стол газетой «Родезиан геральд», в которой текст перемежался пустыми колонками — безмолвный протест редактора против драконовских мер государственной цензуры. На середину стола девушка поставила кастрюлю с рассыпчатой кукурузной кашей, рядом — небольшую миску с требухой и лимской фасолью. Наполнив тарелку старика, Констанция дала ему ложку и осталась сидеть рядом, нежно направляя его руку и вытирая рассыпанную еду.

Маленький черно-белый телевизор на стене показывал расплывчатое изображение диктора.

«— За последние двадцать четыре часа в четырех разных операциях в Машоналенде и Матабелеленде силы безопасности уничтожили двадцать шесть террористов. Кроме того, шестнадцать мирных жителей погибли в перестрелках и еще восемь — в результате взрыва мины на дороге возле Мрева. Штаб соединенных сил с прискорбием сообщает о гибели в бою двух бойцов сил безопасности — сержанта Джона Синклера из отряда Баллантайна…»

Констанция встала и выключила телевизор, логом села на место и подложила в тарелку Гидеона еще мяса с фасолью.

— Как на футбольном матче, — произнесла она с такой горечью, какой Самсон никогда раньше не слышал в ее голосе. — Каждый вечер нам сообщают счет: террористы — два очка, силы безопасности — двадцать шесть. Прямо хоть ставки делай.

Самсон заметил, что девушка плачет, но в голову не приходило никаких утешительных слов.

— Нам называют имена белых солдат, их возраст и сколько детей у них осталось, а все остальные — просто «террористы» и «чернокожее население», хотя у них тоже есть матери, отцы, жены и дети. — Констанция шмыгнула носом, сглатывая слезы. — Они тоже матабеле, как и мы. Они наши соплеменники… Смерть стала обычным делом, а те, кто выживает, оказываются у нас в больнице — с оторванными конечностями или с травмами головы, которые превращают людей в идиотов.

— Если в войне участвуют женщины и дети, то это уже не война, а бойня, — заметил Гидеон скрипучим старческим голосом. — Мы убиваем их женщин, они убивают наших.

В дверь тихонько поскреблись. Констанция поспешно бросилась к двери и, выключив свет, открыла ее. На улице уже стемнело, однако Самсон разглядел в проеме силуэты двух мужчин. Они проскользнули в комнату. Щелкнул дверной замок, и Констанция снова включила свет.

Самсону хватило беглого взгляда на стоящих возле стены незнакомцев, чтобы понять, кто они такие. Мужчины были одеты в джинсы и джинсовые рубашки, но в движениях тела и беспокойно бегающих глазах чувствовалась животная настороженность.

Старший кивнул напарнику, и тот торопливо осмотрел спальни, проверил, плотно ли задернуты шторы на окнах, затем дал знак, что все чисто, и выскользнул за дверь.

Второй пришелец сел на скамью напротив Гидеона Кумало.

— Меня зовут товарищ Тебе, — тихо сказал он. У него были тонкие черты лица, гладко выбритая голова и слегка изогнутый, как у арабов, нос, хотя кожа отливала густой чернотой. — Как зовут тебя, дедушка?

— Гидеон Кумало. — Слепой смотрел поверх плеча гостя, склонив голову набок.

— Твоя мать дала тебе другое имя, и твой отец называл тебя по-другому.

Старик задрожал и не сразу сумел заговорить.

— Кто ты? — спросил он.

— Не важно. Мы пытаемся узнать, кто ты. Скажи мне, старик, ты когда-нибудь слышал имя Тунгата Зебиве? Искатель того, что было украдено, Искатель справедливости?

Гидеона затрясло, он уронил тарелку, которая покатилась кругами по бетонному полу.

— Откуда ты знаешь это имя? — прошептал он. — Откуда ты можешь знать такие вещи?

— Я все знаю, дедушка. Даже песню. Давай споем ее вместе.

Гость тихонько запел пронзительным баритоном:

Словно крот в брюхе земли,

Базо нашел тайный проход…

Это был старинный боевой напев отряда Кротов, и на Гидеона Кумало нахлынули воспоминания. Как все старики, он отчетливо помнил времена детства, хотя и забывал то, что случилось на прошлой неделе. Перед глазами встала пещера в холмах Матопо и освещенное отблесками костра лицо отца — и губы сами повторяли слова песни:

Дочери Машобане спросили:

«Мертвы ли Кроты под землей?»

Гидеон пел скрипучим стариковским голосом, не замечая, что слезы катятся из слепых глаз, стекая по щекам.

Прислушайтесь, красавицы, — вы слышите,

Как что-то шуршит в темноте?

Допев песню, гость умолк. Гидеон вытер слезы.

— Духи предков зовут тебя, товарищ Тунгата Зебиве, — тихо сказал пришелец.

— Я старик, слепой и немощный. Я не могу ответить на зов.

— Тогда ты должен послать кого-то вместо себя, — заявил товарищ Тебе. — Того, в чьих жилах течет кровь Базо, Топора, и колдуньи Танасе.

Он медленно повернулся к Самсону Кумало, сидевшему во главе стола, и посмотрел ему в глаза. Тот бесстрастно встретил взгляд товарища Тебе.

Самсон злился. Он инстинктивно понял, зачем пришел незваный гость. Мало кто из матабеле мог похвастаться университетским дипломом, к тому же Самсон обладал и другими редкими талантами. Он давно знал, как отчаянно революционеры хотят его заполучить, и ему пришлось приложить всю свою изобретательность, чтобы держаться от них подальше. И вот наконец они добрались до него — и он злился на них и на Констанцию. Это она навела их. За ужином девушка поглядывала на дверь: наверняка именно Констанция сказала им, что он здесь.

Помимо злости, на него обрушились разочарование и усталость: дальнейшее сопротивление бесполезно и опасно не только лично для него. Эти безжалостные люди настолько привыкли к крови, что отличались невообразимой жестокостью. Самсон знал, почему пришелец сначала заговорил с Гидеоном Кумало — это был знак. Если Самсон откажется подчиниться, старику угрожает смертельная опасность.

«Тогда ты должен послать кого-то вместо себя» — древняя формула сделки, означающая «жизнь за жизнь». Если внук откажется, деду не жить, но и на этом революционеры не остановятся: им нужен Самсон, и они его получат — любой ценой.

— Меня зовут Самсон Кумало, — сказал он. — Я христианин и ненавижу войну и жестокость.

— Мы знаем, кто ты, — ответил товарищ Тебе. — И знаем, что в наше время нет места милосердию…

Дверь приоткрылась, и стоявший на улице напарник просунул голову в щель.

— Канка! — торопливо бросил он и снова захлопнул дверь. — Шакалы!

Товарищ Тебе быстро поднялся, достал из-за пояса «Токарев» и выключил свет.

— Автобусная станция в Булавайо, — шепнул он в темноте на ухо Самсону. — Через два дня в восемь утра.

Щелкнул язычок замка, и незваный гость исчез. Минут пять царила тишина.

— Они ушли… — Констанция включила свет и принялась убирать со стола посуду. — Не знаю, что их напугало, но, похоже, тревога была ложной: в поселке тихо, сил безопасности не видно.

Мужчины промолчали. Девушка приготовила им какао.

— В девять часов по телевизору будет фильм «Дети железной дороги».

— Я устал, — ответил Самсон: он все еще злился на нее.

— Я тоже, — чуть слышно шепнул Гидеон.

Самсон помог деду добраться до спальни. В дверях он оглянулся: Констанция смотрела такими умоляющими глазами, что злость пошла на убыль.

Он лежал на узкой железной койке напротив кровати деда и в темноте прислушивался к негромкому шуму, доносящемуся из кухни: Констанция наводила порядок и готовила завтрак. Потом дверь в ее спальню в задней части дома закрылась.

Самсон дождался, пока дед захрапит, и бесшумно встал. Накинув грубое шерстяное одеяло на голое тело, он вышел из комнаты и направился к спальне Констанции. Незапертая дверь легко распахнулась. Девушка поспешно села на кровати.

— Это я, — тихо сказал он.

— А я так боялась, что ты не придешь!

Протянув руку, Самсон коснулся ее обнаженного тела — прохладного и бархатистого на ощупь. Она взяла его за руку и притянула к себе: последние остатки злости в душе Самсона растаяли.

— Прости, — прошептала Констанция.

— Не важно, — ответил он. — В конце концов они бы все равно меня нашли.

— Ты пойдешь?

— Если я не пойду, они заберут деда, но и на этом не остановятся.

— Ты пойдешь не поэтому. Ты пойдешь по той же причине, по какой я пришла к ним: потому что это мой долг.

Она шевельнулась, и обнаженные груди коснулись его груди. Самсон почувствовал, как в девушке разгорается страсть.

— Тебя забирают в лес?

— Нет, — ответила Констанция. — Пока нет. Мне приказали оставаться в миссии: я буду работать здесь.

— Это хорошо. — Он провел губами по ее горлу. В лесу шансы выжить невелики: силы безопасности действуют очень эффективно — один уцелевший на тридцать убитых партизан.

— Товарищ Тебе назвал тебе время и место встречи. Как ты думаешь, тебя пошлют в лес?

— Не знаю. Наверное, сначала отправят на подготовку.

— Может быть, это наша последняя ночь перед долгой разлукой, — прошептала Констанция.

Самсон промолчал, медленно проведя рукой по изгибам ее позвоночника до глубокой впадины между ягодицами.

— Я хочу, чтобы ты дал мне сына. Тогда у меня будет кого любить, пока мы в разлуке.

— Это запрещено законом и традициями.

— Здесь единственный закон — оружие, единственная традиция — та, которую мы решим соблюдать. — Констанция перекатилась, оказавшись под ним, и обхватила его руками и ногами. — Посреди смерти мы должны сохранить жизнь. Любимый, подари мне ребенка, дай мне его сегодня ночью, потому что других ночей у нас может не быть.

Самсон проснулся от ослепительного света, который заливал крошечную комнатку сквозь потрепанную штору на единственном окне. На голой побеленной стене метались резкие тени. Сонная Констанция прижалась к нему, все еще разгоряченная и влажная после его ласк.

На улице искаженный громкоговорителем голос пролаял приказ:

— Это армия Родезии! Всем немедленно выйти из дома. Не вздумайте бежать или прятаться. Невинным ничего не грозит. Немедленно выйти из дома. Поднять руки вверх. Не пытайтесь сбежать или спрятаться.

— Одевайся, — сказал Самсон Констанции, натягивая шорты. — Потом поможешь мне с дедом.

Полусонная девушка, пошатываясь, подошла к шкафу и достала простое розовое платье. Одетая, но босая, она последовала за Самсоном в спальню Гидеона и помогла поднять старика. На улице громкоговорители продолжали реветь металлическими голосами:

— Немедленно выйти излома. Невинным ничего не грозит. Не пытайтесь бежать.

Констанция накинула шерстяное одеяло на плечи Гидеона, и, поддерживая старика с обеих сторон, они провели его через гостиную. Самсон отпер дверь и вышел на крыльцо, подняв руки над головой. В лицо ударил ослепительный луч прожектора, заставляя прикрыть глаза ладонью.

— Выведи деда, — велел Самсон.

Констанция помогла старику выйти на крыльцо, и все трое сгрудились беспомощной кучкой, ослепленные светом и оглушенные ревом громкоговорителей.

— Не бегите. Не пытайтесь спрятаться.

Поселок сотрудников миссии был окружен. Из темноты сияли лучи прожекторов, освещая группки людей, жавшихся друг к другу, — большинство в ночных рубашках или накинутых на плечи одеялах.

Из непроницаемого мрака за кругом прожекторов появились темные силуэты, двигающиеся с настороженной грацией хищников. Худощавый, сильный на вид мужчина в боевом комбинезоне и панаме перепрыгнул через ограждение крыльца и прижался к стене, прикрываясь Самсоном от возможной атаки из окон и двери. Краска ночного камуфляжа на лице и руках не позволяла определить цвет его кожи.

— Вас только трое — больше никого нет? — спросил он на исиндебеле.

— Больше никого, — подтвердил Самсон.

Солдат повел дулом винтовки «ФН» из стороны в сторону, держа всех троих под прицелом.

— Если в доме остался кто-то еще, скажите сейчас, иначе они будут уничтожены.

— Там никого нет.

По сигналу солдата его товарищи одновременно вошли в дом через переднюю и заднюю двери и все окна. За несколько секунд, слаженно прикрывая друг друга, они осмотрели каждую комнату. Убедившись, что внутри никого нет, солдаты растворились в темноте, оставив хозяев стоять на крыльце.

— Не двигаться! — верещали громкоговорители. — Оставаться на местах!

В темноте под тюльпанными деревьями полковник Роланд Баллантайн выслушивал доклады возвращающихся команд, и его раздражение все возрастало: никого не нашли. А ведь данные были проверенные и след свежий. Комиссар ЗИПРА товарищ Тебе уже почти семь месяцев действовал в Матабелеленде, и его захват являлся одной из главных целей отряда. Ребята Роланда не раз садились ему на хвост. Три раза им удавалось подобраться совсем близко, и каждый раз происходило одно и то же. От осведомителей или членов отряда Баллантайна, выдающих себя за мирных жителей, поступало сообщение, что Тебе находился в таком-то поселке. Бойцы Роланда бесшумно окружали поселок, надежно перекрывая все входы и выходы. Среди ночи они прочесывали дома. Однажды удалось захватить двух помощников Тебе, но его самого там не оказалось. Старшина отряда Эсау Гонделе, под наблюдением Роланда Баллантайна, допрашивал обоих террористов. К рассвету они уже не могли стоять, однако так и не сказали ни слова.

— Используй вертушку, — приказал Роланд.

Вертолет поднялся на две тысячи футов. Старшина Гонделе, пропустив ремень под мышками более упрямого террориста, вывесил его из люка.

— Скажи-ка мне, дружок, где нам найти товарища Тебе.

Пленник извернулся и плюнул в Эсау Гонделе, но поднятый лопастями вихрь сдул плевок в сторону. Старшина глянул на Роланда и, когда тот кивнул, выпустил из рук ремень. Террорист полетел вниз с высоты в две тысячи футов, медленно переворачиваясь в воздухе. То ли от изнеможения, то ли от упрямства, он не издал ни звука.

Старшина Гонделе продел ремень под мышки второго пленника — увидев далеко внизу золотистую равнину Матабелеленда, тот поднял взгляд и произнес: «Я все расскажу».

Тем не менее террористы продержались достаточно долго: когда отряд Баллантайна ворвался в конспиративную квартиру в Хиллсайде, товарищ Тебе уже полчаса как скрылся.

Роланд кипел от злости. Неделю назад товарищ Тебе оставил в тележке супермаркета взрывное устройство — погибли пять женщин и две девочки младше десяти лет. Полковник Баллантайн очень хотел поймать товарища Тебе — тяжелая черная пелена наполовину затмила сознание.

— Приведите осведомителя, — велел он.

Эсау Гонделе тихо сказал что-то в рацию. Через несколько минут послышался шум подъезжающего «лендровера», сквозь стволы деревьев замелькали горящие фары.

— Старшина, постройте жителей.

В безжалостном свете прожекторов около шестидесяти человек выстроились на обочине дороги, у длинного ряда домиков для сотрудников миссии. Полковник Роланд Баллантайн вскочил на «лендровер» и поднес к губам мегафон.

— Среди вас побывали преступники, — свободно заговорил он на исиндебеле. — Они оставили вонь смерти над поселком. Они приходили сюда, замышляя убийства и увечья для вас и ваших детей. Вам следовало обратиться к нам за помощью, но вы испугались и тем самым навлекли на себя еще большие несчастья.

Чернокожие мужчины, женщины и дети, вытянувшись цепочкой, стояли в ослепительном круге света бесстрастно и неподвижно, как стадо скота, молча слушая. Они попали между молотом и наковальней: с одной стороны — террористы, с другой — силы безопасности.

— Правительство — ваш отец. Как всякий хороший отец, оно хочет защитить своих детей. Но среди вас есть глупые дети — те, кто участвует в заговорах преступников, те, кто кормит их, передает новости и сообщает о нашем прибытии. Мы все знаем. И мы знаем, кто их предупредил.

У ног Роланда на скамейке в кузове «лендровера» сидел человек, с головы до ног закутанный в покрывало, так что было невозможно определить, мужчина это или женщина.

— Сейчас мы найдем тех, кто помогает преступникам, — заявил Роланд.

«Лендровер» медленно поехал вдоль выстроившихся у дороги жителей, и солдат светил фонариком в лицо каждого. Из открытого кузова загадочная фигура в балахоне вглядывалась в освещенные лица — сквозь прорези в капюшоне поблескивал в глазах отраженный свет фонарика. Осведомитель сидел не шелохнувшись, и «лендровер» со скоростью пешехода приближался к тому месту, где стояли Самсон и Констанция, поддерживая с двух сторон Гидеона.

— Это не опасно? — спросил Самсон одними губами. — Они тебя знают?

— Понятия не имею, — ответила Констанция.

— Что нам делать?

Она не успела ответить: «лендровер» подъехал к ним, и фигура в балахоне впервые шевельнулась — длинная черная рука показала прямо на Констанцию. Не говоря ни единого слова, двое солдат вышли из темноты за спиной девушки и схватили ее за руки.

— Констанция! — Самсон выбежал вперед и потянулся к ней.

Его ударили прикладом по почкам, невыносимая боль пронзила позвоночник до самой макушки. Самсон упал на колени.

От боли в глазах потемнело, в лицо бил ослепительный луч фонаря. Неимоверным усилием воли Самсон заставил себя встать на ноги — в живот тут же уперлось дуло винтовки.

— Дружок, ты нам не нужен. Не вмешивайся в то, что тебя не касается.

Солдаты уводили Констанцию. Девушка покорно шла между двумя высокими парнями в камуфляже — она казалась очень маленькой и беззащитной. Она оглянулась и пристально посмотрела на Самсона, губы что-то прошептали.

Потом корпус «лендровера» заслонил луч прожектора, и маленькую группу поглотила темнота. Через мгновение Констанция вновь показалась в луче света — она оставила позади своих конвоиров и бежала к деревьям.

— Нет! — изо всех сил закричал Самсон, зная, что сейчас произойдет. — Стой, Констанция! Стой!

Девушка летела, словно мотылек на свет лампы, розовое платье мелькало между тюльпанными деревьями. Пули вырвали куски влажной белой плоти из стволов, и Констанция больше не порхала изящным мотыльком — как будто злобный сорванец оторвал ей крылышки.

Солдаты подхватили ее за руки и за ноги и принесли тело обратно. Голова свешивалась почти до земли, стекающая из ноздрей и рта кровь в свете прожекторов казалась черной и тягучей, как патока. Девушку небрежно забросили в кузов «лендровера» — точно антилопу, подстреленную на охоте.

Самсон Кумало шел по центральной улице Булавайо. В воздухе еще чувствовалась ночная прохлада, деревья отбрасывали полоски тени на дорогу. Самсон без труда влился в неторопливый поток людей на тротуаре, не пытаясь спрятать лицо от взгляда полицейского, стоявшего на углу парка.

В ожидании зеленого света на перекрестке Самсон вгляделся в окружающих: равнодушные лица матабеле бесстрастно застыли, глаза опущены; белые матери семейств в ярких платьях идут за покупками — с сумкой на одном плече и автоматом на другом. Белых мужчин на улицах мало, и большинство из них уже не годились для службы в армии, остальные ходили в военной форме и с оружием.

Через перекресток проезжали в основном армейские машины. С тех пор как против Родезии ввели экономические санкции, бензин выдавали по несколько литров в месяц. Приезжающие в город фермеры сидели за рулем неуклюжих автомобилей, защищенных броней от мин.

Впервые с момента смерти Констанции Самсона захлестнула настоящая ненависть при виде белых лиц. До этого, словно охваченный оцепенением, он не чувствовал боли, но теперь действие анестетика заканчивалось.

Как и все матабеле вокруг, Самсон сохранял на лице непроницаемое выражение. Никакого багажа он с собой не взял: любой пакет немедленно привлек бы внимание и привел к обыску. Оделся он в джинсы, рубашку с коротким рукавом и спортивные туфли: куртка вызывает подозрение, потому что под ней можно спрятать оружие. Его единственным оружием была ненависть.

Загорелся зеленый свет. Самсон неторопливо перешел на другую сторону и направился к автобусной станции. Даже в такой ранний час здесь собралась толпа. В очереди терпеливо ждали возвращающиеся домой крестьяне, тяжело нагруженные покупками: мукой, солью, жестянками с маслом и керосином, свечами и спичками, мылом, рулонами тканей и картонными коробками прочих городских товаров. Они сидели на корточках под железными навесами, болтали, смеялись, жевали поджаренные початки кукурузы, пили кока-колу. Матери кормили грудью младенцев или ругали детишек постарше.

Каждые несколько минут в клубах выхлопных газов подкатывал автобус, из которого вываливалась толпа пассажиров, чьи места немедленно занимали, но очередь при этом словно бы и не уменьшалась. Самсон привалился к стене общественного туалета, стоявшего в самом центре автобусной станции, и приготовился ждать.

Сначала он не узнал товарища Тебе: тот был одет в потертый и грязный синий комбинезон с вышитой на спине надписью «Мясная лавка Коэна». Сутулые плечи делали его ниже ростом, а выражение идиотского доброжелательства придавало безобидный вид.

Товарищ Тебе прошел мимо Самсона, не глядя в его сторону, и скрылся в уборной. Самсон выждал несколько секунд и последовал за ним. Внутри воняло дымом дешевых сигарет и застарелой мочой. В толпе товарищ Тебе толкнул Самсона, незаметно вложив ему в руку синюю картонку. Зайдя в кабинку, Самсон рассмотрел билет: одно место в третьем классе на автобус из Булавайо в Виктория-Фоллс.

В очереди на автобус в Виктория-Фоллс Самсон занял место на пять человек позади товарища Тебе. Автобус опоздал на тридцать пять минут, пассажиры, как обычно, бросились грузить багаж на крышу и занимать места.

Тебе сидел у окна на три ряда впереди Самсона и ни разу не оглянулся, пока тяжело нагруженный автобус ехал через северные пригороды. Они миновали длинную аллею джакаранд, которые посадил Сесил Родс, — аллея вела к Дому правительства, стоящему на холме над городом, где когда-то располагался крааль Добенгулы, короля матабеле. Проехав мимо поворота на аэропорт, автобус остановился перед первым контрольно-пропускным пунктом.

Пассажиров заставили выйти и показать багаж — все сумки открыли и проверили. Потом полицейские наугад выбрали несколько мужчин и женщин, которые подверглись личному обыску. Ни Самсона, ни товарища Тебе обыскивать не стали. Через пятнадцать минут пассажирам позволили вернуться на свои места, и автобус пропустили.

Дальше к северу акации и саванна быстро уступили место величественным лесам. Скрючившись на жестком сиденье, Самсон смотрел в окно. Товарищ Тебе, похоже, уснул. Незадолго до полудня автобус остановился возле миссии Святого Матфея на реке Гваай, на окраине заповедника Сикуми. Большинство пассажиров забрали свой багаж с крыши и разошлись по многочисленным тропкам, ведущим в лес.

— Стоянка один час, — объявил водитель. — Можете развести костер и приготовить еду.

Товарищ Тебе поймал взгляд Самсона и неторопливо пошел к стоявшему на перекрестке магазинчику хозтоваров. Войдя внутрь, Самсон сначала никого не увидел, потом заметил хозяина, стоящего за прилавком. Тот приглашающе кивнул на дверь за своей спиной. На складе, заставленном мешками с кукурузой, ящиками мыла, упаковками газированных напитков и связками шкур, ждал товарищ Тебе. Вместе с драным комбинезоном он сбросил и вид ленивого работяги.

— Я вижу тебя, товарищ Самсон, — тихо приветствовал он вошедшего.

— Теперь меня зовут по-другому, — ответил Сэм.

— Как твое имя?

— Тунгата Зебиве.

— Я вижу тебя, товарищ Тунгата, — удовлетворенно кивнул Тебе. — Ты работал в министерстве охраны природы — стрелять умеешь, верно?

Не дожидаясь ответа, товарищ Тебе открыл одну из металлических емкостей у задней стены, вытащил из кукурузной муки длинный сверток и развязал бечевку. Тунгата мгновенно узнал оружие, завернутое в зеленый пластиковый мешок из-под удобрений. В начале войны силы безопасности оповещали население по телевидению и через газеты, надеясь соблазнить осведомителей выдать наличие партизанского оружия в поселках. В отдаленных местностях, заселенных туземными племенами, с вертолетов сбрасывали огромное количество иллюстрированных буклетов, предлагающих награду в пять тысяч долларов за информацию, которая позволит захватить хотя бы одно такое оружие — это был «Калашников».

Взяв его в руки, Тунгата с удивлением обнаружил, что небольшой по размеру автомат довольно тяжел: в отличие от штампованного оружия НАТО он был сделан из обработанной на станке стали, а приклад и цевье — из дерева.

— Это магазины.

За изогнутую форму рожков родезийцы прозвали «АК» «банановым ружьем».

— Патроны вставляются вот так, — показал товарищ Тебе, проталкивая короткие легкие патроны большим пальцем внутрь. — Попробуй.

Тунгата сразу разобрался, что к чему, и зарядил второй магазин тридцатью патронами за тридцать секунд.

— Хорошо, — кивнул товарищ Тебе, довольный, что не промахнулся с выбором новобранца. — Теперь присоединяем магазин. — Он вставил передний конец рожка в паз на ствольной коробке и потянул задний конец вверх — раздался щелчок сработавшей защелки.

Товарищу Тебе понадобилось менее трех минут, чтобы показать, почему «АК» стал излюбленным оружием террористов по всему миру: автомат очень прост и надежен в использовании. Белые родезийцы презрительно прозвали его единственным оружием, в котором могут разобраться черномазые.

— Чтобы поставить на предохранитель, поверни переводчик вверх до упора, — объяснил товарищ Тебе. — Полностью вниз — одиночные выстрелы, посередине — автоматический огонь. — Он показал Тунгате две буквы «АВ», выгравированные на ствольной коробке. — Держи.

Он смотрел, как Тунгата быстро и аккуратно повторил его действия: отсоединил и снова присоединил магазин, потом поставил предохранитель на автоматический огонь.

— Молодец, хорошо, — похвалил товарищ Тебе. — Запомни, что, несмотря на вес, при стрельбе очередями дуло сильно задирает вверх, так что держи крепко.

Он завернул автомат в серое одеяло, откуда его можно было мгновенно выхватить.

— Владелец магазинчика — один из нас, — сказал товарищ Тебе. — Он сейчас загружает припасы в автобус. Пора рассказать тебе, зачем мы здесь и куда едем.

Когда Тунгата и Тебе вышли из магазинчика, возле автобуса уже собрались дети: около шестидесяти мальчишек и девчонок болтали и хихикали, радуясь неожиданной свободе от надоевшей рутины и бегству из классной комнаты. Тебе сказал, что они учатся в восьмом классе, то есть им около пятнадцати лет. У девочек под грубой тканью синих спортивных костюмов уже выпирали груди. Мальчики были одеты в короткие штаны и рубашки цвета хаки. Обувь никто из детей не носил.

Послушно следуя указаниям учителя — молодого матабеле в очках, — школьники выстроились в ровную шеренгу возле красного запыленного автобуса. Заметив Тебе, учитель поспешил ему навстречу.

— Ваш приказ выполнен, товарищ Тебе.

— Что ты сказал священникам миссии?

— Сказал, что мы едем на экскурсию и вернемся, когда стемнеет.

— Заводи детей в автобус.

— Слушаюсь, товарищ Тебе.

При виде толпы юных пассажиров водитель запротестовал, что ни у одного из них нет билета. Тебе подошел к нему сзади и прижал к ребрам дуло «Токарева». Водитель побелел как мел и съежился на сиденье. Школьники бросились занимать места возле окон, потом выжидательно посмотрели на учителя сияющими глазами.

— Мы отправляемся в увлекательное путешествие, — объяснил тот. — Вы должны делать то, что вам скажут. Понятно?

— Понятно! — дружным хором ответили они.

Тебе ткнул водителя стволом пистолета в плечо.

— Поезжай на север, к реке Замбези и водопаду Виктория, — тихонько приказал он. — Если нарвемся на КПП, немедленно остановись и веди себя как обычно. Понял?

— Да, — пробормотал водитель.

— «Да, товарищ, я понял и сделаю, как приказано», — подсказал Тебе.

— Да, товарищ, я понял и сделаю, как приказано.

— В противном случае ты умрешь первым. За это я тебе ручаюсь.

Тунгата сидел на заднем сиденье, положив завернутый в одеяло автомат на пол. Он пересчитал детей и составил список: из пятидесяти семи человек двадцать семь девчонок. Спрашивая имена школьников, он оценивал их сообразительность и лидерские качества, помечая лучших звездочкой. Тунгата выбрал четырех мальчиков и одну девочку и обрадовался, когда учитель одобрил его выбор. Девочку звали Мириам, ей было пятнадцать лет. Худенькая привлекательная школьница с ясным умным взглядом и дружелюбной улыбкой чем-то напомнила ему Констанцию. Она сидела рядом, и Тунгата наблюдал за ее поведением во время первой стадии идеологической обработки.

Автобус мчался по гладкому шоссе, ведущему на север, сверху над дорогой смыкались кроны деревьев. Товарищ Тебе стоял возле сиденья водителя, глядя на сияющие юные лица.

— Как меня зовут? — спросил он и сразу же ответил: — Меня зовут товарищ Тебе. Как меня зовут?

— Товарищ Тебе! — дружно крикнули дети.

— Кто такой товарищ Тебе? Товарищ Тебе — ваш друг и вождь.

— Товарищ Тебе — наш друг и вождь!

Вопрос и ответ следовали один за другим.

— Кто такой товарищ Тунгата?

— Товарищ Тунгата — наш друг и вождь!

Голоса охрипли от усердия, глаза загипнотизированно поблескивали.

— Что такое революция?

— Революция — власть для народа! — завопили они с тем энтузиазмом, с каким их западные сверстники вопят на концертах.

— А кто народ?

— Народ — это мы!

— Кому принадлежит власть?

— Власть принадлежит нам!

Школьники покачивались на сиденьях, доведенные до состояния транса. Большинство девочек уже рыдали от счастья.

— Кто такой товарищ Инкунзи?

— Товарищ Инкунзи — отец революции!

— Что такое революция?

— Революция — власть для народа!

Вопросы и ответы пошли по второму кругу, и каким-то невероятным образом аудитория взмыла еще выше на крыльях политического фанатизма.

Тунгата и сам впал в непонятное возбуждение, удивляясь легкости и умелому манипулированию чувствами. Товарищ Тебе заставлял слушателей взмывать все выше и выше, и даже Тунгата присоединился к общему хору, испытывая удивительное освобождение от ненависти и боли, которые бередили душу после убийства Констанции. Он дрожал, словно в приступе лихорадки, а когда автобус тряхнуло и худенькую, едва созревшую девочку Мириам прижало к нему, в нем внезапно вспыхнуло острое желание.

Всех охватило странное, почти религиозное, безумие, а затем товарищ Тебе научил их песне.

— Эту песню вы будете петь в бою, это песня вашей славы, песня революции!

Дети запели нежными голосами, девочки хлопали в ладоши, отбивая ритм:

За границей есть оружие —

Убитые отцы зовут вас.

За рекой нас ждет оружие —

Ваши дети плачут в рабстве.

Встает кровавая луна —

Как долго будет спать свобода?

Слезы хлынули из глаз Тунгаты и обжигающим потоком потекли по щекам.

Оружие есть Анголе

Вы слышите шепот ветра?

Оружие есть в Мапуто —

Нажми на курок, товарищ.

Встает кровавая луна —

Как долго будет спать свобода?

Закончив петь, все почувствовали себя усталыми и ошеломленными, точно после тяжкого испытания. Товарищ Тебе что-то сказал водителю, и автобус свернул с дороги в лес, медленно пробираясь по извилистой, едва заметной тропке, которая вилась между деревьев и пересекала сухие русла речек. Остановились уже в темноте, когда тропа исчезла. Большинство детей спали; Тунгата разбудил их и вывел из автобуса. Мальчиков послали собирать хворост, девочки принялись готовить нехитрый ужин: кукурузную кашу и сладкий чай.

Товарищ Тебе отвел Тунгату в сторону.

— Мы добрались до освобожденной территории, — объяснил он. — Здесь нет родезийских патрулей. Отсюда мы пойдем пешком и через два дня будем возле брода. Ты пойдешь замыкающим — смотри, чтобы никто не сбежал. Пока не переправимся через реку, всегда могут найтись малодушные. А теперь я разберусь с водителем.

Товарищ Тебе приобнял испуганного и притихшего водителя за плечи и повел прочь из лагеря. Через двадцать минут Тебе вернулся уже один. К этому времени большинство детей поели и по-щенячьи свернулись калачиком на голой земле возле костров.

Мириам застенчиво принесла мужчинам миску кукурузной каши.

— Ты думаешь, они еще маленькие, — заговорил товарищ Тебе с набитым ртом, махнув на спящих школьников. — А они быстро учатся и безоговорочно верят тому, чему их научили. Они не понимают, что такое смерть, и потому не боятся ее. Они беспрекословно подчиняются, причем их жизни стоят гораздо меньше, чем жизни подготовленных людей, которых невозможно заменить. Партизаны-симба использовали детей в Конго, Вьет-конг делал то же самое против американцев. Они — превосходное пушечное мясо, на котором вскармливается революция. — Тебе выскреб миску начисто. — Если кто-то из девчонок тебе нравится, можешь ее взять. Это входит в их обязанности. — Товарищ Тебе поднялся. — Ты подежурь до полуночи, а там я тебя сменю.

Дожевывая на ходу, он отошел к ближайшему костру и, присев на корточки рядом с Мириам, что-то прошептал ей. Девочка послушно встала и доверчиво пошла за Тебе.

Позже, обходя спящий лагерь, Тунгата услышал сдавленный крик боли из темноты, где лежал Тебе с Мириам. Донесся звук удара, и плач сменился тихим всхлипыванием. Тунгата отошел подальше.

Перед рассветом Тунгата подвел автобус к обрывистому берегу реки, и мальчишки с воплями восторга опрокинули его вниз. Девочки помогали собирать ветки и засыпать ими автобус — теперь даже низко летящий вертолет не обнаружил бы его под кучей хвороста.

С первыми лучами солнца отряд двинулся на север. Товарищ Тебе шел впереди, на полкилометра опережая колонну. Учитель оставался с детьми, заставляя их по приказу Тебе сохранять полное молчание. Не успели и милю пройти, как рубашка учителя промокла от пота, очки запотели. С автоматом в руках, Тунгата шел последним, избегая тропы. Он держался в тени леса, часто останавливаясь и прислушиваясь. Каждый час он возвращался назад и залегал возле тропы, чтобы убедиться, что за ними никто не идет.

Навыки следопыта-охотника никуда не исчезли — Тунгата чувствовал себя легко и уверенно и даже испытывал странное удовольствие: будущее само о себе позаботилось. Он наконец сделал выбор — и не было больше сомнений, не грызла совесть за пренебрежение долгом. Воинственная кровь Ганданга и Базо бурлила в жилах.

В полдень остановились на час. Костры не разводили, пообедали холодными кукурузными лепешками и запили их водой из лужи. Вода отдавала мочой: ночью здесь купались слоны. Мириам, не поднимая глаз, принесла Тунгате обед. Двигалась она осторожно, будто оберегая травмированную часть тела. После обеда начался спуск к реке Замбези, и характер местности изменился: величественные леса уступили место саванне, где, судя по всему, в изобилии водилась дичь. Описывая круги позади колонны, Тунгата наткнулся на одинокого старого самца лошадиной антилопы: черно-белый, с изящно изогнутыми назад рогами, он гордо стоял посреди равнины. Тунгата почувствовал странное родство с благородным животным и прилив сил. Антилопа втянула воздух и, унюхав человека, умчалась галопом.

Часа в три дня товарищ Тебе остановил отряд.

— Мы будем идти всю ночь, поэтому сейчас нужно отдохнуть.

Для Тунгаты он нарисовал в пыли грубую карту.

— Вот река Замбези. На том берегу — Замбия. Они наши союзники, туда мы и направляемся. К западу — Ботсвана и безводные земли. Сейчас мы идем вдоль границы, но чтобы добраться до Замбези, необходимо пересечь дорогу между Виктория-Фоллс и Казунгулой. Дорогу патрулируют родезийцы, и переходить ее придется ночью. Дальше лежит минное поле, перекрывающее подходы к бродам. К рассвету мы должны быть там.

— Как мы перейдем минное поле?

— Нас будут ждать проводники. Теперь отдыхай.

От прикосновения к плечу Тунгата мгновенно проснулся.

— Девчонка! — прошептал товарищ Тебе. — Та девчонка, Мириам, сбежала!

— Почему учитель не остановил ее?

— Она сказала, что отойдет в кусты.

— А, ерунда! — сказал Тунгата. — Сбежала — и наплевать на нее!

— На нее-то наплевать, — согласился Тебе, — но она подала дурной пример! Пойдем по ее следу! — приказал он.

Мириам, должно быть, неплохо ориентировалась в этом отдаленном уголке Матабелеленда: вместо того чтобы повернуть назад, она смело пошла дальше на север, явно надеясь до темноты выйти на дорогу в Казунгулу, где можно обратиться за помощью к родезийским патрулям.

— Хорошо, что мы пошли за ней! — прошептал товарищ Тебе, когда стало ясно, куда ведет след девочки. — Эта сучка через час навела бы на лагерь канка!

Мириам не пыталась запутать след, и Тунгата бежал по нему бегом. Поработав вместе с Крейгом Меллоу на отстреле слонов, он был в прекрасной форме и даже не запыхался от десятимильной пробежки. Товарищ Тебе, стремительный, как леопард, не отставал ни на шаг, жестокие тусклые глазки внимательно вглядывались вперед.

Девчонку догнали, когда до дороги оставалось две мили. Увидев преследователей, Мириам сдалась — рухнула на колени, дрожа всем телом, и не могла поднять взгляд.

— Убей ее, — тихо приказал товарищ Тебе.

Тунгата инстинктивно знал, что так и будет, но душа вдруг похолодела и тело налилось свинцом.

— Мы никогда не повторяем приказ дважды, — сказал Тебе.

Тунгата взялся за автомат.

— Стрелять нельзя: за деревьями — дорога. На выстрел сразу прибегут родезийцы.

Товарищ Тебе достал из кармана складной нож и протянул его Тунгате. Прислонив автомат к дереву, Тунгата открыл нож: кончик был обломан, лезвие намеренно затуплено.

Потрясенный Тунгата с отвращением понял, что от него требуют и каким образом это должно быть сделано. Ему устроили проверку, тест на жестокость. Он попытался скрыть свои чувства от пристально наблюдающего за ним товарища Тебе, понимая, что в случае неповиновения его ждет та же участь, что и Мириам. С каменным лицом он снял кожаный ремень с джинсов и, связав девочке руки за спиной, встал позади, чтобы не видеть ужаса в глазах ребенка. Вдавив колено между лопаток Мириам, Тунгата задрал подбородок девочки, открывая горло, и глянул на товарища Тебе: тот был непреклонен. Тунгата приступил к делу.

Мириам отчаянно отбивалась, тупое лезвие плохо резало, но через несколько минут из сонной артерии брызнул фонтан крови, и Тунгата выпустил девочку — она повалилась ничком. Он тяжело дышал, облитый своим же вонючим потом, однако последние остатки предыдущей жизни под именем Самсона Кумало сгорели — он превратился в Тунгату Зебиве, Искателя того, что было украдено, то есть в Мстителя.

Тунгата сорвал с дерева пучок листьев и вытер руки, потом очистил лезвие, несколько раз воткнув его в землю. Возвращая нож, он не отвел взгляда и заметил в глазах товарища Тебе искорку сочувствия и понимания.

— Дороги назад нет, — тихо сказал Тебе. — Ты стал одним из нас.

К дороге они подошли чуть позже полуночи. Учитель с детьми тихонько сидели в зарослях, пока Тебе и Тунгата прочесывали обочину дороги на километр в обоих направлениях — на случай устроенной родезийцами засады.

Убедившись, что засады нет, детей перевели через дорогу в месте, которое указал Тунгата, где на жесткой каменистой почве не останется следов. Тунгата на всякий случай вернулся и аккуратно подмел дорогу метелкой из травы.

К рассвету они добрались до минного поля, которое тянулось вдоль реки на сорок миль полосой в сотню ярдов в ширину. Здесь было установлено более трех миллионов взрывных устройств, от осколочных мине растяжками до фугасных с пластиковой взрывчаткой, которые могут оторвать ногу, но редко поражают насмерть: цель фугасов — нанести противнику увечье, чтобы он никогда больше не смог вернуться в строй.

Край минного поля обозначался установленными на шестах или прибитыми к стволам деревьев эмалированными дисками с нарисованными красной краской черепом с костями и надписью «Осторожно — минное поле».

Товарищ Тебе приказал детям залечь в густой траве, прикрывшись ею сверху, чтобы их не заметили с вертолета. Оставалось дождаться проводника.

— Фугасы установлены по определенной схеме, — объяснил товарищ Тебе Тунгате. — Ее можно разгадать, хотя это очень трудно, к тому же в нее намеренно вносятся искажения. Требуются стальные нервы и невероятное мужество, чтобы войти на минное поле, разобраться в схеме минирования и предсказать местонахождение мин. Осколочные мины — совсем другое дело, там есть свои хитрости.

— Какие? — поинтересовался Тунгата.

— Сам увидишь, когда проводник придет.

На рассвете проводник так и не пришел.

Наступил полдень.

— Нам остается лишь ждать, — сказал товарищ Тебе. — Пойти на минное поле без проводника — верная смерть.

Детям приказали лежать не шевелясь — без воды и пищи.

— Им в любом случае придется этому научиться, — пожал плечами товарищ Тебе. — Терпение — наше оружие.

Проводник пришел к вечеру. Даже Тунгата не заметил, как рядом появился юноша, чуть старше похищенных школьников, — вот только взгляд у него был как у старика, который повидал все на свете.

— Как ты нас нашел? — спросил Тунгата.

— Осмотрел дорогу, пока не увидел место, где вы ее перешли.

— Ты опоздал! — упрекнул товарищ Тебе.

— Родезийцы устроили засаду у брода. Пришлось обходить.

— Когда ты поведешь нас через минное поле?

— Не раньше чем выпадет роса. — Проводник улегся рядом с Тунгатой. — Подождем до утра.

— Можешь объяснить мне схему установки мин? — спросил Тунгата.

Парнишка глянул на товарища Тебе. Тот кивнул.

— Представь себе жилки на листе дерева мопане.

Проводник нарисовал в пыли линии. Он рассказывал больше часа, Тунгата кивал, иногда задавая вопросы. Закончив объяснения, парнишка положил голову на скрещенные руки и не шелохнулся до самого рассвета — они все научились мгновенно засыпать и так же мгновенно просыпаться. Те, кто этому научиться не сумел, жили недолго.

Как только достаточно рассвело, проводник подполз к краю минного поля. Тунгата последовал за ним. В правой руке парнишка держал заточенную спицу от велосипедного колеса, в левой — связку желтых пластиковых полосок, нарезанных из дешевой хозяйственной сумки. Он припал к земле, склонив голову набок, точно воробей.

— Роса, — прошептал проводник. — Видишь?

Тунгата вздрогнул. В нескольких шагах впереди ниточка блестящих капелек словно висела в воздухе в нескольких дюймах над землей — ожерелье росы, сверкавшей в лучах утреннего солнца, выдало почти невидимую растяжку осколочной мины. Проводник пометил мину желтой полоской и принялся тыкать почву велосипедной спицей. Почти сразу под слоем рыхлой земли обнаружилось что-то твердое. Осторожно стряхнув комочки грязи, парнишка очистил круглую крышку фугасной мины. Поставив ноги по обеим сторонам мины, он снова стал тыкать спицей почву и с поразительной быстротой нашел еще три мины.

— Схема понятна! — крикнул он лежавшему на краю поля Тунгате. — Но нужно поторопиться, пока роса не высохла.

Парнишка смело прополз по обнаруженному проходу, пометил еще две мины и добрался до невидимого поворота. Там он опять потыкал спицей и, обнаружив закономерность расположения мин, пополз дальше.

За двадцать шесть минут проводник разметил проход через все минное поле и вернулся обратно.

— Ну что, сам теперь сможешь так?

— Да, — спокойно ответил Тунгата.

Улыбка парнишки поблекла.

— Пожалуй, действительно сможешь. Только будь осторожен с сюрпризами: мины нарочно ставят в неожиданных местах. Единственная защита в этом случае — осторожность.

Вдвоем с Тунгатой они провели детей через минное поле группами по пять человек, заставляя их держаться за руки. Возле каждой осколочной мины проводник или Тунгата вставали прямо над растяжкой, чтобы дети наверняка ее не задели.

Они переправляли последнюю группу — до границы поля оставался десяток шагов, — и тут загудели моторы самолета: звук шел с верхнего течения реки, от водопада Виктории, и быстро нарастал. Тунгата стоял над последней растяжкой, рядом с ним — трое школьников.

Их охватило почти непреодолимое искушение бежать сломя голову.

— Не двигайтесь! — отчаянно закричал проводник. — Не сходите с места, присядьте!

Они опустились на колени посреди минного поля. Тонкая стальная проволочка, помеченная желтой полоской, оказалась на расстоянии дюйма от паха Тунгаты — при малейшем движении его ждала мучительная смерть.

Шум моторов стремительно приближался: над верхушками деревьев между минным полем и рекой показался серебристый «бичкрафт-барон» с черными буквами RUAC на фюзеляже. Он летел так низко, что было видно пилота, болтающего с пассажиркой на переднем сиденье.

— Объединенные авиаперевозчики Родезии, — расшифровал проводник надпись. — Возят жирных свиней-капиталистов посмотреть Грохочущий Дым.

Самолет повернул и скрылся Та верхушками пальм слонового ореха, которые росли вдоль берега Замбези. Тунгата медленно выпрямился — пропотевшая насквозь рубашка прилипла к телу.

— Иди вперед, — сказал он ближайшему школьнику. — Только осторожно.

Водопад Виктория — это место, где река Замбези с ревом падает с обрыва в узкое ущелье, вздымая в воздух облако брызг, поэтому африканцы и прозвали его Грохочущий Дым.

Немного выше водопада начинаются броды: на сорок миль, начиная с крохотного пограничного селения Казунгула, тянутся бурные пороги и широкие отмели. В двенадцати местах упряжка волов может перетащить фургон на северный берег реки. Человек тоже может перейти вброд, если не боится крокодилов: некоторые весят не меньше тонны и могут оторвать ногу буйволу, а потом заглотнуть ее целиком.

— На переправах засада, — объяснил Тунгате тощий проводник. — Но родезийцы никогда не охраняют все броды сразу. Я знаю, где они были сегодня утром — правда, они могли уйти на другое место. Посмотрим.

— Иди с ним, — приказал товарищ Тебе, и Тунгата принял это за знак доверия.

В то утро он научился у юного проводника использовать для выживания все органы чувств, не ограничиваясь ушами и глазами.

Вдвоем они осторожно поползли к ближайшей переправе, прислушиваясь к каждому звуку и вглядываясь в густые прибрежные заросли кустов и лиан под пышными кронами обильно напоенного влагой леса. Прикосновение проводника заставило Тунгату насторожиться. Они лежали плечом к плечу на мокрых листьях, неподвижные и одновременно напряженные, как свернувшаяся перед броском гадюка. Через несколько минут Тунгата заметил, что проводник принюхивается.

— Засада, — прошептал он одними губами над самым ухом Тунгаты и потянул его назад.

— Ты почувствовал запах? — спросил парнишка, когда они отошли на безопасное расстояние.

Тунгата покачал головой. Проводник широко улыбнулся:

— Мята. Белые офицеры не догадываются, что запах зубной пасты ощущается и через несколько дней.

Следующий брод оказался неохраняемым. С наступлением темноты все взялись за руки и, образовав живую цепочку, переправились через реку. Отдыхать проводник не разрешил, хотя промокшие до нитки дети дрожали от холода.

— Надо идти дальше. Мы теперь в Замбии, но опасность не миновала, — предупредил он. — Здесь она ничуть не меньше, чем на южном берегу. Канка переходят через реку, когда им вздумается. Если нас заметят, то бросятся в погоню.

Они шли всю ночь и половину следующего дня, несмотря на жалобы и протесты усталых и голодных детей. К обеду тропа внезапно вынырнула из леса, приведя к железной дороге. Рядом с путями было на скорую руку сооружено с полдесятка хижин из брезента и грубо обработанных деревянных шестов. На запасных путях стояли платформы для перевозки скота.

— Это пункт набора добровольцев ЗИПРА, — объяснил проводник. — Здесь вам ничего не грозит.

Утром дети сели в одну из платформ для перевозки скота. Тощий проводник подошел к Тунгате:

— Иди с миром, товарищ. У меня нюх и на тех, кто выживет, и на тех, кто погибнет в лесу. Я думаю, ты доживешь до славной победы. — Он пожал Тунгате руку, попеременно сжав ладонь и большой палец — знак уважения. — Мы еще встретимся, товарищ Тунгата.

Он ошибся. Много месяцев спустя Тунгата узнал, что парнишка попал в засаду на переправе. Раненный в живот, он заполз в нору муравьеда и отстреливался до последнего патрона, потом прижал к груди гранату и выдернул чеку.

В тренировочном лагере в двухстах милях к северу от реки Замбези полторы тысячи новобранцев жили в крытых сухой травой хижинах. Большинство инструкторов были китайцами. Тунгата попал к молодой женщине по имени Ван Лок — низенькой, ширококостной, с сильными крестьянскими руками. На плоском желтом лице узкие глаза горели ярко, как у мамбы. Инструктор носила мешковатую, похожую на пижаму форму.

В самый первый день она приказала новобранцам пробежать сорок километров по жаре с сорокакилограммовым грузом за плечами. Неся точно такой же груз, она легко держалась впереди самых быстрых бегунов, временами возвращаясь и подгоняя отстающих. Тунгата поначалу смотрел на женщину-инструктора с презрительным высокомерием, но к вечеру изменил свое мнение.

Подобные марш-броски совершали каждый день, потом тренировались с тяжелыми деревянными шестами, изучали китайское боевое искусство. «Калашников» они разбирали и собирали до тех пор, пока не научились делать это с закрытыми глазами, укладываясь пятнадцать секунд. Новобранцев учили обращаться с гранатометами «РПГ-7» и гранатами, со штыком и охотничьим ножом; показывали, как установить мину и усилить ее пластиковой взрывчаткой, чтобы уничтожить даже бронированную машину, как заложить мину под шоссе, подкопавшись с обочины. Им объяснили, как устроить засаду на лесной тропе и центральной дороге, как уходить от превосходящих сил противника, задерживая его и постоянно досаждая. И все это новобранцы усваивали и исполняли, сидя на скудном ежедневном рационе: миска кукурузной каши и вонючая вяленая рыбешка, которую ловили в озере Кариба.

Замбия, страна, давшая приют партизанам, дорого заплатила за их поддержку. Железнодорожная линия, ведущая на юг, через мост над водопадом Виктория, была закрыта с 1973 года. Родезийцы уничтожили мосты, соединявшие Замбию с Танзанией и Мапуто, отрезав единственные выходы к морю и внешнему миру. По сравнению с большинством местных жителей партизаны роскошно питались.

Новобранцы стали поджарыми, как гончие, и накачали стальные мускулы. Половину ночи они проводили на политических собраниях, хором выкрикивая бесконечные лозунги, песни и ответы на вопросы комиссара.

— Что такое революция?

— Революция — власть для народа!

— А кто народ?

— Кому принадлежит власть?

После полуночи им позволяли добрести до бараков и уснуть, а в четыре утра снова будили.

Через три недели Тунгату отвели в зловещую, одиноко стоящую хижину за пределами лагеря. Его раздели догола и заставили «бороться». Инструкторы и политические комиссары окружили Тунгату со всех сторон, выкрикивая отборную брань, называя его «шавкой капиталистических расистов», «контрреволюционером» и «реакционным империалистом», вынуждая обнажить душу так же, как он обнажил тело.

Тунгата признался во всем: как он работал на угнетателей-капиталистов, как отказывался признать своих братьев, как сомневался, вынашивал реакционные и контрреволюционные мысли, как мечтал о еде и отдыхе, как предал доверие своих товарищей.

Наконец его оставили в покое. Выбившись из сил, он лежал, сломленный, на полу хижины. Ван Лок по-матерински взяла его за руку и, словно ребенка, отвела в барак.

На следующий день Тунгате позволили спать до полудня. Он проснулся, чувствуя полное спокойствие и прилив сил. На вечернем собрании его пригласили занять место в первом ряду, среди командиров групп.

Через месяц Ван Лок позвала Тунгату в свою хижину на инструкторской половине лагеря.

— Завтра тебя отправят на операцию, — сказала она и сняла панаму с головы.

Тунгата впервые увидел ее волосы: они спадали до самого пояса, густые и черные, поблескивающие, будто разлитая нефть.

— Мы больше не увидимся. — Она расстегнула смятую форму, открывая приземистое сильное тело цвета сливочного масла.

Больше всего Тунгату поразили волосы на лобке — такие же прямые, как и на голове, без намека на завитки. Почему-то он нашел это очень возбуждающим.

— Пойдем, — сказала Ван Лок и отвела его к тонкому матрасу на земляном полу хижины.

На этот раз реку переходили не через броды, а переправились в долбленых каноэ у впадения Замбези в озеро Кариба. На фоне звездного неба серебрились под луной голые силуэты залитых водой деревьев, напоминая изуродованные конечности прокаженных.

Отряд состоял из сорока восьми человек. Командовал комиссар и двое молодых, но уже имеющих боевой опыт капитанов. Тунгату назначили одним из четырех командиров отделений, поставив во главе десяти бойцов. Каждый, включая комиссара, нес на себе шестьдесят килограммов груза, и набитые рюкзаки делали партизан похожими на беременных горбунов. Места для еды в рюкзаках не оставалось, поэтому ели ящериц, древесных крыс и наполовину сформировавшихся птенцов в яйцах, соперничали с гиенами и стервятниками за разлагающиеся остатки львиной добычи, а по ночам опустошали закрома чернокожих крестьян.

Перейдя через холмы Чизарира, отряд пошел на юг, по нехоженым лесам и безводным землям, к реке Шангани. Они по-прежнему двигались на юг, теперь уже вдоль русла, и прошли в нескольких километрах от одинокого монумента, отмечающего в лесу мопане место, где дозор Аллана Вильсона героически, но безуспешно сражался с импи Ганданга, сына Мзиликази и брата последнего короля матабеле Лобенгулы.

Оказавшись на землях белых фермеров, отряд принялся за работу и заложил на грунтовых дорогах тяжелые мины, принесенные в рюкзаках. Освободившись от тяжкого груза, партизаны стали нападать на одиноко стоящие усадьбы фермеров.

За неделю отряд атаковал четыре дома. Партизаны действовали уверенно, в их распоряжении была целая ночь, чтобы закончить дело и уйти: силы безопасности не придут на помощь фермерам после наступления темноты, потому что знают о заложенных на дорогах минах.

Тактика нападения была давно отработана. На закате нападающие скармливали отраву собакам и перерезали телефонные провода. Потом в окна и двери стреляли из гранатометов и прорывались сквозь пробитые бреши внутрь. На двух фермах хозяева оказали ожесточенное сопротивление, однако две другие удалось взять. Ужасы, которые творили партизаны, были намеренной провокацией: на рассвете на разграбленные фермы придут спасатели и, в шоке и ярости от увиденного, возможно, выместят свой гнев на местном чернокожем населении, заставив крестьян податься в партизаны.

После шести недель боевых операций патроны и взрывчатка подходили к концу, и отряд стал двигаться обратно на север, устраивая по дороге засады. В первой засаде напрасно просидели два дня, затем пошли дальше. Вторая засада на отдаленной проселочной дороге оказалась гораздо удачнее.

На засаду наткнулся белый фермер, который вез в городскую больницу жену с лопнувшим аппендиксом. Двух дочерей-подростков отец взял с собой. На бронированном автомобиле ему почти удалось прорваться сквозь огонь партизан, но Тунгата выскочил на дорогу и в упор ударил в незащищенный зад машины из противотанкового гранатомета «РПГ-7».

Фермер и старшая дочь погибли при взрыве, а больная жена и младшая дочь еще дышали. Комиссар позволил «парням» изнасиловать умирающих женщин прямо на дороге, возле разбитой машины. Тунгата не встал в образовавшуюся очередь, и комиссар снисходительно объяснил:

— Медоуказчику, который привел тебя к улью диких пчел, нужно оставить немного сот. С незапамятных времен женщины всегда были одной из наград победителей. Это заставляет бойцов лучше драться и вызывает ярость врагов.

Той ночью они ушли с дороги в холмы, направляясь к озеру и партизанской базе. Отряд Баллантайна настиг их в середине следующего дня. Атака началась практически без предупреждения: крохотная «Цессна-210» закружилась высоко в небе, и, пока комиссар и капитаны выкрикивали приказы, на голову партизан свалились солдаты.

Древний двухмоторный самолет «дакота» повидал еще битвы в Западной пустыне во времена Второй мировой войны. Выкрашенный серой краской, которая не отражала инфракрасные лучи прицелов самонаводяшихся ракет, самолет летел совсем низко, почти цепляя верхушки холмов. Его тень на мгновение закрыла солнце, люк распахнулся, и из него посыпались спецназовцы.

Серо-зеленые зонтики парашютов раскрывались перед самым приземлением. Едва коснувшись земли, десантники отстегивали ремни парашютных ранцев и бросались в атаку, стреляя на ходу.

Комиссар и оба капитана погибли в первые три минуты боя. Спецназовцы наступали, прижимая охваченных паникой партизан к подножию холма. Тунгата инстинктивно собрал вокруг себя бойцов и повел их в отчаянную контратаку вниз по неглубокому ущелью, прорезавшему ряды десантников.

— Зеленые и красные, удерживать позиции! Синие, расчистить ущелье! — проревел в мегафон командир родезийцев.

Искаженный голос эхом отдался от холмов, однако Тунгата узнал его: тот самый белый, который отдавал приказы в миссии Ками в ночь, когда убили Констанцию. В голове вдруг прояснилось, и Тунгату охватила холодная решимость.

Выждав подходящий момент, он вывел своих людей из ущелья под непрерывным огнем противника. Его самообладание успокоило бойцов, и Тунгата повел их прочь, применяя тактику отступления, которой учила Ван Лок. В течение трех часов партизаны под руководством Тунгаты выдерживали натиск элитного, закаленного в боях подразделения сил безопасности, закрепляясь в естественных укрытиях на местности и устанавливая на пути противника мины.

С наступлением темноты Тунгата увел своих людей из-под огня — к этому времени в живых осталось восемь партизан, и трое из них были ранены.

Семь дней спустя, ранним утром, пока не высохла роса, Тунгата разведал проход через минное поле на берегу реки Замбези. Он тыкал в землю штыком, выясняя схему установки мин, и переправил пятерых здоровых бойцов на северный берег. Ни один из раненых не выдержал заданного темпа, и Тунгата лично пристрелил их из комиссарского «Токарева», чтобы они не попали в руки преследователей.

В городе Ливингстон, стоящем напротив водопада Виктория, Тунгата явился в штаб ЗИПРА.

— Вас же всех убили… — удивился комиссар. — Родезийцы по телевидению передавали…

Черный «мерседес» с флажком на капоте доставил Тунгату в неприметный дом на тихой улочке в Лусеке, столице Замбии. Гостя провели в скудно обставленную комнату, где за дешевым столом сидел человек, которого Тунгата мгновенно узнал.

— Баба! Нкоси нкулу! Великий вождь!

Человек засмеялся хриплым горловым смехом.

— Можешь называть меня так наедине, но в присутствии остальных я для тебя товарищ Инкунзи.

На исиндебеле «инкунзи» означает «бык», и это прозвище как нельзя лучше подходило громадному седому мужчине с широкой, как бочка, грудью и выпирающим, словно мешок зерна, животом. Он воплощал в себе все, что ценят матабеле: размер, силу и убеленные возрастом и мудростью волосы.

— Я с интересом наблюдал за тобой, товарищ Тунгата. По правде говоря, именно я решил привлечь тебя на нашу сторону.

— Я польщен, баба.

— Ты с лихвой оправдал мои надежды.

Товарищ Инкунзи откинулся на спинку стула и сложил пальцы на огромном животе, молча вглядываясь в лицо Тунгаты.

— Что такое революция? — вдруг спросил он.

Повторенный бесчисленное множество раз ответ мгновенно слетел с языка Тунгаты.

— Революция — власть для народа!

Товарищ Инкунзи вновь оглушительно расхохотался:

— Народ — это безмозглое стадо! Они знать не будут, что делать с властью, если даже какой-нибудь идиот передаст ее прямо в их руки! Нет! Для тебя пришло время узнать правду. — Он помолчал, и с лица исчезла улыбка. — Правда состоит в том, что революция дает власть немногим избранным. Правда в том, что я возглавляю этих избранных, а ты, товарищ комиссар Тунгата, стал одним из них.

Крейг Меллоу припарковал «лендровер» и заглушил мотор. Повернув зеркало заднего вида, он поправил пилотку и оглянулся на изящное новое здание, в котором располагался музей. Здание стояло посреди ботанического сада, в окружении высоких пальм, зеленых лужаек и ярких клумб с геранью и душистым горошком.

Крейг вдруг понял, что тянет время. Он решительно стиснул челюсти, вышел из машины и поднялся по ступенькам.

— Доброе утро, сержант, — поздоровалась девушка за столом справок, распознав три нашивки на рукаве синей полицейской формы.

Крейг до сих пор немного стеснялся такого стремительного продвижения по службе.

«Не будь идиотом! — проворчал Баву, когда внук запротестовал против семейного вмешательства в его карьеру. — Это простая формальность!»

— Привет! — Крейг улыбнулся девушке своей мальчишеской улыбкой, и та мгновенно подобрела. — Мне нужна мисс Карпентер.

— Извините, я такой не знаю. — Девушка огорчилась, что пришлось разочаровать гостя.

— Но она же здесь работает! — настаивал Крейг. — Джанин Карпентер.

— А! — просияла девушка. — Вы имеете в виду доктора Карпентер! Она вас ждет?

— Она наверняка знает о моем приходе, — заверил Крейг.

— Доктор Карпентер в двести одиннадцатом кабинете. Вверх по лестнице, потом налево, через дверь с надписью «Только для сотрудников», — третий кабинет справа.

На стук в дверь послышался ответ «Войдите!». Крейг последовал приглашению и оказался в узкой комнате с застекленной крышей, с которой свисали лампы дневного света. Стены от пола до потолка были заставлены шкафами с небольшими ящичками. Джанин, в джинсах и яркой клетчатой рубахе, стояла за длинным столом посреди комнаты. Очки придавали ей вид мудрой совы.

— А я и не знал, что ты носишь очки, — заметил Крейг.

— Ты! — Она торопливо сорвала очки и спрятала их за спиной. — Что тебе надо?

— Да так, захотелось посмотреть, чем занимаются энтомологи. Почему-то представилось, как ты бросаешь через бедро муху цеце и насмерть забиваешь саранчу дубинкой. — Крейг тихонько прикрыл за собой дверь и, не переставая говорить, подбирался все ближе к столу. — По-моему, здесь довольно интересно!

Джанин, вначале похожая на разъяренную кошку с выгнутой спиной и взъерошенной шерстью, постепенно расслабилась.

— Я препараты готовлю, — объяснила она. — Микроскопические препараты. — Затем в ее голосе вновь прорезалось раздражение. — Между прочим, ты проявляешь типичное невежество обывателя. Стоит упомянуть насекомых, и все тут же вспоминают вредителей вроде саранчи или переносчиков болезней вроде мухи цеце.

— А разве они не насекомые?

— Насекомые — это самый многочисленный класс крупнейшего типа животных, членистоногих. Он включает сотни тысяч видов, большинство из которых приносят человеку пользу, а вредные насекомые составляют подавляющее меньшинство.

Крейг хотел зацепиться за «подавляющее меньшинство» как противоречие в терминах, но в кои-то веки здравый смысл перевесил.

— Кто бы мог подумать, — сказал Крейг. — И какую же пользу насекомые нам приносят?

— Они опыляют растения, уничтожают отбросы, не дают размножаться вредителям, служат пищей…

Джанин села на любимого конька, и через несколько минут Крейг в самом деле заинтересовался ее рассказом. Как и всякий увлеченный своим делом человек, она говорила с воодушевлением и, распознав в Крейге внимательного слушателя, разошлась еще больше.

В рядах ящичков хранилась та самая коллекция, которой Джанин похвасталась в первый же день знакомства, назвав ее лучшей в мире. Крейг увидел под микроскопом крохотных жучков-перокрылов с похожими на перья крылышками. Рядом с этими малютками размером в сотую долю дюйма громадные африканские жуки-голиафы казались настоящими чудовищами. Джанин показала насекомых, прекрасных, как драгоценные камни, и отвратительных уродов. Некоторые выглядели как цветы, веточки, кусочки древесной коры и даже как змеи. Одна оса умела пользоваться камешком в качестве орудия; муха, подобно кукушке, подбрасывала свои яйца в гнездо другой мухи. Муравьи держали тлей как дойных коров и собирали урожай грибов. Здесь были насекомые, живущие на ледниках, в глубине пустыни Сахара, в морской воде, а один вид личинок жил в нефтяных лужах и питался застрявшими в вязкой жидкости другими насекомыми.

Джанин показала стрекоз с двадцатью тысячами глаз и муравьев, способных поднять груз в тысячу раз тяжелее их самих; объяснила странные способы питания и размножения. Она настолько увлеклась, что снова надела очки в роговой оправе, — умиленному Крейгу захотелось обнять девушку.

Через два часа Джанин сняла очки и вызывающе посмотрела на гостя:

— Итак, я в основном заведую коллекцией насекомых, а кроме того, являюсь консультантом министерств сельского хозяйства, охраны природы и здравоохранения. Вот чем занимаются энтомологи. А вот вы, мистер, чем, собственно, занимаетесь?

— А я разгуливаю по городу, приглашая на обед энтомологов.

— На обед? — Джанин озадаченно посмотрела на Крейга. — Который час?.. Ничего себе, из-за тебя я все субботнее утро даром потратила!

— Хочешь стейк на косточке? — подлизывался Крейг. — Я как раз жалованье получил…

— Я, наверное, с Роли пообедаю, — безжалостно ответила Джанин.

— Роли на операции.

— Откуда ты знаешь?

— Звонил тетушке Валери в Кингс-Линн, чтобы проверить.

— Ах ты хитрюга! — впервые рассмеялась девушка. — Ладно, тогда сдаюсь. Пойдем пообедаем.

Обед удался на славу: с толстых ломтей мяса стекал сок, стаканы с холодным пивом запотели, с лиц не сходили улыбки.

— Чем занимаются энтомологи в субботу после обеда? — поинтересовался Крейг.

— А чем занимаются сержанты полиции? — ответила Джанин вопросом на вопрос.

— Копаются в своей родословной, путешествуя по необыкновенным местам. Хочешь поехать со мной?

Уже имея опыт поездок в «лендровере» Крейга, Джанин повязала на голову шелковый платок и надела темные очки, чтобы защитить прическу и глаза от ветра. Наполнив сумку-холодильник колотым льдом и банками пива, Крейг направился в Национальный парк Матопо имени Родса — в заколдованные холмы, где когда-то властвовала Умлимо и куда уходили матабеле в трудные времена в поисках помощи и укрытия.

Красота этих мест поразила Джанин.

— Холмы похожи на сказочные замки на берегах Рейна.

В долинах паслись стада антилоп и куду, которые обратили на людей не больше внимания, чем стадо овец: едва подняли головы, лениво взглянули на проезжающий мимо «лендровер» и продолжали пастись как ни в чем не бывало.

Грунтовая дорога казалась пустынной: не многие рисковали забрести в сердце священной твердыни племени матабеле. Тем не менее едва Крейг припарковал машину в тенистой роще под голым гранитным холмом, как навстречу вышел старый охранник-матабеле в форме сотрудника парка и проводил гостей к самым воротам с надписью «Здесь лежат люди, заслужившие благодарность своей страны».

Поднявшись на вершину, Крейг и Джанин обнаружили тяжелую бронзовую плиту на могиле Сесила Джона Родса, по краям которой, словно часовые, высились гранитные колонны.

— Я так мало о нем знаю, — призналась Джанин.

—По-моему, о нем никто толком ничего не знал, — ответил Крейг. — Странный он был человек. И все матабеле хоронили его с королевскими почестями: Родс обладал невероятной властью над людьми.

На дальней стороне холма стоял каменный мемориал с бронзовым фризом, изображающим героические фигуры.

—Аллан Вильсон и его отряд, — объяснил Крейг. — Они погибли на реке Шангани, потом их тела перезахоронили здесь.

Он провел пальцем по высеченному на северной стороне мемориала списку погибших и остановился на одном имени.

—«Преподобный Клинтон Кодрингтон», — прочитал он вслух. — Это мой прапрадед. Говорят, чудак был. Вместе с женой Робин, моей прапрабабушкой, действительно необыкновенной женщиной, он основал миссию Ками. Через несколько месяцев после того, как Клинтон погиб от рук матабеле, Робин вышла замуж за командующего отрядом, какого-то американца по фамилии Сент-Джон, который и послал ее первого мужа на верную смерть. Похоже, треугольник там был тот еще! То налево ходили, то направо.

— В те времена уже ходили налево? — удивилась Джанин. — Я-то думала, что это современное изобретение.

Обойдя по склону холма, они вышли к другому надгробию, над которым росло скрюченное деревце брахистегии, чудом уцепившееся за трещину в скале. Как и могила Сесила Родса на вершине, эта была накрыта тяжелой плитой из бронзы.

Здесь лежит

СЭР РАЛЬФ БАЛЛАНТАЙН

ПЕРВЫЙ ПРЕМЬЕР-МИНИСТР ЮЖНОЙ РОДЕЗИИ.

Он заслужил благодарность своей страны

— Баллантайн! — воскликнула Джанин. — Должно быть, предок Роли.

— И мой тоже, — согласился Крейг. — Это наш прадед, отец Баву. Именно ради него мы сюда и приехали.

— Что еще ты о нем знаешь?

— Вообще-то довольно много: я только что дочитал его дневники. Колоритная была фигура. Если бы его не произвели в рыцари, то, наверно, повесили бы. По его собственному тайному признанию, он был отъявленным, но весьма симпатичным прохвостом.

— Так вот в кого ты пошел! — засмеялась Джанин. — Ну-ка расскажи поподробнее!

— Как ни странно, Ральф был заклятым врагом того старого афериста. — Крейг показал на вершину холма, в сторону могилы Сесила Родса. — А теперь они похоронены совсем рядом. В своем дневнике Ральф писал, что обнаружил угольное месторождение Уанки, но Родс отобрал его. Тогда прадедушка поклялся уничтожить Родса вместе со всей его Британской южноафриканской компанией — так и написал, представляешь! В тысяча девятьсот двадцать третьем году владычеству БЮАК пришел конец: Южная Родезия стала британской колонией, а сэр Ральф Баллантайн — ее премьер-министром. Так что прадедушка выполнил свою клятву.

Сидя бок о бок с Джанин возле могилы Ральфа, Крейг рассказывал девушке самые забавные эпизоды из секретного дневника, и та зачарованно слушала.

— Как странно думать, что они живут в нас и мы — их продолжение, — прошептала Джанин. — Все, что происходит сейчас, уходит корнями в их слова и дела.

— Без прошлого нет будущего, — повторил Крейг слова Самсона Кумало. — Кстати, я хотел еще кое-что сделать, прежде чем вернуться в город.

На этот раз Крейг вовремя увидел неприметный поворот и сразу свернул на грунтовую дорогу, ведущую мимо кладбища, через аллею тюльпанных деревьев к побеленным домишкам сотрудников миссии. Первый дом пустовал: заглянув в окна без штор, Крейг увидел, что в комнатах остались только голые стены.

— Кого ты ищешь? — спросила Джанин, когда он вернулся к «лендроверу».

— Друга.

— Хорошего друга?

— Лучшего в жизни.

Он подъехал к больнице и, оставив Джанин в машине, вошел внутрь. Навстречу широким шагом вышла женщина в белом халате. На неестественно бледном лице застыло хмурое выражение.

— Надеюсь, вы пришли сюда не для того, чтобы запугивать наших людей, — сказала она. — Здесь от полиции ничего хорошего не ждут.

— Простите… — Крейг смущенно глянул на свою полицейскую форму. — Я по личному делу. Я ищу друга, его семья здесь живет — Самсон Кумало…

— А! — кивнула женщина. — Теперь я вас узнаю. Вы — начальник Сэма. Сэм уехал.

— Уехал? Вы не знаете куда?

— Нет, — недружелюбно ответила она.

— А его дед, Гидеон…

— Умер.

— Как умер? — ошеломленно переспросил Крейг. — Что случилось?

— Он умер от разбитого сердца — ваши люди убили дорогого ему человека. А теперь, если у вас больше нет вопросов, прошу вас удалиться: полицейских здесь не жалуют.

В город они вернулись ближе к вечеру. Не спрашивая согласия Джанин, Крейг поехал прямо к яхте. Девушка не стала возражать, просто вылезла из машины и последовала за ним по лесенке на палубу.

Крейг включил магнитофон, открыл бутылку вина и принес дневник сэра Ральфа Баллантайна, который взял у Баву. Усевшись бок о бок в салоне, они склонились над переплетенной в кожу тетрадью. Джанин пришла в восторг от выцветших рисунков на полях, сделанных пером и карандашами. Описание нашествия саранчи в девяностых годах девятнадцатого века ее просто очаровало.

— Глаз у старого хрыча был наметанный, — заметила она, рассматривая зарисовку саранчи. — Прямо как у настоящего натуралиста — ты только посмотри, каждая мелочь прорисована!

Джанин подняла взгляд на сидевшего рядом Крейга: какой же он хорошенький, такой славный щеночек! Глядя ему в глаза, она медленно закрыла тетрадь. Он склонился поближе, и она не отодвинулась. Под его губами ее губы мягко раздвинулись. Длинные, нежные, словно крылья бабочки, ресницы прикрыли огромные раскосые глаза.

— Бога ради, не говори глупостей, — хрипло прошептала Джанни. — И продолжай делать то, что делаешь.

Он повиновался.

— Надеюсь, тебе хватило предусмотрительности сделать койку достаточно широкой для двоих, — дрожащим голосом прервала она затянувшееся молчание.

Не говоря ни слова, Крейг взял ее на руки и отнес в каюту, где они и проверили ширину койки.

— Никогда не думал, что все может быть вот так — легко и просто, — с изумлением сказал он, подперев голову рукой и глядя на Джанни сверху вниз.

Девушка провела пальцем по его обнаженной груди, очертив круги вокруг сосков, и мурлыкнула:

— Обожаю волосатую грудь.

— Я хочу сказать… Ну, как-то мне всегда казалось, что это должно быть такое торжественное событие — сначала клятвы и признания…

— Органная музыка? — хихикнула она. — Пардон за выражение.

— Кстати, никогда не слышал, как ты хихикаешь, пока ты не оказалась в постели.

— Да уж, меня только тогда и тянет похихикать, — согласилась она и опять хихикнула. — Зайка, будь умницей, принеси бокалы.

— А теперь-то что смешного? — спросил Крейг, выходя за дверь.

— Попка у тебя белая и гладкая, как у младенца… Нет, не прикрывайся!

Пока он рылся в камбузе в поисках вина, Джанин крикнула из каюты:

— У тебя есть кассета с «Пасторальной симфонией»?

— Вроде была где-то.

— Поставь ее, зайка.

— Зачем?

— Вернешься в постель, тогда расскажу.

Совершенно обнаженная Джанин сидела на койке в позе лотоса. Крейг передал девушке один бокал с вином и после некоторых усилий тоже ухитрился сложить ноги в позу лотоса.

— Давай, рассказывай.

— Крейг, глупый, разве можно найти лучший аккомпанемент?

Буря музыки и любви вновь захватила их. В наступившей за ней пронзительной тишине они лежали, крепко прижавшись друг к другу. Джанин ласково смахнула упавшую на глаза Крейга мокрую от пота прядку.

— Я люблю тебя! — выпалил Крейг, не в силах удержаться. — Я безумно люблю тебя!

Она почти грубо оттолкнула его и села.

— Ты славный мальчик и восхитительно нежный любовник, но у тебя просто талант говорить глупости в самое неподходящее время!

Утром Джанин заявила:

— Ты приготовил ужин, так что моя очередь готовить завтрак.

Она пошла в камбуз, натянув на себя лишь старую рубаху Крейга: рукава пришлось закатать, а полы свисали ниже колен.

— С такими запасами яиц и бекона можно ресторан открывать! Ты ждал кого-то в гости?

— Не ждал, но надеялся! — крикнул он из душа. — Мне глазунью, если можно!

После завтрака Джанин помогала Крейгу устанавливать на палубе лебедки из нержавеющей стали: девушка придерживала накладки снаружи, а Крейг сверлил дырки и прикручивал болты изнутри корпуса.

— А у тебя, похоже, руки из нужного места растут! — крикнула Джанин.

— Спасибо за комплимент.

— Ты, наверное, первоклассный механик.

— Неплохой..

— Надо полагать, оружие чинишь?

— В том числе.

— Как ты можешь? Ведь оружие — это зло!

— Типичный предрассудок невежественного обывателя! — Крейг припомнил Джанин ее собственный выпад. — Огнестрельное оружие — это, с одной стороны, очень практичное и полезное орудие, а с другой — может быть великолепным произведением искусства. Человек всегда любил украшать свое оружие.

— Все дело в том, как люди его используют! — настаивала Джанин.

— В частности, его использовали для того, чтобы остановить Адольфа Гитлера, прежде чем он уничтожил весь еврейский народ, — заметил Крейг.

— Да ладно тебе! Ты ведь прекрасно знаешь, для чего используется оружие в лесу прямо сейчас.

— Зло не в оружии, а в людях, его применяющих, — то же самое относится и к гаечным ключам.

Он затянул болты на лебедке и высунул голову из люка.

— На сегодня хватит! «А в седьмой день Он почил и покоился». Как насчет пива?

Крейг вынес динамик на кокпит, и парочка устроилась на солнышке, попивая пиво и слушая музыку.

— Джанин, даже не знаю, как бы сказать потактичнее, но я не хочу, чтобы ты еще с кем-то встречалась — понимаешь, о чем я?

— Опять про то же самое! — Она прищурилась, и в глазах блеснули льдинки. — Крейг, заткнулся бы ты наконец!

— После всего, что между нами было, — упрямо продолжал он, — я думаю, что мы…

— Зайка, у тебя есть выбор: или ты снова меня разозлишь, или заставишь хихикать — ты что предпочитаешь?

В понедельник Джанин пришла к нему на работу в обеденный перерыв. Они съели его обед — бутерброды с ветчиной, — и Крейг показал ей оружейную мастерскую. Помимо воли Джанин увлеклась выставкой захваченного у противника оружия и взрывчатки. Крейг объяснил, как работают различные виды мин, как их можно обнаружить и обезвредить.

— Террористы, конечно, свиньи, но ребята мощные, тут ничего не скажешь, — признался Крейг. — Они тащат эти штуки на себе — двести миль по лесу. Попробуй поднять одну из них, и поймешь, о чем я.

Напоследок он отвел Джанин в маленькую комнатку.

— Это мое особое задание — «ПиО», то есть проследить и опознать. — Крейг показал на завешанные графиками стены и ящики с гильзами возле стола. — После каждого боя с террористами наши ребята прочесывают местность, подбирая все гильзы. Сначала их проверяют на отпечатки пальцев. Если террорист нам уже известен, то его можно сразу опознать. Если он вытер патроны перед тем, как зарядить оружие, или у нас нет его отпечатков, то мы все равно можем точно определить, из какого оружия произведен выстрел.

Крейг дал Джанин посмотреть в стоявший на столе микроскоп.

— Боек каждого ружья оставляет на гильзе вмятину, которая так же индивидуальна, как отпечатки пальцев. Мы способны отследить бои любого террориста, достаточно точно определить общее число боевиков и выявить «горячих».

— Что значит «горячих»? — спросила Джанин, поднимая глаза от окуляра микроскопа.

— Из каждой сотни террористов примерно девяносто прячутся в надежном укрытии возле поселков, откуда их снабжают едой и девушками. Такие стараются избегать опасности и держаться подальше от наших ребят. «Горячие», наоборот, лезут на рожон — они настоящие тигры, фанатики, убийцы. — Крейг подвел ее к стене. — Посмотри на этот график. Этого парня мы прозвали Лютиком, потому что боек на его автомате оставляет отпечаток, похожий на цветок. Он воюет в лесу уже три года и побывал в девяноста шести боях — почти по одному бою каждые десять дней! Он, наверно, железный.

Крейг провел пальцем вниз по графику.

— А вот еще один. Его мы назвали Лапа Леопарда — видишь, какой отпечаток оставляет боек? Этот парень появился недавно, первый раз перешел через реку, но уже принял участие в нападениях на четыре фермы, в одной засаде и вступил в бой с отрядом Роли. Не многие террористы выживают после стычки с бойцами Роли — ребята у него крутые. Они уничтожили большую часть группы террористов, однако Лапа Леопарда дрался умело и увел с собой часть людей. Согласно отчету Роли, четверо спецназовцев подорвались на фугасах, оставленных отходившими террористами, и еще шестеро погибли в перестрелке — за всю историю отряда Баллантайна это самые тяжелые потери, понесенные в одном бою. — Крейг постучал по графику. — Вот уж действительно «горячий» террорист — мы о нем еще услышим.

Джанин передернуло.

— Какой ужас! Сплошные смерти и страдания! Это когда-нибудь кончится?

— Это началось с тех самых пор, как люди впервые поднялись на задние лапы, и закончится явно не завтра. Давай лучше поговорим про сегодняшний вечер. Я заеду за тобой в семь, договорились?

Джанин позвонила Крейгу в оружейную мастерскую около пяти.

— Крейг, не заезжай за мной сегодня.

— Почему?

— Потому что меня не будет дома.

— А что случилось?

— Роли вернулся.

Крейг немного повозился на баке, устанавливая крепительные утки для кливера, а когда стемнело, пошел вниз и неприкаянно бродил по яхте. Джанин оставила солнцезащитные очки на столике возле койки и забыла помаду на умывальнике. В салоне все еще пахло ее духами, в мойке на камбузе стояли два бокала.

— Пожалуй, я напьюсь, — решил Крейг.

Однако тоника не осталось, а джин с водой оказался таким отвратительным на вкус, что он вылил эту гадость в мойку. Крейг поставил было кассету с «Пасторальной симфонией», но она навевала такие воспоминания, что сердце разрывалось. Он выключил магнитофон, взял со стола переплетенную в кожу тетрадь сэра Ральфа и пролистал ее: дневник Крейг прочитал уже дважды. На выходных надо было бы съездить в Кингс-Линн, Баву наверняка ждал, что внук приедет за следующим дневником.

Крейг начал читать записи в третий раз, и боль одиночества мгновенно утихла.

Подумав, он порылся в ящичке и достал разлинованную тетрадку, где рисовал схемы кают и камбуза, — в ней еще оставалось больше сотни чистых листов. Вырвав использованные страницы и взяв твердый карандаш из навигационного набора, Крейг уселся за штурманский стол и почти пять минут разглядывал чистую страницу. Потом он написал:

Африка притаилась на горизонте, словно лев в засаде, рыжевато-золотистая в первых лучах солнца, обожженная холодом Бенгельского течения. Робин Баллантайн всматривалась в далекий берег…

Крейг перечитал написанное, и его охватило странное возбуждение, которого он никогда раньше не испытывал. Перед глазами стояла девушка: она нетерпеливо задрала подбородок, длинные волосы развевались на ветру.

Карандаш торопливо заскользил по чистой бумаге: девушка ожила, ее голос звучал в ушах Крейга. Он перевернул страницу и продолжал писать — и не успел опомниться, как вся тетрадка заполнилась словами, написанными угловатым почерком, а в иллюминаторе разгоралась утренняя заря.

Сколько Джанин себя помнила, в конюшне позади ветеринарной клиники отца всегда были лошади. Когда ей исполнилось восемь лет, отец впервые взял ее с собой на охоту, а вскоре после своего двадцать второго дня рождения и незадолго до отъезда в Африку она получила значок охотника, став полноправным членом местного охотничьего клуба.

Роланд Баллантайн подарил Джанин великолепную гнедую кобылку без единого светлого или темного пятнышка. Тщательно вычищенная шкура лоснилась под солнцем, точно мокрый шелк. Джанин и раньше нередко ездила на проворной и легкой кобылке — между всадницей и лошадью давно установилось взаимопонимание.

Роланд ехал верхом на громадном черном жеребце, названном Мзиликази в честь древнего короля матабеле. Под кожей плеч и живота, словно змеи, извивались вены. Между ног свисали гигантские яички — грубый и неотразимый признак мужественности. Когда жеребец прижимал уши и оскаливал зубы, перепонки в уголке глаз наливались кровью — исходящие от него высокомерие и угроза пугали и в то же время притягивали Джанин: конь был вполне под стать всаднику.

Высокие сапоги Роланда Баллантайна были начищены до зеркального блеска, короткие рукава белой рубашки плотно обхватывали мускулистые бицепсы. Джанин подозревала, что он всегда носит белые рубашки, чтобы подчеркнуть темный загар лица и рук. Роланд невероятно красив, но безжалостность делала его куда более привлекательным, чем красивое лицо само по себе.

Прошлой ночью, когда они лежали в постели в ее квартире, Джанин спросила:

— Сколько людей ты убил?

— Столько, сколько потребовалось, — ответил он.

И хотя она думала, что ненавидит войну, смерть и страдания, Джанин пришла в такое возбуждение, что потеряла всякий контроль над собой. Когда все закончилось, Роланд засмеялся:

— А ты, оказывается, маленькая извращенная сучка!

Джанин захотелось сквозь землю провалиться от стыда. Она возненавидела Роланда за то, что он все понял, и, разозлившись, набросилась на него с намерением выцарапать глаза. Он легко удержал ее и, похихикивая, шептал на ушко, пока она снова не обезумела от страсти.

Сейчас Роланд ехал рядом, и Джанин почувствовала, как в глубине души шевельнулся страх, по коже побежали мурашки, низ живота свело.

На вершине холма Роланд натянул поводья. Жеребец затанцевал по кругу, осторожно поднимая копыта, и попытался ткнуть мордой кобылку. Роланд дернул повод, заставляя коня повернуть голову, и показал на горизонт, со всех сторон уходящий в голубизну небес.

— Все, что ты отсюда видишь — каждая травинка, каждый камешек, — все это принадлежит Баллантайнам. Мы боролись за это, и мы победили — и тот, кто захочет отнять принадлежащее нам, сначала должен будет меня убить.

Сама мысль показалась смехотворной: Роланд выглядел бессмертным юным богом.

Он спешился и привязал лошадей к высокому дереву мсаса, потом снял Джанин с седла. Роланд обнял девушку сзади, прижимая к себе, и подвел к самому краю пропасти.

— Вот, посмотри! — сказал он.

Вид открывался превосходный: густая золотистая трава, изящно изогнутые деревья, прозрачные ручейки и блестящие зеркала запруд, мирно жующие стада больших рыжих коров с шерстью цвета красной почвы под их копытами, а над всем этим — высокий купол голубого африканского неба с пятнами облачков.

— Этой земле нужна женщина, которая полюбит ее так же, как я, — произнес Роланд. — Женщина, которая станет матерью сыновей, чтобы они лелеяли эту землю и владели ею, как я владею.

Джанин догадалась, что он хочет сказать, и теперь, когда слова вот-вот сорвутся с его губ, ее вдруг охватило смятение и бросило в дрожь.

— Я хочу, чтобы именно ты стала этой женщиной, — заявил Роланд Баллантайн, и Джанин бурно разрыдалась.

Сержанты отряда Баллантайна сбросились на вечеринку по случаю помолвки своего полковника и его избранницы. Праздник устроили в офицерской столовой в казармах отряда в Табас-Индунас. Пригласили всех офицеров с женами, так что прибывших на «мерседесе» Роланда и Джанин встретила собравшаяся на веранде плотная толпа. Под руководством старшины Гонделе все весело, хотя и нестройно, запели.

— Слава Богу, деретесь вы лучше, чем поете, — сказал им Роланд. — Иначе ваши задницы давно бы превратились в решето.

Полностью уверенный в себе, как доминирующий самец в стае, он обращался с подчиненными с грубой отеческой суровостью и заботой, и его открыто обожали. Джанин это хорошо понимала и ничего другого не ожидала. Удивление вызывала сплоченность отряда: между белыми и черными офицерами чувствовалась почти осязаемая нить доверия и единства, которая была явно прочнее любых семейных связей. Позднее Джанин спросила Роланда об этом, и он сказал: «Волей-неволей полюбишь человека, от которого зависит твоя жизнь».

Офицеры обращались с Джанин очень уважительно, почти благоговейно. Матабеле называли ее «донна», белые — «мэм», и она мгновенно прониклась к ним симпатией.

Старшина Гонделе лично принес ей джин, который и слона бы с ног свалил, и очень обиделся, когда Джанин попросила добавить немного тоника. Потом он представил ее своей жене, привлекательной дородной дочери одного из старших вождей матабеле. «Она вроде как принцесса», — объяснил Роланд. Принцесса родила пятерых сыновей — именно столько договорились завести Джанин и Роли — и прекрасно говорила по-английски, так что между женщинами немедленно завязался серьезный разговор, от которого Джанин отвлек прозвучавший рядом голос:

— Доктор Карпентер, прошу прошения, что опоздал. — Фраза была сказана с безупречной интонацией и произношением диктора Би-би-си или выпускника Королевской академии театрального искусства.

Обернувшись, Джанин увидела перед собой элегантного мужчину в форме подполковника родезийских ВВС.

— Дуглас Хант-Джеффрис, — представился он, протянув узкую, почти по-женски гладкую ладонь. — Я счастлив, что мне представилась возможность познакомиться с прекрасной избранницей галантного полковника! — Военная форма, хотя и безупречно скроенная, на узких плечах сидела нелепо, холеное пустое лицо выдавало непрофессионала. — Весь полк пришел в волнение, услышав о вашей помолвке.

Джанин инстинктивно поняла, что, несмотря на внешний вид и манеру говорить, гомосексуалистом Хант-Джеффрис не был — судя по тому, как он держал ее руку, как оглядел с головы до ног обволакивающим взглядом. Джанин невольно заинтересовалась: он напомнил ей опасную бритву, обернутую в бархат.

Если и требовалось подтверждение гетеросексуальных склонностей нового знакомого, то реакции Роланда было более чем достаточно: увидев, с кем разговаривает Джанин, он мгновенно оказался рядом.

— Дуги, козлик, это ты! — Роланд улыбнулся, хищно оскалив зубы.

— Bonsoir, monbrave![11] — Подполковник прикусил мундштук из слоновой кости. — Должен признать, не ожидал, что ты обладаешь столь изысканным вкусом. Доктор Карпентер просто неотразима. Я вполне одобряю твой выбор — целиком и полностью одобряю.

— Обязанность Дуги — одобрять все, что мы делаем, — объяснил Роланд. — Дуги у нас офицер связи со штабом.

— Мы с доктором Карпентер выяснили, что жили по соседству, состояли в одном охотничьем клубе и она училась в школе с моей младшей сестренкой. Странно, что мы только теперь познакомились.

Джанин вдруг с изумлением поняла, что Роланд ее ревнует: он стиснул ее руку повыше локтя и потянул в сторону.

— Прошу прошения, Дуглас. Я хочу познакомить Козю с другими ребятами…

— Козя? Скажите на милость! — Дуглас Хант-Джеффрис неодобрительно покачал головой: — Что за варвары живут в колониях!

Он пошел за новой порцией джина с тоником.

— Подполковник тебе не нравится? — Джанин не удержалась от искушения слегка подогреть ревность жениха.

— Свою работу он делает неплохо, — сдержанно отозвался Роланд.

— По-моему, Дуглас довольно милый.

— Коварный Альбион, вот он кто.

— В каком смысле?

— В смысле паршивый англичанишка.

— Я тоже англичанка, — улыбнулась Джанин, хотя в голосе прорезалось раздражение. — А если посмотреть на твою родословную, го ты ведь и сам англичанин, Роланд Баллантайн.

— Разница в том, что мы с тобой хорошие англичане, а Дуглас Хант-Джеффрис — похотливый козел.

— Так вот оно что! — засмеялась она.

Роланд тоже засмеялся.

— Единственные, кого я безоговорочно одобряю, — это бесстыдные нимфоманки, — заявил он.

— Тогда мы с тобой прекрасно поладим! — Джанин обхватила его за руку примирительным жестом.

Роланд подвел ее к группе мужчин в дальнем конце барной стойки. Короткие стрижки и румяные лица делали их похожими на студентов, и лишь в глазах застыло безучастное выражение — Джанин вспомнила, что такой взгляд Хемингуэй называл «взглядом пулеметчика».

— Найджел Тейлор, Нанделе Зама и Питер Синклер, — представил их Роланд. — Они чуть не пропустили вечеринку: вернулись с операции два часа назад. Сегодня утром ребята неплохо повоевали возле реки Гваай — двадцать шесть убитых.

Джанин запнулась, не зная, что сказать.

— Очень приятно, — в конце концов выговорила она вместо «Поздравляю!»: и то и другое казалось чудовищно бестактным, ведь погибли двадцать шесть человек. Тем не менее восприняли ее слова вполне благосклонно.

— Донна, вы сегодня оседлаете полковника? — с любопытством поинтересовался юный сержант-матабеле.

Джанин озадаченно посмотрела на Роланда: даже для царившей здесь семейной атмосферы подобный вопрос прозвучал чересчур фривольно.

— Традиция такая, — усмехнулся Роланд, заметив смущение Джанин. — В полночь я со старшиной бегаю наперегонки до ворот и обратно. Принцесса Гонделе будет его наездницей, и, боюсь, все ждут, что ты сядешь на меня.

— Вы не такая толстая, как принцесса. — Сержант Зама окинул Джанин оценивающим взглядом. — Пожалуй, я поставлю на вас десять долларов.

— О Господи! Надеюсь, мы оправдаем ваше доверие.

К полуночи гости разошлись вовсю: так веселятся люди, каждый день заглядывающие в лицо смерти и знающие, что сегодняшний праздник может стать последним в жизни. Они совали пачки банкнот адъютанту, который отвечал за принятие ставок, и толпились вокруг своего фаворита, подбадривая его хриплыми криками.

Принцесса и Джанин, подоткнув юбки в трусики, словно маленькие девочки на пляже, вскарабкались на стулья, поставленные по обеим сторонам входной двери в столовую. Бетонированную дорожку, ведущую к воротам, освещали фары армейских грузовиков, припаркованных вдоль нее, — на машинах разместились те, кому не хватило места в столовой. Накачавшихся джином зрителей распирал энтузиазм.

В баре старшина Гонделе и Роланд разделись, оставшись в брюках и армейских ботинках. Эсау Гонделе, с бритой, как пушечное ядро, головой, бугрился мускулами — рядом с ним даже Роланд выглядел мальчишкой, незагорелая кожа на груди казалась очень гладкой и белой.

— Старшина, если ты на этот раз поставишь мне подножку, я тебе голову оторву, — предупредил Роланд.

Эсау примирительно потрепал его по плечу:

— Извини, полковник. На этот раз ты отстанешь так сильно, что и подножка не понадобится.

Адъютант принял последние ставки, потом, сильно пошатываясь, влез на барную стойку — с табельным пистолетом в одной руке и стаканом в другой.

— Ну-ка тихо, вы там! После сигнального выстрела оба участника должны выпить по кварте пива. Как только бутылка опустеет, каждый возьмет свою прекрасную даму…

Зрители бурно засвистели и захлопали.

— Да заткнитесь же вы! — Адъютант, с трудом держась на ногах, попытался принять суровый вид.

— Правила всем давно известны!

— Давай дальше!

В отчаянии махнув рукой, адъютант направил пистолет дулом вверх и спустил курок. Грянул выстрел, и одна из ламп погасла — на лысую голову адъютанта посыпались осколки стекла.

— Черт, забыл патроны холостыми заменить, — пробормотал он, но его уже никто не слушал.

Донышки пивных бутылок уставились в потолок — старшина Гонделе и Роланд, откинув головы назад, глотали пенящуюся жидкость, которая лилась прямо в горло. Гонделе на секунду опередил Роланда: спрыгнул с барной стойки и, громогласно отрыгнув, посадил визжащую принцессу себе на плечи. Джанин еще не успела обхватить Роланда ногами за шею, а Гонделе уже исчез за дверью.

Роланд пренебрег ступеньками и перемахнул через ограждение веранды. До земли было четыре фута, и Джанин, опытная наездница, чудом удержалась на плечах Роланда, изо всех сил вцепившись ему в волосы, — зато отставание сократилось на два ярда. Роланд, пыхтя на каждом шагу, бежал позади старшины, армейские ботинки грохотали по извилистой бетонной дорожке. Джанин подпрыгивала и раскачивалась на его плечах. Зрители вопили, припаркованные грузовики гудели — шум стоял оглушительный.

Чернокожий часовой у ворот, узнав полковника, отдал ему честь.

— Вольно! — бросил Роланд, поворачивая обратно вслед за Гонделе. — Если подвернется шанс, стяни принцессу вниз, — пропыхтел он Джанин.

— Это нечестно! — задыхаясь, запротестовала она.

— Крошка, это война!

Гонделе шумно дышал, взбираясь на горку. Свет фар отражался от блестящего тела. Роланд мчался легко и быстро, по-прежнему отставая на пару шагов. Джанин чувствовала, как из него буквально выплескивается энергия, однако не только это позволило ему дюйм за дюймом нагонять Гонделе. Роланда охватило то же самое яростное желание победить, которое Джанин заметила еще на теннисном корте в Квинс-Линн.

Внезапно противники оказались рядом: они напрягали последние силы, зная, что в конечном счете это состязание духа, а не тела — победит тот, кто дольше продержится.

Джанин бросила взгляд на принцессу: судя по напряженному выражению лица, та ожидала от соперницы подвоха, ведь она слышала, что приказал Роланд, и обе знали, что это не запрещалось правилами.

— Не волнуйся! — крикнула Джанин, получив в ответ ослепительную улыбку благодарности.

Плечом к плечу соперники повернули с дорожки на лужайку — Роланд каким-то невероятным образом сумел обрести второе дыхание. У Джанин не укладывалось в голове, что можно приложить столь отчаянные усилия, чтобы выиграть глупое состязание: нормальный человек не стал бы этого делать, здравомыслящему человеку такое бы и в голову не пришло. Роланд Баллантайн был слегка сумасшедшим, и его безумие и отталкивало, и возбуждало Джанин.

В свете фар, под рев толпы Роланд Баллантайн взлетел по ступенькам, вломился в двери столовой, оставив противника на полдесятка шагов позади, и сбросил Джанин на барную стойку.

— Я что тебе приказал?! — хрипло рявкнул ей в лицо красный от натуги Роланд. — Никогда больше не смей меня ослушаться!

В этот момент Джанин всерьез его испугалась.

Роланд отошел к Эсау Гонделе, и задыхающиеся от смеха и усталости мужчины обхватили друг друга за плечи и принялись топтаться по кругу, пытаясь оторвать противника от земли.

Адъютант сунул в руку Роланда сверток банкнот.

— Ваш выигрыш, сэр.

Роланд с размаху шлепнул деньги на стойку бара.

— А ну, ребята, помогите мне их пропить! — объявил он, все еще стараясь отдышаться.

Эсау Гонделе сделал глоток из кружки и вылил остатки пива на голову Роланда.

— Извини, нкоси! — крикнул он. — Мне всегда ужасно хотелось это сделать.

— Вот так, моя дорогая, выглядит типичная дружеская вечеринка в отряде Баллантайна, — услышала Джанин знакомый голос и, обернувшись, увидела Дугласа Хант-Джеффриса с мундштуком из слоновьей кости в зубах. — Когда вам надоест буйная атмосфера студенческого спортивного клуба, а ваш избранник будет далеко, общество культурного человека придется как нельзя кстати.

— С чего вы вообще взяли, что мне интересно ваше общество?

— Родственные души тянет друг к другу, милая моя.

— Что вы себе позволяете? Я ведь могу и Роланду рассказать.

— Можете, — согласился он. — Но я люблю ходить по лезвию ножа. Спокойной ночи, доктор Карпентер. Надеюсь, мы еще встретимся.

Роланд и Джанин ушли с вечеринки в два часа ночи. Несмотря на количество выпитого, Роланд вел машину, как всегда, уверенно и быстро. У подъезда он подхватил Джанин на руки и понес по лестнице, не обращая внимания на приглушенные протесты.

— Ты же весь дом перебудишь!

— Если они спят так чутко, то ли еще будет, когда мы поднимемся. Соседи будут присылать тебе возмущенные письма или пожелания скорейшего выздоровления.

После жарких ласк Роланд мгновенно уснул. Джанин лежала рядом, разглядывая его лицо в оранжевых и красных отблесках неоновой рекламы на крыше соседней автозаправки. Во сне Роланд выглядел еще красивее, но Джанин почему-то вспомнился Крейг Меллоу — такой забавный и нежный.

«Они совсем разные, — подумала она, — и все же я люблю их обоих — каждого по-своему».

Эти мысли не давали ей уснуть до самого рассвета.

Джанин показалось, что она лишь на минутку сомкнула глаза, и Роланд тут же разбудил ее.

— Завтрак, и побыстрее! — приказал он. — В девять у меня совещание.

Они сидели на балконе, среди миниатюрного леса комнатных растений, и ели омлет с грибами.

—

— Так скоро? Может, объяснишь, почему такая спешка?

— В подробности вдаваться не имею права, могу только сказать, что сразу после этого отряд уходит в карантин, и ты меня долго не увидишь.

— В карантин? — Она положила вилку.

— Когда мы начинаем готовиться к спецоперации, то полностью прекращаем все контакты с внешним миром. В последнее время постоянно происходит утечка информации — слишком часто наши ребята стали попадать в засады. У нас намечается крупная операция, и вся группа будет изолирована в особом лагере: всем, даже мне, запрещены любые контакты, включая жен и родителей, — до самого окончания операции.

— А где находится лагерь?

— Этого я сказать тебе не могу, но меня вполне устроит, если мы проведем медовый месяц на водопаде Виктория, как ты того и хотела. Потом ты самолетом вернешься в Булавайо, а я отправлюсь прямиком в карантин.

— Милый, на подготовку остается так мало времени. И столько всего нужно сделать… Я не знаю, успеют ли прилететь мои родители.

— Позвони им.

— Ладно, — согласилась Джанин. — Только мне все равно категорически не нравится, что ты так скоро оставишь меня одну.

— Ничего не поделаешь, придется немножко потерпеть. — Роланд посмотрел на часы: — Мне пора. Сегодня вечером я слегка задержусь — хочу поговорить с малюткой Крейгом. Говорят, он опять живет на своей яхте.

Джанин изо всех сил попыталась скрыть замешательство.

— Ты хочешь повидаться с Крейгом? Зачем?

Роланд назвал ей причину, и ошеломленная Джанин молча посмотрела на него в полной растерянности.

Едва добравшись до музея, Джанин позвонила Крейгу.

— Крейг, нам нужно встретиться.

— Прекрасно, я приготовлю ужин.

— Нет, я имею в виду прямо сейчас. Уйди с работы.

— Я здесь работаю всего пару месяцев, — засмеялся он. — Даже для меня это будет рекорд.

— Скажи, что у тебя мама заболела.

— Я сирота.

— Знаю, милый, но речь идет о жизни и смерти.

— Как ты меня назвала?

— Ну… ляпнула, не подумав.

— Повтори-ка еще разок.

— Крейг, не говори глупостей!

— Повтори.

— Милый.

— Где и когда встречаемся?

— Через полчаса на эстраде в парке. Крейг, у меня плохие новости.

Джанин положила трубку, не давая ему возможности возразить.

Она заметила его первой: Крейг мчался вприпрыжку, похожий на щенка сенбернара с непропорционально длинными лапами. Из-под пилотки выбился вихор, на лице застыла хмурая озабоченность. Увидев сидящую на ступеньках эстрады Джанин, он засиял, и в его глазах появилось то самое выражение, которое сегодня ей было слишком больно видеть.

— Господи, я уже забыл, какая ты красивая!

— Пойдем пройдемся, — предложила Джанин.

Она не находила в себе сил поднять на него взгляд, но, когда Крейг взял ее за руку, вырваться тоже не смогла.

В полном молчании они дошли до реки и встали на берегу. Неподалеку девочка в белом платье с розовыми ленточками кормила уток хлебом.

— Я должна первой сказать тебе это, — наконец заговорила Джанин. — Раз уж так получилось.

Он замер, но она все еще не могла ни посмотреть на него, ни выдернуть руку из его ладони.

— Сначала я хочу повторить то, что уже говорил тебе раньше: я люблю тебя, Джанин.

— Крейг!

Она кивнула, чувствуя, как перехватило горло.

— Ладно, теперь говори, зачем ты меня позвала.

— Роланд сделал мне предложение.

Рука Крейга задрожала.

— И я согласилась.

— Почему, Джани?

Она вырвала руку.

— Черт побери, вечно ты говоришь глупости!

— Почему? — настаивал Крейг. — Я знаю, что ты любишь меня. Почему ты хочешь выйти за него замуж?

— Потому что его я люблю больше! — заявила она со злостью. — Ты сам-то кого бы выбрал на моем месте?

— Что ж, если поставить вопрос таким образом, то ты права, наверное, — согласился Крейг. — Роланд всегда побеждал. Надеюсь, ты будешь с ним счастлива, Джани.

— Крейг, мне очень жаль…

— Да, я знаю. Мне тоже. Давай больше не будем об этом. Все уже сказано.

— Нет, еще не все. Роланд собирается приехать к тебе сегодня вечером и попросить тебя быть шафером.

Роланд Баллантайн присел на краешек стола, всю поверхность которого занимала громадная рельефная карта Матабелеленда. Расположение отрядов сил безопасности показывали фишки с держателями для карточек, указывающих численность. Каждому роду войск соответствовали фишки своего цвета — отряд Баллантайна был темно-бордовым. Одна фишка с числом двести пятьдесят стояла на казарме в Табас-Индунас, другая — возле реки Гваай, где патруль из пятидесяти человек все еще преследовал не добитых вчера террористов.

На противоположной стороне стола подполковник Дуглас Хант-Джеффрис похлопал деревянной указкой по ладони.

— Хорошо, — кивнул он. — Эта информация только для начальников штабов. Давай еще разок пройдемся с самого начала.

Кроме Роланда и Дугласа, в оперативной комнате больше никого не было, и над железной дверью горела красная лампочка.

— Кодовое название «Буйвол», — начал Роланд. — Цель операции — уничтожение Джозайи Инкунзи и/или одного или всех его заместителей — Тебе, Читепо и Тунгаты.

— Кто такой Тунгата? — спросил Дуглас.

— Новенький, — объяснил Роланд.

— Продолжай.

— Мы накроем их на конспиративной квартире в Лусаке после пятнадцатого ноября — по нашим данным, к тому времени Инкунзи вернется из поездки в Венгрию и Восточную Германию.

— Вам заранее сообщат о его приезде?

Роланд кивнул.

— И кто именно сообщит? — поинтересовался Дуглас.

— Дуги, это закрытая информация — даже для тебя.

— Ладно. Лишь бы вы знали наверняка, что Инкунзи вернулся, прежде чем начнете операцию.

— Давай называть его Буйволом.

— Как вы собираетесь туда попасть?

— Поедем на «лендроверах» с опознавательными знаками полиции Замбии, наши ребята наденут форму замбийских полицейских.

— А Женевская конвенция как же? — вопросительно посмотрел на него Дуглас.

— Законная военная хитрость не является преступлением, — парировал Роланд.

— Если вы попадетесь, вас пристрелят.

— Если мы попадемся, нас пристрелят в любом случае — хоть в форме, хоть без. Поэтому единственный выход — не попадаться.

— Ладно, значит, поедете по дороге — по какой?

— По той, которая ведет из Ливингстона в Лусаку.

— Вам предстоит проехать огромное расстояние по вражеской территории, к тому же наши ВВС разбомбили мосты в Калея.

— Есть другая дорога вверх по реке. Проводник выведет нас к ней через лес.

— Хорошо, с мостом понятно, но как вы переправитесь через Замбези?

— Ниже Казунгулы есть броды.

— И вы их, конечно же, проверили?

— Да, провели репетицию. С помощью надувных средств и лебедки переправили одну машину ровно за девять минут. На переправу всей колонны потребуется меньше двух часов. От брода идет тропа, по которой можно выйти на шоссе в пятидесяти километрах к северу от Ливингстона.

— Как насчет бензина?

— Проводник в Калея — белый фермер, у него есть бензин, кроме того, в случае необходимости вертушки будут наготове.

— Надо понимать, вертолетами вы воспользуетесь, если придется прекратить операцию и эвакуировать людей?

Роланд кивнул:

— Именно так, старина Дуги. Молись, чтобы этого не случилось.

— Хорошо, теперь о личном составе. Сколько человек ты берешь с собой?

— Сорок пять бойцов отряда, включая меня и старшину Гонделе, плюс десять спецов.

— Каких еще спецов?

— В штабе Буйвола мы ожидаем найти кипы документов. Скорее всего их будет столько, что все забрать не удастся. Нам понадобится как минимум четверо экспертов из разведки, которые на месте оценят, что брать с собой, а что сжечь. Твоя задача — подыскать нам таких людей.

— А остальные спецы?

— Двое медиков — Хендерсон и его помощник. Мы с ними уже работали.

— Хорошо, кто еще?

— Взрывники — дом надо очистить от мин-ловушек и поставить свои после ухода, а также взорвать за нами мосты на обратном пути.

— Ты возьмешь взрывников из Солсбери?

— Нет, есть двое хороших ребят в Булавайо, причем один из них — мой двоюродный брат.

— Отлично, составь мне списочек отряда. — Дуглас аккуратно вытащил окурок из мундштука, раздавил его и вставил новую сигарету.

— Что насчет места для карантинного лагеря? — спросил он. — Ты об этом еще не думал?

— В двух часах езды от Замбези в ущелье Детт есть «Уанки сафари лодж». После того как забросили взлетно-посадочную полосу в Уанки, гостиница не используется.

— Прямо пятизвездочный отель! Бравые вояки совсем уже изнежились! — поддразнил Дуглас. — Ладно, я договорюсь, чтобы вам разрешили там остановиться. — Он сделал пометку в блокноте и поднял взгляд. — Теперь о датах. Как скоро вы сможете приступить к операции?

— Не раньше пятнадцатого ноября. Это дает нам восемь недель на подготовку снаряжения и отработку действий…

— А также не совпадает по времени с твоей свадьбой.

Роланд вспыхнул от злости.

— Время операции никак не связано с моими личными делами и целиком зависит от перемещений Буйвола. В любом случае моя свадьба состоится за неделю до начала карантина. Мы с Джанин проведем неделю в отеле «Виктория-Фоллс», откуда всего два часа езды до карантинного лагеря в «Уанки сафари лодж». Джанин вернется регулярным рейсом в Булавайо, а я сразу же поеду в лагерь.

Дуглас примирительным жестом поднял руку и насмешливо улыбнулся:

— Дадно, старина, зачем же сразу в бутылку лезть? Я просто так спросил. Кстати, мое приглашение на свадьбу, должно быть, затерялось на почте…

Роланд уткнулся в бумаги, делая вид, что ничего не слышал.

Дуглас Хант-Джеффрис лежал на просторной кровати в прохладной полутьме спальни, разглядывая спавшую рядом обнаженную женщину. Сначала она показалась малоподходящим объектом для страсти: бледное, изрытое следами угревой сыпи лицо; прямой пристальный взгляд за стеклами роговых очков; резкое, агрессивное и почти мужеподобное поведение и горячность политического фанатика. Тем не менее под бесформенным свитером и мешковатой юбкой обнаружилось белое, почти детское, тело с великолепными маленькими грудками, которые пришлись подполковнику весьма по вкусу. Стоило ей снять очки, и пристальный взгляд смягчался трогательной близорукостью. Под умелыми пальцами и губами женщина совсем потеряла голову, и Дуглас поначалу удивился, а потом пришел в восторг. Оказалось, что ее можно довести до настоящего безумства, — словно загипнотизированная, она делала все, что он хотел, и ее извращенность ограничивалась лишь богатым воображением Дугласа.

«Пропади пропадом все красотки, — довольно ухмыльнулся про себя подполковник. — Гадкие утята — вот кто настоящие развратницы!»

Она пришла часов в десять утра, а сейчас — осторожно, чтобы не разбудить спящую, Дуглас посмотрел на золотые часы — уже два часа дня. Даже для него это рекорд.

«Бедная крошка совсем выбилась из сил», — подумал Дуглас. Ему нестерпимо хотелось курить, но он решил дать ей еще минут десять. Торопиться некуда. Можно полежать еще немного, не спеша обдумывая ситуацию.

Дуглас был не первым, кто обнаружил, что секс с агентами женского пола (а иногда и кое с кем из агентов мужского пола) является эффективным средством манипуляции, кратчайшим путем к подчинению и преданности, столь желанным в его деле. Данный случай служил превосходным доказательством: доктор Лейла Сент-Джон с трудом поддавалась обычному влиянию, а с помощью секса стала одним из лучших агентов.

Дуглас Хант-Джеффрис родился в Родезии благодаря непредсказуемым случайностям военного времени. В начале войны с Гитлером Хант-Джеффриса-старшего отправили командовать тренировочной базой королевских военно-воздушных сил в Гвело. Там он встретил местную девушку, и в тысяча девятьсот сорок первом году на свет появился Дуглас. Когда срок службы отца подошел к концу, Хант-Джеффрисы вернулись в Англию, где по семейной традиции Дуглас пошел учиться в Итон, а затем служить в королевские ВВС.

Его карьера сделала неожиданный поворот, и Хант-Джеффриса-младшего занесло в британскую военную разведку. В тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году, когда в Родезии пришел к власти Ян Смит и впервые заговорил о разрыве с Великобританией и объявлении независимости в одностороннем порядке, Дуглас Хант-Джеффрис оказался превосходным кандидатом на роль нелегального разведчика. Вернувшись в Родезию, он принял родезийское гражданство, пошел служить в родезийские ВВС и сразу же начал пробивать путь на верхние ступеньки командной лестницы. Он стал резидентом британской разведки в Родезии, а доктор Лейла Сент-Джон, сама о том не подозревая, была одним из его лучших агентов.

Дуглас лениво улыбнулся: если бы Лейла узнала, на кого в действительности работает, то наверняка взлетела бы на ближайшее дерево, точно перепуганная кошка. Она-то считает себя членом маленькой бесстрашной группы партизан, намеренных вырвать родную землю из-под власти завоевателей-расистов и осчастливить народ правлением коммунистов.

На самом деле задача Дугласа Хант-Джеффриса и британского правительства состояла в том, чтобы как можно быстрее добиться соглашения, приемлемого для ООН, Соединенных Штатов, Франции, Западной Германии и прочих западных союзников, и по возможности с достоинством выйти из сложившейся ситуации, которая ставила Британию в неловкое положение и требовала больших затрат. Причем желательно было бы поставить во главе страны того лидера африканских партизан, чья кандидатура вызывала наименьшие возражения.

По оценкам британской и американской разведок, Джозайя Инкунзи, несмотря на крайне левые речи и военную помощь, получаемую от коммунистических режимов Китая и стран социалистического лагеря, на самом деле был прагматиком. С точки зрения Запада, он представлял собой наименьшее из всех возможных зол, и его уничтожение проложило бы путь для шайки действительно злобных марксистов, которые захватили бы власть и привели будущую страну Зимбабве в объятия красного медведя.

Кроме того, успешное покушение на Инкунзи придало бы сил слабеющему сопротивлению родезийского правительства, и Ян Смит вместе с его бандой правых министров стал бы еще менее сговорчивым.

Нет, Джозайю Инкунзи нужно защитить любой ценой.

Дуглас Хант-Джеффрис пощекотал спящую женщину.

— Просыпайся, кошечка, — сказал он. — Надо поговорить.

Она села, потянулась и тихонько застонала, осторожно ощупывая себя.

— Ох! — хрипло пробормотала Лейла Сент-Джон. — У меня все болит — изнутри и снаружи. И до чего же мне хорошо!

— Прикури нам обоим по сигарете, — приказал он.

Она привычно вставила сигарету в мундштук из слоновой кости, зажгла ее и передала Дугласу.

— Когда приедет следующий курьер из Лусаки? — Он выдул крутящееся колечко дыма, которое развеялось у нее на груди, как облако на вершине горы.

— Жду в ближайшее время, — ответила Лейла. — Я ведь говорила тебе про Умлимо.

— Ах да! — кивнул он. — Та самая заклинательница духов.

— Для ее поездки все готово. Из Лусаки посылают партийного руководителя высокого ранга — вероятно, комиссара, который возглавит операцию. Он должен вот-вот приехать.

— Не слишком ли много хлопот ради какой-то старой ведьмы?

— Она ведь духовный лидер матабеле! — горячо заявила Лейла. — Ее присутствие в армии партизан поднимет их боевой дух на недосягаемую высоту!

— Да-да, конечно, ты рассказывала мне об этом суеверии. — Дуглас успокаивающе погладил ее по щеке, и Лейла затихла. — Значит, за ней посылают комиссара. Это хорошо, хотя лично я никогда не мог понять, как им удается с такой легкостью переходить границу туда-сюда, передвигаться из города в город и из одного конца страны в другой.

— Для обычного белого все черные на одно лицо, — объяснила Лейла. — Нет ни пропусков, ни паспортов, каждый поселок служит базой, почти все черные — союзники. Если не брать с собой оружие и взрывчатку, то можно свободно пользоваться автобусами и поездами, без проблем проходя через КПП.

— Понятно. В общем-то мне все равно, каким образом, главное — чтобы мое сообщение попало в Лусаку как можно скорее.

— Самое позднее — к началу следующей недели, — пообещала Лейла.

— Отряд Баллантайна собирается провести крупную операцию по уничтожению Инкунзи и его помощников на конспиративной квартире в Лусаке.

— Не может быть! — вскрикнула Лейла.

— Боюсь, что может — если мы не успеем его предупредить. Слушай внимательно и запоминай все подробности.

Дребезжащий старый автобус спускался по извилистой дороге в холмах, оставляя позади грязный шлейф выхлопных газов, который лениво таял под легким ветерком. На крыше автобуса были привязаны свертки, картонные коробки, дешевые чемоданы, сплетенные из коры и прутьев клетки с кудахчущими курами и прочие непонятные предметы.

Увидев КПП, водитель ударил по тормозам. Болтовня и смех в салоне стихли, наступила тягостная тишина. Как только автобус остановился, черные пассажиры вышли через переднюю дверь и под руководством вооруженных полицейских разбились на группы соответственно полу: мужчины отошли в одну сторону, женщины с детьми — в другую. Тем временем два черных констебля проверили пустой салон: нет ли под сиденьями беглецов и спрятанного оружия.

Товарищ Тунгата Зебиве стоял в кучке пассажиров мужского пола. Одетый в рваную рубаху и короткие штаны, в мятой шляпе и грязных дырявых теннисных туфлях, из которых торчали наружу пальцы, он ничем не выделялся среди множества неквалифицированных, переезжающих с места на место работников, которые и составляли подавляющее большинство рабочей силы в стране. Обычная полицейская проверка ему ничем не угрожала, но на этот раз обычной проверкой явно не обойдется.

Тунгата переправился через Замбези в темноте, воспользовавшись бродом, преодолел минное поле и направился на юг по заброшенной дороге. Возле шахт Уанки он вышел на шоссе. С собой у него были поддельные документы, согласно которым он два дня назад уволился с шахт, — этого хватило бы, чтобы спокойно пройти через любой КПП. Однако через два часа поездки в набитом битком автобусе, уже приближаясь к Булавайо, Тунгата внезапно понял, что среди пассажиров есть еще один курьер ЗИПРА — он узнал девушку-матабеле, вместе с которой проходил подготовку в учебном лагере в Замбии. Она была одета как крестьянка, на спине, как и положено, привязан младенец. Пока автобус мчался на юг, Тунгата незаметно разглядывал женщину, надеясь, что у нее нет при себе ничего, что могло бы ее выдать. Если она везет что-то недозволенное и ее поймают на КПП, то всех пассажиров тщательно проверят, включая отпечатки пальцев, а отпечатки Тунгаты, как бывшего сотрудника государственного учреждения, хранились в архиве.

Девушка, его союзница и товарищ по борьбе, в данной ситуации представляла смертельную опасность. Она была всего лишь пешкой, курьером, ее жизнь ничего не стоила — вопрос в том, что именно она перевозит. Тунгата тайком изучал женщину, пытаясь определить, выполняет ли она задание или нет. Внезапно он обратил внимание на привязанного на спине младенца — и похолодел от ужаса: курьер явно что-то везла с собой. И если ее схватят, го Тунгата почти наверняка тоже попадется.

Вместе с другими пассажирами мужского пола Тунгата стоял в очереди, ожидая обыска. С другой стороны автобуса женщины-полицейские тщательно обыскивали пассажирок. Девушка стояла пятой в очереди, потряхивая спящего на спине ребенка. Его головка безвольно моталась из стороны в сторону.

Тунгата больше не мог ждать.

Он протолкался в передние ряды очереди и тихонько заговорил с черным сержантом, который руководил обыском. Тунгата намеренно показал пальцем на стоявшую в ряду женщин девушку-курьера. Увидев указывающий на нее палец, она посмотрела вокруг и бросилась бежать.

— Держите девку! — рявкнул сержант.

Бегущая девушка отвязала кусок ткани, в котором несла ребенка, и черное тельце упало на землю. Освободившись от груза, курьер попыталась скрыться в густых зарослях колючих кустов вдоль обочины. Однако КПП для того и предназначался, чтобы не допустить подобных побегов: из укрытия в кустах поднялись двое полицейских. Девушка метнулась обратно, но было уже поздно — удар прикладом заставил ее растянуться на траве. Курьера притащили к автобусу, хотя она брыкалась, плевалась и рычала, как дикая кошка. Поравнявшись с Тунгатой, она завопила:

— Предатель! Мы тебя с потрохами сожрем! Шакал, чтоб ты сдох!

Тунгата смотрел на нее безразличным взглядом.

Один из констеблей поднял голого ребенка, брошенного девушкой, и вскрикнул от неожиданности.

— Он холодный! — Полицейский осторожно перевернул тельце, и крохотные ручки безжизненно повисли. — Малыш мертв!.. — ошеломленно сказал он и осекся. — Смотрите! Ничего себе!

Ребенка выпотрошили, как рыбу: от паха до самого горла тянулся разрез, стянутый грубыми стежками шпагата. Белый полицейский в чине капитана, скривившись от отвращения, перерезал стежки — детское тельце было набито коричневыми колбасками пластиковой взрывчатки.

— Все ясно. — Капитан поднялся. — Задержать всех. Каждого тщательно проверить.

Капитан подошел к Тунгате и похлопал его по плечу:

— Молодец! Награду получишь в главном полицейском участке. Пять тысяч долларов — очень неплохая сумма! Просто покажи им записку. — Он написал что-то в блокноте и, вырвав листок, отдал его Тунгате. — Это мое имя и звание, я засвидетельствую твое заявление. Через несколько минут один из наших «лендроверов» отправляется в Булавайо — я скажу, чтобы тебя подбросили в город.

У ворот больницы миссии Ками охранники, как и положено, обыскали Тунгату, по-прежнему одетого в рваную грязную одежду рабочего, и он покорно подчинился.

— На что жалуешься? — спросил охранник, рассматривая поддельные документы на увольнение из шахты.

— У меня в животе змея, — ответил Тунгата, стискивая живот руками. «Змея в животе» могла означать все, что угодно: от колик до язвы.

Охранник засмеялся:

— Ничего, доктор вырежет из твоего живота гадюку! Иди в амбулаторное отделение, — показал он на боковой вход.

Тунгата неуклюжей походкой побрел по дорожке.

Медсестра-матабеле в амбулаторном отделении узнала Тунгату, но удивление во взгляде мгновенно сменилось полным безразличием. Выписав новому пациенту карточку, она махнула в сторону скамеек, на которых не было ни единого свободного места. Через пару минут медсестра встала из-за стола и скрылась за дверью с надписью «Дежурный врач». Выйдя оттуда, она показала на Тунгату:

— Ты следующий!

Он шаркающей походкой прошел по коридору к кабинету дежурного врача. Едва Тунгата закрыл за собой дверь, как Лейла Сент-Джон бросилась ему на шею.

— Товарищ комиссар! Я так волновалась! — радостно прошептала она, целуя его в обе щеки, и отступила назад: Тунгата мгновенно изменился, сбросив маску туповатого крестьянина и превратившись в смертельно опасного воина с непроницаемым лицом.

— Вы приготовили для меня одежду?

Тунгата быстро переоделся за ширмой и вышел, застегивая белый халат, к нагрудному карману которого была приколота пластиковая карточка с надписью «Доктор Г. Дж. Кумало» — в таком виде он не вызовет лишних подозрений.

— Расскажите, как обстоят дела, — сказал Тунгата, усаживаясь за стол напротив Лейлы Сент-Джон.

— Умлимо находится в нашей гериатрической палате с тех пор, как ее привезли к нам из заповедника Матопо около шести месяцев назад.

— В каком она состоянии?

— Она очень старая — я бы даже сказала, древняя старушка. Умлимо утверждает, что ей сто двадцать лет, и я не вижу оснований в этом сомневаться. Она была уже взрослой, когда банда мародеров Сесила Родса вторглась в Булавайо и, преследуя короля Лобенгулу, довела его до гибели.

— Каково состояние ее здоровья?

— Умлимо доставили к нам в сильно истощенном виде, но после курса внутривенного питания она окрепла, хотя ходить не может, а также страдает недержанием мочи и кала. Она альбинос и подвержена какой-то аллергии, однако мне удалось найти антигистаминную мазь, которая значительно облегчила страдания больной. Слух и зрение ослабели, но сердце и другие жизненно важные органы прекрасно работают для столь пожилого человека. Более того, Умлимо в полном рассудке и все понимает.

— Она сможет перенести поездку? — настаивал Тунгата.

— Ей не терпится совершить путешествие. Согласно ее собственному предсказанию, она должна пересечь великую воду, прежде чем копья народа нанесут врагам поражение.

Тунгата нетерпеливо отмахнулся. Лейла истолковала его жест по-своему.

— Вы не верите ни в Умлимо, ни в ее предсказания, не так ли, товарищ Тунгата?

— А вы, доктор? Вы сами-то в это верите?

— Есть области, куда еще не проникла наука. Умлимо — необычайная женщина. Не могу сказать, что верю всему, что о ней говорят, и все же я чувствую в ней некую силу.

— По нашим расчетам, Умлимо будет чрезвычайно полезна в качестве орудия пропаганды. Невежественное население все еще верит в предрассудки. Вы так и не ответили на мой вопрос, доктор: сможет ли Умлимо перенести путешествие?

— По-моему, да. Я приготовила лекарства, которые ей понадобятся в дороге, а также выписала медицинские заключения: документы выдержат любую полицейскую проверку до самой границы с Замбией. С Умлимо поедет мой лучший санитар, он чернокожий. Я бы сама с ней поехала, но мое присутствие привлечет лишнее внимание.

Тунгата долго молчал, на его суровом привлекательном лице застыло задумчивое выражение. От комиссара веяло такой властностью и силой, что Лейла почти с робостью ждала, что он скажет, готовая мгновенно повиноваться.

Лейла невольно пришла в ужас — и в то же время ее восхитила столь беспощадная решимость.

— От всей души надеюсь, что это не понадобится, — прошептала она, глядя на Тунгату широко раскрытыми глазами: такого безжалостного человека Лейла Сент-Джон еще не встречала.

— Я сначала посмотрю на нее, а там видно будет, — решил Тунгата. — Давайте пойдем к ней прямо сейчас.

На верхнем этаже южного крыла больницы возле двери отдельной палаты сидели три тощие безобразные старухи странного вида, одетые в шкуры диких котов, шакалов и питонов и увешанные сосудами из тыквы и рога, высушенными мочевыми пузырями козлов, костяными трещотками и кожаными сумками, где хранились гадательные кости.

— Это последователи Умлимо, — объяснила Лейла Сент-Джон. — Они ни за что не оставляют ее одну.

— Оставят, никуда не денутся, если я так решу, — тихо сказал Тунгата.

Одна из старух подковыляла к нему, похныкивая и причитая, и потянулась грязными пальцами к его ноге. Тунгата пинком отпихнул ее и вошел в палату. Лейла последовала за ним, закрыв за собой дверь. Стены маленькой комнаты были покрашены блестящей белой краской, пол выложен плиткой. На столике возле кровати стоял металлический поднос с лекарствами и медицинскими инструментами. Изголовье функциональной кровати было приподнято, из стеклянной бутыли капала прозрачная жидкость, стекая по пластиковой трубке.

Умлимо спала — лежащая под простыней хрупкая фигура казалась детской. Темные струпья усеивали лишенную пигмента кожу серо-розового цвета. На лысой макушке кожа так истончилась, что под ней, точно обкатанные камни в горном ручье, просвечивали кости черепа. Однако ниже лба и до самой шеи, где тело прикрывала простыня, кожа сморщилась и обвисла, словно у доисторической рептилии. Покрытые коростой губы дрожали от каждого вздоха, рот был открыт, в иссохших серых деснах торчал единственный желтый зуб.

Старуха открыла глаза — слезящиеся, розовые, как у белого кролика, и глубоко запавшие в складках кожи.

Лейла подошла к ней и коснулась сморщенной щеки.

— Добрый день, матушка, — сказала она на безупречном исиндебеле. — Я вам гостя привела.

Уставившись на Тунгату, старуха судорожно всхлипнула и затряслась всем телом.

— Успокойтесь, матушка! — встревожилась Лейла. — Он не причинит вам вреда.

Из-под простыни высунулась костлявая рука с уродливо распухшим от артрита локтевым суставом и скрюченными узловатыми пальцами.

— Сын королей! — взвыла Умлимо удивительно ясным и сильным голосом, показывая на Тунгату. — Отец королей! Тот, кто станет королем, когда вернутся соколы. Байете, будущий король! Байете!

Услышав обращенное к нему королевское приветствие, Тунгата замер от неожиданности и побледнел, на лбу выступили бисеринки пота. Не сводя глаз с немощной старухи, Лейла Сент-Джон отступила назад и прижалась спиной к стене.

На тонких, покрытых болячками губах запузырилась слюна, розовые глаза закатились, но голос старухи зазвучал еще громче.

— Соколы улетели далеко. И пока они не вернутся, не будет мира в королевствах Мамбо и Мономотапа. Тот, кто приведет каменных птиц обратно в гнездо, будет править королевствами. — Тут она оглушительно завопила, приветствуя Тунгату титулами древних правителей: — Байете, нкоси нкулу! Привет тебе, Мамбо! Да здравствует Мономотапа!

Старуха упала на мягкие подушки. Лейла поспешно нащупала пульс на костлявом запястье.

— С Умлимо все в порядке, — сказала Лейла, посмотрев на Тунгату. — Что мне с ней делать?

Он встряхнулся, будто просыпаясь от глубокого сна, и рукавом белого халата вытер выступивший на лбу ледяной пот сверхъестественного ужаса.

— Позаботьтесь о ней как следует и подготовьте к отъезду: утром мы повезем ее на север через великую реку, — сказал Тунгата.

Лейла Сент-Джон задним ходом завела свой маленький «фиат» в бокс для машины «скорой помощи». Тунгата незаметно выскользнул из дверей служебного входа и скорчился между сиденьями. Лейла накрыла его сверху мохеровым пледом и поехала к воротам. Коротко поговорив с охранником, она свернула на узкую дорогу, ведущую к дому главы миссии.

— Пока никаких признаков сил безопасности не видно, — сказала Лейла, не оборачиваясь и не шевеля губами. — Похоже, ваше прибытие прошло незамеченным, но рисковать мы не станем.

Она завела «фиат» под навес для машины, пристроенный к старому каменному дому. Выгружая сумку и груду папок с заднего сиденья, Лейла убедилась, что слежки нет. Сад был отгорожен от дороги и церкви цветущими кустами и деревянными решетками, увитыми растениями.

Лейла открыла заднюю дверь дома.

— Пожалуйста, пригнитесь как можно ниже и заходите побыстрее.

Тунгата вынырнул из машины и забежал в дом. Хозяйка вошла следом.

В гостиной царил полумрак: ставни были закрыты, шторы задернуты.

— Моя бабушка построила этот дом после того, как первый сгорел при пожаре во время беспорядков в тысяча восемьсот девяносто шестом. К счастью, бабушка предусмотрительно приняла кое-какие меры предосторожности на будущее.

По отполированному до блеска деревянному полу из родезийского тика, устланному шкурами и яркими ковриками ручной работы, Лейла прошла к огромному, в рост человека, камину, сложенному из камня. Отодвинув решетку, она с помощью кочерги и каминных щипцов поддела одну из каменных плит в полу камина, открывая вертикальный ход с ведущими вниз ступенями.

— Той ночью, когда солдаты не смогли найти товарища Тебе, не здесь ли он прятался? — спросил Тунгата.

— Здесь. И будет лучше, если вы тоже тут спрячетесь.

Тунгата ловко скользнул в квадратное отверстие и оказался в темноте. Лейла тоже спустилась вниз и закрыла крышку люка, потом ощупью нашла выключатель на стене. Под потолком вспыхнула голая электрическая лампочка, осветив крохотную комнатушку: на карточном столике лежала стопка зачитанных книг, под столик был задвинут табурет, у дальней стены стояла узкая койка, рядом с ней — биотуалет.

— Не очень-то уютное помещение, — извинилась Лейла, — зато надежное укрытие.

— Я повидал куда менее уютные апартаменты, — заверил ее Тунгата. — Давайте лучше обсудим, что нужно сделать.

На столике лежали готовые медицинские заключения. Присев на табурет, Лейла записала под диктовку Тунгаты все, что требовалось для перевозки Умлимо.

— Запомните список хорошенько и уничтожьте записи, — велел он.

— Хорошо.

Под пристальным взглядом комиссара Лейла внимательно перечитала список, потом посмотрела на Тунгату:

— У меня есть сообщение для товарища Инкунзи. От нашего друга в правительстве.

— Говорите.

— Отряд Баллантайна, канка, планирует спецоперацию с целью уничтожить товарища Инкунзи и его помощников. Ваше имя стоит в списке одним из первых.

— Вам известны подробности? — бесстрастно спросил Тунгата.

— Все до единой! — заверила Лейла. — Вот что они собираются сделать…

Она говорила почти десять минут. Тунгата не перебивал. Лейла закончила рассказ, но Тунгата еще долго молчал, лежа на спине и глядя в потолок. Потом он стиснул зубы, и глаза словно заволокла кровавая пелена, в голосе зазвучала неприкрытая ненависть.

— Полковник Роланд Баллантайн… Если бы мы сумели до него добраться! Он в ответе за смерть более трех тысяч наших бойцов — он и его канка! Наши люди произносят его имя шепотом, точно он злой дух. Одно лишь имя Баллантайна превращает храбрецов в трусов. Я видел полковника и его мясников в деле… Если бы мы только смогли до него добраться!.. А если… — Он поперхнулся. Язык у него заплетался, будто Тунгата опьянел от ненависти. — Возможно, это наш шанс!

Он схватил Лейлу за плечи, она поморщилась от боли и отпрянула, но он держал крепко.

— Женщина Баллантайна! Ты говоришь, она полетит из Виктория-Фоллс? Сможешь выяснить дату, номер рейса и время вылета?

Лейла кивнула, испуганная его силой и яростью.

— У нас есть человек в авиакассах, — прошептала она, больше не пытаясь вырваться из его стальной хватки. — Я могу это выяснить.

— Приманка! — сказал Тунгата. — Нежный ягненок заманит леопарда в ловушку!

Лейла принесла Тунгате еду и ждала внизу, пока он ел.

— Каменные соколы… — вдруг нарушил молчание Тунгата. — Ты слышала, что сказала про них старуха?

Лейла кивнула.

— Расскажи мне, что ты об этом знаешь, — велел он.

— Каменные соколы изображены на флаге Родезии, а также на монетах.

— Верно, что еще?

— В прошлом веке белые авантюристы обнаружили древние изваяния птиц в развалинах Зимбабве и похитили их. Легенда утверждает, что, несмотря на попытки Лобенгулы помешать грабителям, они все же увезли статуи на юг.

— Где они сейчас? — нетерпеливо спросил Тунгата.

— Одна погибла во время пожара, уничтожившего дом Сесила Родса Гроте-Схюр. Насчет остальных я не уверена: по-моему, они в Кейптауне, в Южной Африке.

— Где именно?

— В музее.

Тунгата неразборчиво заворчал, продолжая есть. Когда миска и кружка опустели, он отодвинул их в сторону и пристально посмотрел на Лейлу — его глаза опять налились кровью.

— Пророчество старухи…

Он замолчал, и Лейла продолжила вместо него:

— Умлимо сказала, что человек, который вернет соколов в гнездо, будет править этой страной, и этот человек — вы.

— Никому не говори о ее словах, понятно?

— Буду молчать как рыба, — пообещала она.

— Ты знаешь, что в противном случае я тебя убью.

— Знаю. — Лейла собрала грязную посуду, поставив ее на поднос, и встала. Тунгата молчал. — Вам больше ничего не нужно? — спросила она.

Он не ответил. Под его пристальным взглядом Лейла опустила глаза.

— Вы хотите, чтобы я осталась?

-Да.

Она повернулась к выключателю.

— Не надо, пусть горит, — приказал Тунгата. — Я хочу видеть твою белую кожу.

Первый раз Лейла вскрикнула от страха и боли, второй — и бессчетное количество раз после — от безумного блаженства.

Дуглас Баллантайн выбрал дюжину лучших мясных бычков из стад Кингс-Линн и Квинс-Линн. Отборные туши висели в холодильной камере три недели, пока не дошли до кондиции, и теперь их жарили целиком на открытом огне в дальнем конце сада, откуда поднимались облака аппетитного пара: кухонная прислуга из Квинс-Линн работала посменно, поворачивая вертела и поливая золотистые туши жиром.

Три оркестра играли по очереди, и музыка не умолкала. Официантов вместе со всем необходимым привезли самолетом из Йоханнесбурга и заплатили неплохие премиальные за работу в зоне военных действий. В усадьбах на пятьдесят миль вокруг оборвали все клумбы, щедро украсив праздничные шатры цветами — розами, пуансетией и георгинами всех цветов и оттенков.

По заказу Баву Баллантайна специальным рейсом из Южной Африки доставили больше четырех тонн вин и спиртных напитков. После мучительных раздумий он даже решил отменить свои личные санкции против Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии (лишь на время свадебной церемонии) и добавил в список сотню ящиков виски «Чивас ригал» — это стало наиболее ценным, но не единственным взносом Баву в подготовку праздника: он также перенес несколько самых мощных осколочных мин из Кингс-Линн, дополнив ими украшения в саду.

«Осторожность никогда не помешает, — мрачно заявил Баву, когда от него потребовали объяснений. — Если во время свадьбы нападут террористы…»

Он нажал на воображаемую кнопку, и все семейство содрогнулось, представив, как Квинс-Линн взлетает на воздух. Совместными усилиями кое-как удалось убедить Баву забрать любимые игрушки обратно.

Потом он проскользнул на кухню и добавил содержимое шести бутылок бренди в тесто для свадебного торта. К счастью, Валери решила попробовать смесь перед выпечкой — отдышавшись, она велела повару все выбросить и начать сначала. Баву с позором изгнали подальше от кухни, и Дуглас составил расписание дежурств для членов семьи, чтобы держать старика под присмотром в знаменательный день.

Крейгу досталась первая смена, с девяти утра, когда две тысячи приглашенных начали прибывать в Квинс-Линн, до одиннадцати — к этому времени Крейг должен был поручить Баву заботам кузена и приступить к обязанностям шафера. Крейг помог деду облачиться в военный мундир времен войны с кайзером. В Кингс-Линн привозили местного портного, который подогнал форму, и результат превзошел все ожидания: в мундире, перехваченном портупеей, в залихватски сдвинутой набок пилотке, с офицерской тросточкой и двойным рядом разноцветных наградных ленточек на груди Баву выглядел моложаво и щеголевато.

Дед уселся на веранде, оглядывая толпы гостей на лужайках, поглаживал седые усы и помахивал тросточкой в ответ на радостные приветствия: «Здравствуйте, дядюшка Баву!»

— Черт побери, парень! — сказал он Крейгу. — Что-то меня тоже на романтику потянуло. Я уже почти двадцать лет без жены. Пожалуй, стоит попытать счастья еще разок!

— Как тебе вдова Ангус? — предложил Крейг.

— Эта старая курица?! — возмутился дед.

— Баву, ей всего-то пятьдесят, и она богата.

— Парень, она уже старуха! Мой девиз: «Бери их молоденькими и учи хорошенько!» — Баву подмигнул внуку. — Как насчет вон той?

Его выбор пал на даму двадцати пяти лет, одетую в вышедшую из моды мини-юбку, дважды разведенную и откровенно поглядывающую вокруг.

— Можешь меня ей представить, — великодушно разрешил Баву.

— По-моему, премьер-министр хочет с тобой поговорить. — Крейг, которому уже доводилось видеть, как флиртует дед, предпринял отчаянную попытку отвлечь старика, пока нахально выставленный хвостик под мини-юбочкой не ущипнули как следует.

Со стаканом джина в руке Баву принялся давать Яну Смиту советы по международной дипломатии. Похудевший от забот, осунувшийся от усталости премьер-министр внимательно слушал, верхнее веко тяжело нависало, почти совсем закрывая правый глаз, — последствие ранения во время Второй мировой.

— Ян, мальчик мой, ты должен помнить, что эти парни, Каллаган и его дружки, они из рабочего класса и с ними нельзя обращаться как с джентльменами. Они не в состоянии понять…

Седеющий политик кивнул, пытаясь скрыть улыбку.

— Вы правы, дядюшка Баву, я запомню ваши слова…

Крейг решил, что минут на десять, пока старик занят изложением своего мнения о лейбористском правительстве Британии, его можно оставить без присмотра, и торопливо пробрался сквозь толпу к маленькой группе в дальнем конце веранды, где стояли родители Джанин.

Незаметно влившись в кружок, он краем глаза наблюдал за миссис Карпентер, с болью в сердце узнавая высокий лоб и линию подбородка, лишь слегка размытую годами. У нее были те же умилительно раскосые глаза, похожие на кошачьи. Поймав взгляд Крейга, женщина улыбнулась.

— Миссис Карпентер, я друг Джанин. Меня зовут Крейг Меллоу.

— Ах да! Джани упоминала о вас в письмах. — Она тепло улыбнулась.

В ее голосе слышались знакомые нотки, и Крейг невольно понес всякую чушь, не в силах остановиться.

— Джани говорила мне, что вы очень милый. Мне так жаль… — мягко прервала миссис Карпентер излияния Крейга.

— Что вы имеете в виду? — напрягся он.

— Вы ведь ее очень любите, верно?

Крейге несчастным видом уставился на нее, не зная, что сказать. Миссис Карпентер сочувственно тронула его за руку.

— Извините! — брякнул он. — Роланду пора одеваться, мне нужно идти.

На ступеньках веранды Крейг споткнулся и чуть не упал.

— Черт побери, Малыш, где тебя носит? Я уж думал, мне одному придется в бой идти! — закричал Роланд из душа. — Кольцо не забыл?

Они стояли плечом к плечу под украшенной цветами аркой перед импровизированным алтарем, тоже усыпанным цветами. Роланд надел парадную форму: темно-бордовый берет с черепом Базо на кокарде, погоны полковника на плечах, серебряный крест за доблесть на груди, белые перчатки, сверкающая сабля на поясе. В незатейливой полицейской форме Крейг чувствовал себя неловко, как воробей рядом с золотым орлом или домашняя кошка рядом с леопардом.

Ожидание тянулось бесконечно. Время шло, и Крейг вопреки здравому смыслу надеялся, что ничего не произойдет: только так он мог справиться с безграничным отчаянием.

Наконец громко заиграл свадебный марш, и собравшаяся по обеим сторонам ковровой дорожки толпа зрителей зашевелилась и загудела в предвкушении. Последняя надежда Крейга померкла, в душе стало холодно и пусто. Он смотрел прямо перед собой, не в силах отвести взгляд от лица священника — знакомые с детства черты расплывались перед глазами и казались чужими.

Даже сквозь аромат цветов Крейг почувствовал запах Джанин, и горло перехватило от накативших воспоминаний. Подол свадебного платья задел его лодыжку. Крейг слегка отодвинулся и посмотрел на девушку в последний раз.

Отец вел невесту под руку. Фата закрывала волосы и затеняла лицо, но за прозрачным покровом сияли глаза Джанин — огромные и раскосые, цвета темно-синего тропического моря, неотрывно смотрящие на Роланда Баллантайна.

— Возлюбленные братья и сестры, мы собрались здесь, чтобы перед лицом Всевышнего и церкви соединить этого мужчину и эту женщину священными узами брака…

Крейг не мог отвести взгляд от лица Джанин: такой красивой он ее никогда не видел, венок из фиалок оттенял глаза такого же фиолетового цвета.

Крейг все еще надеялся, что произойдет чудо и бракосочетание не состоится.

— Если кто-то из присутствующих может указать вескую причину, по которой они не могут сочетаться законным браком, пусть скажет об этом сейчас…

Крейгу хотелось закричать: «Я люблю ее! Она моя!» — но в горле так пересохло, что он едва дышал.

И вот свершилось.

— Я, Роланд Моррис, беру тебя, Джанин Элизабет, в законные жены…

Голос Роли, громкий и четкий, потряс Крейга до глубины души — теперь уже ничто не имело значения. Крейг будто очутился чуть поодаль от всех остальных, за стеклянной перегородкой, из-за которой приглушенно доносился веселый смех, и даже свет слегка померк, точно на солнце набежала тучка.

Из задних рядов зрителей Крейг смотрел, как Джанин вышла на веранду, одетая уже в голубое платье, приготовленное для свадебного путешествия. Роланд подхватил новобрачную на руки и поставил на стол. Раздались восторженные женские визги: Джанин приготовилась бросить букет из фиалок.

В это мгновение она посмотрела поверх голов и заметила Крейга. Прелестные губы продолжали улыбаться, но в глубине глаз промелькнула тень — то ли жалости, то ли сожаления. Джанин бросила букет, и одна из подружек невесты поймала его. Роланд снова подхватил молодую жену и поставил на землю. Держась за руки, новобрачные побежали к вертолету, ожидавшему на лужайке. Они смеялись, Джанин придерживала рукой широкополую соломенную шляпку, Роланд старался прикрыть супругу от сыпавшихся со всех сторон конфетти.

Крейг не стал дожидаться, когда вертолет взлетит, и пошел к оставленному позади конюшни «лендроверу». Вернувшись на яхту, он снял форму, бросил ее на койку и натянул шелковые шорты. Из холодильника на камбузе Крейг достал банку пива и, потягивая пенистую жидкость, вернулся в салон. Всю жизнь он был одиночкой и считал, что давно привык к одиночеству, однако теперь понял, что ошибался.

На столе лежала кипа из пятидесяти целиком исписанных тетрадей. Крейг уселся за стол, выбрал карандаш из кофейной кружки, ощетинившейся карандашами, как дикобраз иголками.

Он начал писать, и мучительная агония одиночества постепенно стихала, превращаясь в тупую боль.

В понедельник утром, когда Крейг явился на работу, его вызвали в кабинет начальника.

— Крейг, на тебя пришел приказ. Ты командируешься на особое задание.

— Какое?

— Да я-то откуда знаю? Мне не сказали, просто велели тебе явиться к начальнику участка в Уанки двадцать восьмого числа… — Джордж замолчал, внимательно вглядываясь в Крейга. — С гобой все в порядке?

— Да, а что?

— Вид у тебя неважный. — Он посмотрел на Крейга еще несколько мгновений и сказал: — Знаешь что? Давай-ка ты исчезнешь отсюда двадцать пятого, придешь в себя, прежде чем приступить к заданию.

— Джордж, что бы я без тебя делал? — криво ухмыльнулся Крейг, подумав про себя: «Только этого мне и не хватало: целых три дня, когда нечем заняться, кроме как оплакивать свое горе».

Отель «Виктория-Фоллс» был одним из величественных памятников империи: толстые, как в крепости, стены, сверкающие ослепительной белизной; мраморные полы; широкие лестницы; галереи с колоннадами; высокие, точно в соборе, потолки, украшенные лепниной, и неторопливо вращающиеся вентиляторы. Террасы и лужайки тянулись до самого края пропасти, в которой яростно бурлили воды великой реки Замбези.

Через ущелье перекинулась изящная дуга стального моста, который приказал построить Сесил Родс: «Я хочу, чтобы брызги водопада орошали мой поезд, когда я еду на север». Облако водяной пыли всегда висит над пропастью, клубясь и закручиваясь под порывами ветра, и в воздухе постоянно стоит приглушенный рев падающей воды, похожий на отдаленный шум яростного прибоя.

Когда миссионер-первооткрыватель Дэвид Ливингстон впервые оказался на краю ущелья и заглянул в мрачные глубины, куда не достигает свет солнца, он сказал: «Должно быть, именно такие виды открывались ангелам в полете». Из названного в его честь номера открывался тот самый вид.

— Король Джорджи здесь спал, — с гордостью сообщил Джанин один из чернокожих носильщиков, занося багаж. — И мисси Элизабет, которая теперь королева, вместе с ее сестрой Маргарет, когда они были маленькими.

— Ну, если эти апартаменты пришлись по вкусу самому королю Джорджи… — засмеялся Роли.

Он отвалил широко улыбающимся носильщикам щедрые чаевые и открыл бутылку шампанского, предусмотрительно оставленную прислугой в серебряном ведерке со льдом.

Молодожены рука об руку бродили по волшебной тропе вдоль реки Замбези, где маленькие лесные антилопы пугливо бросались с дороги в чащу, а зеленые мартышки пронзительно верещали на верхушках деревьев. Волосы Джанин липли к лицу, промокшая насквозь одежда облепляла тела, когда молодые со смехом носились в облаке водяной пыли. Они целовались, стоя на краю глубокого обрыва, и скала дрожала у них под ногами; поток воздуха, вытесненный падающей струей воды, бил в лицо и обдавал ледяными брызгами.

На закате они катались на лодке по тихим заводям в верхнем течении реки; в полдень летали над извилистым ущельем на специально заказанном самолете, и Джанин прижималась к Роланду, борясь с головокружением, когда крылья едва не задевали скалы. Поздно вечером молодожены танцевали под дробь африканских барабанов, и другие постояльцы, узнав форму Роланда, с гордостью наблюдали за парой и доброжелательно шептались: «Это парень из отряда Баллантайна, там служат особые ребята». Выражая свою признательность, они посылали вино к столику молодых.

По утрам Роланд и Джанни вставали поздно, и завтрак им приносили в номер. Потом они играли в теннис, мазали друг друга кремом от загара и лежали на солнышке возле бассейна: купальные костюмы открывали на всеобщее обозрение здоровые молодые тела. Вечерами молодожены сидели на террасе, укрытой сверху, словно зонтиком, кронами громадных деревьев, и пили коктейли, с наслаждением бросая вызов смертельным врагам, которые прятались совсем рядом, на противоположной стороне ущелья.

Молодые были влюблены друг в друга и от этого казались заколдованными и неподвластными общим законам.

Однажды за ужином управляющий остановился возле их столика.

— Как жаль, полковник Баллантайн, что вы нас завтра покидаете! Нам будет не хватать вас обоих.

— Да нет же! — засмеялась Джанин, тряхнув головой. — Мы остаемся до двадцать шестого.

— Двадцать шестое — завтра, миссис Баллантайн.

Пока Роланд расплачивался, старший носильщик сложил весь багаж молодоженов у дверей отеля. Джанин, стоявшая под портиком в ожидании мужа, вздрогнула, узнав старый побитый «лендровер», который въехал в ворота и занял одно из свободных мест в дальнем конце стоянки.

Из машины неуклюже вылезла знакомая нескладная фигура, и Джанин разозлилась.

«Наверняка специально приехал, — подумала она. — Неймется ему все испортить!»

Заложив руки в карманы, Крейг побрел к отелю. При виде Джанин на его лице отразилось неподдельное замешательство.

— Джани! — Он залился краской. — Господи, я и не знал, что ты здесь.

Злость Джанин поутихла.

— Привет, Крейг. Вообще-то об этом никто не знал — пока ты здесь не появился.

— Извини, честное слово, я не хотел…

— Да ничего, мы все равно уезжаем.

— Малыш! — Из дверей отеля появился Роланд и по-братски положил руки на плечи Крейга. — Ты приехал раньше срока. Как поживаешь?

— Ты знал, что я приеду? — Крейг совсем растерялся.

— Конечно, но не ждал тебя так скоро. Ты ведь должен был приступить к выполнению задания двадцать восьмого числа.

— Джордж отпустил меня на пару дней раньше. — Крейг больше не смотрел на Джанин. — Вот я и подумал, что неплохо бы провести их здесь.

— Молодец, правильно мыслишь! Отдохнуть тебе не помешает: нам с тобой нужно будет поработать. Слушай, Малыш, давай-ка быстренько пропустим по стаканчику, и заодно я тебе кое-что объясню.

— Милый, у нас нет времени! — вмешалась Джанин. Боль и смятение в глазах Крейга были невыносимы, и ей хотелось уйти как можно скорее. — Я на самолет опоздаю.

Роланд посмотрел на часы.

— Черт, пожалуй, ты права! Ладно, Малыш, объяснения подождут до послезавтра.

В этот момент к отелю подъехал автобус авиакомпании — Роланд и Джанин оказались в нем единственными пассажирами.

— Милый, когда мы снова увидимся?

— Козя, не знаю. Как получится.

— Но ты мне хотя бы позвонишь или напишешь?

— Я же говорил, что не смогу.

— Помню и все-таки буду дома — на всякий случай.

— Тебе лучше переехать в Квинс-Линн: твое место теперь там.

— А как же моя работа…

— К черту работу! Жены Баллантайнов не работают.

— Господин полковник, эта жена Баллантайна будет работать, пока…

— Пока что? — спросил Роланд.

— Пока ты не обеспечишь мне занятие получше.

— Например?

— Например, ребенка.

— Это что, вызов?

— Так точно, господин полковник, и я буду рада, если вы его примете.

В аэропорту собралась шумная веселая толпа провожающих, в основном состоящая из молодых мужчин в военной форме. Многие из них были знакомы с полковником Баллантайном, и со всех сторон посыпались приглашения выпить. Это помогло молодоженам скоротать последние мучительные минуты перед расставанием.

Наконец стюардесса пригласила пассажиров на посадку.

— Я буду скучать по тебе, — прошептала Джанин. — И молиться за тебя.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Раньше ты никогда этого не говорил.

— Никогда, — подтвердил он. — Никогда и никому. Ладно, женщина, иди уже, пока я глупостей не натворил.

Джанин, в белой блузке и ярко-желтой юбке, стояла последней в растянувшейся очереди к трапу старенького «вискаунта». На вершине трапа она оглянулась, прикрывая глаза от солнца, и, найдя в толпе Роланда, с улыбкой помахала ему, прежде чем скрыться в самолете. Дверь закрылась, трап отъехал, загудели турбовинтовые двигатели «роллс-ройс-дарт», и серебристый «вискаунт» с эмблемой летящего сокола Зимбабве на хвосте вырулил на старт.

Получив разрешение на взлет, самолет тяжело пробежал по взлетной полосе, медленно поднялся в воздух и лег на курс к югу, по направлению к Булавайо. Роланд вернулся в здание аэропорта. Предъявив охраннику пропуск, он вошел в контрольно-диспетчерский пункт.

— Чем могу служить, господин полковник? — спросил помощник диспетчера.

— За мной должен прибыть вертолет из Уанки…

— А, так вы полковник Баллантайн! Да, мы ведем вашу птичку. Они взлетели двенадцать минут назад и будут здесь через час десять.

Пока Роланд разговаривал с помощником, диспетчер давал указания пилоту вылетающего «вискаунта»:

— Набор высоты без ограничений до пятнадцати тысяч футов. Передаю вас диспетчеру в Булавайо, частота сто восемнадцать запятая шесть. Мягкой посадки!

— Вас понял. Набор высоты без ограничений до пятнадцати… — Спокойный, почти скучающий голос пилота вдруг оборвался, несколько секунд в динамике потрескивали помехи.

Летчик снова заговорил — так напряженно, что Роланд резко обернулся, подошел к сидевшему за пультом управления диспетчеру и, вцепившись в спинку стула, поднял взгляд в небо.

Сквозь стеклянную панель от пола до потолка розовели на закате высокие кучевые облака, обещая хорошую погоду. «Вискаунт» был где-то на юге, за пределами видимости. С искаженным от ярости и страха лицом Роланд слушал хриплый голос пилота, доносящийся из динамика.

Переносной зенитно-ракетный комплекс под названием ПЗРК-7 мало чем отличался от противотанковых гранатометов времен Второй мировой войны и выглядел весьма незамысловато: почти как пятифутовый отрезок обычной канализационной трубы, только задний конец расширялся, переходя в воронку. ПЗРК уравновешивался на подставке, которая ставилась на плечо зенитчика, к верхней части пусковой трубы крепилось небольшое устройство наведения на цель, похожее на портативный радиоприемник.

Зенитный расчет состоял из двух человек: заряжающего и стрелка. Заряжающий вставлял ракету в пусковую трубу так, чтобы стабилизаторы вошли в пазы, и проталкивал ее вперед до упора, замыкая электрические контакты на ободе головки. Снаряд весил чуть меньше десяти килограммов и имел характерную форму ракеты — лишь на передней части обтекателя виднелся непрозрачный стеклянный глаз инфракрасного датчика. Стабилизаторы могли поворачиваться, позволяя ракете изменять курс и преследовать движущуюся цель. Стрелок закреплял пусковую трубу на плече, надевал наушники и включал источник питания. В наушниках раздавался сигнал, предупреждающий о появлении цели, — требовалось отрегулировать чувствительность датчика выше уровня фонового инфракрасного излучения, и тогда звук прекращался.

С заряженным и готовым к стрельбе ПЗРК зенитчик наводил прицел на цель. Стоило датчику обнаружить источник инфракрасного излучения, как в наушниках раздавался сигнал и на датчике загоралась крохотная красная лампочка, подтверждая готовность к выстрелу. Оставалось только нажать на спусковой крючок — такой же, как на обычном пистолете, — и ракета начинала безжалостное преследование, самостоятельно изменяя курс и точно повторяя все маневры заданной цели.

Тунгата Зебиве четыре дня держал свой отряд наготове. С собой он взял восемь человек — тщательно отобранных, бывалых бойцов, доказавших мужество и решимость и, самое главное, достаточно умных, чтобы в случае необходимости действовать самостоятельно. Каждый из них умел пользоваться ПЗРК, выполняя как функции заряжающего, так и зенитчика. Каждый, помимо «Калашникова» и обычного набора гранат и мин, нес одну ракету. Любые два бойца отряда могли осуществить атаку и знали, что именно следует делать.

Траектория взлета воздушного судна в аэропорту Виктория-Фоллс зависела от направления ветра. Скорость ветра определяла высоту полета на заданной точке маршрута и параметры первого разворота, когда самолет ложился на курс. К счастью, расчеты Тунгаты упрощались постоянством ветра: все четыре дня ветер дул в основном с северо-востока с постоянной скоростью в пятнадцать узлов.

Тунгата выбрал заросший лесом холмик, где деревья росли густо и давали надежное укрытие, и в то же время их кроны не смыкались над головой сплошным покровом, мешая наблюдать за небом. Ранним утром, до того как знойное марево и поднятая в воздух пыль застилали северный горизонт, с вершины холма можно было разглядеть серебристое облако брызг над водопадом Виктория.

Каждый день отряд отрабатывал атаку. За полчаса до назначенного времени вылета самолета из Виктория-Фоллс в Булавайо Тунгата выводил людей на позиции: шестеро кольцом окружали вершину холма на случай внезапного нападения сил безопасности, оставшиеся трое готовились нанести удар.

Тунгата решил сам занять место зенитчика. Заряжающего и запасного заряжающего он выбрал за чуткий слух и острое зрение: на трех предыдущих тренировках они сумели услышать шум турбовинтовых моторов «вискаунта» через несколько минут после взлета — набирая высоту, самолет издавал характерный звук, помогающий различить крохотный крестообразный силуэт на фоне синего неба.

В первый день «вискаунт» пролетел почти над самым холмом на высоте не более восьми тысяч футов. Тунгата держал ПЗРК наведенным на цель, пока она не исчезла из виду. На второй день самолет поднялся примерно на ту же высоту, но прошел на пять миль к востоку от холма — на пределе дальности стрельбы. Звуковой сигнал системы наведения звенел тихо и прерывисто, красная лампочка нерешительно мигала. Тунгате пришлось признать, что атака скорее всего не удалась бы. На третий день «вискаунт» снова отклонился к востоку и прошел в трех милях от засады — на этот раз его удалось бы сбить, то есть, судя по всему, шансы на удачную атаку составляли примерно два к одному.

На четвертый день отряд занял позицию на пятнадцать минут раньше обычного. Чтобы проверить систему наведения, Тунгата навел ПЗРК на заходящее солнце — в наушниках раздался оглушительный вой, словно ракета пришла в восторг от такого мощного источника инфракрасного излучения. Тунгата отключил питание, и все выжидательно уставились в небо.

— Самолет опаздывает, — пробормотал заряжающий, посмотрев на часы.

Тунгата, начиная нервничать, злобно зашипел на помощника.

А вдруг рейс отложен или отменен? Может быть, произошла утечка информации и канка уже на пути к холму?

— Слышите? — вдруг сказал заряжающий.

Через несколько секунд Тунгата услышал отдаленное завывание двигателя, доносящееся с севера.

— Приготовиться! — скомандовал он и, уложив на плечо пусковую трубу, включил питание, потом еще раз проверил уровень звукового сигнала, хотя тот и был установлен заранее. — Заряжай!

Ракета вошла в пусковую трубу, и центр тяжести чуть сместился назад. Щелкнули, замыкаясь, электрические контакты.

— Заряжено! — доложил второй номер расчета, хлопнув Тунгату по плечу.

Тот повернулся влево-вправо, проверяя устойчивость.

— Нанси! — воскликнул заряжающий, показывая вверх. — Вот он!

Тунгата пригляделся и различил серебристую искорку — металл обшивки блеснул на солнце.

— Цель обнаружена! — подтвердил он.

Оба заряжающих бесшумно отошли в сторону, чтобы не попасть под струю выхлопа.

Крошечная точка быстро увеличивалась в размерах: самолет должен был пройти менее чем в полумиле к западу от холма и на тысячу футов ниже, чем в предыдущие дни, — место для засады оказалось выбрано весьма удачно. Тунгата поймал «вискаунт» в перекрестие прицела, и ПЗРК кровожадно завыл, будто стая голодных волков в полнолуние: датчик почуял горячую струю выхлопных газов из двигателя. Лампочка на прицеле загорелась красным глазом циклопа, и Тунгата потянул спусковой крючок.

Раздался оглушительный свист, но отдача неожиданно слабо ударила в плечо: струя газов вырвалась наружу из воронкообразного отверстия в нижней части пусковой трубы. На доли секунды Тунгата оказался в клубах пыли и дыма, которые быстро развеялись. Серебристая ракета взлетела в синее небо, оставляя позади перистый след выхлопа. Как сокол, выпущенный охотником и набирающий высоту, чтобы упасть на добычу сверху, снаряд летел с невероятной скоростью, исчезая прямо на глазах, — доносился лишь приглушенный рокот реактивного двигателя.

Тунгата знал, что запустить вторую ракету они не успеют: за время, необходимое на перезарядку, «вискаунт» уйдет за пределы зоны поражения. Оставалось только смотреть на крохотную серебристую точку самолета, считая мучительно растягивающиеся секунды.

Внезапная вспышка окутала «вискаунт» белым облаком, самолет качнуло, потом он снова выровнялся. Через несколько мгновений, подтверждая увиденное, послышался звук взрыва, и Тунгата Зебиве хрипло завопил от радости.

На его глазах «вискаунт» пошел на разворот, и вдруг от левого крыла оторвалось что-то большое и черное. Самолет резко нырнул, вой двигателя перешел в пронзительный визг.

Роланд Баллантайн замер, с беспомощной яростью глядя в закатное небо сквозь окно от пола до потолка и слушая напряженные переговоры диспетчера с пилотом.

— Мэйдэй, мэйдэй, мэйдэй! Я — «дискаунт» семьсот восемьдесят два, Вышка, вы меня слышите?

— «Вискаунт» семьсот восемьдесят два, что у вас за проблемы?

— Попадание ракеты в гондолу левого двигателя. Двигатель заглох.

— «Вискаунт» семьсот восемьдесят два, вы уверены, что это ракета?

— Черт вас побери! — разозлился пилот. — Я летал во Вьетнаме и прекрасно знаю, как выглядит попадание ракеты земля — воздух! Я включил систему пожаротушения, ситуация пока под контролем. Начинаю разворот на сто восемьдесят градусов!

— «Вискаунт» семьсот восемьдесят два, аварийные службы будут наготове. Ваши координаты?

— Мы в восьмидесяти морских милях… — Пилот осекся. — Господи Боже! Левый двигатель отвалился…

В диспетчерской повисло молчание: все замерли в безмолвной агонии, зная, что летчик отчаянно пытается сохранить управление искалеченной машиной, преодолеть асимметричность односторонней тяги, грозящую увести самолет в смертельный штопор, и компенсировать неравномерное распределение веса корпуса, возникшее в результате потери двигателя.

Наконец в динамике затрещало и захрипело.

— Теряем высоту со скоростью три тысячи футов в минуту. Слишком быстро! Я не могу удержать машину… Мы падаем! Деревья, сплошные деревья! Конец! Мамочка, это конец!..

Радио замолчало.

Роланд подскочил к помощнику диспетчера.

— Где спасательные вертолеты? — рявкнул он.

— В радиусе трехсот миль есть один-единственный вертолет — ваш собственный, направляющийся сюда из Уанки.

— Вы уверены, что других нет?

— Все вертолеты забрали для спецоперации в горах Вумба, в этом районе остался только ваш.

— Дайте мне связь с пилотом!

Роланд выхватил микрофон из рук помощника.

— Говорит Баллантайн. Мы потеряли «вискаунт», на борту сорок шесть человек, включая экипаж.

— Я слышал ваши переговоры, — ответил пилот вертолета.

— Вы — единственные, кто может вылететь на помощь. Расчетное время прибытия?

— Пятьдесят минут.

— Кто на борту?

— Старшина Гонделе и десять рядовых.

По возвращении в Уанки Роланд собирался провести учебные ночные прыжки с парашютом, так что Гонделе с его ребятами уже были в полной боевой выкладке и прихватили с собой снаряжение для полковника.

— Жду вас налетном поле. С собой возьмем врача, — решил Роланд. — Гепард-один остается на связи.

Джанин Баллантайн сидела в предпоследнем ряду по левому борту. Соседнее место у окна занимала девочка-подросток со скобками на зубах и собранными в два хвостика волосами — ее родители расположились в следующем ряду.

— А вы были на крокодильей ферме? — спросила девочка.

— Нет, не довелось, — призналась Джанин.

— У них там есть огромный крокодил, пять метров длиной! Его зовут Большой Босс! — продолжала болтать девочка.

«Вискаунт» набрал высоту, и табло «Пристегнуть ремни» погасло. Из кресла за спиной Джанин поднялась стюардесса в синей форме и пошла по проходу.

Джанин посмотрела в иллюминатор противоположного борта, возле которого оставались два свободных места: через громадный красный шар заходящего солнца протянулась полоска фиолетового облака. Из бесконечного темно-зеленого моря леса кое-где выступали пятачки возвышенностей.

— Папа купил мне футболку с Большим Боссом! Только она в чемодане…

Раздался громкий треск, в иллюминаторах заклубилось белое облако, и самолет так резко дернуло, что ремень безопасности больно врезался в тело. Стюардессу швырнуло вверх, ударив о крышу кабины, и неестественно изогнутое тело, словно сломанная кукла, упало на спинку пустого сиденья. Пассажиры закричали и завизжали, девочка с пронзительным воплем отчаянно вцепилась в руку Джанин. Самолет накренился, плавно разворачиваясь, и вдруг нырнул носом вниз, болтаясь из стороны в сторону.

Ремень безопасности удержал Джанин в кресле, хотя ощущение было такое, будто несешься на сумасшедших американских горках. Она прижала девочку к себе, стараясь успокоить вопящего ребенка. В иллюминаторе горизонт вращался, как спицы колеса, вызывая тошноту. Несмотря на сильную болтанку, Джанин удалось сфокусироваться на серебристом крыле: на месте обтекаемой гондолы двигателя была рваная дыра, сквозь которую виднелся лес. Покореженное крыло изогнулось, гладкая металлическая обшивка собралась складками. Уши закладывало от резкого изменения давления, верхушки деревьев стремительно неслись навстречу.

Джанин оторвала девочку от себя и заставила уткнуться лицом в колени.

— Обхвати колени! Не поднимай голову! — велела она и сама поступила точно так же.

Самолет рухнул в лес, раздался оглушительный треск, скрежет и хруст. Джанин безжалостно бросало из стороны в сторону, крутило и било летающими в воздухе обломками. Казалось, что это никогда не кончится. Крышу кабины сорвало, на мгновение Джанин ослепил солнечный свет, потом он померк, и что-то ударило ее в лодыжку. Несмотря на ужасающий шум, она ясно услышала треск сломанной кости — боль пронзила ногу, позвоночник и череп до самой макушки. Джанин закрутило, точно в водовороте, потом удар по затылку выбил искры из глаз, и она провалилась в звенящую темноту.

Придя в себя, Джанин обнаружила, что по-прежнему пристегнута ремнем безопасности, хотя и висит вниз головой. Лицо раздулось от прилива крови, перед глазами плыло, будто смотришь на знойное марево в пустыне. Голова раскалывалась, точно в середину лба кувалдой вбивали раскаленный гвоздь.

Джанин медленно повернулась и увидела, что сломанная нога свисает прямо перед лицом и вывернута пяткой вверх.

«Я никогда не смогу ходить», — подумала она, содрогнувшись от ужаса.

Джанин собралась отстегнуть ремень безопасности, но вовремя вспомнила о многочисленных случаях перелома шеи в результате падения вниз головой и просунула руку в подлокотник кресла. Она развернулась в воздухе, приземлилась на бедро сломанной ноги и потеряла сознание от невыносимой боли.

Должно быть, Джанин пролежала в забытьи несколько часов: в себя она пришла уже в сумерках. Стояла жуткая тишина. Джанин долго в недоумении смотрела на траву, стволы деревьев и песчаную почву, прежде чем вспомнила, что произошло. Подняв взгляд, она увидела, что от самолета осталась только хвостовая часть: «вискаунт» словно разрубили гигантской гильотиной прямо перед сиденьем Джанин. Девочка-соседка, пристегнутая ремнем безопасности, оставалась в своем кресле: руки безжизненно болтались, белокурые хвостики свисали к земле, глаза широко раскрыты, лицо искажено гримасой предсмертного ужаса.

Упираясь локтями и волоча сломанную ногу, Джанин выползла из-под обломков фюзеляжа, и ее захлестнула ледяная волна шока и тошноты. Желудок сжимало и выворачивало наизнанку. В конце концов Джанин настолько ослабела, что опять провалилась в беспамятство.

В тишине раздался неясный звук, который быстро нарастал, — рокот вертолета. Джанин посмотрела вверх, но небо закрывали кроны деревьев. Последние лучи солнца погасли, на землю стремительно опускалась ночь.

— Помогите! — закричала Джанин. — Я здесь! Помогите!

Вертолет пролетел где-то совсем близко — может быть, всего в нескольких сотнях метров, — затем рокот мотора стал удаляться и наконец затих.

«Костер! — подумала Джанин. — Нужно развести сигнальный костер!»

Она лихорадочно огляделась: совсем рядом лежало изломанное тело отца белокурой девочки. Джанин подползла к нему и легонько провела пальцем по закрытым векам — они не дрогнули. Она отпрянула и разрыдалась, потом все же нашла в себе силы обыскать карманы мертвеца — в куртке обнаружилась пластиковая зажигалка. С первой же попытки вспыхнуло веселое желтое пламя, и Джанин вновь зарыдала — на этот раз с облегчением.

Роланд Баллантайн сидел в кресле второго пилота, вглядываясь в сплошную чащу деревьев под брюхом вертолета. В такой темноте даже с высоты в двести футов лес казался аморфной массой, редкие прогалины выглядели бледными проплешинами. Однако и при дневном свете шансы обнаружить обломки «вискаунта» под покровом леса стремились к нулю. Конечно, не исключено, что часть крыла или хвоста могла повиснуть высоко над землей, где ее легко заметить, но рассчитывать на это не стоило. Поэтому они высматривали поврежденные верхушки деревьев, сломанные ветки и характерные белые пятна сорванной коры на стволах, а также случайный отблеск металла, дым или сигнальную ракету.

Начинало темнеть, и все же спасатели продолжали поиски, отчаянно и вопреки здравому смыслу надеясь увидеть вспышку света, факел или хотя бы костер.

Повернувшись к пилоту, Роланд приказал, перекрикивая шум двигателя:

— Включи посадочные огни!

— Бесполезно! — крикнул тот в ответ. — Они перегреются и сгорят через пять минут!

— Пусть светят одну минуту, потом ми нугу остывают. Попробуй так, — велел Роланд.

Пилот щелкнул выключателем, и лес внизу осветило жесткое бело-голубое сияние фосфорных ламп. Вертолет спустился еще ниже. Под деревьями сгустились непроницаемо-черные тени.

На прогалине вертолет захватил врасплох небольшое стадо слонов: залитые ослепительным светом громадные животные выглядели жуткими чудовищами. Через мгновение испуганные гиганты вновь погрузились в темноту.

Вертолет двигался зигзагами, прочесывая полосу леса, над которой должен был пролететь «вискаунт»: сто морских миль в длину и десять в ширину, то есть участок в тысячу квадратных миль. Уже совсем стемнело. Роланд посмотрел на светящийся циферблат наручных часов: девять вечера — прошло почти четыре часа с тех пор, как самолет упал. Если кто-то уцелел после падения, то теперь они умирают — от холода, шока, потери крови и внутренних повреждений. А здесь, в кабине вертолета, есть врач, двадцать кварт плазмы и одеяла — есть шанс выжить.

Роланд мрачно вглядывался в яркий круг белого света, пробегающий по верхушкам деревьев, будто луч прожектора по театральной сцене. Ледяное отчаяние постепенно сковывало тело и подтачивало решимость. Роланд знал, что Джанин где-то там, внизу, — близко, совсем близко, — но ничего не мог поделать.

Он изо всех сил ударил кулаком по металлическому борту. Боль от ободранных костяшек пронзила руку до самого плеча, но боль помогала бороться с онемением, и в ней Роланд вновь обрел источник ярости. Он лелеял в себе эту ярость, как человек, прикрывающий огонек свечи на ветру.

Посмотрев на часы, пилот выключил посадочные огни, чтобы лампы остыли. Наступившая после ослепительного сияния тьма казалась еще более непроницаемой. У Роланда зарябило в глазах, он на секунду опустил веки и поэтому не заметил крохотную тусклую вспышку, которая на долю секунды блеснула под сенью леса. Вертолет полетел дальше, прочесывая местность по заданному плану.

Джанин справилась с нелегкой задачей и собрала кучку сухой травы и веточек для сигнального костра: пришлось ползать задом наперед на ягодицах, отталкиваясь руками от земли и волоча сломанную ногу за собой. Когда нога застревала или поворачивалась на неровностях почвы, Джанин едва не теряла сознание от боли.

Приготовив хворост, она положила рядом пластиковую зажигалку и прилегла отдохнуть. Ночной холод почти сразу же проник под тонкую одежду, и Джанин задрожала всем телом. Огромным усилием воли она заставила себя вернуться к разбитому «вискаунту». В наступающей темноте еще виднелись обломки металла, разбросанный багаж и мертвые тела — след, оставленный в чаше носовой частью самолета, хотя сам фюзеляж отнесло куда-то дальше.

— Есть кто живой? — крикнула Джанин. — Кто-нибудь меня слышит?

Ночь ответила молчанием.

Более легкая хвостовая часть самолета, где сидела Джанин, должно быть, врезалась в одно из больших деревьев, и ее словно ножом отрезало. Внезапный удар переломал шеи пассажирам — Джанин спасло только то, что она склонилась вперед, уткнувшись лицом в колени.

Стараясь не смотреть на висящую в перевернутом кресле девочку, Джанин приподнялась и заглянула внутрь разбитого хвостового отсека: из раскрытых шкафчиков на кухне высыпались одеяла, консервы и напитки — целое сокровище. Она дюйм за дюймом подползла туда. Шерстяное одеяло на плечах принесло блаженное тепло, две банки лимонада утолили жажду. Покопавшись в разбросанном содержимом, Джанин обнаружила аптечку первой помощи и, кое-как наложив на сломанную ногу шину, почувствовала себя гораздо лучше. В аптечке нашлись также одноразовые шприцы и ампулы с морфием. Возможность избавиться от невыносимой боли была невероятно соблазнительна, но Джанин знала, что ей предстоит пережить долгие ночные часы, а вызванные лекарством сонливость и замедленная реакция могут стоить жизни. Она все еще боролась с искушением забыться, когда снова раздался быстро приближающийся гул вертолета.

Джанин уронила шприц и неловко спрыгнула на землю с высоты трех футов — острая боль в ноге заставила замереть на месте. Рокот двигателя и свист рассекаемого лопастями воздуха надвигались.

Закусив губу до крови, Джанин вцепилась пальцами в землю и поползла к сложенной кучке хвороста. Вертолет ревел прямо над головой, и в небе над лесом горело бело-голубое зарево. Чиркнув зажигалкой, Джанин поднесла крохотное пламя к сухой траве, и та мгновенно вспыхнула.

Джанин подняла лицо к небу: в свете костра и посадочных огней было видно, что ее щеки измазаны грязью и засохшей кровью из пореза на голове, из-под распухших век текли слезы боли и надежды.

— Пожалуйста! — взмолилась она. — Боже милосердный, пожалуйста, сделай так, чтобы меня заметили!

Посадочные огни приближались, ослепляя ярким сиянием, — и вдруг погасли. Темнота будто дубиной по голове ударила. Рокот двигателей раздавался прямо над головой, Джанин чувствовала поднятый вращением винтов поток воздуха. На мгновение черный, вытянутый, как у акулы, силуэт закрыл звезды — и пропал. Рев мотора затих в отдалении.

— Вернитесь! Не оставляйте меня! Вернитесь! — в отчаянии завопила Джанин.

Истерические нотки в голосе заставили ее очнуться. Она прикусила пальцы, заглушая крик, но безудержные рыдания сотрясали тело, а ледяное отчаяние сделало ночной холод совершенно невыносимым.

Джанин подползла поближе к огню. Хвороста удалось собрать совсем немного, костер скоро погаснет, и все же ненадолго веселые языки пламени стали источником тепла и утешения, помогая Джанин взять себя в руки. Она в последний раз всхлипнула, потом проглотила слезы и, закрыв глаза, медленно сосчитала до десяти.

Ей полегчало, и она открыла глаза: с другой стороны костра виднелась пара ботинок. Подняв взгляд, Джанин различила в темноте силуэт высокого мужчины. В отблесках пламени она увидела лицо незнакомца: он смотрел на нее с каким-то непонятным выражением — возможно, это было сострадание.

— Слава Тебе, Господи! — прошептала Джанин и поползла к мужчине. — Слава Богу!.. Помогите мне, — хрипло выдавила она. — У меня сломана нога.

С вершины холма Тунгата Зебиве смотрел, как подбитый самолет падает с неба, точно подстреленная утка. Он отбросил ПЗРК в сторону и потряс поднятыми над головой кулаками.

— Получилось! — издал Тунгата победный вопль. — Они все сдохли!

На раскрасневшемся лице дико сверкали подернутые пеленой глаза — будто раскаленный шлак в домне.

За спиной Тунгаты его бойцы тоже потрясали оружием, охваченные, как и командир, божественным кровожадным безумием победителей, доставшимся в наследство от предков, которые окружали противника «рогами буйвола» и мчались в атаку, разя ассегаями.

На глазах Тунгаты и его людей «вискаунт» падал вниз, но в самый последний момент самолет вдруг вышел из смертельного штопора и несколько секунд летел почти горизонтально, а потом нырнул в зеленую чащу леса и мгновенно пропал из виду. Тем не менее упал он где-то недалеко: Тунгата различил еле слышный звук удара металлического корпуса о деревья и землю.

— Засеките направление! — очнулся Тунгата. — У кого компас? Возьмите азимут! — Он прикинул расстояние на глаз. — Миль шесть, пожалуй, до наступления темноты успеем.

От подножия холма отряд двинулся, построившись «копьем»: один бежал впереди, указывая дорогу и проверяя, нет ли засады, вооруженные бойцы прикрывали с флангов шеренгу тех, кто нес тяжелый груз. Шли быстро, почти бегом, легко покрывая семь километров в час. Тунгата возглавлял отряд, останавливаясь каждые пятнадцать минут, чтобы проверить по компасу направление, затем давал сигнал двигаться дальше.

В сгустившихся сумерках раздался рокот вертолета. Тунгата выбросил руку в сторону, подавая знак залечь в укрытие. Вертолет прошел в миле к востоку, и отряд побежал дальше. Через десять минут Тунгата снова остановился и подозвал к себе бойцов.

— Мы на месте, — тихо сказал он. — Самолет упал где-то поблизости.

Они огляделись: высокие изогнутые стволы, казалось, доставали до неба. Сквозь разрыв в кронах ярко сияла вечерняя звезда.

— Растянемся цепью, — приказал Тунгата, — и прочешем местность вдоль по азимуту.

— Товарищ комиссар, если мы слишком задержимся, то не успеем добраться до реки. Канка будут здесь с первыми лучами солнца, — робко сказал один из бойцов.

— Мы обязательно найдем разбитый самолет! — заявил Тунгата. — Даже не сомневайтесь. Для того мы все и затеяли, чтобы проложить след для канка. А теперь давайте искать.

Как стая волков, они бесшумно рыскали по лесу. Посвистываниями, похожими на крик козодоя, Тунгата задавал направление. В течение двадцати минут он вел отряд к югу, потом развернул цепь, и они пошли обратно, сгибаясь под тяжестью рюкзаков, но держа наготове автоматы.

Еще дважды Тунгата разворачивал отряд, минуты истекали одна за другой, а поиски ни к чему не приводили. Время перевалило за девять часов вечера. Тунгата понимал, что задерживаться в районе падения самолета опасно — боец был прав: с первыми лучами солнца с неба посыплются мстители.

«Потратим на поиски еще один час! — сказал он себе. — Всего час!»

С другой стороны, Тунгата не мог уйти, не оставив свежего следа для канка — ведь в этом-то и состоял замысел операции! Необходимо любой ценой заманить Баллантайна и его шакалов в тщательно подготовленную смертельную ловушку. А значит, необходимо найти обломки самолета и сделать там что-то, от чего канка взбесятся, потеряют рассудок и помчатся в погоню, невзирая на последствия.

Снова послышался пока еще отдаленный, но быстро приближающийся гул вертолета, верхушки деревьев осветило сияние посадочных огней. Тунгата подал знак спрятаться. Вертолет прошел в полукилометре от их укрытия, в ярком свете деревья отбрасывали странные тени, которые метались по лесу, точно призрачные беглецы.

Свет внезапно погас, перед глазами поплыли красные пятна. Рев двигателей стал затихать, и Тунгата свистнул, подавая знак идти дальше. Через пару сотен шагов он остановился, глубоко втягивая сырой холодный воздух.

Дым!

Сердце Тунгаты подпрыгнуло, он издал переливчатый птичий крик, предупреждая остальных об опасности, затем снял с плеч тяжелый рюкзак и тихонько опустил его на землю. Растянувшийся цепочкой отряд легко и бесшумно двинулся дальше. Впереди в темноте громоздился неясный силуэт. Посветив фонариком, Тунгата увидел лежавшую на боку носовую часть «вискаунта» — разбитую, с обломанными крыльями. Сквозь козырек кабины виднелись мертвые члены экипажа, все еще пристегнутые к своим креслам: на бескровных лицах стеклянно поблескивали широко раскрытые глаза.

Цепочка партизан быстро прочесывала просеку, оставленную в лесу рухнувшим самолетом. Повсюду валялись обломки, одежда из разбитого багажного отсека, газеты и книги, страницами которых шелестел ветерок. Мертвецы имели странно умиротворенный вид. Тунгата посветил фонариком в лицо пожилой седой женщины, распростертой на спине: на теле не видно никаких повреждений, руки расслабленно лежали вдоль тела, юбка скромно прикрывала колени. Вот только рот запал и сморщился, как у древней старухи: вставные челюсти вылетели от удара.

Тунгата пошел дальше. Его люди то и дело останавливались, проворно обыскивая одежду, сумочки и чемоданы. Тунгату не интересовали разбросанные вокруг трупы, ему был нужен живой человек — непременно живой!

— Дым, — прошептал он. — Ведь я же чувствовал дым!

И вдруг впереди, на самом краю прогалины, он заметил колеблющийся под ветерком огонек. Поставив переводчик «АК» на одиночные выстрелы, Тунгата перехватил автомат поудобнее и, держась в тени, внимательно осмотрел участок леса вокруг костра.

Возле огня, уткнувшись лицом в сгиб локтя и содрогаясь от рыданий, лежала женщина в тонкой желтой юбке, измазанной грязью и кровью. На ногу была наложена грубая шина. Женщина медленно подняла голову, глядя на Тунгату снизу вверх. В тусклом свете запавшие глаза чернели, словно глазницы черепа, бледное лицо, как и одежду, покрывали грязь и кровь.

— Слава Тебе, Господи! — всхлипнула женщина и поползла к Тунгате, волоча за собой сломанную ногу. — Слава Богу!.. Помогите мне! — Она говорила так хрипло и невнятно, что он едва разбирал слова. — У меня сломана нога. Пожалуйста, помогите! — Она схватила Тунгату за лодыжку. — Прошу вас…

Он присел рядом с ней на корточки.

— Как вас зовут?

Его голос прозвучал очень мягко, и она была тронута, но не могла собраться с мыслями, не в силах даже вспомнить свое имя.

Тунгата собрался встать. Испуганная женщина подумала, что он решил ее бросить, и отчаянно вцепилась в его руку.

— Пожалуйста, не уходите! Меня зовут… Джанин Баллантайн!

Он почти ласково потрепал ее по руке и улыбнулся.

Кровожадная, радостная улыбка насторожила Джанин. Она отдернула руку и привстала на колени, затравленно озираясь: в ночном сумраке проступали темные фигуры, на лицах поблескивали оскаленные в ухмылках зубы. Мужчины с автоматами в руках плотоядно уставились на Джанин.

— Вы!.. — поняла она. — Это вы!..

— Да, миссис Баллантайн, — тихо ответил Тунгата, вставая с корточек. — Это мы.

— Я отдаю ее вам, — заговорил он, обращаясь к своим людям. — Она ваша. Делайте с ней что хотите, только не убивайте — иначе поплатитесь собственной жизнью. Эта женщина нужна мне живой.

Двое мужчин вышли вперед и, схватив Джанин за руки, потащили прочь от костра, за разбитую хвостовую часть самолета. Остальные положили на землю оружие и пошли следом, пересмеиваясь, споря о порядке очереди и на ходу расстегивая одежду.

Поначалу доносящиеся из темноты крики звучали так пронзительно и душераздирающе, что Тунгата отвернулся и присел над костром, подбрасывая в него хворост, чтобы отвлечься. Вскоре вопли затихли, доносились лишь тихие рыдания и время от времени резкий вскрик, который тут же заглушали.

Так продолжалось долгое время, и Тунгата подавил первоначальное смятение. Страсть и похоть здесь вовсе ни при чем: это был акт насилия, дерзкая провокация смертельного врага. На войне как на войне, здесь нет места чувствам вины и сострадания — Тунгата вел себя как воин.

Один за другим его люди возвращались к костру, поправляя одежду. Почему-то они казались притихшими и странно подавленными.

— Уже закончили? — поднял взгляд Тунгата.

Один из партизан шевельнулся и привстал, вопросительно глядя на командира. Тот кивнул.

— Только побыстрее. До рассвета осталось всего восемь часов.

Во второй раз за обломки самолета направились не все, а когда они вернулись, Тунгата пошел туда сам.

Голая белая женщина лежала, свернувшись калачиком. Искусанными в кровавое месиво губами она бормотала что-то неразборчивое.

Тунгата присел рядом, обхватил ее лицо ладонями и повернул, заглядывая в глаза. Жена Баллантайна смотрела перепуганным взглядом раненого зверька — возможно, она уже потеряла рассудок. На всякий случай Тунгата заговорил медленно, словно с умственно отсталым ребенком:

— Скажи им, что меня зовут Тунгата Зебиве, Искатель того, что было украдено, Искатель справедливости и возмездия.

Он встал, и она попыталась откатиться прочь, но боль остановила ее. Женщина прижала руки к паху, и между пальцами брызнула струйка крови.

Тунгата отвернулся, подобрал брошенную на куст грязную желтую юбку и, сунув ее в карман, вернулся к костру.

— Лунгела! — сказал он. — Дело сделано, пора уходить!

В полночь пилот крикнул, обращаясь к Роланду Баллантайну:

— Бак почти пустой, нужно возвращаться! На аэродроме нас ждет заправщик!

Несколько мгновений Роланд молчал, будто не понимая, о чем речь. В зеленоватом свете приборной доски его лицо казалось бесстрастным, лишь глаза горели дикой яростью и губы сжались в тонкую линию.

— Тогда давай быстрее, — наконец сказал он. — И сразу же вернемся сюда.

Налетном поле их ждал Пол Хендерсон, врач отряда Баллантайна, чтобы сменить терапевта, которого Роланд в спешке прихватил с собой из Виктория-Фоллс.

Роланд отвел старшину Гонделе в сторону от остальных.

— Знать бы, куда ушли эти ублюдки, — пробормотал он. — Идут ли они на юг или возвращаются к реке? Попробуют ли воспользоваться бродами, и если да, то каким именно?

Эсау Гонделе понял, что командиру просто нужно выговориться, отвлечься от мыслей об ужасном зрелище, которое ожидало их под темным пологом леса.

— По воздуху мы их преследовать не сможем, — ответил старшина. — Лес слишком густой — они услышат нас издалека и спрячутся.

— Точно, вертолет для погони не годится, — согласился Роланд. — У террористов есть ПЗРК, и в небе они разнесут нас вдребезги. Вертушка — это верная смерть. Единственный выход — взять след и пойти за ними пешком.

— У них будет целая ночь, чтобы убраться подальше, — покачал бритой головой Эсау Гонделе.

— Кот никогда не удержится от искушения поиграть с мертвой птичкой, — возразил Роланд. — Возможно, они опьянели от крови и еще не ушли. У нас может быть шанс догнать их.

Заправщик попятился прочь от вертолета.

— К взлету готов! — крикнул пилот.

Все торопливо влезли внутрь, машина стремительно взмыла в небо и, не теряя времени на набор высоты, с ревом полетела над самыми верхушками деревьев.

Без десяти пять утра — солнце еще не встало над горизонтом, но уже достаточно рассвело, чтобы различать цвета, — внимание Роланда привлекла сломанная ветка: нижняя сторона листьев выделялась более светлым пятном на фоне листвы. Он хлопнул пилота по плечу, указывая влево. Вертолет резко развернулся в указанном направлении. В поле зрения показалось светлое пятнышко — свежий излом ствола. Вертолет завис в пятидесяти футах над обломанным деревом, и все вгляделись в море листвы: под кронами виднелось что-то белое.

— Спускайся! — велел Роланд пилоту.

Внизу показались обломки, мусор и мертвые тела.

— Вон там прогалина! — указал Роланд.

Вертолет стал снижаться, и с высоты пятнадцати футов бойцы выпрыгивали на землю, мгновенно рассыпаясь в оборонительную цепь. По приказу Роланда они короткими перебежками разбежались вокруг, готовые отразить нападение врага. Через несколько минут участок был прочесан.

— Кто-то мог уцелеть! — крикнул Роланд. — Ищите выживших!

Отряд двинулся по пробитой рухнувшим самолетом просеке. В утреннем свете перед ними предстало ужасное зрелище. Возле каждого тела один из бойцов останавливался, проверяя пульс, но живых не было, только застывшие мертвецы. Роланд подошел к носовой части самолета и заглянул в кабину: летчикам уже ничем не поможешь. Он повернул обратно, отчаянно выглядывая ярко-желтое пятно юбки Джанни.

— Полковник! — приглушенно окликнул его кто-то с края прогалины.

Роланд бросился туда — старшина Гонделе стоял возле разбитой хвостовой части «вискаунта».

— В чем дело? — резко спросил Роланд.

И тут он увидел Джанин.

Эсау Гонделе прикрыл обнаженную женщину синим одеялом, подобранным среди мусора. Она лежала, свернувшись, как спящий ребенок, и снаружи виднелась лишь встрепанная голова. Роланд опустился на колено и тихонько приподнял краешек одеяла: глаза Джанни распухли от синяков, искусанные губы превратились в сплошную рану. Сначала Роланд не узнал жену, а когда узнал, то решил, что она мертва. Он приложил ладонь к ее лицу — щека была влажная и теплая.

Джанни сквозь узкие щелочки распухших глаз посмотрела на Роланда. Тусклый, безжизненный взгляд испугал его гораздо сильнее синяков и ран. Потом взгляд ожил — в нем вспыхнул ужас. Джанин закричала, и в этом крике сквозило безумие.

— Милая! — Роланд поймал ее в объятия.

Она дико отбивалась, не переставая вопить и глядя остановившимся взглядом умалишенной. Из треснувших корочек на губах сочилась кровь.

— Доктор! Сюда! Скорее! — позвал Роланд, едва удерживая Джанин.

Она сбросила одеяло и, оставшись нагишом, брыкалась и царапалась.

Пол Хендерсон примчался, на ходу открывая сумку.

— Держите ее крепче! — Он наполнил шприц и протер кожу смоченной в спирте ваткой.

Прозрачное содержимое шприца вошло в плечо Джанин. Еще с минуту она кричала и отбивалась, потом постепенно затихла.

Врач взял ее из рук Роланда, положил на одеяло, расстеленное на земле, и кивнул молодому санитару. Тот раскрыл второе одеяло, используя его как ширму.

— Идите отсюда! — рявкнул Хендерсон на Роланда и приступил к осмотру пациентки.

Подобрав винтовку, Роланд, спотыкаясь, отошел за обломки самолета и привалился к борту. Хриплое судорожное дыхание потихоньку выровнялось, и он выпрямился.

— Господин полковник! Мы нашли след — ведущий сюда и уходящий отсюда, — доложил старшина Гонделе.

— Как давно они ушли?

— По крайней мере часов пять назад или даже раньше.

— Приготовьтесь к выступлению: мы пойдем за ними.

Роланд отвернулся: он еще не совсем овладел собой, и ему требовалось побыть одному.

Двое рядовых бегом принесли из вертолета желтые пластиковые носилки. Пол Хендерсон с помощью санитара осторожно положил Джанин на носилки, тщательно подоткнул края синего одеяла и закрепил ремни.

Пока санитар готовил капельницу с плазмой крови, доктор отвел Роланда в сторонку.

— Новости не очень хорошие, — тихо сказал он.

— Что с ней сделали? — спросил Роланд.

Услышав ответ, он стиснул приклад винтовки с такой силой, что руки задрожали, а мускулы на предплечьях выступили буграми под кожей.

— У нее внутреннее кровотечение, — закончил Хендерсон. — Я должен как можно быстрее доставить ее в больницу, где могут сделать необходимую операцию — ближайшая операционная находится в Булавайо.

— Возьмите вертолет, — резко приказал Роланд.

Солдаты бегом понесли носилки к вертолету. Рядом бежал санитар с капельницей в руках.

— Полковник, она в сознании, — обернулся к нему Хендерсон. — Если вы хотите…

Он недоговорил. Солдаты остановились возле люка, в нерешительности глядя на Роланда.

Превозмогая непонятное внутреннее сопротивление, он тяжело зашагал к вертолету.

Враг использовал его женщину, а женщина — это святое…

Сколько их было?

От этой мысли он споткнулся. Стиснув зубы, Роланд подошел к лежавшей на носилках Джанин. Над одеялом виднелось только лицо: чудовищно распухшее, с кровавым месивом вместо губ. Когда-то пышные волосы свалялись от грязи и высохшей крови.

Лекарство подействовало: из темно-фиолетовых глаз исчезло безумие, и Джанин осмысленно посмотрела на Роланда. Изувеченные губы беззвучно шевельнулись — преодолевая боль, она пыталась произнести его имя.

— Роланд!

Он не смог сдержать внезапно нахлынувшую волну отвращения.

Сколько человек ее взяли? Десяток? Больше?

Раньше она принадлежала ему одному, а теперь…

Он попытался справиться с чувствами, но его затошнило, на лбу выступила холодная испарина. Он хотел склониться над Джанин и поцеловать разбитое лицо — и не смог.

Роланд замер, не в силах ни двигаться, ни говорить, и вспыхнувшие было глаза Джанин постепенно погасли. Взгляд снова помутнел, она закрыла распухшие веки, и голова безжизненно перекатилась набок.

— Позаботьтесь о ней как следует, — хрипло пробормотал Роланд.

Носилки подняли в вертолет.

С искаженным от жалости и беспомощной злости лицом, Пол Хендерсон повернулся к полковнику и положил руку ему на плечо:

— Роли, она ведь не виновата…

— Еще одно слово, и я тебя убью! — глухо ответил Роланд с отвращением и ненавистью.

Пол Хендерсон отвернулся и влез в кабину. Роланд махнул пилоту, подавая сигнал на взлет. Большая неуклюжая машина с грохотом поднялась над землей. Он не стал смотреть, как вертолет взмыл в розовое зарево рассвета и повернул на юг.

— Старшина! — крикнул полковник Баллантайн. — Возьми след!

Они двигались стремительно — быстрее, чем позволяли правила безопасности, — и неутомимо, как бегуны-марафонцы. Отряд растянулся длинной цепочкой: в случае попадания в засаду хвост мог обойти нападающих с флангов и ударить по ним сзади, освобождая голову. Не прошло и часа, как полковник приказал выбросить из рюкзаков все лишнее, оставив лишь радиопередатчик, оружие, фляги с водой и аптечки. После этого бегущий впереди Роланд еще прибавил шагу.

Баллантайн и Гонделе по очереди вели отряд, каждый час меняясь местами. На каменистой почве они дважды теряли след, но каждый раз снова находили его с первой попытки: ясно видимые отпечатки шли прямо, не петляя. Вскоре удалось определить, что группа террористов состояла из девяти человек. Через два часа Роланд различал след каждого из них: у одного была трещина на левом каблуке, другой страдал плоскостопием, третий, судя по ширине шага больше метра, был высокого роста; остальные тоже обладали индивидуальными, хотя и менее заметными особенностями. Роланд знал каждого из них и жаждал настичь всех.

— Они направляются к бродам, — пропыхтел Эсау Гонделе, сменяя Роланда в роли ведущего. — Надо передать по радио, чтобы туда выслали патруль.

— Там двенадцать бродов на полосе длиной в сорок миль. Тут и тысячи человек не хватит! — отозвался Роланд.

На самом деле он хотел лично добраться до каждого из этих девяти. Гонделе понял это, глянув налицо командира.

На открытой полянке, заросшей золотистой травой, беглецы оставили целую полосу — стебли все еще были согнуты по направлению движения и по-другому отражали солнечный свет. По такому следу можно идти с закрытыми глазами. Эсау Гонделе вел отряд легкой рысью и видел, как стебли впереди распрямляются: террористы ЗИПРА были совсем близко — к полудню погоне удалось сократить разрыв по крайней мере на три часа.

«Мы можем догнать их до того, как они подойдут к реке! — подумал разгоряченный Эсау Гонделе. — Можем сами с ними справиться!»

Ему очень хотелось помчаться вперед изо всех сил, но он не поддался искушению: если прибавить шагу, то отряд скоро выдохнется, тогда как с этой скоростью они могли бежать сутки напролет.

В два часа дня следы пропали: на каменистом длинном взгорье отпечатков не оставалось. Эсау Гонделе замер, потеряв след, и остальные тоже остановились, приготовившись отражать атаку. Роланд подошел к старшине и присел сбоку, держась на достаточном расстоянии, чтобы противник не мог одной очередью срезать их обоих.

— Что тут у нас? — спросил Роланд, отмахиваясь от назойливых мушек, которые в поисках влаги стремились залезть в глаза и ноздри.

— Я думаю, они пошли прямо.

— С другой стороны, если они хотели повернуть, то лучшего места не найти, — ответил Роланд. Он вытер лицо рукавом, и жирная камуфляжная краска оставила грязное буро-зеленое пятно на ткани.

— Если проверять, есть ли следы на противоположном склоне холма, мы потеряем полчаса — тут километра три получается, — предупредил Гонделе.

— А если идти дальше вслепую-то можно вообще их не найти. — Роланд задумчиво оглядел деревья мопане на вершине взгорья. — Не нравится мне это, — наконец решил он. — Давай посмотрим на той стороне.

Вдвоем они обошли холм. Как и предупреждал Гонделе, они потеряли полчаса, а следа так и не нашли: беглецы явно куда-то свернули.

— Им ничего не оставалось, как идти по вершине холма. Вряд ли они направились на восток, уходя еще дальше от бродов… Пойдем на запад вслепую, — решил Роланд.

Они развернулись и прибавили шагу: надо было наверстать потерянные полчаса, да и отдохнуть немного успели.

Эсау Гонделе бежал по мягкой почве северного склона ниже каменистой вершины, высматривая место, где террористы снова повернули на север к реке — если, конечно, они вообще тут прошли.

Роланда грызли сомнения. Каменистая полоса протянулась слишком далеко вниз по южному склону: нельзя было настолько растягивать цепочку людей. Если террористы сделали круг или повернули на восток, спустившись по южному склону, то их след найти не удастся. При мысли, что они могут не догнать террористов, Роланд до боли стиснул челюсти, так что зубы чуть не раскрошились, и посмотрел на часы: отряд бежал вслепую уже сорок восемь минут…

Мысленно переводя время в пройденное расстояние, Роланд вдруг заметил две пары рябков, которые проворно махали крыльями, постепенно снижаясь, — по характерному полету сразу ясно, что собираются делать птицы.

— Они спускаются к воде! — воскликнул Роланд вслух и, проследив, куда направляются рябки, подал знак Эсау Гонделе.

Водоем оказался лужей двадцати метров в диаметре, оставшейся после сезона дождей. Большая ее часть превратилась в черную грязь, утоптанную стадами диких животных до консистенции пластилина. В грязи отчетливо виднелись девять пар человеческих отпечатков: цепочка следов шла прямо в центр, через лужу с мутной водой, и потом на север к реке.

След нашелся, и ненависть Роланда вспыхнула с новой силой.

— Осушите фляги! — приказал он.

Не имело смысла смешивать чистую питьевую воду с жижей кофейного цвета из лужи. Все жадно выпили остатки и передали фляги одному человеку, который наполнил их в центре впадины: на открытом месте Роланд не хотел рисковать людьми без необходимости.

К четырем часам дня отряд был готов возобновить преследование. По расчетам Роланда, до реки оставалось еще миль десять.

— Старшина, мы должны во что бы то ни стало помешать бандитам переправиться через реку, — тихо сказал он Эсау Гонделе. — Дальше идем на максимальной скорости.

Даже такие прекрасно тренированные люди, как бойцы отряда Баллантайна, с трудом удерживали заданный темп. Попав под удар террористов, они стали бы легкой добычей: их уничтожили бы прежде, чем они успели отдышаться, — однако до Казунгулы отряд добрался благополучно, никого не встретив на пути.

На осмотр местности ушли драгоценные минуты. Судя по следам на гравийном покрытии дороги, патруль проходил здесь часа четыре назад. Удалось также обнаружить место, где террористы перешли дорогу, хотя они и постарались уничтожить свои следы. Отряд Роланда наступал беглецам на пятки: участок песчаной почвы, где помочился один из террористов, был еще мокрым — влага не успела ни впитаться в землю, ни испариться на солнце. Перейдя дорогу, спецназовцы в любую минуту рисковали наткнуться на засаду, но вопреки голосу благоразумия Роланд приказал:

— Вперед на полной скорости! — Заметив промелькнувшую в глазах Эсау Гонделе тень, он добавил: — Я пойду первым, ты — за мной!

Роланд со всех ног летел вперед, перепрыгивая через низкие заросли колючего кустарника и надеясь, что первый залп удастся проскочить именно благодаря стремительности натиска. Он знал, что, даже если террористы его убьют, старшина и бойцы сами справятся. О выживании Роланд больше не думал: самое главное — настигнуть ублюдков и уничтожить их, как они уничтожили Джанин.

Тем не менее, заметив мелькнувшее впереди цветное пятно, Роланд с ходу плюхнулся животом на землю, откатившись в сторону, чтобы не попасть под выстрелы. Через мгновение он уже нашел пятно в перекрестие прицела и, слегка потянув за спусковой крючок, дал короткий залп. Отдача резко вдавила приклад винтовки в плечо, грохот выстрелов эхом раскатился вокруг — и наступила полная тишина. Ответный залп так и не прозвучал. Бойцы Роланда лежали в укрытии за его спиной, не открывая огня, потому что не видели целей.

«Оставайся на месте и прикрой меня!» — сделал знак Роланд старшине Гонделе, поднялся и побежал вперед, петляя и пригибаясь к земле. Возле кустарника он снова упал на землю: на колючих ветках над головой висело то самое цветное пятно, в которое он стрелял, — горячий ветерок развевал женскую юбку, ярко-желтую, заляпанную высохшей кровью и грязью.

Роланд сорвал юбку с колючек, смял в руках и прижался к ней лицом: от куска мягкой ткани по-прежнему исходил слабый аромат духов Джанин. Не соображая, что делает, Роланд вскочил на ноги и безрассудно помчался вперед, подстегиваемый ненавистью.

Впереди он увидел предупреждающие знаки, расставленные вдоль минного поля у реки. Маленькие красные черепа словно дразнили и насмехались. Роланд, не сбавляя скорости, пробежал мимо них на минное поле: никакие мины не смогли бы его остановить.

Что-то резко ударило под колени, и он рухнул на землю. Падение вышибло из него дух, но Роланд попытался вскочить на ноги. Эсау Гонделе набросился на командира и потащил его прочь от минного поля. Роланд вырывался из хватки старшины.

— Пусти меня! Я должен…

Эсау Гонделе высвободил правую руку и с размаху врезал полковнику по щеке. Г олова наполовину оглушенного Роланда мотнулась назад, старшина воспользовался временной беспомощностью командира и, заломив ему руку за спину, потащил подальше от минного поля.

— Придурок, из-за тебя мы бы все погибли! — рявкнул Эсау Гонделе, бросив Роланда на землю и не давая подняться. — Ты уже был на минном поле — еще один шаг, и…

Роланд смотрел на старшину непонимающим взглядом, точно проснувшись от кошмарного сна.

— Они перешли минное поле! — зашипел на него Эсау Гонделе. — Они оторвались. Все кончено — они ушли!

— Нет! — покачал головой Роланд. — Никуда они не ушли. Давай сюда радио. Мы не можем позволить им уйти!

Роланд воспользовался каналом сил безопасности, вызывая своих на частоте 129,7 МГц.

— Всем подразделениям, это Гепард-один. Кто-нибудь, отзовитесь! — тихо повторял он с отчаянием в голосе.

Мощность передатчика составляла всего четыре ватта, а до Виктория-Фоллс — не меньше тридцати миль, и в приемнике раздавался лишь треск помех. Роланд переключился на частоту 126,9 МГц диспетчерской службы аэропорта Виктория-Фоллс. Не получив ответа, он попробовал контрольно-диспетчерский пункт аэродрома.

— Вышка, это Гепард-один, отзовитесь.

На фоне помех из динамика раздался еле различимый голос:

— Гепард-один, говорит Вышка в Виктория-Фоллс, вы передаете на запрещенной частоте.

— Вышка, мы подразделение отряда Баллантайна и преследуем террористов.

— Гепард-один, вы преследуете банду, которая сбила «вискаунт»?

— Вышка, ответ утвердительный!

— Гепард-один, мы готовы оказать вам любую помощь.

— Мне нужна вертушка, чтобы переправиться через минное поле. У вас есть свободная?

— Гепард-один, ответ отрицательный. Есть только самолет.

— Вышка, ждите, я вас вызову.

Роланд опустил микрофон и задумчиво уставился на минное поле: всего лишь узкая полоска земли, которую можно пересечь за двадцать секунд, но с таким же успехом она могла быть шириной с Сахару.

— Если за нами пришлют машину, то можно вылететь из Виктория-Фоллс и десантироваться на противоположный берег, — предложил Эсау Гонделе.

— Не пойдет: на это потребуется часа два… — Роланд осекся. — Ну конечно же! Как я раньше не подумал! — Он торопливо нажал кнопку на микрофоне: — Вышка, это Гепард-один.

— Гепард-один, вас слышу.

— В отеле «Виктория-Фоллс» остановился полицейский механик по вооружению, сержант Крейг Меллоу. Как можно скорее десантируйте его сюда — он проведет нас через минное поле. Позвоните в гостиницу.

— Гепард-один, оставайтесь на связи.

Слабый шепот из динамика затих. Роланд и Эсау Гонделе лежали на солнце, сжигаемые зноем и ненавистью.

— Гепард-один, мы связались с Меллоу. Он уже на пути к вам. Его доставит серебристый «бичкрафт-барон» с опознавательными знаками RUAC. Дайте ваши координаты и опознавательный сигнал.

— Вышка, мы на минном поле, примерно в тридцати милях выше водопада. Сигналом будет белая фосфорная граната.

— Гепард-один, вас понял. Опознавательный знак — белый дым. Ввиду возможной опасности ракетного обстрела самолет сможет пройти над вами всего один раз. Ждите десант через двадцать минут.

— Вышка, скоро стемнеет. Передайте им, пусть поторопятся, а то эти ублюдки уйдут!

С неба донесся слабый рокот двухмоторного самолета. Роланд положил ладонь на плечо Эсау Гонделе, державшего в руках винтовку «ФН» с подствольным гранатометом.

— Готов?

Рокот двигателей быстро нарастал. Роланд привстал на колени, пристально глядя на восток. Заметив блеснувшее над верхушками деревьев серебристое пятнышко, он хлопнул Эсау Гонделе по плечу:

— Давай!

Громыхнул холостой выстрел, граната взмыла вверх по плавной параболе — в сторону дороги на Казунгулу. Маленький двухмоторный самолет повернул к столбу белого дыма, заклубившегося над выжженным солнцем лесом.

На месте снятой пассажирской дверцы над крылом зияло квадратное отверстие, в котором сидела на корточках знакомая нескладная фигура, перехваченная парашютными ремнями. Одетый в шорты и обычные ботинки, Крейг тем не менее был в шлеме и защитных очках парашютиста.

«Бичкрафт» летел низко — пожалуй, даже слишком низко, и Роланд заволновался: Малыш ведь не спецназовец. Конечно, он совершил положенные восемь прыжков и заработал значок парашютиста, но это были стандартные прыжки с четырех тысяч футов, а сейчас самолет летел едва в двухстах футах над верхушками деревьев: пилот не собирался рисковать на случай применения ПЗРК террористами.

— Сделай второй заход! — закричал Роланд. — Поднимись повыше!

Он поднял скрещенные руки над головой, давая знак попробовать еще раз, но в этот момент обдуваемая потоком воздуха фигура в люке нырнула с крыла головой вниз. Хвост самолета словно ударил человека по спине; из набирающей скорость машины, будто пуповина младенца, потянулся вытяжной трос.

Крейг камнем летел на землю, и у Роланда екнуло сердце. Внезапно парашют раскрылся, донесся щелчок, похожий на удар бича, и Крейга дернуло вверх. На мгновение он повис, напряженно выпрямившись и почти касаясь ногами земли, точно висельник на виселице. Потом он упал, перекатился на спину, высоко подняв сомкнутые ноги, и поднялся, стягивая с себя ремни и собирая раздувшийся шелковый купол.

Роланд облегченно выдохнул.

— Приведите его сюда! — приказал он.

Двое бойцов ухватили Крейга за руки и побежали, пригибаясь к земле.

— Малыш, переведи нас через минное поле! — заявил Роланд, едва Крейг упал на землю рядом с ним. — И как можно скорее!

— Роли, Джанин летела на «вискаунте»?

— Да, черт подери! Давай быстрее!

Крейг принялся вынимать из рюкзака щуп, бокорезы, липкую ленту разных цветов, рулетку и компас.

— Она жива? — Крейг был не в силах взглянуть на Роланда и задрожат, услышав ответ.

— Жива, но в очень тяжелом состоянии…

— Ох, слава Богу! — прошептал Крейг.

Роланд внимательно вгляделся в его лицо.

— Малыш, а я и не подозревал, что ты к ней так неравнодушен.

— Ты никогда не отличался особой наблюдательностью! — Крейг поднял глаза и дерзко посмотрел на двоюродного брата. — Я полюбил ее с первого взгляда!

— Ладно, значит, ты не меньше меня хочешь добраться до этих ублюдков. Проведи нас на ту сторону, да побыстрее!

По сигналу полковника бойцы залегли вдоль края минного поля, держа противоположный берег реки под прицелом. Роланд повернулся к Крейгу:

— Готов?

Тот кивнул.

— Ты знаешь схему расположения мин?

— Будем надеяться.

— Давай, Малыш, вперед! — приказал Роланд.

Крейг встал, вышел на минное поле и принялся работать щупом и рулеткой.

Терпения Роланда хватило всего на пять минут.

— Черт подери, Малыш! У нас осталось два часа светлого времени суток! Долго ты еще возиться будешь?

Крейг даже не обернулся. Низко склонившись, он осторожно тыкал щупом почву. На рубашке между лопатками проступило темное пятно пота.

— Быстрее нельзя?

Сосредоточившись, словно хирург, пережимающий артерию, он перерезал растяжку осколочной мины и, сделав шаг вперед, положил рядом с ней кусочек цветной ленты — Крейг прокладывал нить жизни через лабиринт смерти.

Он вошел на минное поле в неудачном месте — на стыке двух схем минирования. Вообще-то следовало бы вернуться назад по собственным следам и начать все сначала с другой точки, но он потерял бы драгоценное время — возможно, целых двадцать минут.

— Крейг! Ну что ты там застрял! — крикнул Роланд. — Никак, в штаны наложил?

Крейга передернуло от такого обвинения. Следовало бы проверить, правильно ли он распознал схему: на расстоянии в двадцать четыре дюйма и под углом в тридцать градусов от последней найденной мины должен быть фугас. Однако на это потребовалось бы минуты две.

— Меллоу! Черт бы тебя побрал!— ударил по ушам окрик Роланда. — Чего стоишь? Давай быстрее!

Крейг собрался с духом: шанс на удачу — три к одному. Он сделал шаг вперед, постепенно перенося вес на левую ногу. Почва осталась твердой. Он сделал еще шаг, ставя правую ногу осторожно, словно кот, подбирающийся к птичке, — опять твердо. Теперь левая нога…

Капелька пота скатилась со лба в глаз, наполовину ослепив Крейга. Он сморгнул ее и сделал новый шаг вперед. Опять обошлось.

Справа должна быть осколочная мина. Крейг присел на дрожащих ногах.

Растяжки нет! Он неправильно прочитал схему! Он идет вслепую по минному полю и лишь случайно остался жив!..

Крейг заморгал — и вдруг с облегчением заметил едва видимый провод именно в том месте, где ему и следовало быть. Растяжка дрожала, туго натянутая, как и нервы Крейга.

Он протянул руку с зажатым в ней бокорезом и почти коснулся провода, но тут за спиной раздался голос Роланда:

— Сколько можно возиться…

Крейг вздрогнул, отдернув руку от смертоносной проволоки, и оглянулся: Роланд прошел на минное поле по цепочке цветных меток и присел на колено в одном шаге от Крейга, положив винтовку на бедро. С измазанным толстым слоем камуфляжной краски лицом Роланд Баллантайн походил на первобытного воина, чудовищного и кровожадного.

— Я и так иду с максимально возможной скоростью!

Крейг провел пальцем по бровям, выжимая тяжелые капли пота.

— А надо еще быстрее! — заявил Роланд. — Ты торчишь здесь уже двадцать минут, а прошел меньше двадцати шагов. С таким трусливым минером мы до темноты не успеем.

— Заткнись, черт возьми! — хрипло прошептал Крейг.

— Молодец, Малыш! — похвалил Роланд. — Давай, наберись злости! Злость заставит тебя драться!

Крейг протянул руку и перекусил растяжку — она звякнула, как легко задетая струна гитары.

— Ну же, Малыш! Быстрее! — Сзади, не умолкая ни на секунду, доносился монотонный голос Роланда. — Подумай об этих подонках, Малыш. Они где-то там, убегают прочь, как стая бешеных шакалов. А вдруг им удастся уйти?

Крейг шел вперед, с каждым шагом ступая все увереннее.

— Они убили всех, кто летел в самолете. Всех — мужчин, женщин, детей. Всех, кроме нее. — Роланд не стал произносить имя Джанни. — Ее оставили в живых. Когда я ее нашел, она не могла говорить, только кричала и отбивалась, как дикое животное.

Крейг замер и оглянулся, побелев как мел.

— Не останавливайся, Малыш. Иди вперед.

Склонившись, Крейг прощупал землю — фугас был на месте, именно там, где ему и полагалось быть. Короткими быстрыми шагами Крейг пошел между минами. Роланд не переставая нашептывал ему на ухо:

— Они изнасиловали ее, Малыш, — все они. Она сломала ногу при падении самолета, но их это не остановило. Они навалились на нее один за другим, как звери.

Крейг обнаружил, что бежит вперед по невидимому проходу, просто считая шаги, забыв про рулетку и компас. В конце безопасного прохода он упал на землю, лихорадочно тыкая почву щупом. Роланд не отставал.

— А потом они пошли по второму кругу, — шептал он. — На этот раз ее перевернули на живот и занялись содомией…

Крейг, всхлипывая, тыкал щупом, и вдруг руку пронзила боль: ударив изо всех сил, он попал по мине, лежавшей у самой поверхности. Крейг уронил щуп и принялся царапать землю ногтями — под тонким слоем почвы появилась округлая крышка фугаса размером со старомодную жестянку для сигарет. Вытащив мину, он отложил ее в сторону и пошел дальше, а Роланд все нашептывал ему на ухо:

— Они брали ее один за другим, Малыш. Все, кроме последнего. Тот во второй раз не смог и воткнул в нее штык.

— Роли, замолчи! Замолчи, ради Бога!

— Малыш, ты ведь сказал, что любишь ее, — тогда ради нее поторопись!

Крейг нашел второй фугас и, вытащив его, отбросил на минное поле.

Мина покатилась, подпрыгивая, будто резиновый мячик, и пропала в траве, не разорвавшись. Крейг рвался вперед, тыкая щупом в землю с такой силой, словно вонзал нож в сердца террористов. Он нашел третий фугас — последний в прямом углу прохода.

Теперь дорога была открыта до самого края минного поля, где должны стоять две осколочные мины. Крейг вскочил и помчался по проходу, ступая в каких-то дюймах от жуткой смерти. Он рыдал не переставая и почти ослеп от слез. Добравшись до края безопасной зоны, он остановился.

Растяжки. Нужно найти растяжки двух осколочных мин, и тогда отряд Роланда сможет пройти через минное поле.

— Молодец, Малыш! — раздался за спиной голос Роланда. — Молодец, ты провел нас на ту сторону.

Крейг переложил бокорез в правую руку и сделал еще один шаг.

Почва под ногой слегка подалась — едва заметно, будто он наступил на кротовую нору под землей и нора обвалилась.

«Здесь же не должно быть мины!» — удивился Крейг, и время вдруг растянулось.

Под тонким слоем песка приглушенно щелкнул детонатор, словно затвор фотоаппарата при съемке.

«Мина-сюрприз!» Время по-прежнему стояло на месте, и у Крейга была возможность подумать. «Сюда специально поставили дополнительную мину — не по схеме!»

После щелчка ничего больше не происходило, и Крейг воспрянул духом.

«Пронесло! Детонатор не сработал!»

И тут мина взорвалась прямо под ногой — по стопе будто с размаху врезали ломом.

Боли не было — резкий удар, от которого клацнули челюсти, прокусив попавший между ними язык.

Боли не было — взрывная волна разорвала барабанные перепонки, точно над ухом выстрелили из обоих стволов дробовика одновременно.

Боли не было — клубы пыли и дыма окутали лицо, и Крейга подбросило в воздух, как пушинку.

Он упал ничком, от удара вышибло дух, рот наполнился кровью из прокушенного языка. Глаза жгло от дыма и попавшей в них грязи.

Крейг протер глаза и увидел перед собой лицо Роланда — оно дрожало и расплывалось, словно мираж в пустыне. Губы Роланда двигались, но Крейг не мог разобрать ни слова: в ушах звенело от взрыва.

— Роли, все в порядке, — сказал Крейг, почти не слыша себя. — Со мной все в порядке.

Он оттолкнулся от земли и сел. На вытянутой вперед левой ноге внутренняя поверхность икры почернела, ее исполосовали рваные раны. Из-под шорт стекали струйки крови: осколки наверняка попали в ягодицы и нижнюю часть живота. Тем не менее ботинок остался на месте — Крейг попытался пошевелить ступней, и она ободряюще дернулась.

И все-таки что-то было не так. В ушах звенело, оглушенный Крейг соображал с трудом, но понимал, что произошло нечто ужасное.

До него не сразу дошло, что вместо правой ноги из штанины шорт торчал только короткий обрубок. Жар взрыва прижег открытую рану, и кожа стала бескровно белой, как после отморожения.

Крейг непонимающе смотрел на обрубок: что за странный оптический обман? Ведь он чувствует, что нога на месте! Ею даже можно двигать… Да, он чувствует, как нога двигается! Где же она?

— Роли… — Сквозь звон в ушах Крейг услышал истерические нотки в собственном голосе. — Роли, моя нога! Господи, моя нога! Ее нет!..

И тут наконец брызнула алая артериальная кровь, прорвавшись сквозь обожженные ткани.

— Роли, помоги мне!

Роланд присел на корточки над изувеченной ногой, повернувшись спиной к Крейгу и закрывая от него ужасное зрелище. Развернув парусиновую сумку с походной аптечкой, Роланд перетянул обрубок жгутом, остановил кровотечение, быстро и умело забинтовал ногу — ему явно не раз приходилось оказывать первую помощь.

Едва закончив, Роланд обернулся к Крейгу, вглядываясь в бледное, покрытое пылью и залитое потом лицо.

— Малыш, остались еще осколочные мины. Ты можешь их обезвредить? Ради нее, Малыш!

Крейг не ответил.

— Малыш, сделай это ради Джанин! — прошептал Роланд, помогая раненому приподняться. — Давай же, ну! Ради нее!

— Бокорез! — пробормотал Крейг, не сводя полного боли взгляда с пропитанной кровью повязки на культе. — Найди мой бокорез!

Роланд вложил инструмент ему в ладонь.

— Переверни меня на живот.

Роланд осторожно перевернул Крейга, и тот пополз вперед, отталкиваясь локтями от разрытой пыльной земли и волоча уцелевшую ногу через неглубокую впадину, оставленную взрывом фугаса.

Крейг остановился, протянул руку, и снова звякнула гитарная струна — бокорез перекусил первую растяжку. С огромным трудом, точно насекомое, раздавленное ногой садовника, Крейг подполз к самому краю минного поля. Левой рукой пришлось стиснуть правое запястье, чтобы хоть немного унять дрожь. Заливаясь слезами, он сжал пальцы, тонкий стальной провод со звоном лопнул, и Крейг уронил бокорез.

— Все, проход открыт, — всхлипнул он.

Роланд вытащил из-под рубашки висевший на шее свисток, коротко свистнул и махнул рукой:

— Пошли!

Солдаты бегом преодолели минное поле, строго выдерживая интервал в десять шагов и следуя по зигзагообразному проходу, помеченному цветной лентой. Добравшись до Крейга, они легко перепрыгивали через него и скрывались в лесу, рассыпаясь походным строем. Роланд на секунду задержался.

— Малыш, у меня слишком мало людей, с тобой оставить некого. — Он положил аптечку возле Крейга. — Здесь морфий, на случай если станет совсем худо.

Рядом с аптечкой он положил ручную гранату.

— Террористы могут добраться до тебя раньше, чем наши. Не дай им себя захватить. Граната — оружие грубое, но эффективное. — Роланд наклонился и поцеловал Крейга в лоб. — Благослови тебя Бог, Малыш! — сказал он и умчался, исчезнув в густых прибрежных зарослях у реки Замбези.

Крейг медленно опустил лицо на согнутую руку.

Боль наконец настигла его, точно голодный лев, набрасывающийся на добычу.

Комиссар Тунгата Зебиве сидел на дне окопа, слушая хриплый голос, доносящийся из портативного радио:

— Они прошли минное поле, спускаются к реке.

Наблюдатели комиссара прятались на северном берегу Замбези в тщательно подготовленных укрытиях, откуда хорошо просматривался противоположный берег и заросшие лесом островки в широком русле реки.

— Сколько их? — спросил в микрофон Тунгата.

— Пока неясно.

Тунгата понимал, что в наступающих сумерках невозможно подсчитать число людей по мелькающим в густых зарослях расплывчатым теням. Он посмотрел на солнце — пожалуй, до темноты осталось меньше часа. Тунгату вновь одолели сомнения, от которых он не мог избавиться с тех пор, как три часа назад перевел своих людей через реку.

А вдруг не получится заманить погоню на северный берег? Тогда уничтожение «вискаунта» и все прочие успехи не окажут нужного психологического давления на врага. Преследователей обязательно нужно было привести в заранее приготовленную ловушку. Тунгата взял с собой юбку женщины и оставил ее на краю минного поля именно с этой целью — завлечь родезийцев.

Однако ни один здравомыслящий командир не поведет маленький отряд через такую огромную реку, как Замбези, когда вот-вот наступит ночь, а на противоположном берегу — вражеская территория. Вдобавок численность противника неизвестна, и он наверняка имел возможность хорошо подготовиться к атаке.

Нельзя было рассчитывать, что преследователи сделают такую глупость, и все же Тунгата на это надеялся.

В основном действия родезийцев будут зависеть от того, кто ими командует. Приготовленная приманка сработает лишь для одного определенного человека: групповое изнасилование женщины и нанесение ей увечий, окровавленная юбка — все это по-настоящему подействует только на полковника Роланда Баллантайна.

Тунгата прикинул шансы на то, что именно Баллантайн вел отряд спецназа.

Агенты ЗИПРА подтвердили, что полковник останавливался в отеле. Женщина назвала себя Баллантайн. Спецназовцы были ближайшим подразделением сил безопасности в округе и наверняка первыми прибыли на место крушения — и возглавил их, конечно же, сам Баллантайн.

Получается, что шансы на успех задуманной операции довольно высоки.

Первое подтверждение того, что преследователи шли по пятам, пришло около четырех часов дня — с южного берега раздалась короткая автоматная очередь. В тот момент партизаны только что закончили переправу и лежали ничком, тяжело дыша, точно загнанные гончие. Тунгата похолодел, осознав, насколько близко подобрались преследователи, несмотря на то что партизаны опережали погоню на несколько часов и бежали изо всех сил. Если бы родезийцы появились на двадцать минут раньше, то застигли бы беглецов на минном поле — и Тунгата не питал иллюзий по поводу исхода схватки. Хотя он отобрал лучших людей среди бойцов ЗИПРА, до уровня спецназовцев им было далеко. На южном берегу партизаны не имели никаких шансов выжить, зато на северном получали значительное преимущество. Тунгата потратил десять дней на подготовку западни — при активном содействии замбийских вооруженных сил и полиции.

Радиопередатчик снова затрещал. Тунгата ответил на вызов.

Наблюдатель говорил тихо, словно боялся, что его слова услышат преследователи на другом берегу.

— Они не пытаются перейти реку — или ждут темноты, или вообще не придут.

— Нужно заставить их прийти! — прошептал Тунгата и сказал в микрофон: — Запустите сигнальную ракету!

— Оставайтесь на связи! — ответил наблюдатель.

Опустив микрофон, Тунгата выжидательно посмотрел в фиолетово-розовое вечернее небо.

Он шел на риск, но вся операция была рискованна — с того самого момента, как отряд партизан переправился через Замбези, захватив с собой ПЗРК.

Ракета взмыла в закатное зарево и в пятистах футах над землей взорвалась красным огненным шаром. Наблюдая за ее падением, Тунгата с такой силой стиснул в руке микрофон, что ногти вонзились в ладонь.

Выпущенная возле самой реки ракета либо заставит родезийцев прекратить погоню, либо, как надеялся Тунгата, близость добычи привлечет преследователей, как привлекает кошку все, что движется.

Тунгата ждал. Секунды тянулись невыносимо медленно.

Неужели приманка не сработала?

От этой мысли похолодело в груди и в душу закралось отчаяние.

В передатчике опять затрещало.

— Идут! — сдавленно сообщил наблюдатель.

Тунгата поспешно схватился за микрофон:

— Всем подразделениям. Не стрелять. Говорит комиссар Тунгата. Повторяю, не стрелять.

Он замолчал, охваченный облегчением и ужасом одновременно: как бы у кого из партизан в последний момент не сдали нервы. Западню окружали шестьсот человек — отряд канка следовало подавить численным превосходством. Тунгата собственными глазами видел, на что способен родезийский спецназ, и понимал, что на успех можно рассчитывать только при соотношении сил двадцать к одному, не меньше.

Набрать необходимое число партизан удалось, однако не все бойцы отличались стойкостью: среди них наверняка были малодушные, подверженные воздействию мистической ауры благоговейного ужаса, окружавшей легендарный отряд Баллантайна.

— Всем командирам подразделений, — повторял Тунгата, — не стрелять! Говорит комиссар Тунгата. Не стрелять!

Он опустил микрофон и в последний раз внимательно осмотрел подготовленную ловушку.

Река лежала в миле к югу — ее берег угадывался по зарослям более высоких деревьев: на фоне закатного неба виднелись силуэты изогнутых стволов золотистого фикуса, возвышались родезийские тики с обвитыми лианами ветками, а над ними — кроны изящных бутылочных пальм с остроконечными листьями. Сквозь такую чащу разглядеть реку было невозможно.

Лес внезапно обрывался на краю широкой прогалины: в сезон дождей, когда река Замбези выходит из берегов, лужайка посреди леса превращалась в мелкую заводь, заросшую водяными лилиями и тростником. Но теперь вода давно высохла, тростник пожелтел, лег на землю и уже не мог служить укрытием ни дичи, ни охотнику.

В течение десяти дней по краю поймы стоял лагерем огромный отряд, занятый сооружением окопов и позиций для минометов, и Тунгата очень старался, чтобы его люди ни в коем случае не выходили на илистое дно впадины: достаточно одному человеку наследить, и родезийцы заподозрят неладное. Котловину удалось сохранить в неприкосновенности: в грязи виднелись лишь отпечатки буйволов, водяных козлов пуку и оставленные три часа назад следы девяти человек — тех самых, которые шли от места крушения «вискаунта». Следы выходили из прибрежных зарослей и пересекали центр прогалины, ведя к поросшему лесом пригорку.

Радио загудело.

— Они добрались до середины реки, — прошептал наблюдатель.

Тунгата представил ряд темных голов над розовой от заката водой — словно ожерелье на бархатном корсаже.

— Сколько их? — спросил Тунгата.

— Двенадцать.

Тунгата расстроился: всего двенадцать? Он надеялся на большее. Помешкав мгновение, он спросил:

— С ними есть белый офицер?

«Баллантайн! — подумал Тунгата. — Наверняка это сам великий шакал».

— Они переправились, вошли в лес. Мы потеряли их из виду, — доложил наблюдатель.

Теперь вопрос в том, рискнут ли родезийцы пройти по открытой прогалине.

Тунгата навел бинокль на прибрежные заросли. Особым образом отшлифованные линзы со специальным покрытием усиливали каждый лучик света, но деревья и кусты под ними уже становились плохо различимы: солнце зашло, последние краски заката гасли, и в ночном небе загорались первые звезды.

— Они все еще в лесу, — раздался из динамика другой, более низкий и грубый голос наблюдателя на южной окраине поляны.

— Костер! — тихо приказал Тунгата в микрофон.

Через пару секунд на дальнем от реки краю прогалины между деревьями засветился желтый огонек. В бинокль Тунгата увидел, как перед костром прошел человек, создавая превосходную иллюзию мирного лагеря, где отдыхают измотанные бегством, ничего не подозревающие партизаны, которые почувствовали себя в безопасности и решили приготовить ужин.

Не слишком ли очевидна приманка? Не слишком ли он положился на слепую ярость преследователей?

Сомнения Тунгаты разрешились почти мгновенно.

— Они вышли из леса на поляну, — сказал хриплый голос из динамика.

Уже стемнело настолько, что на противоположном краю поляны ничего нельзя было различить даже в бинокль, и приходилось полагаться на донесения наблюдателей. Тунгата следил за секундной стрелкой на светящемся циферблате наручных часов. Поляна тянулась на полтора километра — на полной скорости родезийцы могут пересечь ее минуты за четыре.

Не сводя глаз с секундной стрелки, Тунгата заговорил в микрофон:

— Минометы, приготовиться к стрельбе осветительными снарядами!

— Минометы готовы!

Минутная стрелка завершила круг и пошла по второму.

— Минометы, огонь! — приказал Тунгата.

Из леса за его спиной раздались глухие удары трехдюймовых минометов и свист взлетающих в небо мин. В высшей точке траектории взорвались и повисли на крохотных парашютах осветительные снаряды, излучая резкое синеватое сияние. На прогалине стало светло, как на освещенном прожекторами стадионе. Посреди открытого пространства группа бегущих людей была захвачена врасплох и застыла под ослепительным светом, отбрасывая черные тени, плотные и тяжелые, как камень.

Спецназовцы мгновенно залегли — вот только укрыться было негде. Распластанные по земле тела выделялись на плоской поверхности бугорками. Впрочем, их почти сразу же скрыли густые клубы пыли и комья земли, взметнувшиеся вокруг.

Прогалину окружали шестьсот человек, и все они палили из автоматов по скорчившимся посреди открытого пространства фигурам. В непрерывном грохоте стрелкового оружия раздавались взрывы мин, и поднятые ими вихри пыли клубились в резком свете осветительных снарядов.

На прогалине не могло остаться ничего живого. Родезийцев давно должно было разорвать на куски пулями и осколками, но огонь продолжался, минута за минутой. Все новые и новые осветительные снаряды взмывали в небо, сияя ослепительным голубым светом.

Тунгата медленно осмотрел в бинокль клубящуюся завесу дыма и пыли. Не заметив никаких признаков жизни, он поднес микрофон к губам, собираясь отдать приказ о прекращении огня, — и вдруг перед окопом, всего в двухстах шагах от Тунгаты, из клубов пыли появились две призрачные фигуры.

По пояс в густом дыму минных разрывов, они бежали плечом к плечу, один черный, другой белый, и в ярком сиянии осветительных снарядов казались жуткими чудовищами. Громадный матабеле потерял каску, и круглая бритая голова отсвечивала, как пушечное ядро. Оскаленный в крике рот открывал белоснежные зубы, из глотки вырывался мощный рев, перекрывающий даже грохот оружия. Лицо белого покрывали коричневые и зеленые полосы камуфляжной краски, но сквозь изодранную куртку проступала бледная кожа груди и плеч.

Они бежали вперед, стреляя на ходу, и в Тунгате шевельнулся суеверный ужас, который он так презирал в своих бойцах: эти двое были словно заколдованы, и шквал огня не наносил им ни малейшего вреда.

— Убейте их! — невольно завопил Тунгата.

В ответ короткая очередь из винтовки «ФН» срезала верхушку насыпи перед окопом Тунгаты.

Он нырнул в траншею и помчался к ближайшему пулеметному гнезду.

— Целься как следует! — закричал Тунгата.

Пулеметчик дал длинную очередь, но двое спецназовцев по-прежнему бежали вперед, целые и невредимые.

Тунгата оттолкнул пулеметчика в сторону и занял его место. Бесконечно долгие секунды он внимательно вглядывался в перекрестие прицела, осторожно подправляя наводку ствола, и только потом выстрелил.

Громадный матабеле отлетел назад, будто сбитый машиной. Пули разорвали гиганта на части, как ураган разносит на куски соломенное чучело, и родезиец рухнул на землю.

Второй спецназовец продолжал бежать вперед, стреляя и выкрикивая неразборчивые проклятия. Тунгата навел пулемет на него, помедлил долю секунды, проверяя прицел, и отчетливо увидел сквозь прорехи в одежде белую кожу и устрашающе раскрашенное лицо.

Тунгата нажал на гашетку, тяжелый ствол задергался, потом механизм заело, и пулемет смолк.

Тунгата застыл на месте, охваченный суеверным ужасом: белый продолжал бежать. Винтовку он выронил, на одном плече зияла рана, рука беспомощно болталась, и все же родезиец стремительно приближался.

Вскочив на ноги, Тунгата выхватил из кобуры на поясе пистолет. Бегущий уже был в десяти шагах от окопа. Тунгата поднял «Токарев» и нажал на спусковой крючок — пуля ударила в обнаженную белую грудь. Родезиец упал на колени, не в силах двинуться, хотя и старался изо всех сил: он тянулся к врагу уцелевшей рукой, беззвучно раскрыв окровавленный рот.

Вблизи, несмотря на толстый слой камуфляжной краски, Тунгата узнал того самого человека, которого видел в незабываемую ночь в миссии Ками. Секунду противники смотрели друг другу в лицо, потом Роланд Баллантайн упал ничком.

Постепенно шквал огня над прогалиной затих. На негнущихся ногах Тунгата Зебиве вылез из окопа, подошел к упавшему родезийцу и ногой перевернул тело на спину — к его изумлению, веки Баллантайна дрогнули и медленно открылись. В резком свете осветительных снарядов зеленые глаза горели ненавистью.

Тунгата присел рядом с поверженным противником и тихо сказал по-английски:

— Полковник Баллантайн, я очень рад снова с вами встретиться.

Склонившись вперед, он приставил дуло «Токарева» к голове родезийца, в дюйме от уха, и выстрелил Роланду Баллантайну в висок.

Отделение спинальной травмы госпиталя Сент-Джайлс стало для Крейга убежищем, куда он с благодарностью скрылся от мира.

Крейгу Меллоу повезло гораздо больше, чем другим пациентам, — ему пришлось пережить лишь два путешествия подлинному, выкрашенному зеленой краской коридору: колесики каталки поскрипывали вразнобой, сверху склонялись закрытые хирургическими масками лица медсестер, двойные двери в конце коридора распахивались, и в ноздри ударяла вонь антисептиков и наркоза.

Во время первой операции хирурги сделали на культе толстую подушку из кожи, на которую можно будет надевать протез. Во второй раз они вытащили большую часть осколков, застрявших в паху, ягодицах и спине. Несмотря на все попытки найти какую-то физиологическую причину паралича нижних конечностей, врачи так ничего и не обнаружили.

Как и положено молодому здоровому организму, изувеченное тело быстро восстанавливалось после операций, однако протез из пластика и нержавеющей стали стоял возле кровати без дела, а руки Крейга наливались мускулами от постоянных упражнений. В просторном старом здании и в больничном саду Крейг быстро обнаружил укромные местечки. Большую часть дня он проводил в терапевтической мастерской, где работал, сидя в инвалидной коляске. Он полностью разобрал свой «лендровер», перебрал мотор, отшлифовал коленвал и расточил цилиндр, а также сменил управление на ручное и переделал водительское сиденье, чтобы легче было садиться в машину и выходить из нее только при помощи рук. За передним сиденьем вместо стойки для ружей Крейг сделал подставку для сложенной инвалидной коляски, потом перекрасил «лендровер» в темно-красный цвет.

Закончив переделку машины, он взялся вытачивать стальные и латунные детали для яхты, часами не отходя от токарного станка. Крейг обнаружил, что, если руки заняты, в голову не лезут воспоминания, и поэтому целиком сосредоточился на работе, вытачивая шедевры из дерева и металла.

По вечерам он читал и писал, но никогда не интересовался газетами и не смотрел телевизор в комнате отдыха, а также не участвовал в разговорах других пациентов о войне или в обсуждениях сложного процесса мирных переговоров, на который вначале возлагали огромные надежды и который так ни к чему и не привел.

Крейг всеми силами старался не замечать, что волки войны по-прежнему рыщут по стране.

Лишь ночью не было спасения. Обливаясь потом, Крейг снова оказывался на минном поле, в ушах неотвязно нашептывал голос Роли, в ночном небе ярко сияли осветительные снаряды, из-за реки доносился грохот выстрелов. Крейг с криком просыпался, и ночная медсестра озабоченно склонялась над ним.

— Успокойся, Крейг, тебе просто приснился дурной сон, — убаюкивающе шептала она. — Все прошло.

Ему написала тетушка Валери. Больше всего их с дядей Дугласом мучило то, что тело Роланда так и не нашли. Через источник в разведке сил безопасности до них дошла жуткая история о том, что изрешеченный пулями труп выставили напоказ в Замбии, где в учебных лагерях партизанам позволили плевать и мочиться на него, чтобы убедить их в смерти легендарного полковника. Потом тело бросили в выгребную яму в одном из лагерей.

Тетушка Валери надеялась, что Крейг поймет их с дядей Дугласом состояние: они не в силах посетить племянника в больнице, но если ему что-нибудь нужно, то стоит только написать им.

Зато Джонатан Баллантайн приезжал проведать Крейга каждую пятницу. Он сам вел свой древний серебристый «бентли» и всегда привозил корзинку с бутылкой джина и полудюжиной разных тоников. Дед и внук распивали бутылочку в укромном месте больничного сада. Мысли о настоящем причиняли старику не меньшую боль, чем Крейгу, и оба находили спасение в прошлом. Каждую неделю Баву привозил с собой какой-нибудь дневник из семейного архива, и они оживленно обсуждали давние события — Крейг старался выведать у старика все подробности о жизни в те времена.

Лишь дважды дед и внук нарушили негласный уговор не упоминать о настоящем.

— Баву, — однажды спросил Крейг, — а что с Джанин?

— После выписки из больницы Джанин отказалась от приглашения Дугласа и Валери жить с ними в Квинс-Линн. Насколько я знаю, она по-прежнему работает в музее.

На следующей неделе уже Баву помедлил, прежде чем сесть в «бентли».

— Когда убили Роли, я понял, что войну мы проиграем, — сказав он.

— Баву, ты действительно думаешь, что мы проиграем войну?

— Да, — ответил старик и уехал.

Сидя в инвалидной коляске, Крейг долго смотрел ему вслед.

После десяти месяцев лечения в госпитале Крейга направили на серию анализов, которые продолжались четыре дня. Его просвечивали рентгеном; втыкали в него электроды; проверяли остроту зрения и скорость реакции на различные раздражители; обследовали поверхность кожи, выявляя изменения температуры, показывающие нарушение иннервации, а напоследок сделали люмбальную пункцию и взяли на анализ спинномозговую жидкость.

Проснулся он весь в поту на промокших насквозь простынях.

На следующий день лечащий врач сказал ему:

— Крейг, вы просто молодец: анализы показали прекрасные результаты. Я решил назначить другой курс лечения и послать вас к доктору Дейвису.

Доктор Дейвис оказался молодым человеком с прямолинейной манерой разговора и неприятной привычкой смотреть в глаза собеседнику. Крейг почувствовал, что уютный кокон, который ему почти удалось свить вокруг себя, собираются разрушить, и моментально невзлюбил нового врача. Только проведя в его кабинете десять минут, Крейг понял, что попал к психиатру.

— Послушайте, доктор, я вовсе не псих.

— Разумеется, нет, Крейг, и все-таки вам не помешает небольшая помощь.

— Не нужна мне никакая помощь, я в полном порядке.

— Да, ваше тело и нервная система действительно в полном порядке, однако мы хотели бы выяснить причину паралича нижних конечностей.

— Тогда я могу сэкономить вам кучу времени. Причина очень простая: я не могу шевелить ни культяшкой, ни уцелевшей лапой, потому что наступил на фугасную мину и она разнесла мою ногу на кусочки, разбросав их по всей округе.

— Крейг, существует давно известное нарушение, которое раньше называли военным неврозом…

— Доктор, — оборвал его Крейг, — так вы говорите, со мной все в порядке?

— Ваши раны полностью зажили.

— Замечательно! Что ж мне никто об этом раньше не сказал?

Крейг вернулся в палату, за пять минут собрал свои книги и рукописи, потом подъехал на коляске к сверкающему свежей краской «лендроверу». Закинув чемодан в машину, он подтянулся и сел на водительское сиденье, погрузил инвалидную коляску в кузов и уехал к себе на яхту.

В мастерской госпиталя Крейг спроектировал и собрал систему блоков и ручных лебедок, позволяющую подниматься на борт яхты. Теперь же он с головой ушел в усовершенствование судна. Прежде всего Крейг установил поручни и нашил на штаны кожаные заплаты: это позволяло скользить по полу на ягодицах, хватаясь за поручни, и свободно передвигаться внутри яхты, на кокпите и на палубе. Затем он перестроил камбуз и туалет, опустил пониже койку и переделал штурманский стол. Во время работы Крейг ставил рядом стаканчик джина и включал магнитофон как можно громче: алкоголь и музыка помогали отогнать непрошеные воспоминания.

Яхта стала его крепостью. Раз в месяц он выбирался в город: получал пенсию в полицейском управлении, загружал багажник продуктами и пополнял запасы писчей бумаги.

В одну из таких поездок ему попалась подержанная пишущая машинка и самоучитель к ней. Прикрутив корпус машинки к штурманскому столу, чтобы она не упала даже в самый жестокий шторм, Крейг принялся превращать кучу исписанных тетрадок в аккуратную стопку отпечатанных листов. Со временем он наловчился печатать довольно быстро, и клавиши постукивали в такт музыке.

Неутомимый доктор Дейвис все же отыскал сбежавшего пациента.

— Доктор! — крикнул ему Крейг из кокпита. — Вы были правы: я настоящий псих и способен убить человека не моргнув глазом! На вашем месте я бы держался подальше от этой яхты!

После визита психиатра Крейг установил на трапе противовес, чтобы поднимать его на палубу. Трап опускался только для Баву, который приезжал по пятницам. Дед и внук пили джин и строили свой выдуманный мир, где могли спрятаться от мира настоящего.

Однажды Баву приехал во вторник. Крейг как раз возился на передней палубе, укрепляя мачту. Он раскрыл было рот для радостного приветствия, но когда старик выбрался из «бентли», Крейг осекся. Баву словно высох, превратившись в древнюю хрупкую мумию, как те, что выставлены в египетской коллекции Британского музея. Из «бентли» также вылез повар-матабеле, сорок лет проработавший в Кингс-Линн. Следуя указаниям Баву, он выгрузил из багажника два больших ящика и поставил их на подъемник.

Крейг поднял сначала ящики, потом Баву. Избегая смотреть деду в глаза, смущенный Крейг провел его в салон и налил по стаканчику джина.

Теперь Баву действительно выглядел дряхлым стариком: подслеповатые глаза слезились, нижняя челюсть расслабленно обвисла, он неразборчиво бормотал и шумно причмокивал. Джин пролился по подбородку на рубашку, а Баву этого даже не заметил.

Дед и внук долго сидели молча. Старик кивал сам себе, мямлил что-то и покряхтывал.

— Я привез твое наследство, — внезапно заговорил Баву. Тогда Крейг понял, что в ящиках лежит семейный архив, который он выторговал у деда. — Дугласу они все равно ни к чему.

— Спасибо, Баву.

— Я когда-нибудь рассказывал тебе, как мистер Родс держал меня на коленях?

Крейг сто раз слышал эту историю, но растерялся от столь неожиданной смены темы.

— Нет, не рассказывал. Я с удовольствием послушал бы.

— Это было на свадьбе в миссии Ками — наверное, году в девяносто пятом или девяносто шестом… — Баву сбивчиво бормотал минут десять, прежде чем окончательно потерял нить повествования и снова замолчал, глядя в стену.

Крейг наполнил джином опустевшие стаканы — и вдруг понял, что по щекам деда текут слезы.

— Баву, что стряслось? — забеспокоился Крейг, не в силах вынести ужасное зрелище.

— Разве ты не слышал новости? — спросил старик.

— Баву, ты ведь знаешь, я никогда не слушаю новости.

— Все кончено, мальчик мой. Все кончено… Мы проиграли. Смерть Роли, твое ранение, все наши потери и страдания, все было напрасно — мы проиграли войну. Все, за что мы боролись, за что боролись наши отцы, все, что мы завоевали и построили, — все потеряно. Мы потеряли все за столом переговоров в Ланкастер-хаус.

Плечи старика тихонько тряслись, по щекам бежали слезы. Крейг перебрался через салон и, подтянувшись, сел рядом следом, взяв его за руку. Рука Баву была тонкой, легкой и сухой, точно высохшие кости морской птицы.

Дед и внук сидели, держась за руки, словно испуганные дети в опустевшем доме.

В следующую пятницу Крейг встал рано и в предвкушении регулярного визита Баву навел порядок. Еще с вечера он приготовил полдюжины бутылок джина — будет чем утолить жажду. Он распечатал бутылку, поставил рядом с ней два отполированных до блеска стаканчика и тут же положил стопку в триста машинописных страниц.

«Пусть старик порадуется», — подумал Крейг.

Ему понадобился не один месяц, чтобы собраться с духом и сказать Баву, чем он занимается.

Теперь, когда он решил показать рукопись, Крейга охватили противоречивые эмоции: во-первых, он смертельно боялся, что его труды будут признаны бесполезными, что он потратил время на бессмысленное занятие и его надежды не оправдались; во-вторых, ему ужасно не хотелось, чтобы в созданный им на белых листах бумаги мир пришел кто-то посторонний — пусть даже это будет любимый дед.

«Ладно, надо же хоть кому-то показать», — утешил себя Крейг и потащился в туалет.

Сидя на химическом туалете, он заметил свое отражение в зеркале над раковиной. Впервые за много месяцев Крейг по-настоящему посмотрел на себя. Щеки покрывала недельная щетина, от джина под глазами набухли мешки. Во взгляде застыла боль и отражались ужасные воспоминания. Губы искривились, как у ребенка, который вот-вот расплачется.

Крейг побрился, потом сел под душ, наслаждаясь почти забытым ощущением горячей воды и мыльной пены. После душа он зачесал влажные волосы на лоб и ножницами подрезал их по линии бровей. Напоследок он вычистил зубы так, что десны закровоточили.

Надев чистую синюю рубашку, Крейг поднялся на палубу, опустил трап и уселся на солнышке в ожидании приезда Баву.

Он, должно быть, задремал и проснулся от шума мотора — вот только вместо тихого шелеста «бентли» слышался отчетливый рокот «фольксвагена-битл». Незнакомая грязно-зеленая машина остановилась под манговыми деревьями, из нее вышел столь же незнакомый водитель и нерешительно направился к яхте.

Это была пухленькая женщина неопределенного возраста, в который невзрачные девушки вступают годам к тридцати и который продолжается у них до старости. Она шла ссутулившись, будто пряча грудь и принадлежность к женскому полу. Мешковатая юбка облегала толстую талию, скромные туфли на низком каблуке мешали заметить удивительно изящные икры и лодыжки.

Даже под жарким утренним солнцем незнакомка обхватила себя руками, точно ей было холодно. Близорукие глаза вглядывались в тропинку сквозь стекла роговых очков, длинные тусклые волосы безжизненно спадали на глаза. Женщина подошла к яхте и посмотрела вверх, открывая нездорово полное лицо. Болезненно-бледную кожу покрывали прыщи, словно у подростка, живущего исключительно на чипсах и коле.

Женщина сняла роговые очки. По обеим сторонам носа остались красные вмятинки.

Огромные раскосые кошачьи глаза темно-фиолетового, почти черного, цвета невозможно было не узнать.

— Джани… — прошептал Крейг. — Господи, Джани, неужели это ты?.. — У него чуть сердце не разорвалось от жалости.

Джанин смахнула с лица тусклые волосы и опустила взгляд.

— Извини, что побеспокоила, — донесся еле слышный голос. — Я догадываюсь, как ты на меня теперь смотришь, но можно все-таки к тебе подняться?

— Конечно, Джани! Залезай! — Крейг придержал трап и застенчиво улыбнулся. Джанин поднялась на палубу. — Привет!

— Привет, Крейг.

— Извини, я бы с удовольствием встал, но придется тебе привыкнуть смотреть на меня сверху вниз.

— Да, — кивнула Джанин. — Я слышала, что с тобой случилось.

— Пойдем в салон. Баву должен приехать. Посидим, как в старые времена.

Джанин отвела глаза.

— Я смотрю, ты многое успел сделать.

— Яхта почти готова! — похвастался Крейг.

— Она у тебя настоящая красавица.

Джанин прошла в салон, и Крейг последовал за ней.

— Можно подождать Баву, — сказал он, вставляя кассету в магнитофон. Инстинктивно избегая Бетховена, Крейг выбрал Дебюсси. — А можно сразу хлопнуть по стаканчику. — Он криво улыбнулся, скрывая неловкость. — Честно говоря, мне бы не помешало.

Джанин уставилась на свой стакан, не прикасаясь к нему.

— Баву говорил, что ты по-прежнему работаешь в музее.

Она кивнула, и сердце Крейга сжалось от беспомощной жалости.

— Что-то Баву задерживается… — сказал он, не зная, как поддержать разговор.

— Крейг, у меня плохие новости. Не хотелось, чтобы ты услышал это это посторонних… — Джанин подняла взгляд. — Баву сегодня не приедет. Он больше никогда не приедет…

После долгого молчания Крейг тихо спросил:

— Когда это случилось?

— Вчера ночью, во сне. Сердце не выдержало.

— Да, — пробормотал Крейг. — Конечно, не выдержало. Его сердце было разбито.

— Похороны завтра днем в Кингс-Линн. Все тебя ждут. Если ты не против, поедем вместе.

Ночью погода изменилась: с юго-востока задул ветер и принес холодный мелкий дождь.

Старика похоронили рядом с женами, детьми и внуками на маленьком кладбище за холмом. Потоки дождя размывали груду красной почвы о зле свежей могилы, и казалось, что земля истекает кровью от смертельной раны.

После похорон Крейг и Джанин вернулись в Булавайо.

— Я живу все там же, — сказала Джанин, когда они проезжали через парк. — Подвези меня туда, если можно.

— Если я сейчас останусь один, то напьюсь вдребезги, — ответил Крейг. — Может, поедешь со мной на яхту? Хотя бы ненадолго? — В голосе прозвучали умоляющие нотки.

— Боюсь, что теперь я не очень общительна.

— Да и я тоже, — согласился Крейг. — Но ведь мы с тобой не чужие, верно?

Крейг приготовил кофе и принес в салон. Сидя напротив Джанин, он смотрел на нее, не в силах отвести глаза.

— Я, наверно, на чучело похожа, — вдруг сказала она.

Крейг растерялся.

— Для меня ты всегда будешь самой прекрасной женщиной.

— Крейг, разве тебе не говорили, что со мной случилось?

— Говорили.

— Тогда ты наверняка понимаешь, что я больше не женщина. Я никогда не смогу позволить мужчине — любому мужчине — прикоснуться ко мне.

— Я понимаю.

— Это одна из причин, почему я не общалась с тобой.

— А в чем состоят другие причины?

— В том, что ты не захочешь меня видеть и общаться со мной.

— Не понял…

Джанин съежилась и обхватила себя руками.

— Роли именно так это воспринял! — выпалила она. — После того, что они со мной сделали. Когда меня нашли на месте крушения, он все понял и не смог заставить себя ни прикоснуться ко мне, ни даже заговорить!

— Джани…

Она оборвала его:

— Все нормально, Крейг. Я рассказала об этом вовсе не для того, чтобы ты принялся отнекиваться. Я хочу, чтобы ты знал. Знал, что в этом смысле мне нечего предложить мужчине.

— Тогда и я могу сказать тебе, что мне больше нечего предложить женщине — в этом смысле.

В глазах Джанин промелькнула боль.

— О Господи! Крейг!.. Я не знала… Я думала, у тебя только нога…

— С другой стороны, я могу предложить дружбу и помощь, а также все остальное. — Он широко улыбнулся. — А еще стаканчик джина.

Джанни улыбнулась в ответ:

— Ты же вроде не хотел напиваться.

— Я не хотел напиться вдребезги, но надо ведь помянуть Баву. Ему бы это понравилось.

Они сидели напротив друг друга, болтая обо всем на свете. Постепенно джин подействовал на обоих, они расслабились, и к ним частично вернулось забытое ощущение близости.

Джанни объяснила, почему она не согласилась на предложение Дугласа и Валери жить в Квинс-Линн.

— Они смотрели на меня с такой жалостью, что я не могла забыть прошлое. Все равно что обречь себя на вечный траур.

Крейг рассказал про госпиталь и свой побег оттуда.

— Врачи считают, что у меня не с ногой проблемы, а с головой. Или они спятили, или я — и лично я предпочитаю первый вариант.

В холодильнике нашлось два бифштекса. Джанин готовила заправку для салата, Крейг жарил мясо и рассказывал, какие усовершенствования внес в конструкцию яхты.

— Можно ставить и убирать паруса, не выходя из кокпита! — хвастался Крейг. — Теперь я смогу в одиночку яхтой управлять! Жаль, что у меня никогда не будет такой возможности…

— Почему? — Джанин застыла с ножом в одной руке и луковицей в другой.

— Мою красавицу никогда не поцелуют соленые волны. Она под арестом.

— Крейг, да объясни ты толком!

— Я обратился за разрешением вывезти яхту на побережье. Ты ведь знаешь, каково такие разрешения получить?

— Говорят, все нервы вымотаешь, пока дадут.

— Ну, это еще мягко сказано. Все равно что назвать Аттилу нехорошим дяденькой. Если эмигрируешь из страны, даже на законных основаниях, с собой разрешают взять только тысячу долларов — наличными или вещами. В общем, прислали ко мне инспектора, и он оценил яхту в двести пятьдесят тысяч. Если я хочу ее вывезти, то должен внести залог: четверть миллиона долларов наличными — четверть миллиона! У меня всего-то десять тысяч осталось, потом хоть на панель иди. Так что я здесь застрял, пока не найду еще двести сорок тысяч.

— Какой ужас! Разве ты не можешь оспорить это решение? Ведь у тебя особые обстоятельства… — Джанин осеклась, увидев хмурую морщинку на его лбу.

Крейг сделал вид, что не заметил намека на свое увечье.

— Ты ведь понимаешь ход их мыслей: белые хотят сбежать из страны, пока к власти не пришли черные. Если процесс выезда не контролировать, то отсюда вывезут все подчистую.

— Крейг, что же делать?

— Останусь здесь — что тут еще поделаешь? Буду сидеть и читать «Путешествия под парусами» Хискока и «Руководство по управлению яхтой» Меллора.

— Жаль, что я ничем не могу тебе помочь…

— Ну почему же? Ты можешь накрыть на стол и достать бутылку вина из шкафа.

Джанин оставила на тарелке половину бифштекса и лишь пригубила вино. Встав из-за стола, она принялась копаться в кассетах.

— «Капризы» Паганини, — пробормотала она. — Да ты явный мазохист! — Ее внимание привлекла стопка бумаги на полке рядом с кассетами. — А это что?

Джанин перевернула пару страниц и посмотрела на Крейга прелестными синими глазами. Его сердце сжалось: только глаза и остались прежними. Когда-то прекрасное лицо расплылось от жира, на подбородке выступили пигментные пятна.

— Что это? — повторила Джанин, но, заметив выражение лица Крейга, смутилась. — Извини, я лезу не в свое дело.

— Нет-нет! — торопливо возразил он. — Ничего подобного. Я и сам толком не знаю, что это такое… — Книгой стопку отпечатанных листов не назовешь, а романом свое произведение Крейг называть стеснялся. — Так, баловство…

Джанин взвесила в руках толстую пачку бумаги — толщиной больше двенадцати дюймов.

— Ничего себе баловство! — Она впервые рассмеялась. — По-моему, все очень даже всерьез!

— Ну, я пытался написать одну историю…

— Можно почитать?

От такого вопроса Крейга охватила паника.

— Тебе будет неинтересно…

— Откуда ты знаешь? — Джанин перетащила стопку бумаги на стол. — Так можно почитать?

Крейг беспомощно пожал плечами:

— Вряд ли ты осилишь ее до конца, хотя если хочется попробовать…

Джанин села за стол и прочитала первую страницу.

— Это пока черновой вариант, — сказал Крейг. — Он еще требует доработки.

— Крейг, ты так и не избавился от дурной привычки болтать глупости в самый неподходящий момент! — ответила Джанин, не отрывая взгляда от текста, и перевернула страницу.

Он отнес грязную посуду на камбуз, вымыл ее, сварил кофе и поставил кофейник на стол в салоне. Джанин даже головы не подняла. Крейг налил ей кофе, но она читала не отрываясь.

В конце концов он оставил ее одну и потихоньку ушел к себе в каюту. Растянувшись на койке, Крейг взял с ночного столика «Звездную навигацию для моряков» Кроуфорда и попытался сосредоточиться на угловых расстояниях и азимутах.

Проснулся он от прикосновения к щеке и поспешно привстал. Джанин отдернула руку.

— Который час? — сонно пробормотал Крейг.

— Уже утро. Мне пора идти. Я всю ночь не спала, не знаю, как теперь работать буду.

— Ты вернешься? — требовательно спросил он, окончательно просыпаясь.

— Придется. Должна же я дочитать. Я бы взяла всю кипу с собой, но она такая тяжелая, что без верблюда не увезешь!

Джанин посмотрела на Крейга сверху вниз со странным выражением в раскосых глазах.

— Не могу поверить, что это написал тот, про кого я думала, что все о нем знаю, — тихонько сказала она. — На самом деле я о тебе почти ничего не знала. — Она глянула на часы. — О Господи! Мне пора бежать!

В шестом часу вечера Джанин припарковала свой «фольксваген» под манговыми деревьями возле яхты.

— Я бифштексы купила! — крикнула она, подходя к трапу. — И вино!

Поднявшись на палубу, Джанин нырнула в салон.

— Только готовить ужин сам будешь! Мне некогда! — донесся ее голос до сидевшего на кокпите Крейга.

Когда он добрался до салона, Джанин уже уткнулась в толстую стопку отпечатанных листов.

Далеко за полночь она прочла последнюю страницу и сидела, не поднимая взгляда.

Наконец Джанин посмотрела на Крейга — в ее глазах блестели слезы.

— Изумительная история, — тихо сказала она. — Мне нужно прийти в себя, прежде чем я смогу сказать о ней что-то внятное, и тогда мне снова захочется ее прочитать.

На следующий вечер Джанин принесла жирную курицу.

— Домашняя, — объяснила Джанин. — А то от бифштексов у тебя рога скоро вырастут!

Она потушила курицу с вином и за едой потребовала рассказать о героях в истории Крейга.

— Разве мистер Родс действительно был гомосексуалистом?

— А чем еще объяснить его странности? Многие великие люди стали великими именно благодаря своим недостаткам, — оправдывался Крейг.

— А Лобенгула? Неужели его первой любовью стала похищенная белая девочка? Он и вправду покончил с собой? И расскажи мне побольше о Робин Баллантайн — она в самом деле притворилась мужчиной, чтобы поступить в медицинский колледж? Что из написанного произошло в действительности?

— Не все ли равно? — рассмеялся Крейг. — Это всего лишь история, которая могла бы произойти. Я просто попытался воссоздать дух той эпохи.

— Нет, не все равно, — серьезно ответила Джанин. — Лично мне далеко не все равно. Ты сделал так, что для меня это стало важно. Я словно почувствовала себя участницей тех событий — ты заставил меня увидеть их воочию.

Поздно вечером Крейг бесхитростно сказал:

— Я приготовил койку в носовой каюте. Не ехать же тебе домой среди ночи.

Джанин осталась ночевать. На следующий вечер она привезла с собой чемодан и распаковала вещи, устроившись в носовой каюте. Жизнь на яхте постепенно входила в колею. Утром, пока Крейг готовил завтрак, Джанин пользовалась туалетом и душем. Крейг наводил порядок и заправлял койки, а Джанин ездила за покупками и выполняла разные поручения Крейга в свой обеденный перерыв. Возвращаясь с работы вечером, она переодевалась в джинсы и футболку и помогала Крейгу доделывать яхту: Джанин обладала большим терпением и ловкостью, поэтому шлифовка и лакировка у нее получались лучше.

В конце первой недели Крейг предложил:

— Если ты съедешь с квартиры, то сэкономишь кучу денег.

— Я буду платить тебе за постой, — согласилась Джанин, но он запротестовал. — Ладно, тогда я буду покупать еду и спиртное — договорились?

Ночью, погасив газовый светильник в своей каюте, Джанни громко призналась — так, чтобы услышал Крейг, лежавший в кормовой каюте:

— Знаешь, а ведь я впервые чувствую себя в безопасности — впервые с тех пор, как… — Она осеклась.

— Я прекрасно понимаю, как ты себя чувствуешь, — заверил он.

— Спокойной ночи, капитан!

Тем не менее всего через несколько ночей Крейг проснулся от душераздирающих криков Джанни. В них звучал такой страх и боль, что несколько секунд он не мог двинуться с места. Торопясь поскорее встать, Крейг растянулся на полу. Потом он ощупью нашел выключатель в салоне и кое-как дополз до носовой каюты.

В отсветах лампы в коридоре Крейг увидел забившуюся в угол Джанни, в ужасе закрывающую лицо руками. Ночная рубашка задралась, открывая обнаженные бедра, развороченная постель неряшливо свешивалась с койки.

— Джани, успокойся! — Крейг протянул к ней руки. — Я здесь. — Он обхватил ее, пытаясь унять жуткие вопли страха.

Джанин мгновенно превратилась в дикого зверька и набросилась на Крейга: острые ногти царапали лицо, и если б он не увернулся, то остался бы без глаза. Параллельные царапины заканчивались над бровью, кровь стекала прямо в глаз, мешая смотреть. Джанин отбивалась с невероятной силой. Крейг не мог ее удержать и чем больше старался, тем больше свирепела Джанин. Она вонзила зубы в его предплечье, оставив глубокий полукруглый след укуса.

Крейг откатился прочь, и Джанин моментально заползла обратно в угол, скорчилась там, завывая, бормоча что-то себе под нос и пристально глядя перед собой невидящими глазами.

От ужаса у Крейга мурашки по телу побежали. Он попытался дотянуться до нее, но при первом же движении Джанин оскалила зубы, как бешеный пес, и зарычала.

Крейг дотащился до салона и, порывшись в музыкальной коллекции, нашел «Пасторальную симфонию» Бетховена. Поставив кассету, он увеличил громкость до максимума, и яхту заполнила изумительная музыка.

Постепенно вопли в каюте затихли. Джанин нерешительно вошла в салон, крепко обнимая себя руками, но ее глаза больше не горели безумием.

— Мне приснился сон, — пробормотала она и села за стол.

— Пойду кофе сварю, — сказал Крейг.

Промыв царапины и укусы холодной водой, он приготовил кофе и принес ей.

— Музыка… — начала Джанин и, заметив его израненное лицо, осеклась. — Это я тебя так?

— Ничего, пустяки.

— Извини, Крейг, — прошептала она. — Просто никогда не пытайся ко мне прикоснуться. Я ведь к тому же немного не в себе. Никогда не трогай меня, ладно?

Товарищ Тунгата Зебиве, министр торговли, туризма и информации в недавно избранном правительстве Зимбабве, энергичным шагом шел по узким, посыпанным гравием дорожкам, петлявшим среди ухоженного парка Дома правительства. На почтительном расстоянии за министром следовали четверо охранников: все — бывшие бойцы его отряда ЗИПРА, закаленные ветераны, каждый из которых многократно доказал свою преданность. Правда, теперь они сменили камуфляж на темные деловые костюмы и солнцезащитные очки — новую форму политической элиты.

Тунгата направлялся на паломничество, которое превратилось в ежедневный ритуал. Как один из старших министров, товарищ Тунгата получил роскошные апартаменты при Доме правительства, который представлял собой величественное здание с белыми стенами и фронтонами, построенное согласно указаниям великого капиталиста Сесила Джона Родса в архитектурном стиле, появившемся на мысе Доброй Надежды. Грубые вкусы Родса, его гигантомания проявились в самой постройке, а его чувство связи с историей — в выборе места: когда-то здесь находился крааль Лобенгулы, уничтоженный мародерами Родса при захвате страны.

Позади громадного здания, всего в двухстах шагах от широких веранд, росла старая дикая слива, окруженная железной оградой, — именно сюда и направлялся министр. Охранники держались поодаль, чтобы не нарушать его уединения.

Тунгата замер перед изгородью, расставив ноги и заложив руки за спину. Он был одет в темно-синий костюм в мелкую белую полоску — один из дюжины сшитых у лучших портных во время последней поездки в Лондон. Пиджак безупречно облегал широкие плечи, слегка подчеркивая узкую талию и длинные ноги. На белоснежной рубашке выделялся бордовый галстук с синей эмблемой «Гуччи». Туфли тоже были от «Гуччи». Тунгата носил дорогие европейские одежды с тем же удовольствием, с каким его предки носили перья цапли и королевские накидки из шкуры леопарда.

Сняв закрывающие половину лица солнцезащитные очки в золотой оправе, он, следуя своему ежедневному ритуалу, прочитал надпись на табличке, прикрепленной к ограде.

Под этим деревом Лобенгула, последний король матабеле, совещался и выносил приговоры.

Тунгата поднял взгляд, будто искал в ветвях духи предков.

Дерево умирало от старости: некоторые ветви почернели и высохли, но в плодородной красной почве у подножия буйно зеленела свежая поросль.

Тунгата увидел в этом знак судьбы.

— Побеги вырастут такими же сильными, каким было когда-то старое дерево, — пробормотал он. — И я тоже молодой побег старого короля.

За спиной послышались легкие шаги, и Тунгата недовольно обернулся. Хмурые морщины мгновенно разгладились, когда он увидел, что к нему приближается белая женщина с напряженным выражением лица.

— Товарищ Лейла!

— Вы оказываете мне честь таким обращением, товарищ министр! — сказала она, протягивая руку.

— Вы и ваша семья всегда были настоящими друзьями моего народа, — ответил он, пожимая ее руку. — Под этим деревом ваша бабушка Робин Баллантайн часто встречалась с моим двоюродным прадедушкой Лобенгулой. Она приходила сюда по его просьбе и давала советы.

— А теперь я пришла по вашей просьбе, и вы, похоже, думаете, что я всегда буду подчиняться вашим приказам.

Тунгата выпустил руку Лейлы и вновь посмотрел на дерево.

— Вы были рядом со мной, когда Умлимо сделала свое последнее предсказание, — задумчиво сказал он. — Вам следует присутствовать и при исполнении этого пророчества.

— Каменные соколы вернулись в родное гнездо, — тихо согласилась она. — Но ведь пророчество Умлимо состояло не только в этом. Она предвидела, что человек, который вернет соколов в Зимбабве, будет править страной, как когда-то правили Мамбо и Мономотапа и ваши предки короли Лобенгула и Мзиликази.

Тунгата медленно повернулся, снова заглядывая ей в лицо.

— Товарищ Лейла, это тайна, которую знаем лишь мы с вами.

— Она останется тайной, товарищ Тунгата, однако мы оба знаем, что грядут трудные времена и потребуется такой же сильный вождь, каким был Мзиликази.

Тунгата промолчал, глядя на ветви старого дерева и шевеля губами в беззвучной молитве, потом надел очки.

— Машина нас ждет, — сказал он.

Они сели в черный бронированный «мерседес». Впереди ехали четверо полицейских на мотоциклах и машина с охранниками. Небольшой кортеж мчался под завывание полицейских сирен, на капоте «мерседеса» трепетал маленький цветной флажок министра.

Проехав по обсаженной джакарандами трехкилометровой аллее перед Домом правительства, кортеж пронесся по главным торговым кварталам Булавайо, не останавливаясь на красный свет, миновал городскую площадь, где во времена поднятого Базо мятежа стояли лагерем фургоны осажденных белых, потом спустился по широкому проспекту, рассекавшему тщательно ухоженные лужайки городского парка, и наконец, резко свернув, замер перед трехэтажным зданием музея.

На ступенях, застеленных красной ковровой дорожкой, собрались высокопоставленные чиновники во главе с мэром Булавайо (впервые в истории этот пост занимал матабеле) и директором музея.

— Добро пожаловать, товарищ министр. Сегодня поистине исторический день.

Тунгату провели подлинному коридору в переполненный зрительный зал. При виде министра все встали, аплодируя гостю: белые старались даже больше черных, усердно выказывая свое рвение.

Тунгате представили других ораторов.

— Доктор Ван дер Вальт, директор Музея Южной Африки.

Тунгата коротко и неулыбчиво пожал руку высокому лысеющему человеку, который говорил с южноафриканским акцентом и представлял страну, активно противодействовавшую усилиям народной армии Зимбабве.

Следующим оратором оказалась белая женщина. Она выглядела странно знакомой, и Тунгата уставился на нее, пытаясь вспомнить, где же он ее видел. Под его пристальным взглядом женщина смертельно побледнела, в потемневших глазах появился ужас, как у затравленного зверька, протянутая для рукопожатия ладонь похолодела, обмякла и затряслась. Он так и не сумел вспомнить, где именно они встречались.

— Доктор Карпентер, заведующая отделом энтомологии.

Это имя ничего не говорило Тунгате, и он отвернулся, раздраженный тем, что так и не смог ее вспомнить.

Тунгата занял свое место в центре сцены. Директор Музея Южной Африки встал и обратился к зрителям:

— Успех переговоров об обмене между музеями наших стран был бы невозможен без усилий уважаемого министра, который почтил нас сегодня своим присутствием. — Директор читал по бумажке, явно торопясь поскорее отделаться и сесть на место. — Переговоры начались по инициативе министра Тунгаты Зебиве, и он упорно поддерживал их в тот трудный период, когда они почти не продвигались. Сложнее всего было выяснить относительную ценность двух столь различных музейных коллекций. С одной стороны, ваша страна обладала самой полной и обширной коллекцией тропических насекомых, ставшей результатом многих десятилетий упорной работы и не имеющей равных во всем мире. С другой стороны, мы обладали уникальными творениями неизвестной цивилизации. — Похоже, Ван дер Вальт увлекся и поднял глаза от листка бумаги. — Однако достопочтенный министр был решительно настроен вернуть своему новому государству бесценные реликвии прошлого, и в конце концов именно благодаря его усилиям мы собрались здесь сегодня.

Ван дер Вальт сел на место под жидкие хлопки аплодисментов. Тунгата Зебиве поднялся, и наступило выжидательное молчание: еще не сказав ни слова, министр уже произвел неизгладимое впечатление на аудиторию, загипнотизировав ее пристальным взглядом.

— Мой народ из поколения в поколение передавал слова одного из наших мудрецов, — заговорил Тунгата низким зычным голосом. — Вот эти слова: «Белый орел налетит на каменных соколов и сбросит их на землю. Потом орел поднимет их, и они улетят далеко. Не будет мира в королевствах Мамбо и Мономотапа, пока они не вернутся. Потому что белый орел будет сражаться с черным быком, пока каменные соколы не прилетят обратно в свое гнездо».

Тунгата помолчал, давая возможность слушателям вдуматься в многозначительное пророчество.

— Я уверен, что вы все знаете историю о том, как статуи птиц из Зимбабве были захвачены мародерами Родса и, несмотря на усилия моих предков, увезены на юг через реку Лимпопо.

Тунгата подошел к закрытой шторами задней части сцены.

— Друзья мои, товарищи! — Он повернулся к зрителям. — Каменные соколы вернулись в гнездо! — сказал он и отдернул занавес.

Наступила полная тишина, все затаив дыхание рассматривали неровный ряд изваяний из стеатита — тех самых, которые Ральф Баллантайн нашел возле древнего храма. Каменный сокол, увезенный Зугой Баллантайном из руин Зимбабве за тридцать лет до того, сгорел во время пожара в Гроте-Схюр, и осталось только шесть птиц.

Вырезанные из мыльного камня статуи имели зеленоватый цвет и бархатистую поверхность. Каждый сокол сидел на пьедестале, украшенном узором из переплетающихся треугольников, напоминающих зубы акулы. Не все изваяния были одинаковы: на некоторых пьедесталах к сидящей наверху птице ползли снизу крокодилы и ящерицы.

Среди поврежденных статуй с отколотыми кусочками и стершейся резьбой выделялась одна практически целая: стилизованная хищная птица с длинными узкими крыльями, сложенными на спине, с гордо посаженной головой и кривым острым клювом смотрела надменным и безжалостным взглядом слепых глаз. При виде столь великолепного и выразительного произведения древнего искусства зрители в переполненном зале дружно поднялись и захлопали.

Тунгата Зебиве протянул руку и погладил голову сокола.

— Добро пожаловать домой, — прошептал он, стоя спиной к зрителям, так что они не видели, как двигаются его губы, а шепот заглушили аплодисменты. — Добро пожаловать обратно в Зимбабве, птица моей судьбы.

— Теперь ты отказываешься идти! — Джанни трясло от злости. — После того как я приложила неимоверные усилия, чтобы организовать встречу, ты просто не хочешь идти!

— Джани, это пустая трата времени.

— Пустая трата времени? Ну Спасибо! — Она наклонилась поближе. — Большое тебе спасибо. Ты хоть понимаешь, чего мне стоит снова оказаться лицом к лицу с этим выродком, но я готова была пойти на это ради тебя!

— Джани, пожалуйста…

— Черт тебя побери, Крейг Меллоу! Это ты — пустая трата времени! Ты и твоя бесконечная трусость! — Ошеломленный Крейг отпрянул, и Джанни намеренно повторила: — Да, ты не ослышался, именно трусость. Ты не хотел послать свою дурацкую рукопись в издательство, потому что перетрусил, и мне пришлось буквально силой вырвать ее у тебя! — Джанин замолчала, переводя дух и подыскивая слова побольнее, чтобы выплеснуть свою злость. — Ты боишься посмотреть жизни в лицо, боишься выйти из пещеры, которую для себя построил, боишься, что твою книгу не возьмут, боишься приложить хоть какое-то усилие, чтобы вывести в море яхту, которую ты построил!.. Теперь я вижу, что на самом деле ты вовсе не хочешь выйти в море! Ты предпочитаешь сидеть здесь, наливаться джином и мечтать. Ты не хочешь ходить, предпочитая ползать на заднице, — это твоя отговорка, железобетонная причина, почему ты не можешь ничего добиться в жизни.

Ей снова пришлось перевести дух, но она не унималась.

— Правильно, притворись маленьким мальчиком, сделай большие жалостливые глаза — ведь ты постоянно этим пользуешься, верно? Только теперь этот фокус не пройдет! Мне предложили работу заведующего отделом энтомологии в Музее Южной Африки. Я должна буду проследить, чтобы коллекцию доставили на новое место в целости и сохранности, — и я намерена принять это предложение! Слышишь меня? А ты, Крейг Меллоу, можешь продолжать ползать на заднице, потому что боишься встать на ноги!

Джанин вылетела из салона и, ворвавшись в свою каюту, принялась вытаскивать одежду из шкафа и скидывать на койку.

— Джани… — послышался голос за спиной.

— Чего тебе еще? — Она даже не обернулась.

— Если мы должны быть там в три часа, то пора бы ехать, — сказал Крейг.

— Сам поведешь! — заявила Джанин и выскочила на палубу, не дожидаясь Крейга.

В молчании они доехали до длинной прямой аллеи, обсаженной джакарандами. В ее дальнем конце виднелись белые ворота Дома правительства.

Джанин пристально смотрела перед собой.

— Извини, Крейг. Я наговорила всякой всячины, которую нелегко было сказать и еще труднее выслушать. На самом деле я боюсь не меньше тебя. Боюсь оказаться лицом к лицу с человеком, который сломал мою жизнь. Если я смогу преодолеть страх, то, возможно, сумею как-то собрать осколки. Я соврала, когда сказала, что делаю это ради тебя, — это важно для нас обоих.

Охранник на воротах подошел к водительской стороне красного «лендровера», и Крейг передал ему пригласительный. Полицейский сверил карточку с записями в гостевой книге, потом попросил Крейга написать имя, адрес и причину визита.

«Встреча с товарищем министром Тунгатой Зебиве», — написал Крейг.

Охранник забрал книгу и ловко отдал честь.

Крейг проехал в распахнувшиеся железные ворота и повернул налево, к резиденции министра. Отсюда сквозь деревья парка проглядывали белые фронтоны и синяя черепичная крыша главного здания.

Крейг поставил машину на стоянке для гостей и сел в инвалидную коляску. Джанин пошла рядом с ним по ступенькам, ведущим на веранду. На ступеньках случилась неловкая заминка: Крейг сумел взобраться по ним лишь благодаря силе рук. Следуя указателям, гости прошли по веранде, увитой голубой глицинией и бугенвиллеей, к приемной министра. Телохранитель осмотрел сумочку Джанин и умело обыскал Крейга, потом отошел в сторону, позволяя посетителям войти в залитую солнцем просторную комнату.

На стенах выделялись более светлые квадраты: когда-то здесь висели портреты белых политиков. Теперь единственным украшением служили два флага, развернутых возле двойной двери в кабинет министра: с одной стороны — флаг ЗИПРА, с другой — недавно образованного государства Зимбабве.

В приемной Крейг и Джанин просидели почти полчаса. Наконец двери открылись и появился еще один телохранитель в деловом костюме.

— Товарищ министр вас ждет.

Крейг въехал на инвалидной коляске в кабинет. На противоположной стене висели портреты руководителей страны — Роберта Мугабе и Джозайи Инкунзи. Посреди закрывающего весь пол ковра стоял громадный письменный стол в стиле Людовика XIV. Размеры стола вполне соответствовали мощной фигуре сидящего за ним Тунгаты Зебиве.

Крейг невольно остановился на полпути.

— Сэм?.. — прошептал он. — Самсон Кумало? Я не знал… Прошу прощения…

Министр подскочил, ошеломленный не меньше гостя.

— Крейг!.. Что с тобой случилось?

— Война, — ответил Крейг. — Похоже, я сражался не на той стороне, Сэм.

Тунгата быстро пришел в себя и сел на место.

— Это имя лучше забыть, — тихо сказал он. — И кем мы когда-то были друг для друга, тоже лучше забыть. Вы попросили меня о встрече через доктора Карпентер. По какому вопросу вы хотели меня видеть?

Внимательно выслушав Крейга, Тунгата откинулся в кресле.

— Из того, что вы мне рассказали, следует, что вы уже обращались к властям за разрешением на вывоз яхты. И вам отказали?

— Да, товарищ министр, — кивнул Крейг.

— Тогда почему вы решили, что я захочу или вообще имею право отменить это решение? — спросил Тунгата.

— Честно говоря, я не думал, что вы его отмените, — признался Крейг.

— Товарищ министр, — заговорила молчавшая до того Джанин. — Я попросила об этой встрече, потому что считаю, что в данном случае есть особые обстоятельства. Мистер Меллоу остался калекой на всю жизнь, и его единственное имущество — это яхта.

— Доктор Карпентер, мистеру Меллоу очень повезло. Земля нашей страны густо усеяна безымянными могилами мужчин и женщин, которые отдали за свободу гораздо больше, чем потерял мистер Меллоу. Если у вас нет более веских аргументов…

— Я думаю, такие аргументы у меня есть, — тихо ответила Джанин. — Товарищ министр, а ведь мы с вами уже встречались.

— Да, мне знакомо ваше лицо, — согласился Тунгата. — Никак не могу вспомнить, где именно я вас видел…

— Ночью в лесу, возле обломков самолета… — Джанин заметила в его глазах искорки узнавания. Пристальный взгляд словно проникал прямо в душу. На Джанин накатывали волны паники, она ничего не видела, кроме лица Тунгаты. Стало трудно дышать, земля под ногами закачалась. Джанин собрала волю в кулак и продолжила: — Да, вы победили, но в борьбе за победу не перестали ли вы быть человеком?

В темных глазах Тунгаты мелькнула тень, линия губ едва заметно смягчилась. Он посмотрел на свои сильные руки, лежавшие на столе.

— А вы умеете убеждать, доктор Карпентер.

Тунгата взял золотую ручку и написал короткую записку на листке из блокнота с личной монограммой. Выйдя из-за стола, он подал Джанин вырванный листок.

— На войне даже порядочные люди совершают чудовищные поступки, — тихо сказал Тунгата. — Война превращает нас всех в чудовищ. Спасибо, что напомнили мне об этом. Передайте записку адресату, и вы получите разрешение.

— Спасибо, Сэм.

Крейг смотрел на него снизу вверх, и Тунгата нагнулся, коротко обняв его.

— Иди с миром, друг, — сказал он на исиндебеле и выпрямился. — Доктор Карпентер, уведите его отсюда, а то я совсем размякну, — резко приказал министр и отошел к широкому окну.

Он не сводил глаз с зеленых лужаек, пока за спиной не закрылись двери, потом тихо вздохнул и вернулся за стол.

— Не могу поверить, что именно такой увидели Африку Робин и Зуга Баллантайн в тысяча восемьсот шестидесятом году, когда прибыли сюда на борту работоргового клипера «Гурон». — Крейг кивнул на высившуюся за кормой громаду Столовой горы, вечного стража южной оконечности континента. Голую каменную вершину окутывали серебристые облака; у подножия, словно ожерелье, протянулись ряды белых зданий, окна которых сверкали в утреннем солнце, как тысячи маяков. — Именно здесь началось великое африканское приключение моей семьи — здесь оно и закончится.

— Да, это конец, — согласилась Джанин, — но ведь и начало тоже.

Она стояла на корме, держась за стойку мачты. Последние месяцы, проведенные за окончательной подготовкой яхты, Джанин сидела на строгой диете: никакого вина, джина, сахара, соли и белого хлеба. В результате объем ее талии заметно уменьшился и ягодицы, выглядывающие из-под потрепанного края обрезанных джинсов, снова стали округлыми и тугими. Соленый морской воздух заставил виться волосы, подстриженные совсем коротко. Солнце позолотило кожу загаром, и темные пятнышки в уголках губ и на подбородке исчезли.

Джанин медленно поворачивалась, разглядывая горизонт.

— Крейг, море такое огромное. Тебе не страшно?

— Еще как страшно — до чертиков! — улыбнулся он. — Я не уверен, где именно мы пристанем к берегу — в Южной Америке или в Индии. Но ведь в этом-то и прелесть!

— Пойду сварю какао, — решила Джанин.

— Эх, лучше б хлебнуть чего покрепче!

— Ты же сам установил правило, запрещающее держать алкоголь на борту. Терпи теперь до Южной Африки. Или до Индии. Или куда там нас занесет.

Она нырнула вниз по трапу, «о не успела добраться до камбуза, как хрюкнуло радио над штурманским столом.

— Зулу Ромео Фокстрот. Говорит Кейптаун, прием.

— Джани, это нас! — крикнул Крейг. — Ответь им, пожалуйста! Наверное, кто-то из яхт-клуба хочет попрощаться.

— Кейптаун, говорит Зулу Ромео Фокстрот. Переходим на десятый канал, прием.

— Это яхта «Баву»? — Голос радиста раздавался совершенно отчетливо: антенна над пристанью все еще находилась в прямой видимости.

— Да, это «Баву».

— Для вас радиограмма. Готовы принять?

— Кейптаун, давайте.

— «Крейгу Меллоу ТЧК Мы готовы взять вашу книгу «Полет сокола» и предлагаем аванс в пять тысяч долларов и двенадцать с половиной процентов авторских ТЧК Ждем ответа издательство Уильям Хайнеманн Лондон».

— Крейг! — завопила Джанин снизу. — Ты слышал? Ты слышал это?

Не в состоянии вымолвить ни слова, он стиснул штурвал, глядя поверх носа яхты, которая мягко покачивалась на синих волнах бесконечного Атлантического океана.

Через два дня с юго-востока налетел неожиданный шторм. «Баву» накренилась, плотная зеленая масса воды перехлестнула через кокпит и смыла Джанин за борт — ее спас только штормовой леер. Крейг десять минут пытался втащить Джанин обратно на палубу. Все это время яхту бросало ветром из стороны в сторону, и кливер с оглушительным треском разорвался.

Шторм продолжался пять суток, граница между небом и морем стерлась — со всех сторон бушевала вода. Пенистые гребни волн маршировали стройными рядами, колотя в борта «Баву» и создавая оглушительную какофонию.

Крейг и Джанин продрогли до костей и промокли насквозь. Кожа на руках, побелевшая и сморщенная, как у утопленников, легко обдиралась нейлоновыми канатами и жесткими, неподдающимися парусами. Время от времени удавалось проглотить сухарик или пару ложек холодной консервированной фасоли и запить их водой, потом приходилось вновь выползать на палубу. Спали по очереди, по несколько минут, на куче мокрых парусов, сваленных в коридоре.

Буря стихла так же внезапно, как и налетела. Измотанные до предела, осунувшиеся от пережитого страха, Крейг и Джанин преисполнились гордости за себя и свое судно: в шторм они попали зелеными новичками, а вышли из него настоящими морскими волками.

Крейгу хватило сил лишь на то, чтобы положить яхту в дрейф, и она заскользила по все еще высоким волнам по собственной воле. Крейг еле дотащился до койки, стянул с себя мокрую вонючую одежду, рухнул голым поверх грубого одеяла — и проспал восемнадцать часов.

Когда Крейг проснулся, то не сразу понял, где кончаются фантазии и начинается реальность. Нижняя часть тела, которую он раньше совсем не ощущал, была зажата в тисках невыносимого спазма. Крейг чувствовал каждую мышцу по отдельности: они словно стискивали друг друга, грозя лопнуть или разорваться на части. Нервные окончания от стопы до низа живота горели огнем. Казалось, что боль поглотит его. Крейг вскрикнул, но в боли вдруг обнаружилось острое, почти невыносимое, удовольствие.

Он опять закричал и услышал ответный крик. Открыв глаза, Крейг увидел над собой лицо Джанин. Совершенно обнаженная, она прижималась к нему всем телом. Он попытался заговорить, но она впилась в его губы поцелуем, не переставая стонать.

Крейг внезапно понял, что глубоко погружен в горячую шелковистую упругость ее тела и они взмывают на волне, куда более высокой и яростной, чем любая из тех, которые обрушивала на них Атлантика.

Волна схлынула, оставив их лежать, вцепившись друг в друга, лишенными дара речи и жадно глотающими воздух.

«Баву» снова послушно бежала по волнам. Джанин принесла Крейгу чашку какао и присела рядом, положив руку на плечо.

— Смотри! — Он показал на вытянутую вперед босую ногу и пошевелил пальцами.

— Ой! Милый, ничего подобного я в жизни не видела! — хрипло выдохнула она.

— Как ты меня назвала? — спросил Крейг.

— А знаешь что? — Джанин ответила вопросом на вопрос. — Я думаю, у нас с тобой все будет в порядке… — И только тогда, прислонившись щекой к щеке, она прошептала ему на ухо: — Я назвала тебя милым — можно?

Примечания

1

Готтентоты вместе с бушменами относятся к бушменской или капоидной расе, отличительными признаками которой являются желтовато-бурая кожа, плоское небольшое лицо, темные глаза и волосы, монгольский разрез глаз, широкий нос с низкой переносицей, рост ниже среднего, рано развивающаяся сильная морщинистость кожи, курчавые короткие волосы, выраженное отложение жира на ягодицах (стеатопигия), особенно у женщин. Название происходит от нидерландского hottentot(«заика») и отражает щелкающие звуки, характерные для языков центрально-койсайской семьи. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Матабеле (амандебеле, ндебеле) — народность, относящаяся к южноафриканским банту. В 20-х гг. XIX в. Мзиликази, один из вождей короля зулусов Чаки, бежал, уведя с собой своих людей, клан Кумало. Мзиликази двинулся на запад, через Драконовы горы, и основал поселение Млаландлела (возле нынешней столицы ЮАР, Претории). Стычки с местными племенами вынудили Мзиликази пойти дальше на запад, в междуречье Вааля и Лимпопо. В 1838 г. он был вытеснен оттуда бурами. Тогда Мзиликази двинулся на север и отвоевал у племен шона территорию, которая стала известна как Матабелеленд (запад и юго-запад современного Зимбабве, между реками Лимпопо и Замбези).

3

Джеймсон, Линдер Старр (1853–1917) — шотландец по происхождению, врач по профессии. В 1878 г. уехал в Южную Африку. Там среди его пациентов были президент Трансвааля Пауль Крюгер и король матабеле Лобенгула. Пользуясь своим влиянием на Лобенгулу, Джеймсон помог Родсу получить концессию на добычу золота в Матабелеленде. Оставив медицинскую практику, принял участие в походе первопоселенцев в Машоналенд, организованном Британской южноафриканской компанией; позже стал управляющим Машоналендом, сыграл ключевую роль в Первой войне с матабеле.

4

Родс, Сесил Джон (1853–1902) — английский политический деятель. В 1870 г. переселился в Южную Африку. Разбогатев на добыче алмазов в Кимберли, создал в 1888 г. «Де Бирс консолидейтед майнс компани». После открытия в Трансваале крупнейших в мире месторождений золота основал в 1887 г. золотопромышленную компанию. Родс стремился к расширению влияния Британской империи в Африке, Азии и Америке. В 1889 г. создал Британскую южноафриканскую компанию, которая в начале 1890-х гг. захватила обширные территории бассейна рек Замбези и Лимпопо, названные затем в честь Родса Родезией. Родс был премьер-министром Капской колонии (1890–1896) и членом Тайного королевского совета. Попытка Родса захватить в 1895–1896 гг. Трансвааль окончилась провалом. Он во многом содействовал возникновению англо-бурской войны (1899–1902).

5

Гроте-Схюр — ранее большой амбар, был построен в 1657 г. Голландской Ост — Индской компанией как часть зернохранилища компании. Родс купил здание в 1893 г., когда оно было в заброшенном состоянии. Родс поручил молодому английскому архитектору Герберту Бейкеру расширить и восстановить Гроте-Схюр, и тот создал великолепное здание с нарядными фронтонами, колоннами на террасах, изогнутыми дымоходами.

6

Чака (Шака) (ок. 1787–1828) — зулусский король, незаконнорожденный сын вождя Сензангакона. Объединил племена зулусов в единую нацию.

7

Отрывок из стихотворения Томаса Прингла «Готтентот». Перевод Максима Калинина.

8

Имеется в виду Пауль Крюгер (1825–1904) — лидер буров, возглавивший борьбу против британского влияния в Южной Африке, президент Южно-Африканской Республики (Трансвааль), прозванный «дядюшка Пауль», а также «старый лев Трансвааля».

9

Отрывок из стихотворения Томаса Прингла «Кафр». Перевод Максима Калинина.

10

Перевод Евгения Витковского.

11

Добрый вечер, мой храбрец! (фр.)

Content

Смит Уилбур
И плачут ангелы

Часть I

Часть II

Примечания