Наталья Сухова

Система научно-богословской аттестации в России в XIX – начале XX в.

© Сухова Н. Ю., 2012, с изменениями

© Издательство Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, 2012

Введение

Проблематика исследования

Данная монография посвящена истории научно-богословской аттестации в России в XIX – начале XX в. Богословский научно-образовательный процесс в России связывался преимущественно с высшими духовными школами – Санкт-Петербургской (с 1914 г. – Петроградской), Московской, Киевской и Казанской духовными академиями. Эти учебные заведения и имели право на присуждение ученых богословских степеней.

Определяя более точно хронологические рамки исследования, естественно взять за нижнюю границу 1814 г., когда в СПбДА состоялось присуждение первых ученых богословских степеней всех уровней. Верхняя граница определяется 1918 г., когда произошел ряд радикальных изменений, разрушивших всю систему научной аттестации в России и ее богословскую составляющую. Декретом Совета народных комиссаров РСФСР от 20–23 января 1918 г. было принципиально изменено положение Православной Церкви в Российском государстве. Постановлением Совета народных комиссаров РСФСР от 1 октября 1918 г. упразднялись дореволюционные ученые степени магистра и доктора и отменялись все связанные с ними права и преимущества. Осенью 1918 г. целостная духовно-учебная система, а вместе с ней и система научно-богослов ской аттестации были разрушены[1]. Ученые богословские степени присуждались выпускникам высших духовных школ – и старых академий, доживающих последние годы, и новых, образованных на их основе, – еще некоторое время и после 1918 г., но полноценной системы научной аттестации в это время уже не было. Кроме того, присужденные степени тогда уже не признавались государством, то есть потеряли прежний статус. Были отдельные случаи присуждения ученых степеней и в более поздние времена. Об этом кратко будет сказано в заключении, но все эти темы выходят за пределы настоящего исследования.

Почему эта тема, отражающая, как кажется на первый взгляд, формальную сторону богословской науки, потребовала специального исследования? Прежде всего научная аттестация показывает степень развитости определенной области исследований или, вернее, динамику ее развития. Разумеется, этот показатель – статистика присуждаемых ученых степеней – не является абсолютным, ибо зависит от многих факторов, в том числе от критериев, предъявляемых к исследованиям. Но сами критерии, которые относятся не только к формальной, но и к содержательной стороне аттестуемой работы, свидетельствуют о состоянии науки. В этом отношении отзывы на диссертации, отчеты о защитах и сопровождавшие их дискуссии являются ценными источниками и помогают изучить процесс становления и развития научной области.

Эти замечания можно отнести к богословию, как и к любой другой области науки. История научно-богословской аттестации в данном отношении особенно важна и интересна, однако с ней связаны и исследовательские проблемы другого уровня. Эти проблемы определяются либо историческими особенностями развития богословской науки в России, либо вообще спецификой богословия как науки, связью богословия с Церковью.

Рассмотрение богословских сочинений в качестве исследований, которые могут свидетельствовать о научной компетентности их авторов, обсуждение научных достоинств этих исследований и формулировка предъявляемых к ним критериев вносят вклад в решение общих вопросов, связанных с богословием как наукой, его местом и значением в научном универсуме. Осмысление классификации ученых степеней, присуждаемых высшими духовными школами, ставит вопрос о структуре богословия и о его связях с другими областями наук, о роли гу манитарных дисциплин в богословском образовании. Анализ тематики научно-богословских работ, представляемых на аттестацию, приводит к размышлению о том, какие задачи стоят перед богословской наукой, как соотносятся в богословии фундаментальные и прикладные исследования, фактологически-описательные и научно-критические подходы. Более подробное изучение самих научно-богословских диссертаций углубляет понимание того, как соотносятся общенаучные и общегуманитарные методы, применяемые в богословских исследованиях, и специальные научно-богословские методы. Исследование принципов и механизма деятельности отдельных элементов системы научно-богословской аттестации – в частности, инстанций, присуждающих и утверждающих ученые степени, – заставляет задуматься о месте богословской науки в Церкви, о роли церковной иерархии в оценке научно-богословских исследований и полученных результатов, о значении церковного авторитета для богослова-исследователя и преподавателя духовной школы, о правильном соотнесении понятий научного и церковного поиска истины.

Изучение богословских диссертаций и полученных в них результатов неизбежно ведет к постановке вопросов о роли Священного Предания и критических методов в богословской науке, о сочетании свободы научного поиска и церковной ответственности, о мировоззренческой позиции исследователей-богословов и адекватности их научной аргументации, о самоидентичности богословия.

Разумеется, исследование системы научно-богословской аттестации лишь отчасти затрагивает эти проблемы, но оно предоставляет значимую базу для их дальнейшего изучения.

Перед исследователем системы научно-богословской аттестации встает и вопрос, выходящий за пределы собственно богословской науки. Оказала ли система научно-богословской аттестации то или иное влияние на систему научного знания в целом? Ответ на этот вопрос представляется непростым, ибо следует принимать во внимание уникальное место богословия в системе человеческого знания.

Сугубый интерес представляет изучение всех этих вопросов на примере России XIX – начала XX в. в силу особого места богословской науки в российской научно-образовательной системе.

Проведение научных исследований, их представление в виде диссертаций, обсуждение, защита занимали очень важное место в жизни большей части выпускников российских духовных академий. И не только преподавателей самих академий, для которых повышение научного уровня было непосредственной задачей, но и преподавателей средней духовной школы, законоучителей, служащего духовенства, церковных деятелей. Причина была не только в служебном росте и изменении статуса. Это было особое служение – служение «Церкви строгою, стоящей на уровне века богословской наукой»[2], и увенчание ученой богословской степенью было свидетельством успешности в этом служении.

Историко-научные исследования, в частности направленные на изучение организации и развития науки, необходимы для повышения эффективности современной науки. Хорошо развитая система подготовки и аттестации научных кадров – основа воспроизводства научного потенциала страны, государства[3]. Это справедливо для богословия, как и для всей науки в целом. Богословская наука, кроме того, имеет перед собой дополнительную задачу – обеспечивать новыми научно-богословскими кадрами Церковь, и это необходимо учитывать при подготовке и проверке научного уровня этих кадров. Русское богословие с самого момента своего оформления в научном отношении старалось решать обе эти задачи. Современные задачи и проблемы, встающие в процессе подготовки и аттестации научных кадров, нуждаются в осмыслении богатейшего исторического опыта этого процесса в высших учебных заведениях Российской империи. В области богословия этот опыт, видимо, наиболее востребован.

На протяжении нескольких десятилетий – 1950‑1980‑х гг. – система научно-богословской аттестации, действовавшая в возрожденных Московской и Ленинградской духовных академиях, в целом сохраняла традиции дореволюционной высшей духовной школы. Однако в непростых условиях своей деятельности, находясь в условиях вынужденной замкнутости и гнета тоталитарной атеистической идеологии, академии не имели возможности ни досконально изучать, ни тем более полноценно использовать опыт дореволюционной богословской науки. Их новый опыт был однобок и лишь отчасти применим в нормальных условиях научно-богословского развития. Начиная с 1990‑х гг. ситуация изменилась – и перед духовными школами и богословской наукой открылись новые возможности. Значительно повысился уровень образования и научных исследований в духовных академиях, Церковь поставила перед ними задачу – стать научно-педагогическими центрами, опирающимися на лучшие традиции русского богословия и учитывающими достижения и тенденции современной науки[4]. Был учрежден ряд высших богословских школ нового типа: богословские институты и университеты, богословские кафедры и факультеты в государственных университетах. Эти богословские школы – в частности, Православный Свято-Тихоновский богословский институт, учрежденный в 1992 г. и получивший в 2004 г. статус университета – вскоре представили первые результаты своей научно-богословской деятельности. Соответственно повысились и требования, предъявляемые к богословским диссертациям и к деятельности самой системы научно-богословской аттестации. Еще более сложные задачи встают перед богословием на новом этапе, когда и со стороны церковной науки, и со стороны российской науки в целом стала ощущаться насущная необходимость включения богословских исследований в общую научно-аттестационную систему. Успешное решение этой задачи – то есть соответствие требованиям, предъявляемым государственной аттестацией к научным исследованиям и научно-педагогическим кадрам, с одной стороны, сохранение идентичности и лучших традиций церковного богословия, с другой, – требует глубокого и полноценного освоения опыта дореволюционной системы научно-богословской аттестации.

Историография исследования

Следует сразу отметить, что состояние научной разработанности этой темы отнюдь не отвечает ее важности и глубине проблематики. Это замечание относится к истории богословских ученых степеней, а не к истории научной аттестации в целом, которая ныне занимает достойное место в мировой и отечественной историографии. Но так как изучать первую вне контекста второй было неправильным, следует несколько слов сказать об истории ученых степеней в целом и месте в ней богословской составляющей.

Современная система научной аттестации обладает богатой и сложной историей. Введение ученых степеней и званий явилось закономерным следствием развития науки и образования. Необходимость выделить в этой сфере лиц, отличающихся своим высоким интеллектуальным уровнем, багажом знаний и внесших значительный вклад в развитие науки, требовала той или иной системы аттестации и градации этих достоинств. Родоначальниками в организации системы научно-педагогической аттестации являются средневековые западноевропейские университеты XII–XIII вв. Но формализация порядка присуждения ученых степеней и званий в европейской науке, конкретизация их состава и, тем более, требований, предъявляемых к соискателям, оказались непростым процессом, длившимся несколько веков. Лишь к XVIII в. система научной аттестации в европейских университетах и академиях наук приобрела некоторый универсализм[5]. Еще большую проблему представляет собой история формирования института научной аттестации в России. Европейские традиции адаптировались к российским условиям, но приживались непросто и давали неожиданные результаты. Учрежденная в 1724–1725 гг. Академия наук и художеств использовала опыт зарубежных академий, но система подготовки и аттестации отечественных научных кадров решалась трудно. Члены Академии, приглашенные из европейских научных центров для развития российской науки, имели научный статус, уже подтвержденный учеными степенями и званиями. Университет при Академии, предназначенный для подготовки новых научных кадров, действовал вяло, так как члены Академии не представляли во всей полноте специфику новых условий и более ревновали о своей личной деятельности, нежели о подготовке преемников.

Тем не менее, постепенно сформировалось российское ученое сообщество, поставившее перед собой непосредственную задачу – развитие отечественной науки. При этом М. В. Ломоносов, ставя в 1740‑е гг. задачу взращивания отечественной научной элиты, считал ее решаемой только при посредстве российского института научной аттестации. Эта идея была воспринята не только единомышленниками Ломоносова, но и верховной властью. Дарованная Академии наук и российским университетам, в лице Московского, «привилегия» «возводить в ученые градусы» оказалась со временем эффективным и плодотворным стимулом развития отечественной науки. Исследователи отечественной системы научной аттестации неоднократно отмечали ее значение как инструмента «формирования и консолидации национальных научных сил»[6].

Дореволюционная историография системы научной аттестации в целом не имела практически никаких достижений в области ученых богословских степеней. Это связано не с сознательным уходом от темы, а с тем, что сама система научной аттестации, хотя и подняла немало проблем, предметом специального исследования стать не успела. Вопросы, связанные с учеными степенями, затрагивались преимущественно в контексте истории конкретных университетов или Академии наук, где научная аттестация по богословским направлениям так и не была введена[7]. Но косвенное значение для нашей темы некоторые из этих трудов, тем не менее, имеют. Система научно-богословской аттестации строилась и действовала следующим образом: присуждение ученых степеней всех уровней было делом ученой корпорации каждой академии, утверждение старших степеней проводилось централизованно. То есть, на этапе обсуждения диссертаций и увенчания их учеными степенями научно-богословская аттестационная система исходила из опыта научной аттестации, проводимой Академией наук и отечественными университетами. Поэтому отдельные элементы и принципы действия этих систем сходны, как и некоторые проблемы, связанные с процессом представления и защиты ученых диссертаций[8]. Дореволюционные историографы духовного образования, естественно, уделяли определенное внимание и вопросам научно-богословской аттестации. Но исследования, посвященные проблемам реформирования высшей духовной школы, касались лишь нормативно-правовой основы научной аттестации. В них не рассматривались ни процесс практической реализации уставных положений, ни статистические результаты деятельности системы ученых степеней, ни, тем более, проблемы, связанные с этой деятельностью[9]. Историки конкретных духовных академий приводили результаты деятельности системы научной аттестации в этих академиях, но не касались общих вопросов, связанных с принципами и механизмом деятельности системы в целом[10]. Поэтому проблемы, возникающие при рассмотрении, защите и утверждении диссертаций, не изучались систематически. Богословская наука в духовных академиях в целом не была предметом специального исследования[11].

Советская историография, по вполне объяснимым причинам, вопроса о научном развитии богословия касалась крайне редко, при этом само понятие научного исследования дистанцировалось от «официального богословия» и церковной школы. Изредка отмечались те или иные «негативные явления», связанные с соприкосновением научной жизни с церковной действительностью: «гонения на свободомыслие», реакци онность Святейшего Синода, отвергающего те диссертации, которые содержали непредвзятые научные мнения[12]. Следует отметить, что даже те факты, которые имели место и приводятся авторами не без некоторого основания, в этих исследованиях вырываются из исторического контекста и получают неверную интерпретацию.

Велись исследования по истории научной аттестации в России в целом, хотя и не интенсивно. Осмыслялись проблемы, имеющие место в системе аттестации любой научной области, справедливые и для богословия; разрабатывались наиболее адекватные методы изучения этих проблем. В 1940‑х гг. зародилось даже особое научное направление по изучению истории ученых степеней в России. Его основоположником по праву можно считать Г. Г. Кричевского (†1989), разработавшего систему сбора, библиографического описания и изучения магистерских и докторских диссертаций, защищенных в университетах дореволюционной России. За сорок лет (с середины 1940‑х гг. до 1985 г.) им была проделана колоссальная работа по реализации составленного им проекта. Было положено начало серьезному изучению нормативно-правовой основы, реальной деятельности, проблем и результатов системы научной аттестации кадров в России[13].

Определенный вклад в изучение системы научной аттестации в Российской империи внесла монография К. Т. Галкина, вышедшая в 1958 г.[14] Хотя основное внимание исследователя было обращено на подготовку и систему научной аттестации в СССР, в первой части книги представлена история присуждения ученых степеней в Российской империи[15].

Отчасти вопросов научной аттестации и деятельности системы подготовки научных кадров касались в эти годы и исследователи отдельных российских университетов[16]. Но, так как богословские ученые степени в российских университетах не присуждались, хотя богословские кафедры присутствовали в университетской структуре на протяжении всех лет их дореволюционной деятельности (1755–1918), эти работы имеют для настоящей монографии лишь методическое значение.

В исследованиях отдельных областей гуманитарной науки – византинистики, славистики – упоминались ученые-богословы и их труды, удостоенные богословских степеней[17].

Историографический вывод этой эпохи – «система ученых степеней ждет своих исследователей»[18] – можно отнести в гораздо более сильной степени к теме научно-богословской аттестации. Научно-богословская деятельность как целостное явление и ее плоды выпадали из внимания самых серьезных исследователей, что укореняло мнение об отсутствии богословской науки как таковой.

Некоторые сведения по системе научно-богословской аттестации представила русская диаспора. Исследователь русской богословской науки – бывший профессор СПбДА Н. Н. Глубоковский[19] – хотя и не касался в своем сочинении проблем научной аттестации как таковой, но наметил поприще и перспективы такого исследования, представив палитру наиболее значимых научных трудов в разных областях богословской науки. Отчасти касается проблем научной аттестации протоиерей Георгий Флоровский в своей истории русского богословия[20]. Так, он обращает внимание на те вопросы, которые вставали в связи с защитой богословских диссертаций в 1870‑е гг., а также на те требования, которые предъявлялись высшей церковной властью к работам, представляемым на ученые богословские степени в конце 1880‑х гг.

За последние три десятилетия появился ряд серьезных исследований, затрагивающих проблему научной подготовки и аттестации кадров в России в XVIII – начале XX в. или непосредственно посвященных этой теме. В монографиях Г. Е. Павловой, Е. В. Соболевой и Г. И. Смагиной – первых исследованиях отечественных ученых, непосредственно посвященных истории науки в России, – был проведен всесторонний анализ государственной учебно-научной системы[21]. Первые две работы в совокупности «покрывают» весь период, изучаемый в настоящем исследовании: автор первой фокусирует внимание на ситуации в российской науке до образовательных реформ 1860‑х гг., автор второй – на проблемах науки в России, начиная с реформ 1860‑х гг. и до революции 1917 г. Г. Е. Павлова уделяет основное внимание Академии наук и ее деятельности, однако отдает должное и научной деятельности российских университетов. Автор подчеркивает, что Устав 1804 г., неразрывно соединив две задачи университетских преподавательских корпораций – научную и учебную, проведение научных исследований и подготовку научно-педагогических кадров – обеспечил перспективы для развития науки в России. Но духовно-учебная система в этой монографии не рассматривается. Е. В. Соболева проводит анализ научно-законодательного оформления понятия «ученый» в России; изучает структуру отечественной научно-образовательной системы во второй половине XIX – начале XX в., упоминает и духовные академии, но без подробного их рассмотрения[22]. Для нас важно исследование подготовки и аттестации научных кадров, проводимое Е. В. Соболевой: хотя подготовка и аттестация богословских кадров в нем не затрагивается, многие проблемы и пути их решения, как оказывается, совпадают, а различия проявляют специфику каждого типа научно-образовательного учреждения.

В монографиях А. Е. Иванова и Ф. А. Петрова, посвященных высшей школе России, система научной аттестации – с подготовкой научных работ, проведением экзаменов на степень, защитой – рассматривается в качестве необходимой составляющей высшего образования[23]. По многотомному исследованию Ф. А. Петрова можно проследить, когда, в каком историческом и проблемном контексте появлялись те или иные элементы в системе подготовки и аттестации научно-педагогических кадров в российских университетах. Это дает возможность срав нить развитие двух научно-образовательных систем – университетской и духовно-академической – в аспекте научной аттестации.

Первым специальным исследованием по системе научной аттестации в отечественной историографии явилась вторая монография А. Е. Иванова, вышедшая в 1994 г.[24] В ней детально рассмотрены организационное строение и законодательная база системы научной аттестации, подготовка научных кадров и сам процесс их аттестации. Научную ценность представляют собранные и проанализированные автором материалы, посвященные истокам и причинам возникновения института присуждения ученых степеней в Российской империи. Это исследование было выбрано автором представляемой монографии в качестве методического образца, хотя специфика богословия как научной области потребовала разработки самостоятельной методики, учитывающей эту специфику. А. Е. Иванов затронул в своем исследовании и область богословской науки[25], но только на основании официальных документов, что требует восполнения.

В эти же годы было проведено и исследование самого понятия «диссертации», его метаморфозы в российском научном мире в XVIII – начале XX в.[26] А. В. Табачников в своем кандидатском исследовании попытался определить статус и место диссертации в системе высшего образования, а также выявить характерные черты диссертаций на разных этапах развития науки в России.

В 1995 г. профессорами Ставропольского государственного университета В. А. Шаповаловым и А. Н. Якушевым была разработана комплексная программа научных исследований «История ученых степеней в России: XVIII в. – 1918 г.», рассчитанная на 1997–2006 гг.[27] В рамках этой программы были защищены 2 докторских и 15 кандидатских диссертаций[28], опубликовано несколько сборников документов и статистических итогов российской системы научной аттестации[29]. Были разработаны конкретизирующие общую тему программы научных исследований по формированию базы данных об ученых и «профессорских стипендиатах» Российской империи, рассчитанные на 50 лет, издано несколько сборников статей по ключевым проблемам темы[30].

Авторы этих исследований отчасти касаются в своих работах и научно-богословской области[31]. Но, как показали и эти исследования, специфика каждой области науки требует специального изучения – системы подготовки научных и научно-педагогических кадров и их аттестации именно в этой области. Причем для полноценного и адекватного исследования этих процессов необходимо привлекать не только официальные документы, а более широкий и разножанровый источниковый комплекс. Такие специальные исследования проведены для историко-филологического направления, юридического, медицинского и смежных с ними[32].

Однако перенесение на богословскую науку выводов, сделанных относительно отечественной науки в целом, не всегда допустимо. Богословие является областью науки, предъявляющей дополнительные требования к предметам, целям и задачам исследований, а также к самим исследованиям и их авторам. Следует учитывать специфику исторического пути русского богословия и того положения, которое оно занимало в отечественной научно-образовательной системе. Научное развитие богословия и формирование системы подготовки и аттестации ученых-богословов происходило в контексте общего развития науки в России. Особое положение духовно-учебной системы и ее высшей ступени в общей системе образования, специфика богословия как науки и дополнительные критерии при оценке научно-богословских исследований требуют специального изучения.

В области богословской науки особого внимания требуют вопросы:

1) юридического статуса научно-богословских степеней и их соотнесения со светскими учеными степенями;

2) организации и механизма практической деятельности института научно-богословской аттестации, как на уровне присуждения, так и на уровне окончательного утверждения ученых богословских степеней;

3) деятельности и значения Святейшего Синода как высшей научно-богословской аттестационной комиссии;

4) влияния научной аттестации на развитие богословия и формирование научно-богословских сил в России.

Всестороннего анализа и комплексного изучения, с учетом исторического контекста и актуальных проблем церковной и государственной жизни, требуют и проблемы, возникавшие в деятельности системы научно-богословской аттестации. Таким образом, состояние изученности данной темы нельзя признать удовлетворительным. Ее исследование, как в целом, так и по отдельным вопросам и периодам актуально с научной точки зрения.

Не менее важно исследование проблемы научно-богословской аттестации и отдельных ее аспектов с практической точки зрения. В настоящее время богословское образование заняло свое место в государственной образовательной системе. Однако это деяние будет формальным и не сможет принести ожидаемого успеха, если не будет подкреплено содержательной работой, основанной на накопленном опыте. Решается вопрос об интеграции богословия (теологии) в государственную систему научной аттестации. Получение богословскими учеными степенями государственного статуса решит ряд проблем, но их решение может быть полноценным лишь при понимании и реализации открывающихся перспектив. Кроме того, включение богословия (теологии) в систему государственной аттестации поставит ряд новых вопросов и проблем, которые потребуют использования всего опыта системы научно-богословской аттестации, понимания проблематики, анализа успехов и ошибок.

Структура и методология

В представляемой монографии рассматриваются следующие вопросы, выделенные на основании изучения историографии и по общим соображениям:

1) предпосылки и истоки системы подготовки и аттестации научно-богословских кадров в России;

2) нормативно-правовое регулирование этой системы в XIX – начале XX в.;

3) формы и этапы подготовки научно-педагогических кадров в духовных академиях в XIX – начале XX в.;

4) практическая деятельность системы научно-богословской аттестации в России в XIX – начале XX в.

Эти вопросы определили и структуру монографии. Первая глава монографии посвящена рассмотрению системы научно-богословской аттестации как института, то есть первых двух вопросов: его истории, устроению и нормативно-правовому регулированию. Здесь обращено особое внимание на вопросы, связанные с иерархией и специализацией ученых богословских степеней. Анализируются не только реализованные концепции, но и проекты, и дискуссии по этим вопросам.

Так как аттестация научно-педагогических кадров подразумевает их предварительную подготовку, вторая глава посвящена рассмотрению различных этапов этой подготовки. В процессе проведения исследования и написания монографии было решено включить в эту главу не только вопросы, связанные со специальной подготовкой научно-педагогических кадров в тесном смысле слова (2.2). Дополнительно были рассмотрены элементы научной подготовки или специализации в учебном процессе (2.1), а также возможности повышения научно-педагогической квалификации, предоставленные членам духовно-академических корпораций (научные командировки и пр.) (2.3).

В третьей главе система научно-богословской аттестации 1814–1918 гг. рассмотрена как процесс, через который проходит каждый диссертант: сдача степенных экзаменов, если они предусмотрены регламентом; выбор темы исследования, подготовка и представление диссертации; присуждение ученой степени; ее утверждение (3.1–3.4). Изучению подверглись проблемы, возникавшие на каждом из этих этапов в XIX – начале XX в. В этой главе систематизированы замечания, высказываемые по отношению к диссертантам их рецензентами и Святейшим Синодом, и реконструирована система требований, предъявляемых к соискателям ученых богословских степеней. Внимание уделено и особым случаям присуждения ученых степеней, которые выявляют некоторые важные черты системы научно-богословской аттестации, мало заметные при обычном процессе (3.5).

В заключении подведены историко-статистические итоги деятельности системы научно-богословской аттестации в России в XIX – начале XX в. и сделаны выводы. Предпринята попытка определить место и значение системы научно-богословской аттестации в системе научной аттестации в России в целом. В качестве эпилога приводится краткая история института научной аттестации в России после 1918 г., и в частности его богословской составляющей. Наконец, оценивается применимость выводов в современной ситуации. Разумеется, при дальнейшем развитии исследований по данной теме все эти выводы будут уточняться, и значение достижений отечественной богословской науки XIX – начала XX в. будет пониматься яснее и оцениваться правильнее.

В монографии приводится много конкретных примеров: темы диссертационных работ, отзывы на эти работы, научно-педагогические судьбы их авторов, те или иные случаи отвержения работ, представляемых на соискание ученых богословских степеней. Эти примеры иллюстрируют тезисы, формулируемые в монографии, а также существенно корректируют официальные источники и концепции и помогают адекватнее понять сложные проблемы, связанные с научной деятельностью высшей духовной школы России. Разумеется, исследование строилось на более широком спектре ситуаций, и конкретных примеров можно было бы привести больше. Однако были выбраны те, которые, думается, наиболее показательны в тех или иных вопросах.

В приложениях к монографии приведены статистические и именные данные, отражающие результаты работы системы научно-богословской аттестации в России за 1814–1918 гг. по всем четырем духовным академиям. В Приложении 1 содержатся списки лиц, удостоенных докторской степени до преобразования системы научной аттестации в 1869 г., с указанием года присуждения степени; названия отмеченного научного сочинения. Если докторская ученая степень присуждалась по совокупности научно-богословских и духовно-просветительских достижений, то дается официальная формулировка этих достижений с указанием лиц, представивших работу и давших на нее отзыв.

До преобразования духовных академий 1869 г. кандидатские и магистерские степени были учебными и присуждались выпускникам духовных академий за общие учебные успехи и конкретное сочинение, но без защиты. Поэтому было решено привести в Приложении 2 лишь ежегодные статистические данные об этих степенях. Для полноты сведений приводятся и данные по лицам, выпущенным из духовных академий без ученых степеней, со званием действительного студента.

В Приложении 3 приведены полные списки по всем четырем академиям за 1869–1884 гг. докторов богословия, а с 1884 г., после дифференциации этой степени, – докторов богословских наук (богословия, церковной истории и церковного права) с указанием года утверждения в степени и темы диссертационного исследования.

В Приложении 4 такие же данные приведены по всем четырем духовным академиям по магистрам богословия за 1869–1918 гг.

Список диссертаций, защищенных в последние два года деятельности системы научно-богословской аттестации (1917–1918), восстанавливается с большим трудом. Поэтому, возможно, в дальнейшем он пополнится еще несколькими работами, сведения о которых удастся обнаружить в архивах.

Выбор методологической основы исследования был связан с немалыми сложностями. Эти сложности относились преимущественно к специальным методам, ибо на уровне общих методов вставали обычные проблемы историка Церкви: применение совокупности общенаучных и исторических методов с учетом богословского осмысления результатов. Так, институционное устроение системы научной аттестации подразумевало применение структурно-функционального метода для реконструкции составляющих этого института, изучения функций каждого из элементов и их взаимосвязей. Исследование предпосылок, процесса становления и развития системы научно-богословской аттестации было бы невозможно без применения историко-генетического метода. Чрезвычайно важно было сравнить деятельность системы на разных исторических этапах – для этого был использован сравнительный метод.

Кроме того, сравнительный метод применялся для понимания сходства и различия устройства и деятельности системы научно-богословской аттестации с системой аттестации, действующей в российских университетах. Проблемы, связанные с научно-богословской аттестацией, обсуждения и дискуссии, вызванные этими проблемами, потребовали анализа взглядов и позиций высшей церковной власти, епископата, обер-прокуроров, корпораций духовных академий и отдельных их представителей. Поэтому в работе активно применялся системно-аналитический метод. Система научно-богословской аттестации на протяжении столетнего периода ее деятельности претерпевала неоднократные преобразования: менялись и ее органы, и порядок их действий. Для понимания причин и последствий этих изменений потребовался причинно-следственный метод. Этот же метод необходимо было применять и при изучении судеб конкретных научных исследований. Типологический метод позволил, с одной стороны, определить единый тип богословской диссертации того или иного уровня, с другой стороны, не только рассмотреть, но и оценить особые ситуации, связанные с некоторыми из этих диссертаций.

Но специальные методы для данного исследования следовало найти у непосредственных предшественников или разработать. Специальные методы естественным образом разделились на две группы. Первую составили методы, ориентированные на изучение научной аттестации как исследовательского направления в истории, теории и методологии науки. Ко второй были отнесены те методы, которые учитывали специфику изучаемой области науки – богословия – и были выработаны применительно к этому исследованию и последующим ему. Первую группу методов можно условно назвать «научно-аттестационной», вторую – «богословской».

Первая – «научно-аттестационная» – группа включила в себя две методики. С одной стороны, изучалась система научной аттестации, действовавшая в определенной самостоятельной области науки. Поэтому автор использовал методику, разработанную и примененную А. Е. Ивановым в его исследовании системы научной аттестации в российских университетах. На основе сравнительного анализа законодательных актов, регулировавших порядок научной аттестации в российских университетах, А. Е. Иванов выделил шесть пунктов, определяющих эту систему как институт:

1) состав ученых степеней и соответствующих им разрядов наук;

2) требования, предъявлявшиеся к соискателям ученых степеней (образовательный ценз, объем знаний, навыки и умение владения ими);

3) правила устных и письменных испытаний, соответствующие каждой из ученых степеней;

4) правила защиты диссертаций;

5) инстанции, утверждавшие результаты научной аттестации;

6) права и преимущества, сопряженные с обладанием учеными степенями[33].

Эта методика повлияла и на составление комплекса источников, о чем будет сказано ниже, и на получение информации из этих источников, и на анализ фактов. А. Е. Иванов использовал эту методику для рассмотрения как научной системы аттестации, действовавшей в российских университетах, так и системы научной аттестации, действовавшей в российских духовных академиях. Однако настоящее исследование выявило в последней много важных особенностей, не отмеченных предшественниками, в том числе А. Е. Ивановым. Поэтому было обращено особое внимание на обоснование корректного применения методики А. Е. Иванова в данной работе.

Однако научная аттестация представляет собой не только институт, но и процесс, в который включается каждое научное исследование, представляемое на соискание ученой степени, в том числе богословской. Вторая методика этой группы была выработана для изучения этого процесса. Автором настоящего исследования были выделены этапы, проходимые каждым диссертантом:

1) выбор темы исследования;

2) проведение исследования и написание работы;

3) подача в диссертационный совет, рецензирование;

4) защита или заочное обсуждение работы диссертационным советом с вынесением решения о присуждении степени;

5) утверждение решения диссертационного совета высшей аттестационной инстанцией.

Такое понимание процесса научной аттестации повлияло и на уточнение структуры монографии (3‑й главы), и на формирование комплекса источников, и на анализ полученных данных. Выделение этих этапов помогло более четко выявить проблемы, возникавшие при их прохождении. А это в свою очередь позволило сделать выводы о характерных и специфических чертах системы научной аттестации в области богословия.

Однако этого оказалось недостаточно, ибо специфика системы научно-богословской аттестации – и в устройстве, и в деятельности, и в оценке диссертаций – потребовала дополнительного изучения. Для корректного научного исследования этой специфики необходимо было разработать специальные методы, позволяющие учитывать особенности в устройстве и жизни Церкви, в частности: статус, значение и деятельность высшей церковной власти, особенности духовных академий как ученых корпораций, особенности богословия как науки. Эта вторая – «богословская» – группа специальных методов была разработана исходя из общих методов гуманитарных исследований, с одной стороны, из принципов и традиции богословской науки – с другой. Традиции богословской науки были необходимы при научном использовании базовых понятий данного исследования – «Церковь», «церковная иерархия», «духовная школа», «богословская наука». Эти традиции дали ориентир на Священное Писание, Священное Предание, прежде всего на святоотеческое наследие, и на исторический опыт Церкви – как главные источники и критерии богословия в целом и конкретных понятий в частности.

Так как эти методы разрабатывались специально для данной работы, их уточнение продолжалось в процессе самого исследования. В результате было выделено три наиболее важных и действенных для данной работы метода «богословской группы».

Первый метод основан на синтезе двух понятий: высшей аттестационной комиссии для богословских исследований и высшей церковной власти (условно его можно назвать «церковно-иерархическим»). Он состоит в перенесении всех действий Святейшего Синода как высшей аттестационной комиссии в научно-богословской области на его значение как высшей церковной власти. Авторитет и ответственность высшей церковной власти, обоснованные Священным Писанием и разработанные в Предании, проверенные на различных ситуациях в истории Церкви, позволили адекватно понять ее деятельность и ответственность в роли высшей аттестационной комиссии в области богословия. Без этого понимания было бы некорректным изучение проблем, возникавших при утверждении ученых богословских степеней высшей церковной властью, и дискуссий по поводу порядка научно-богословской аттестации.

Второй метод этой группы был необходим для полноценного учета контекста научно-богословской аттестации, то есть феномена духовной школы и его специфики. Все этапы, которые проходила богословская диссертация – выбор темы и проведение исследования, научное руководство, обсуждение представленной работы, рецензирование, защита, вынесение решения о присуждении ученой степени, – должны рассматриваться с учетом задач, принципов, исторического пути и проблематики высшей духовной школы. Это потребовало дополнительной церковно-исторической реконструкции, опирающейся отчасти на общие понятия о задачах духовной школы в Церкви и обществе, отчасти на предшествующие исследования автора[34].

Наконец, третий специальный метод «богословской группы» состоит в соотнесении каждого элемента системы научно-богословской аттестации и проблемного вопроса с пониманием места и роли богословия в системе научного знания. Без этого метода невозможно было бы понять смысл и значение многих проблем и дискуссий, связанных с выбором тем диссертаций и критериями их оценок, с классификацией ученых степеней, присуждаемых высшими духовными школами, с перспективами развития научно-богословских исследований. Следует отметить, что и само понимание места и роли богословия в системе научного знания было уточнено в процессе исследования.

Специальные богословские методы использовались на протяжении всего исследования, а при рассмотрении проблемных случаев с диссертациями и дискуссий по принципиальным вопросам научно-богословской аттестации эти методы становились особенно важными. Результатом применения этих методов стала значительная часть выводов, приведенных в заключении. Использование этих методов открыло перспективы последующих исследований в области научно-богословской аттестации.

Обзор источников

Для всестороннего изучения поставленных вопросов потребовался комплексный анализ различных видов источников, как опубликованных, так и неопубликованных. В источниковую базу исследования были включены документы архивных фондов Российского государственного исторического архива (РГИА), Государственного архива Российской Федерации (ГА РФ), Центрального исторического архива г. Москвы (ЦИАМ), Центрального государственного исторического архива г. Санкт-Петербурга (ЦГИА СПб), Центрального государственного исторического архива Украины в г. Киеве (ЦГИАУК), Национального архива Республики Татарстан (НА РТ), Отдела рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ), Отдела рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ), Института рукописей Национальной библиотеки Украины им. В. И. Вернадского (ИР НБУВ). Кроме того, было использовано значительное количество опубликованных источников.

Главным принципом подбора источников была комплексность, определяемая темой исследования: 1) изучение научно-богословской аттестации, как института, с одной стороны, и как процесса – с другой; 2) учет богословской и церковной специфики темы. Первая составляющая подразумевала анализ источников, отражающих, с одной стороны, устроение и принципы действия каждого элемента системы аттестации, с другой стороны, полный процесс написания и защиты диссертации, присуждения и утверждения ученой степени. Полноценное понимание практической деятельности этой системы, возникающих проблем, их последствий и отношения к ним участников процесса повлекло включение в источниковый комплекс документов различного жанра: нормативно-правовых актов, делопроизводственной документации, общей и специальной (рецензии, отзывы оппонентов, речи на защите), публицистики, источников личного происхождения. Так как главной целью научной аттестации является развитие науки, второй составляющей источниковой базы стал комплекс диссертаций, представляемых на аттестацию.

Нормативно-правовыми актами, регулирующими систему научно-богословской аттестации в России, были в XIX – начале XX в. Уставы православных духовных академий[35]. Уставы были единые для всех четырех академий. Так как Уставы православных духовных школ после утверждения высшей церковной властью – Святейшим Синодом – ут верждались императором, они получали силу закона Российской империи. Такую же процедуру проходили и такой же статус получали все поправки к Уставам православных духовных академий и наиболее важные документы, регулирующие их деятельность. Поэтому все эти документы издавались отдельно и включались в Полное собрание законов Российской империи.

К законам примыкают подзаконные акты, то есть документы, являющиеся приложениями к Уставам духовных академий и конкретизирующие порядок получения ученых степеней. Самым важным среди них является «Положение об испытаниях на ученые степени и звание действительного студента в духовных академиях» 1874 г., уточняющее научно-аттестационную концепцию Устава духовных академий 1869 г.[36]

Историю научно-богословской аттестации невозможно рассматривать вне общего российского научно-образовательного контекста и без сравнения с системой научной аттестации, проводимой российскими университетами. Поэтому к исследованию привлекались Уставы, по которым жили российские университеты в XIX – начале XX в.[37], а также особые «Положения» о производстве в ученые степени, которые в Министерстве народного просвещения принимались несколько раз[38].

Много конкретной информации дали отчетные документы высшего – синодального – уровня и конкретных духовных академий. Ежегодные «Всеподданнейшие отчеты обер-прокурора Святейшего Синода по ведомству православного исповедания» содержат статистику магистерских и докторских диссертаций, защищенных во всех четырех духовных академиях, а также фамилии диссертантов (чаще всего без указания инициалов), но не содержат названий самих научных работ[39]. Более полная информация о диссертациях и их авторах была обнаружена в ежегодных отчетах духовных академий, хотя содержание этой информации зависит от эпохи и от конкретной академии[40]. Отчеты составлялись и издавались отдельными брошюрами с 1869–1870 гг., прилагались к хроникам годичных актов академий, а также помещались в приложениях к их периодическим изданиям. Важное значение имело привлечение делопроизводственной документации органов, составлявших систему научно-богословской аттестации: журналов или протоколов Конференций и Советов духовных академий, а также журналов и указов Святейшего Синода и духовно-учебных органов при Синоде[41]. По этим источникам можно восстановить механизм или «технологию» действия системы научно-богословской аттестации на всех ее уровнях, а также – хотя и отчасти – выявить проблемы, связанные с этой деятельностью. Журналы и протоколы Советов духовных академий (1969–1918) содержат и официальные отзывы о богословских диссертациях всех уровней: кан дидатских, магистерских, докторских. Кроме официальных отзывов на диссертации были рассмотрены некоторые неофициальные отзывы, публиковавшиеся в виде статей в периодических изданиях[42].

Особую группу источников составили проекты преобразования или частные предложения по совершенствованию или реформированию системы научно-богословской аттестации в целом или ее отдельных элементов. Интерес представляют проекты, составленные при подготовке реформ духовных академий 1814, 1869, 1884, 1910–1911 гг., проекты, составленные духовными академиями по предложению Святейшего Синода в 1905 г., а также частные проекты, предлагаемые в середине 1890‑х гг. К проектам примыкают материалы, связанные с обсуждением этих проблем на заседаниях комиссий и комитетов по составлению новых Уставов духовных школ 1807–1808, 1860–1862, 1867–1868, 1881–1882, 1909, 1917 гг.[43] К этой же группе следует отнести журналы и протоколы общецерковных форумов, на которых в числе прочих цер ковных вопросов обсуждались проблемы высшей духовной школы и богословской науки: Предсоборного Присутствия 1906 г. и Поместного Собора Русской Православной Церкви 1917–1918 гг.[44] Эти документы не только дополняют понимание проблематики научно-аттестационного процесса, но и выявляют рефлексию современников и участников этого процесса по поводу сформулированных проблем.

Церковная периодика содержит отчеты о некоторых диспутах по защите диссертаций, а также неформальные впечатления присутствовавших. Наиболее информативны и компетентны в этом отношении периодические издания духовных академий – «Христианское чтение», «Прибавления к изданию Творений святых отцов в русском переводе», «Богословский вестник», «Труды Киевской духовной академии», «Православный собеседник», а также московский журнал «Православное обозрение» и недолго издававшийся петербургский журнал «Церковно-общественный вестник»[45].

Можно выделить еще группу аналитических брошюр и статей по теме, публиковавшихся преподавателями высших школ, учеными, другими компетентными лицами, как на страницах периодических изданий, так и отдельными выпусками[46]. Причем в работе использовались не только аналитические статьи преподавателей духовных академий, но и наиболее значимые работы этого жанра, принадлежащие перу предста вителей университетской научно-образовательной системы[47]. Ценность этой группы источников в том, что проблемы, связанные с подготовкой и аттестацией научных кадров в России в целом и в богословской области в частности, анализируются практиками этого дела. Такой анализ выявляет «болевые точки» процесса наиболее точно и ярко.

Наконец, большой интерес представляют источники личного происхождения: письма, мемуары, дневники членов преподавательских корпораций и студентов духовных академий, архиереев, имеющих отношение к научно-богословскому процессу. По ним можно более глубоко понять проблемы научно-богословской аттестации в «неофициальном» аспекте и отношение к этим проблемам в духовно-академической среде. Особенно плодотворно в этом отношении изучение переписки профессоров духовных академий. В ней содержится обмен мнениями между наиболее компетентными и заинтересованными в изучаемом вопросе лицами[48]. Несмотря на субъективность этих мнений, они дополняют официальную информацию, иногда весьма значительно. В этих же источниках можно найти упоминание об особых случаях, связанных с представлением и защитой богословских диссертаций и с их утверждением. Немалую ценность представляют дневники и мемуары – их в работе использовано немало. Духовные академии к своим юбилеям старались собрать и опубликовать сохранившиеся дневники и мемуары преподавателей и бывших студентов[49]. Таким способом в дополнение к официальной истории создавалась «история в лицах», сохранившая нюансы, неведомые указам и протоколам. История научно-богословской аттестации – одна из важнейших сторон жизни академий – находит и здесь важные сведения, дающие ей жизненную силу.

Так как главной целью научной аттестации является развитие науки, необходимой составляющей источниковой базы данного исследования стал еще один вид источников – сами диссертации, научные труды преподавателей духовных академий[50]. Несмотря на то что это авторские труды, в данной работе они являются отражением развития науки в духовных академиях и аттестации ее достижений. Этим обусловлено их выделение в особую группу. К работе эти источники привлекались для характеристики научных методов или изменений, происходящих в богословских исследованиях. Специальная задача – систематического изучения научных трудов профессоров духовных академий – не ставилась, ибо это тема особого исследования. Научные труды, представляемые на соискание ученых богословских степеней, с 1869 г. публиковались, но кандидатские сочинения, а также материалы, связанные с подготовкой магистерских и докторских диссертаций, доступны лишь в неопубликованном архивном варианте.

Автор надеется, что вслед за монографией последует реализация проекта по составлению базы данных по докторским и магистерским, а затем и кандидатским диссертациям 1869–1918 гг. Отчасти эта работа уже ведется на Богословском факультете ПСТГУ.

* * *

Монография адресована преподавателям и студентам духовных учебных заведений и теологических факультетов других высших учебных заведений, историкам науки, исследователям в области истории Русской Православной Церкви и духовного образования, а также всем интересующимся историей и содержанием православного богословия и историей науки в России.

В основе настоящей монографии лежит исследование, выполненное на Богословском факультете Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Автор выражает искреннюю благодар ность ректору университета протоиерею Владимиру Воробьеву за неоднократную поддержку – ректорскую, пастырскую и человеческую. Автор признателен также всем, кто читал рукопись или ее части на разных этапах подготовки монографии и давал полезные советы: протоиерею Николаю Емельянову, иерею Павлу Хондзинскому, иерею Константину Польскову и др. Особую помощь в проведении исследования и написании монографии оказал Анатолий Евгеньевич Иванов, научные результаты и ценные советы которого во многом определили ход настоящей работы.

Глава 1

Предпосылки и нормативно-правовое регулирование системы научно-богословской аттестации в России в XIX – начале XX в.

1.1. Предпосылки системы подготовки и аттестации научно-богословских кадров в России

Зарождение системы научной аттестации в России в XVIII в.

Очевидная потребность в установлении ученых степеней в России возникла с учреждением в 1724–1725 гг. центра развития науки – Академии наук и художеств и университета при ней[51]. Создание при академии университета для подготовки новых научных кадров – российских («натуральных») ученых – подразумевало возможность оценивать уровень их подготовки, или проводить их аттестацию. Действительно, планы дать университету особую привилегию – присваивать своим выпускникам «градусы академиков» – были[52]. Однако эта мысль Петра I тогда осталась неосуществленной. При учреждении академии точного Устава составлено так и не было: академия жила по проекту «Положения об учреждении Академии наук и художеств», который представлял собой краткую записку с указаниями на соотношение академии и университета и на обязанности членов Академии[53]. Первое упоминание о праве возводить лучших студентов академического университета в магистры появилось в первом Уставе Академии наук и художеств 1747 г.[54]

Еще более настойчиво потребность ввести систему аттестации научных кадров обнаружилась в 1755 г. при образовании Московского университета, положившего начало российской университетской системе. Хотя институт научной аттестации как таковой еще долго не был сформирован и присуждение ученых степеней носило эпизодический характер, сама идея присуждения ученых степеней постепенно адаптировалась в русской науке. При этом система научной аттестации начинала рассматриваться не только как действенное, но и как неизбежное средство формирования национальной научной элиты[55].

Процесс формирования университетской системы научной аттестации, то есть постепенного введения ученых степеней («градусов») в учебную и научную деятельность преподавателей и студентов, был долгим и непростым[56]. Одной из главных проблем было долгое отсутствие нормативно-правовой базы научной аттестации. Поэтому инициатива исходила от самих корпораций, члены которых были знакомы с научной аттестацией, действующей в странах Западной Европы, а некоторые из них были и сами обладателями ученых степеней европейских университетов и академий. Уже в конце 1760‑х гг. были отдельные случаи присуждения ученых степеней разного ранга: докторов, магистров, бакалавров. Палитра специальностей, имевших право на получение ученой степени, была естественна для университетов, как европейских, так и Московского: философия, медицина, юриспруденция. При этом начальные степени были привилегией философского факультета, как базового, для себя самого и для других факультетов. Первые доктор ские степени были медицинскими[57]. В конце 1760‑х гг. появляется ученая степень «магистра философии и свободных наук» и низшая степень, присуждаемая лучшим выпускникам университета, «бакалавра философии»[58]. Первым официальным документом, подтвердившим право Московского университета возводить в ученое докторское достоинство, был указ Екатерины II 1791 г. «О предоставлении Московскому университету права давать докторскую степень обучавшимся в оном врачебным наукам»[59]. Таким образом, постепенно складывалась трехступенчатая научная аттестация – бакалавр, магистр, доктор, – хотя системой эти одиночные присуждения степеней назвать нельзя. Единых требований и регламента для присуждения этих степеней не было. Единственным более или менее устойчивым требованием для магистерской степени являлась диссертация и ее публичная защита перед Конференцией университета. Видимо, такие же пожелания высказывались и по отношению к докторским степеням[60].

Но, как уже было отмечено, богословие в России имело особое положение. В итоге обсуждения вопроса о включении богословия в универсум развиваемых или изучаемых наук и в 1724 г., и в 1755 г. принималось решение: развивать, но оставив богословскую науку и богословское образование в сфере духовного ведомства, то есть под управлением высшего церковного управления – Святейшего Синода[61]. При этом правительство не дистанцировалось от поддержки этого развития. Напротив, именно от государственной власти в XVIII в. исходили наиболее значимые предложения по систематизации духовного образования, определенная материальная поддержка. Однако развитие богословия предполагало конфессиональные ориентиры, что невозможно было реализовать при международном и межконфессиональном составе первых корпораций Академии наук и Московского университета[62]. Ситуация синодальной эпохи – тесная связь Русской Православной Церкви и государства – гарантировала единство научно-образовательного пространства, и к принципиальным сложностям такое разделение привести было не должно.

Святейший Синод естественным образом связывал решение научно-богословского вопроса с развитием духовных школ. Само понятие «духовной школы» как учебного заведения, имеющего целевое назначение подготовки духовенства, формируется в России в начале XVIII в. Старые школы, учрежденные до этого времени, были школами обще образовательными, хотя именно богословие венчало последовательную чреду классов и составляло ученое устремление познающего. В частности, именно такими учебными заведениями были Киевская и Московская академии, учрежденные в XVII в. и получившие статус академий в 17 01 г.[63]

Киевская академия, представлявшая, по словам ее историка иеромонаха Макария (Булгакова), «средоточие всей духовной учености» XVII – начала XVIII в.[64], могла представить на аттестационный суд ряд сочинений, хотя и не бесспорных, но претендующих на научное значение. Тем не менее, вопрос о какой-либо последовательно действующей системе научной аттестации не вставал. Единственное до начала XIX в. присуждение ученой богословской степени в недрах Русской Православной Церкви, о котором сохранились сведения, состоялось на Киевском Соборе 1640 г.: степень доктора богословия была присуждена соборным решением архимандриту Исайе Трофимовичу Козловскому[65]. Мнения исследователей расходятся в вопросе: присуждение степени было оценкой конкретного сочинения или же общей богословской деятельности докторанта. Речь идет о знаменитом «Православном исповедании Кафолической и Апостольской Церкви Восточной», в авторстве которого подозревали архимандрита Исайю. Но традиция научно-богословской аттестации не была продолжена, и о какой-либо системе говорить в этом случае не приходится.

Некоторые русские богословы имели ученые богословские и философские степени, но получены они были в заграничных университетах, при особых оказиях. Таковые случаи исчислялись единицами.

Так, например, в 1698 г. получил ученую степень доктора философии и богословия при окончании коллегии святителя Афанасия в Риме архимандрит Палладий (Роговский), бывший питомец школы братьев Лихудов[66]. Степень была получена в униатском коллегиуме, однако полученные знания были использованы на благо Русской Православной Церкви: после покаяния и присоединения к православию архимандрит Палладий был назначен ректором московской Славяно-Греко-Латинской школы. Сама московская Славяно-Греко-Латинская академия прямой задачи формирования научных кадров перед собой не ставила, хотя и имела с самого своего учреждения вполне обоснованные научные претензии. Первые учителя – братья Лихуды – внесли свой вклад и в практику богословских полемик, и в их теоретическое обоснование, но до специальных научно-богословских занятий студентов дело так и не дошло[67]. Их преемники ставили перед собой преимущественно образовательные задачи, поэтому разработка системы их аттестации не стала актуальным вопросом.

В XVIII в. государственная и церковная власти постарались стимулировать развитие духовного образования. В 1721 г. решение этой задачи было заявлено в качестве одного из основных направлений деятельности как епархиальных архиереев, так и нового высшего церковного управления – Духовной коллегии (Святейшего Синода)[68]. При этом Духовный регламент – основополагающий документ синодальной эпохи – представлял наряду с архиерейской школой епархиального уровня более высокий и научный вариант – академию[69]. В Духовном регламен те указывается, что преподавателям академии необходимо повышать уровень знаний и углублять понимание преподаваемого богословия. Для этого рекомендовалось чтение источников, ученых книг, выработка самостоятельного взгляда на богословские вопросы, основанного на Священном Писании и Предании[70]. Однако ничего конкретного о научных занятиях ее преподавателей и выпускников в документе не говорилось: «ученость» и «остроумие» учителей предполагаемой академии представлялось как некоторая данность[71]. Разумеется, не было речи и об аттестации их научных успехов: единственным показателем уровня «учености», достигнутой выпускниками, было «свидетельство» от академии и от Духовной коллегии.

Еще менее можно было говорить о научном развитии богословия применительно к реальным духовным школам, учреждаемым епархиальными архиереями в первые «синодальные» десятилетия. С самого начала они имели главной задачей подготовку образованных ставленников на священнические места, а насущные проблемы, связанные с этой подготовкой, не позволяли даже ставить вопрос о развитии богословской науки. С развитием, с одной стороны, духовных школ в епархиях, с другой стороны, светской образовательной системы и академии постепенно превратились в такие же церковно-епархиальные учреждения, может быть с несколько более высоким уровнем образования. Разумеется, подготовка преподавателей для духовных школ – а эта задача скоро стала заявляться как самостоятельная – подразумевала некоторую оценку «учености» выпускников и их пригодности к преподаванию. Но этот вопрос для каждой духовной школы решал епархиальный архиерей, присматриваясь к студентам старших классов, иногда советуясь с ректором[72]. О выработке каких-либо объективных критериев на уровне конкретной духовной школы и тем более их обобщении и распространении на российское духовное образование в целом речь не шла. Поэтому вопрос о специальной подготовке научно-богословских кадров и их аттестации в духовной школе не вставал.

Но вне духовной школы богословие развиваться не могло. Академия наук и художеств, как указывалось выше, не имела в своем составе богословия. Московский университет включал богословие, но не ставил перед его преподавателями научных задач. Не существовало никаких иных научно-исследовательских институтов, занимающихся богословскими проблемами. Поэтому духовная школа являлась единственным учреждением, с которым можно было связывать надежды на научное развитие богословия. И, конечно, со временем именно в духовной школе должен был встать вопрос о стимулировании научной деятельности и констатации научных успехов, то есть о введении ученых богословских степеней. Во второй половине XVIII в., в 1760‑1790‑е гг., церковные и государственные власти неоднократно пытались усовершенствовать систему духовного образования, в частности создать собственно высшую богословскую школу со своими особыми задачами. Предлагались разные проекты, из которых можно выделить два основных направления: либо Духовный университет, включавший в свой состав все науки, «духовному чину потребные»[73], либо Богословский факультет при наличном Московском университете с церковным или общеуниверситетским подчинением[74]. Ни в одном из проектов не шла речь о возведении преподавателей и выпускников в «ученые градусы», хотя реализация варианта университетского факультета непременно бы поставила такой вопрос, актуальный для Московского университета 1770‑1790‑х гг.[75] Но ни один из проектов не был воплощен. В 1760‑1770‑е гг. была проведена уже традиционная для российского образования попытка воспользоваться помощью западных университетов. В Геттинген, Лейден и Оксфорд были посланы группы студентов духовных школ с целью изучения разных наук, в том числе, разумеется, и богословия[76]. Обучение и стажировка прошли успешно, хотя и с потерями в рядах духовного юношества, однако полноценно использовать эти кадры для российской богословской науки не удалось. Степени и отличия, полученные за границей, продемонстрированные знания дали возвратившимся звания профессоров и учителей. Но это событие, став важным прецедентом, осталось лишь фрагментом в истории духовной школы и отечественной науки, не открыв нового этапа в развитии научно-богословской подготовки и ее аттестации.

Богословское образование в российских духовных школах постепенно совершенствовалось, появлялись отдельные богословские сочинения, которые можно было причислить к научным по понятиям того времени. Однако эти труды и их авторы были фрагментарными успехами, а сами духовные школы не превращались собственно в «рассадники богословской науки». Актуальные задачи подготовки приходского духовенства и связанные с ней проблемы – по-прежнему слабая связь школьной подготовки с приходским священническим служением, сложное сочетание латиноязычной учености со славяно-русской литургической практикой и церковным просвещением, не всегда удачные попытки выработать на основе критического осмысления западной богословской традиции самостоятельные учебно-методические подходы и «классические» книги – отнимали все время, внимание и силы. Систематическое научное изучение богословских вопросов оставалось даже для лучших духовных школ лишь перспективой.

В 1797 г. к двум старым академиям присоединились еще две: статус академий получили столичная Александро-Невская и Казанская семинарии[77]. Столичная академия, как наиболее близкая к церковному и государственному центру и имеющая особые возможности привлечения интеллектуальных сил, была выбрана эталоном. Именно эта молодая академия должна была получить устроение и развитие, достойное именования и статуса «академии», затем планировалось «подтянуть» за ней три остальные академии[78]. При этом задача научного развития богословия была поставлена перед всеми академиями с особой значимостью. Однако решить эту задачу было довольно сложно: во-первых, академии были заняты решением насущных проблем – подготовкой духовенства и преподавателей для духовных школ, во-вторых, трудно было адекватно сформулировать актуальные проблемы, требующие богословского исследования, на языке школьного богословия конца XVIII в., наконец, российским духовным академиям просто не хватало опыта научной деятельности. С задачей научно-богословского развития духовная школа подошла к началу XIX в. – эпохе великих перемен.

Научная аттестация в российских университетах в начале XIX в.

К началу XIX в. Московским университетом и Императорской Академией наук уже был накоплен определенный опыт – положительный и отрицательный – и по подготовке, и по аттестации научных кадров. В 1803–1804 гг., при проведении в России образовательной реформы, создавшей университетскую систему, опыт научной аттестации был обобщен и осмыслен, а сам процесс подробно регламентирован. Это давало возможность духовной школе использовать отечественный опыт для разработки системы научно-богословской аттестации[79]. Для того чтобы понять, от каких положений могли отталкиваться разработчики первого варианта научно-богословской аттестации, кратко рассмотрим деятельность университетской аттестационной системы начала XIX в.

Историк университетов Ф. А. Петров отмечает одно из принципиальных изменений, внесенных Уставом 1804 г. в российскую систему образования. Если в XVIII в. университетам (Московскому) отводилась лишь роль высшего учебного заведения, а научные исследования были прерогативой Академии наук, то теперь перед профессорами университета прямо ставилась задача: заниматься не только преподаванием, но и научной работой, писать собственные труды и представлять их на научную аттестацию. Если профессоры екатерининского и павловского времени обходились чаще всего без ученых степеней, для профессора александровской эпохи ученая степень становилась важным атрибутом занимаемой им должности[80]. Хотя официально ученая степень стала непременным условием для преподавания в университете после утверж дения «Положения о производстве в ученые степени» (1819), идея этого соединения науки и образования в университетских стенах лежала в основе Устава 1804 г. Разумеется, научно-исследовательская деятельность профессорско-преподавательской корпорации должна была постепенно вовлечь в этот процесс и студентов старших курсов. А это в свою очередь вело к необходимости изменить и всю систему университетского образования, включить в учебный процесс элементы научных исследований, сделать лекции более научными, с учетом новейших открытий. Ф. А. Петров высказывает предположение, что на составителей университетского Устава 1804 г. повлиял пример ведущих западноевропейских университетов, ставших ведущими научными центрами во многих отраслях знаний. Но в любом случае именно Устав 1804 г. впервые определил место университетов не только как учебных и методических, но и как научно-исследовательских учреждений[81]. Это следует иметь в виду при анализе духовно-учебной реформы 1808–1814 гг., перед разработчиками которой стояла такая же задача в отношении к богословской науке.

Для получения ученой степени «университетского достоинства» Уставом 1804 г. был выстроен определенный порядок испытаний и производства: «Никто не мог получить Университетское достоинство иначе как чрез испытание»[82]. Система научной аттестации была трехступенчатой: кандидат, магистр, доктор. При этом была установлена строгая последовательность в достижении ученых степеней: степень кандидата была обязательной для получения степени магистра, а магистерская – для получения степени доктора. Однако срок для достижения той или иной степени установлен не был. Была лишь намечена связь степени кандидата с завершением университетского образования – «студенты, окончившие с отличным успехом курс наук в университетах, прямо удостаивались степени кандидатов» – и минимальное время «разделения» всех трех степеней – один год (§ 12). Однако к «испытанию в кандидаты» допускались и «прочие», желавшие получить эту ученую степень. Для получения степени кандидата необходимо было согласие декана соответствующего отделения и прохождение «испытания» перед собранием отделения. Собрание предлагало испытуемому задачи, «…касающиеся до Наук, к отделению принадлежащих», на которые он должен был дать письменное объяснение. Потом следовало устное испытание: претенденту в кандидаты задавалось два вопроса, предварительно избранных по жребию, и ряд вопросов произвольного характера[83].

Получение ученых степеней магистра и доктора (высшие университетские достоинства) было более сложным, длительным и трудоемким процессом. Он состоял из пяти этапов: предварительное собеседование (искус), диспут, опыты (необязательный этап), лекции и защита (защищение). Сначала в присутствии декана отделения и двух профессоров, преподающих вспомогательные науки, осуществлялось предварительное испытание соискателя (искус) по вопросу ценности его научных сочинений, его способностей и нравственности. После этого следовало публичное испытание (диспут) в присутствии декана, двух профессоров, преподающих вспомогательные науки, и двух представителей других отделений – членов университетского Совета, выбранных тайным голосованием. Диспут состоял из двух этапов: письменный ответ на заранее составленные вопросы из соответствующей области науки, «сохраняющиеся в тайне и выбранные по жребию» (два вопроса для магистра и четыре для доктора) и словесное испытание по произвольным вопросам в других предметах, назначаемых экзаменаторами. Степень доктора, разумеется, требовала решения более сложных проблем. Затем соискателю ученых степеней, так или иначе связанных с практикой, предлагались опыты по роду науки: испытуемый медицинским факультетом определял болезнь представленного ему в клиническом институте или в градской больнице больного, предписывал ему лекарства и предсказывал их действия; химик исследовал и определял составные части данного ему тела и т. д. На четвертом этапе соискатели обязаны были прочитать публичные лекции по предмету своего исследования (магистр одну, а доктор три лекции сряду). И только после всего этого следовала публичная защита (защищение) диссертации в общем собрании отделения (факультета).

Защита также была регламентирована. После краткого выступления диссертанта шли состязания (устные ответы на вопросы собрания). Затем три профессора отделения по старшинству оппонировали (делали противоположения) соискателю, и они же докладывали Совету университета об успехе или неуспехе испытания. В том случае, если собрание отделения не одобряло диссертацию, повторные испытания назначались не ранее как через год. Все магистерские и докторские испытания должны были происходить на латинском языке, кандидатские испытания разрешалось проводить на русском[84].

Темы диссертаций предлагались советом или подбирались самими диссертантами и утверждались советом. В большинстве случаев они были не простым «рассуждением» или рефератом, а соответствовали уровню науки своего времени.

Следует иметь в виду и то, что право на защиту диссертации имели не только выпускники самого университета, но и представители других университетов, если они желали получить ученую степень именно в этом университете или в их родном не было соответствующих специалистов. И такие случаи были нередки: так, при Московском университете защищали магистерские и докторские диссертации представители Харьковского и Казанского университетов, более молодых[85]. Университеты имели право присуждать высшие ученые степени и тем, кто не слушал вообще университетских лекций. Но в таком случае соискатель должен был предварительно сдать экзамены по всем предметам за полный университетский курс по соответствующему факультету[86].

К началу XIX в. духовная школа и церковное руководство стояли перед необходимостью разработать и реализовать систему научно-богословских исследований. Система предполагала подготовку научных кадров и их аттестацию. Имелся опыт зарубежной богословской науки, с которой российские представители были в определенной степени знакомы, а также пример отечественных университетов, для которых система научной аттестации была оформлена в первом российском общеуниверситетском Уставе 1804 г. Этим опытом можно было воспользоваться, но при этом следовало учесть собственный опыт российской духовной школы. При разработке научно-образовательной богословской системы неизбежно вновь должен был встать вопрос о связи богословия с остальными областями науки и практической реализации этой связи, в том числе при подготовке научно-богословских кадров и их аттестации.

1.2. Законодательная база и организация системы научно-богословской аттестации

Система научно-богословской аттестации в России имела институционную основу, так как опиралась на конкретные органы, осуществлявшие оценку научных достижений, их аттестацию, присуждение ученых степеней и утверждение в них. Эти органы получали свое значение и действовали по определенным правилам, имевшим статус государственного закона Российской империи. Поэтому исследование системы научно-богословской аттестации необходимо начать с изучения ее законодательной базы и организации.

Законодательная база системы научно-богословской подготовки и аттестации

Православная высшая духовная школа как особая ступень была учреждена в России в начале XIX в. Духовно-учебная реформа 1808–1814 гг. выделила четыре духовные академии – Санкт-Петербургскую, Московскую, Киевскую и Казанскую – в особую ступень, со своим особым предназначением и особыми задачами. Новые академии создавались на базе старых, но это было не просто очередное преобразование, а создание принципиально нового для России типа духовного учебного заведения, «надстроенного» над основной духовной школой. Если главной задачей основной духовной школы, завершавшейся семинарией, была подготовка образованного духовенства, то перед высшей ступенью стояли особые задачи. Комитет об усовершенствовании духовных училищ, составлявший проект реформы, видел в реформированных академиях центры духовного просвещения и богословской науки, подобные Академии наук светских. Разумеется, учебная задача не отменялась: академии должны были готовить кадры для высших должностей, требующих углубленных познаний в богословии, и научно-педагогические кадры. Но «ученость» (eruditio) должна была стать главным делом академических профессоров, наряду с учительством[87]. Естественно, целенаправленное развитие науки и подготовка новых научно-педагогических сил требовали и учета символов, сложившихся к этому времени в мировом опыте научной деятельности и уже неразрывно связанных с отечественной, российской наукой. Первый Устав православных духовных академий, составленный в процессе реформы 1808–1814 гг., ввел в русскую богословскую науку знаки подтверждения научной квалификации – ученые степени кандидата, магистра и доктора – и определил регламент их получения. Это было началом систематической подготовки и аттестации богословских научных и научно-педагогических кадров в России.

Комитет об усовершенствовании духовных училищ, разрабатывавший проект реформы с ноября 1807 по июнь 1808 г., по окончании работ представил проект реформы – «Начертание правил о образовании духовных училищ и о содержании духовенства при церквах», – который был Высочайше утвержден и получил силу закона 26 июня 1808 г. В 1809 г. был составлен проект Устава духовных училищ всех ступеней, в том числе и духовных академий. По этому проекту жила единственная преобразованная в 1809 г. СПбДА, причем обучался в ней один курс. Проект планировали доработать и утвердить через шесть лет, когда этот курс завершит свое обучение, тогда же решено было и довершить план научно-педагогической аттестации выпускников академий и распределения их по духовно-учебным и церковно-приходским местам. Начальству и преподавателям академии было поручено отмечать и докладывать центральному органу созданной духовно-учебной системы – Комиссии духовных училищ при Святейшем Синоде (КДУ) – обо всех замеченных проблемах, которые надо было бы учесть в уставных документах. Но и члены КДУ непосредственно и внимательно наблюдали за обучением I курса столичной академии, принимая по необходимости оперативные решения и замечая, в чем составленный проект Устава оказался неудобоисполним или неполон. В 1814 г. проект Устава был доработан, на основании опыта, полученного при обучении I курса СПбДА. 27 августа были Высочайше утверждены «Дополнительные правила к Уставам о духовных училищах», а 30 августа – Устав духовных академий, получив силу закона[88]. С этого времени нормативно-правовую основу системы научно-богословской аттестации в России составляли соответствующие параграфы уставов духовных академий и дополнений, приложений и исправлений к этим уставам.

В «Начертании правил» 1808 г. лишь указаны основные идеи, согласно которым должна была строиться система подготовки и аттестации научно-богословских кадров. В проекте Устава православных духовных академий 1809 г. эти идеи развернуты, конкретизированы и детализированы. «Степенные» параграфы проекта Устава православных духовных академий 1809 г. и его окончательный вариант 1814 г. не сильно отличались друг от друга, ибо вплоть до 1814 г. система научной аттестации реально не действовала и собственного опыта у нее не появилось[89]. Основные принципы, выработанные на начальном этапе реформы, были закреплены в его окончательном – законодательном – варианте, но некоторые аспекты были скорректированы. На протяжении более полувека – вплоть до вступления в силу нового Устава православных духовных академий 1869 г. – Устав 1814 г., с учетом некоторых корректив, составлял нормативно-правовую базу всех сторон деятельности духовных академий, в том числе и системы научно-богословской аттестации.

В дальнейшем эта нормативно-правовая база менялась несколько раз. Принципиально изменила систему научно-богословской аттестации реформа православных духовных академий, проведенная в 1869–1870 гг. Уже с середины 1850‑х гг. высказывались мнения о недостаточном развитии богословской науки, причем прежде всего самими ее деятелями. Главной слабостью богословской учености было названо крайне малое число специальных научных исследований: «…специальности нашей богословской науки только намечены, но не разработаны вполне»[90]. В то же время множество конкретных богословских вопросов, уже поставленных и сформулированных, требовали решения, новые вопросы поставили перед богословием бурно развивавшиеся естественные науки, реальная церковная жизнь выявила проблемы, требующие научно-богословского исследования. Духовные академии стояли перед насущной необходимостью научного рывка, а это подразумевало средства стимулирования и оценки научных достижений. Устав православных духовных академий 1869 г. постулировал новые принципы подготовки и аттестации научно-педагогических кадров[91]. Изменения и в организации, и в порядке получения ученых степеней, и в требованиях, предъявляемых к их соискателям, были детализированы в «Положении об испытаниях на ученые степени и звание действительного студента в духовных академиях» 1874 г.[92]

Введение в жизнь этих изменений имело неоднозначные последствия для богословской науки – были положительные сдвиги, но возникали и новые проблемы. Критические замечания по отдельным вопросам системы научной подготовки и аттестации высказывались и высшей церковной властью, и самими практиками научно-богословского дела. Следующая реформа духовных академий, проведенная в 1884 г., значительно изменила процесс подготовки научно-педагогических кадров – и на студенческом этапе, и на этапе специальной подготовки, – в систему же научной аттестации внесла лишь некоторые коррективы[93].

Устав православных духовных академий 1884 г. в целом действовал на протяжении четверти века – до 1910 г., однако в 1905–1906 гг. была проведена его модификация. В это время по инициативе, поступившей от самих духовных академий, были разработаны, приняты Святейшим Синодом и утверждены императором Временные правила для духовных академий. Они изменили некоторые положения действовавшего Устава 1884 г., в том числе относящиеся к научной аттестации. Название правил – «временные» – подразумевало краткосрочность их действия. Действительно, одновременно с введением этих правил Советам духовных академий было дано указание: составить проекты нового Устава, учитывающие и действующий Устав 1884 г., и нововведенные правила. Составленные проекты обсуждались на Предсоборном Присутствии в 1906 г., была попытка составить общий проект – для обсуждения на ожидаемом церковном Соборе. Целостного проекта не получилось, но и предполагаемый Собор состоялся лишь через одиннадцать лет, в 1917 г. Временные правила действовали всего три года, до 1909 г., когда на недолгое время вновь обрели законодательную силу все положения Устава 1884 г.

Последняя реформа духовных академий была проведена в 1910–1911 гг. Она готовилась и проводилась в два этапа. В 1909 г. Комиссия при Святейшем Синоде составляла проект, который, после доработки самим Синодом, с начала 1910/11 учебного года. был частично введен в действие – во всех частях, кроме учебно-научной. В 1910 г. при Святейшем Синоде была создана новая Комиссия, которая и доработала Устав. В процессе работы эта Комиссия дважды представляла свои результаты Синоду, и Синод представлял внесенные в Устав изменения на утверж дение императору[94]. С начала 1911/12 учебного года в действие вошел исправленный вариант Устава. Эта реформа, со всеми ее дополнениями и уточнениями, собственно на аттестацию научно-педагогических кадров повлияла мало. Но система подготовки аттестуемых кадров, то есть учебные планы, а также элементы научной подготовки будущих ученых-богословов были изменены.

В марте 1917 г. действовавший Устав 1910 г. был скорректирован новыми Временными правилами для духовных академий. Эти правила лишь в некоторых положениях отличались от таковых 1905–1906 гг., а в вопросе научной аттестации дословно их повторяли. Начиная с мая 1917 г. велась разработка проекта нового Устава православных духовных академий. Этот проект обсуждался на заседаниях Священного Собора Русской Православной Церкви, получившем в дальнейшем именование Поместного Собора 1917–1918 гг. Однако этот Устав так и не обрел законодательной силы его предшественников. Радикальное изменение государственной власти в России, отделение Православной Церкви от государства лишило духовную школу всякой возможности вести нормальный научно-образовательный процесс. В 1918 г. была разрушена система научной аттестации в России в целом, такая же участь постигла ее богословскую составляющую. Вскоре прекратила существование система богословского образования, и последние идеи по совершенствованию системы подготовки и аттестации научно-богословских кадров остались теоретическим наследством отечественного богословия.

Организационные принципы научно-богословской аттестации

Общим принципом института научно-богословской аттестации на протяжении всего времени его деятельности являлось то, что все ученые степени присуждались учеными органами духовных академий. Ситуация с утверждением присужденных степеней была сложнее: в разные периоды это право принадлежало разным учреждениям – от Святейшего Синода до самих ученых органов академий. При этом различным образом проводилось утверждение в старших степенях – докторских и магистерских – и в младших – кандидатских, а также в звании действительного студента. К тому же на протяжении XIX – начала XX в. происходили неоднократные изменения в самих органах научно-богословской аттестации и местного, и высшего уровня, а также в порядке их деятельности. Поэтому рассмотрение следует проводить по периодам.

1814–1869 гг.

Комитет об усовершенствовании духовных училищ 1808 г. определил «троякий предмет установления духовных академий»: «1) образование духовного юношества к высшим должностям»; 2) распространение и поощрение учености в духовенстве; 3) управление духовных училищ, Академии подчиненных»[95]. Каждой задаче, поставленной перед академией, соответствовал свой руководящий орган: научному центру – Конференция, учебному институту – Внутреннее академическое правление, центру духовно-учебного округа – Внешнее академическое правление[96].

На протяжении всего периода, на котором действовал Устав духовных академий 1814 г. (1814–1869), непосредственной аттестацией научно-богословских кадров занимались Конференции духовных академий. Они представляли собой особые ученые коллегии, отвечавшие за развитие богословской науки не только в самой академии, но и в академическом округе. На Конференцию были возложены три основные задачи: проведение испытаний (экзаменов) в академическом учебном институте, возведение в ученые степени и цензура духовной литературы, издаваемой в округе. Комитет об усовершенствовании духовных училищ, составлявший в 1807–1808 гг. проект духовно-учебной реформы, именно в Конференции видел научный центр академии, точнее сказать, саму академию как ученое заведение, подобное Академии наук светских. Учебный институт, управляемый Внутренним правлением академии, был при академии, готовил для нее новые научные кадры и использовал для этого обучения наличные силы академии. Академия в лице Конференции должна была проверять знания студентов института посредством испытаний (экзаменов), а в конце обучения констатировать уровень их учености, присуждая ту или иную ученую степень[97].

Структура каждой Конференции была скопирована со структур действующих академий наук и университетов: в нее входили члены действительные, почетные и члены-корреспонденты. Возглавлялась Конференция епархиальным архиереем. Роль архиерея в деятельности Конференции оценивалась и историками богословской науки, и историками духовных академий неоднозначно. С одной стороны, и «Начертание правил» 1808 г., и Устав 1809–1814 гг. настаивали на подчинении академий напрямую КДУ при Святейшем Синоде, таким образом подчеркивая их общецерковное значение и определенную независимость от местного епархиального преосвященного. Положения Устава предусматривали даже возможность несогласия Внутреннего правления академии с предложениями архиерея, если большее число или все члены Правления усмотрят уважительные причины, по которым это предложение не может быть исполнено. Если согласия архиерея и Правления не удается достигнуть, дело должно было представляться «на разрешение КДУ»[98]. Тем более определенная свобода обсуждения проблем и деятельности на благо науки должна была реализовываться в Конференции как ученом обществе. Иногда академическим корпорациям казалось, что обсуждение научных проблем удобнее было бы вести своим кругом, представляя на утверждение архиерея уже готовые решения. Вопросы снимались в тех случаях, когда для корпораций был вне сомнения не только епископский, но и научный авторитет преосвященного. Несомненным научным авторитетом обладали митрополит Московский Филарет (Дроздов), митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский Никанор (Клементьевский), митрополиты Киевские Евгений (Болховитинов) и Филарет (Амфитеатров), архиепископ Казанский, а затем митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский Григорий (Постников)[99].

Но так как Конференция была все же теснейшим образом связана с учебной частью академии, а научными деяниями наиболее активно занимались члены преподавательской корпорации, важную роль в делах и решениях Конференции играл ректор академии. Особенно это было заметно, когда ректором становился ученый-богослов с собственными идеями, научными и учебными проектами. Так, в СПбДА особыми эпохами были периоды ректорства архимандрита Филарета (Дроздова) (1812–1819), архимандрита Григория (Постникова) (1819–1825), епископа Евсевия (Орлинского) (1847–1850), архимандрита (с 1851 г. епископа) Макария (Булгакова) (1850–1857); в МДА – архимандрита Филарета (Гумилевского) (1835–1841) и архимандрита Евсевия (Орлинского) (1841–1847); в КДА – архимандрита (с 1837 епископа) Иннокентия (Борисова) (1830–1839), архимандрита Димитрия (Муретова) (1841–1850), архимандрита Антония (Амфитеатрова) (1851–1858).

Действительные члены делились на внутренних, то есть профессоров академии, и внешних – представителей образованного духовенства округа, «известных со стороны просвещения, трудолюбия и готовности исполнять поручения, на них возлагаемые». Непременно в состав Конференции включался ректор местной духовной семинарии, а часто и инспектор, настоятели городских монастырей и протоиереи некоторых городских церквей, если они имели академическое образование, профессор богословия городского университета. С конца 1820‑х гг. в состав Конференции СПбДА стали включаться викарные епископы, несколько позднее это же произошло и в Конференции МДА: во-первых, эти архиереи чаще всего сами были недавними ректорами академий; во-вторых, митрополиты часто поручали викариям ревизии академий, и присутствие на испытаниях, наблюдения преосвященных были важны для Конференций[100]. Члены-корреспонденты выбирались самой Конференцией из духовенства и светских лиц и должны были доставлять ей «полезные сведения обо всех открытиях, относящихся к духовной учености»[101]. Ректор и все ординарные профессоры академии входили в со став Конференции по должности, для экстраординарных профессоров такое право испрашивалось и предоставлялось особо, при возведении их в это звание. Конференции духовных академий по замыслу Устава 1814 г. были ближе по структуре к Академии наук, нежели, например, к Конференции Московского университета до 1804 г. Главным отличием было включение в Конференции духовных академий внешних членов, которые в большинстве своем были выпускниками этих же академий и в реальности довольно активно привлекались к делам Конференций[102].

Однако жизнь внесла коррективы в начальные замыслы. С одной стороны, академии очень скоро почувствовали специфику высшей школы: научные проблемы так тесно соединялись в ней с учебными, что решать первые без вторых было просто невозможно. Решение же учебных проблем подразумевало обсуждение широким преподавательским кругом. С другой стороны, в первые годы после преобразования в академиях не всегда в наличии было шесть ординарных профессоров, а даже если и было, «преподавательского представительства» в Конференциях было явно мало. Так как младшие члены корпораций – бакалавры – были самостоятельными преподавателями, в виде исключения и каждый раз с особого разрешения КДУ (до 1839 г.) или Святейшего Синода (после 1839 г.) некоторых из них также стали включать в состав Конференции. Так, например, Конференция СПбДА почувствовала необходимость такого расширения состава своей Конференции уже при выпуске I курса, в 1814 г. В том же году в ее состав были включены магистры этого первого выпуска, оставленные бакалаврами в академии: иеромонахи Григорий (Постников), Моисей (Богданов-Платонов) и Кирилл (Богословский-Платонов), Г. П. Павский, И. Я. Ветринский, B. И. Себржинский. В год выпуска II курса (1817) в состав Конференции вошел магистр этого курса бакалавр иеромонах Нафанаил (Павловский); в 1820‑е гг. членами Конференции СПбДА стали бакалавры игумен Игнатий (Семенов), иеромонахи Иоанн (Доброзраков), Гавриил (Городков), Иннокентий (Борисов), Исидор (Никольский) и др.[103] В Конференцию МДА при ее открытии в год выпуска I курса (1818) были включены наряду с ректором, инспектором и профессорами В. И. Кутневичем и А. И. Тяжеловым три бакалавра: архимандрит Никанор (Клементьевский), Г. А. Левицкий и П. И. Розанов[104]. Та же ситуация возникла и в третьей преобразованной академии – КДА: при выпуске ее I курса в декабре 1823 г. состоялось первое полное собрание Конференции, на котором в ее состав были введены в качестве действительных членов не только ректор архимандрит Моисей (Антипов-Платонов)[105] и инспектор иеромонах Смарагд (Крыжановский), но и бакалавр церковной истории иеромонах Евгений (Соловьев), бакалавр философии протоиерей Иоанн Скворцов и бакалавр греческого языка А. И. Пушнов[106]. Но даже введение должности экстраординарного профессора не сняло необходимости включения в состав Конференций некоторых бакалавров: так, например, в 1848 г. в состав Конференции СПбДА был введен бакалавр канонического права иеромонах Иоанн (Соколов)[107].

Регулярными делами Конференции, в которых должны были участвовать все действительные члены, были мероприятия, связанные с аттестацией успехов выпускников академий. Представители Конференции участвовали в предварительных испытаниях (по два-три), итоговые же – «решительные» – экзамены проводились в общем собрании Кон ференции. Представители Конференции, делегированные на предварительные испытания, должны быть сведущи в тех науках, в которых испытываются студенты. Во время испытания они должны иметь списки студентов со всеми оценками по данному предмету, «поверять» эти отметки, делая собственные замечания о каждом студенте на основании его ответов как на вопросы профессора, так и на вопросы самих представителей Конференции. На этом этапе испытаний составлялся первый вариант разрядных списков, который вносился в Конференцию[108]. Для решительных испытаний Устав отводил три общих собрания Конференции, причем расширенных, с приглашением «знатнейших как из духовного, так и из светского звания особ». Программа распределения предметов по этим заседаниям должна была составляться ректором академии и утверждаться председателем Конференции – епархиальным архиереем[109]. На основании этих испытаний, а также нравственных успехов студентов на протяжении всех четырех лет обучения в академии составлялись разрядные списки, дававшие основание для получения ученой степени магистра богословия (1‑й разряд) или кандидата богословия (2‑й разряд). Не попавшие в разряды получали звание действительного студента[110].

Если звание действительного студента мог получить только выпускник академии (или выпускник семинарии 1‑го разряда), то ученые степени кандидата и магистра могли получить и сторонние лица, то есть не прошедшие академического курса. При этом Устав 1814 г. давал такое право не только выпускникам семинарий, но и лицам, «другими путями приобретшим сведения в предметах академического института». Устав не очень определенно говорит, должны ли это быть непременно лица «из монашества или белого духовенства», либо подобное дерзновение дозволяется также и светским лицам[111]. Но в любом случае: ищущие степеней могут требовать себе «искуса» не только во время выпускных экзаменов, а во всякое время года, и Конференция должна подвергнуть их таковому. Критерии, предъявляемые к внешним искателям степеней, те же, что и к студентам академий, претендующим на таковые степени – и на предварительных, и на решительных испытаниях. Единственное послабление, которое давалось в этом случае: внешние освобождались от испытаний по предметам «свободного выбора», а экзаменовались только в общеобязательных науках[112].

Устав 1814 г. очень неопределенно говорил о диссертационных сочинениях выпускников. С одной стороны, в Уставе есть упоминание о «диссертациях», которые составляются выпускниками академии во время предварительных испытаний в виде ответов на две-три здесь же предлагаемые задачи, «из наук всем общих, на латинском и российском языках», а затем передаются в Конференцию[113]. Упоминались и «диссертации своего сочинения», которые студенты «говорят с кафедры» во время решительных испытаний[114]. С другой стороны, говорилось о важности основательных «письменных ответов» на задачи, предложенные неакадемическим лицам, ищущим магистерской степени – эти письменные работы могут компенсировать недостатки устных ответов «в подробностях наук», понятные для лиц, не слушавших академических лекций[115]. Но акцент в Уставе ставился именно на искусе, испытании, проводимом Конференцией.

Диссертации даже не упоминаются в параграфах, говорящих собственно о присуждении ученых степеней кандидата и магистра: «производство» в обе степени должно было проводиться путем голосования членов Конференции, общим согласием или большинством голосов[116].

Интересно, что члены Конференции, не имевшие степеней духовных академий, то есть выпускники иностранных или российских светских школ, не имели права решающего голоса при избрании кандидатов или магистров – только совещательный, причем «по предметам испытания, им известным»[117].

Еще одним органом духовной академии, который участвовал в производстве в ученые степени, было Внутреннее правление академии, состоящее из ректора, инспектора и эконома академии[118]. Это участие было исполнительным: 1) Правление вело списки об учебных успехах и нравственном поведении студентов и перед испытаниями передавало их членам Конференции; 2) выдавало студентам «аттестаты по разрядным спискам, составляемым в Конференции», причем за подписями членов Правления. При этом обо всех выданных аттестатах Внутреннее правление доносило напрямую КДУ, без посредства академической Конференции[119].

Возведение в звание действительного студента и степень кандидата богословия было внутренним делом каждой академии. Их присуждение было окончательным, после чего Внутреннему академическому правлению предлагалось выдать аттестат на это звание[120].

Степень магистра, присуждаемая Конференцией, должна была утверждаться высшими – общецерковными – органами. До 1839 г. право утверждения магистерских степеней принадлежало центральному духовно-учебному органу при Святейшем Синоде – КДУ. 1 марта 1839 г. КДУ была упразднена, а «высшее заведование духовно-учебной частью» было сосредоточено в Святейшем Синоде как едином главном духовном правительстве Российской империи[121]. Обоснованием этого изменения была «необходимость тесной связи между управлением Православной Церкви и воспитанием юношества, приготовляемого на священное служение оной». Надзор за исполнением законов, определяющих все стороны деятельности духовно-учебной системы, был вверен обер-прокурору Святейшего Синода. С этого момента возрастает значимость и власть обер-прокурора в духовно-учебных делах, а следовательно, отчасти и в системе подготовки и аттестации научно-богословских кадров. «Исполнительная ответственность» и делопроизводство духовно-учебной системы возлагались на новый центральный духовно-учебный орган при Синоде – Духовно-учебное управление (далее: ДУУ). Но это была канцелярия, состоящая из чиновников, важные же дела, к которым относилось и утверждение в ученых степенях, Синод взял на себя. Поэтому с этого момента утверждал в степени магистра богословия непосредственно Святейший Синод[122]. По утверждении высшим органом магистерских степеней Внешнему правлению академии предлагалось связываться с Духовными консисториями тех епархий, куда были распределены магистры, и передавать через них аттестаты на звание магистра[123].

Показателен текст магистерского диплома. Он гласил: «Sub auspicatissimo regimine Augustissimi ac Potentissimi Imperatoris… Totius Russiae Autocratioris, …Ecclesiasticae Academiae Conventus pro potestate sibi concessa Dominum …ob luculenta progressuum in solidioribus et humanioribus, praesertim vero sacris, scientiis specimina, tam privato, quam publico examine non semel edita, Magistrum sanctiorum humaniorumque ei ac privillegia concessa, decrevisse ac contulisse publice testatur». То есть: «В благополучнейшее царствование Августейшего и Могущественнейшего Императора… Самодержца Всероссийского, Конференция …[такой-то] духовной академии, по власти, ей предоставленной, сим торжественным дипломом признает …[такого-то], за отличные успехи его в науках философских, словесных и преимущественно богословских, неоднократно как на частных, так и на публичных экзаменах дознанные, магистром богословских и словесных (гуманитарных) наук, торжественно свидетельствуя сим о даровании и присвоении ему сего достоинства и прав, с ним сопряженных». В дипломе обязательно ставилась точная дата утверждения в степени магистра – то есть соответствующего указа до 1839 г. КДУ, а после 1839 г. – Святейшего Синода. Следует обратить внимание на то, что центральный орган – КДУ, Синод – в дипломе не упоминался, а органом, констатирующим уровень успехов в науках, является Конференция.

Степень доктора богословия, согласно Уставу 1814 г., также присуждалась Конференцией. Для докторской степени как раз главным являлась диссертация – сочинение на латинском или российском языке, которое вносилось в Конференцию самим автором или представляющим его доктором богословия[124]. Устав 1814 г. оговаривал право Конференции назначать особые темы для докторских сочинений по вопросам, требующим богословского изучения[125]. Докторская степень присуждалась, как и две младшие степени, общим согласием или большинством голосов членов Конференции. Однако в этом случае Устав давал право решающего голоса тем членам Конференции, которые сами обладали докторскими степенями: все остальные члены могли и должны были участвовать в рассмотрении сочинения, но с совещательными голосами. Если Конференция не имела в своем составе достаточного числа членов – докторов богословия, она должна была посылать текст сочинения, представленного на докторскую степень, докторам богословия в другие города и требовать их мнения[126]. Устав предлагал некоторые критерии, которые Конференция должна была предъявлять к оцениваемому сочинению, но самые общие[127]: вся ответственность ложилась на саму Конференцию.

Утверждал в степени доктора, как и в степени магистра, высший орган: до 1839 г. – КДУ, с 1839 г. – Святейший Синод. После того как присуждение докторской степени утверждалось, сочинитель удостаивался звания доктора богословия в общем собрании Конференции с вручением диплома за подписями епархиального архиерея и трех из присутствующих в собрании членов Конференции[128]. Докторам богословия давался диплом, подобный диплому магистра, только с изменением звания ученой степени.

С учеными богословскими степенями были связаны определенные знаки отличий. Разумеется, в основе всех знаков отличий, связанных с учеными богословским степенями всех уровней и во все времена, лежал крест. Это было положено в «Начертании правил» 1808 г., подтверждено в проекте Устава 1809 г., закреплено в окончательном варианте Устава 1814 г. Магистру, имевшему духовный сан, с его утверждением в степени, должен был доставляться крест «для ношения в петлице на золотой цепочке». Доктору богословия из духовного звания давался малый крест на золотой цепочке «для ношения на персях». Согласно Уставу, кресты выдавались от КДУ (после 1839 г. – от Синода) через Конференции, присудившие степени. После кончины магистра или доктора крест не оставался наследникам, а возвращался в КДУ (после 1839 г. – в Синод)[129].

В 1808 г. были разработаны и конкретные формы магистерского креста-медальона и наперсного финифтяного докторского креста, сделаны же эти знаки отличий – 30 магистерских и 5 докторских – были к моменту первого их присуждения, то есть к лету 1814 г.

1869–1884 гг.

Реформа 1869 г. радикально изменила все стороны жизни духовных академий – учебную, научную, организационно-административную, хозяйственную[130]. Были упразднены духовно-учебные округа, хотя, разумеется, с академий не снималась задача распространения и поощрения учености в духовенстве. Ставился акцент на научной задаче академий, причем как в исследовательском аспекте – стимулирование специальных научных исследований членов корпораций и выпускников в области богословия, так и в учебном – подготовка студентов к научной деятельности. Понятие научного развития богословия неразрывно связывалось с подготовкой преподавателей-специалистов, занимающихся исследованиями в области преподаваемой дисциплины и способных вводить свои научные достижения в учебный процесс. Одним из средств решения этих задач была специализация, вводимая на всех уровнях учебного процесса: специализация студентов первых трех курсов по трем отделениям, студентов выпускного курса – по более конкретным группам наук[131], преподавателей – по кафедрам.

Изменилась и организационная структура академии. Все преподаватели и студенты теперь были распределены по отделениям[132]. Даже преподаватели общеобязательных предметов были отнесены к тому или иному отделению: «по сродству предметов»: преподаватели Священного Писания, основного богословия и философских предметов – к богословскому отделению, преподаватели древних и новых языков – к церковно-практическому отделению[133]. Внешнее правление, отвечающее за управление средними и низшими школами академических округов, упразднялось вместе с самими округами. Внутреннее правление сохранялось под именем Правления, но теперь оно занималось не учебным процессом, а лишь хозяйственными, финансовыми и некоторыми организационными вопросами[134]. Учебные задачи Внутреннего правления и часть задач Конференции переходило в ведение нового внутреннего органа духовной академии – Совета. Следует отметить, что при разработке реформы 1869 г. духовными академиями высказывались предложения об изменении состава и круга дел научного органа академии – Конференции. Основных предложений было два: по примеру Советов российских университетов ограничить состав Конференции внутренними членами – профессорами академии, и – по примеру тех же университетов – соединить в одном органе решение учебных и научных вопросов, как и подобает высшему учебному заведению[135]. Так что прове денное преобразование органов управления академий в целом отвечало запросам практиков-преподавателей.

Совет возглавлялся ректором и ведал всеми научными, учебными и воспитательными делами академии, однако наиболее значимые из них представлялись на утверждение епархиального преосвященного или Святейшего Синода. Этот орган в трактовке Устава 1869 г. был довольно сложным учреждением. Было выделено пять видов заседаний Совета – обыкновенные, общие, открытые, чрезвычайные и торжественные, и для каждого вида заседаний полагался свой особый состав. Для обыкновенных заседаний, решавших текущие вопросы учебно-воспитательного процесса и организации жизни академии, в Совет собирались кроме ректора инспектор, помощники ректора по отделениям и выборные представители отделений (по два от каждого) из ординарных и экстраординарных профессоров. Для решения особо важных дел устраивались общие собрания Совета, в составе всех профессоров академии, ординарных и экстраординарных, с правом решающего голоса, а при надобности и всех остальных преподавателей с правом совещательного голоса. Часть вопросов, связанных с научной аттестацией, принадлежали как раз к этому разряду дел. Однако публичная защита магистерских и докторских диссертаций, введенная Уставом 1869 г., выходила за пределы этих дел и совершалась на открытых заседаниях Совета (диспутах), куда, кроме всех преподавателей академии, приглашались и все желающие, то есть студенты академии и внешние лица. Чрезвычайные заседания Совета собирались каждый раз по особым поводам, не предусмотренным стабильным ходом учебных, воспитательных, научных, организационных дел, а также, если возникала необходимость, в вакационное время. Некоторые проблемы научной аттестации, неожиданно возникавшие коллизии также решались на таких заседаниях, хотя это зависело от академии и ректора. Раз в год, обычно в актовый день академии, устраивались торжественные собрания Совета в присутствии студентов и особо приглашенных лиц, на которых читался отчет о состоянии академии за год, в том числе отчет обо всех ученых диссертациях, рассмотренных Советом, диссертационных диспутах и присужденных ученых степенях[136]. Через Совет вся корпорация могла участвовать в организации научного и учебного процесса.

Немалую роль в научной аттестации при действии Устава 1869 г. играли отделения академий. Именно на заседаниях отделений, в которых участвовали все преподаватели данного отделения, происходило первое рассмотрение и первая оценка диссертаций, представляемых на соискание кандидатских, магистерских и докторских ученых степеней, обсуждение тем, которые давались студентам для кандидатских сочинений, производство магистерских, выпускных и переводных экзаменов и обсуждение мероприятий по подготовке к этим экзаменам[137]. Это доверие к отделениям подчеркивало, что научная аттестация на «рабочем» этапе теперь становится более специальной. И ученые сочинения, представляемые в качестве диссертаций, и экзаменационные ответы на ученые степени, по мнению авторов Устава 1869 г., могли по достоинству оценить только профессионалы в этой области богословия.

При подготовке реформы 1869 г. неоднократно обсуждался и вопрос о наиболее адекватной форме центрального духовно-учебного управления. Этот вопрос затрагивали и особые Комитеты при Святейшем Синоде, учреждаемые для разработки проекта Устава духовных семинарий и училищ 1860–1862 и 1866–1867 гг., и частные лица[138]. Все проекты и мнения сходились в одном: орган духовно-учебного управления должен обладать достаточной компетенцией для решения учебных и ученых дел. Функции этого органа по отношению к богословской науке предполагалось даже отразить в названии: Ученый совет или Ученый комитет, подобно Ученому комитету при Министерстве народного просвещения. Однако мнения расходились в определении границ власти проектируемого органа и круга его занятий. В 1862 г. бывший профессор МДА Н. П. Гиляров-Платонов, критикуя очередной проект духовно-учебного управления (составленный Комитетом 1860–1862 гг.), отметил, что в проектах происходит «смешение желаний и понятий». Он выделил самое главное предназначение Ученого совета: следить за развитием науки и разрешать возникающие в связи с этим вопросы. Это обычные задачи Ученых советов при различных министерствах и ведомствах. Однако можно ли в этом отношении богословскую науку приравнять к другим наукам? Можно ли Совет, даже состоящий из «лиц, особенно знаменитых духовною ученостию», считать более компетентным решать вопросы церковной науки, нежели «высший собор иерархов»[139]? Проблема не была решена и неоднократно обсуждалась в дальнейшем, и наиболее болезненно в отношении системы научно-богословской аттестации.

В 1867 г. произошло новое изменение в центральных органах духовно-учебного управления. Вместо упраздненного ДУУ при Святейшем Синоде был учрежден Духовно-учебный комитет (вскоре он стал называться просто Учебным комитетом)[140]. В вéдении Учебного комитета, согласно его Уставу, находились семинарии и духовные училища, отношения же с академиями четко определены не были[141]. Вопросы духовной науки в ведение Учебного комитета не передавались, и это выводило академии из-под его контроля. Но это означало и то, что новое учреждение не могло стать Ученым комитетом или советом, который предлагался в проектах 1860‑х гг.: компетентным в решении научных вопросов и отстаивающим интересы богословской науки на высшем церковном уровне. Разработка нового Устава духовных академий еще предстояла, и это не позволяло заранее регламентировать их отношения с новым органом управления. Но опыт свидетельствовал о том, что прямое подчинение Синоду требует канцелярского надзора за этим делом, а этот надзор рано или поздно выходит за рамки канцелярского. В круге дел Учебного комитета был некоторый «резерв» – дела, «касающиеся духовного просвещения, передаваемые в Комитет по особым назначениям Святейшего Синода или обер-прокурора»[142]. Действительно, уже в июле 1869 г., при введении нового Устава в СПбДА и КДА, появилось множество вопросов и проблем, в том числе связанных с учеными степенями, студенческими и преподавательскими. Эти вопросы необходимо было обсуждать, искать решения, и Синод поручил Учебному комитету «обсуждение дел и вопросов, касающихся учебно-воспитательной и административной части духовных академий»[143]. В этот набор вошла и часть научных вопросов, по крайней мере связанных со студентами и выпускниками академий. Вопросы, адресуемые Советами академий в Синод, в том числе и связанные с наукой, неукоснительно переправлялись для обсуждения в Учебный комитет, и в большинстве случаев Синодом принималось мотивированное заключение Комитета. Значение обер-прокурора в духовно-учебных делах при учреждении Учебного комитета сохранилось и даже усилилось. Обер-прокурор являлся связующим звеном между Синодом и Учебным комитетом. Кроме того, светские члены Комитета назначались по предложению обер-прокурора.

Все эти изменения отражались в дальнейшем на решении вопросов, связанных с подготовкой и аттестацией научно-педагогических богословских кадров. Однако утверждение в высших ученых богословских степенях неизменно принадлежало Святейшему Синоду: в докторских с 1839 г., а в магистерских с 1884 г. (и до этого в 1839–1869 гг.).

Устав 1869 г. значительно изменил всю систему научно-богословской аттестации. При этом в самом Уставе были закреплены главные принципы системы испытаний и присуждения ученых степеней, подробные же правила должны были определяться особым положением. Это положение разрабатывалось в течение четырех лет полного введения Устава (1869/1870–1874), причем самое активное участие в его разработке принимали сами академии, а централизующую и отчасти корректирующую роль исполнял Учебный комитет при Святейшем Синоде.

Все ученые степени и звание действительного студента присуждал Совет академии, как и Конференция при Уставе 1814 г.[144] Присуждение происходило в общих собраниях Совета, то есть при участии и с учетом мнения всех профессоров академии[145]. Но кандидатские степени и звание действительного студента присуждались теперь студентам по окончании 3‑го курса – для части студентов он становился выпускным – на основании успехов за три года обучения, выпускных испытаний и выпускного – курсового – сочинения. Показавшие на испытании «отличные успехи» и представившие «рассуждение, признанное удовлетворительным для степени кандидата», переводились на 4‑й курс. Не удовлетворившие этим условиям выпускались после 3‑го курса со званием действительного студента. Теперь только присуждение звания действительного студента было одновременно и утверждением, ученые же степени кандидата богословия утверждались епархиальным архиереем[146]. Несмотря на кажущееся умаление прав ученого органа академии, в этом положении сохранялись принципы Устава 1814 г.: епархиальный архиерей, как глава Конференции, и тогда утверждал присуждение кандидатских степеней своим участием в этом процессе.

4‑й курс по новым принципам Устава 1869 г. выходил за пределы базового богословского образования и имел особое предназначение – готовить выпускников академий к научной и преподавательской деятельности. Студенты должны были слушать особые специально-практические лекции по избранным предметам своего отделения, по которым они готовились сдавать экзамен на степень магистра и быть преподавателями в семинариях. Магистерская степень могла быть получена по окончании 4‑го курса, но при условии успешной сдачи магистерских экзаменов, представления и публичной защиты магистерской диссертации. Сдавшие успешно экзамен, но не представившие диссертации, получали степень кандидата богословия и право преподавать в семинариях. В дальнейшем они могли получить степень магистра, если представят удовлетворительную магистерскую диссертацию и защитят ее установленным порядком. Не сдавшие успешно магистерского экзамена при желании получить магистерскую степень должны были, помимо удовлетворения всех условий относительно диссертации, вновь сдавать магистерские экзамены.

К получению младших ученых степеней допускались и вольнослушатели академии[147], и посторонние лица, имеющие аттестат о «вполне удовлетворительном знании курса наук семинарии или классической гимназии». Но должна была соблюдаться последовательность – магистерская степень после получения кандидатской, причем не раньше чем через год, и все правила, установленные для студентов. Желающие получить степень кандидата должны были пройти испытания по всем предметам, изучаемым в академиях, как общеобязательным, так и одного из отделений, и представить рассуждение, удовлетворительное для кандидатской степени. Кандидаты, ищущие степень магистра, должны были сдать магистерский экзамен и защитить магистерскую диссертацию. Степень магистра, как и кандидата, утверждалась епархиальным архиереем[148].

Получение докторской степени по положениям Устава 1869 г. также значительно отличалось от такового по Уставу 1814 г.: представляться на ее соискание могла только специальная диссертация или равное по научному достоинству сочинение, эта диссертация должна была публично защищаться на диспуте, с официальными оппонентами и дискуссией. Получить ее могли, как и раньше, только магистры богословия. Однако отменялось не очень четко обозначенное в Уставе 1814 г., но в реальности строго действовавшее ограничение круга докторов богословия лицами в священном сане – теперь докторами богословия могли становиться и миряне. И, как и в Уставе 1814 г., оговаривалась возможность возводить в ученую степень доктора богословия знаменитых ученых, приобретших известность своими научными трудами, без всяких испытаний. Утверждал докторские степени Святейший Синод по представлению Совета через епархиального архиерея[149].

1884–1918 гг.

Следующая реформа духовных академий 1884 г. сильно изменила организацию учебного процесса в академиях, в меньшей степени – структуру управляющих органов[150]. Были ликвидированы отделения, преподавательская и студенческая корпорации каждой академии вновь становились едиными. Совет сохранялся в качестве главного учебно-научного органа академии, но были несколько изменены его состав и круг дел. В качестве постоянного состава Совета был утвержден состав его общих собраний, регламентируемый Уставом 1869 г.: все ординарные и экстраординарные профессоры. Воспитательные и некоторые учебные вопросы передавались в сферу деятельности академического Правления, однако функции Совета в системе научно-богословской аттестации практически не изменились: по-прежнему Совет присуждал звание действительного студента и все ученые богословские степени[151].

Однако в организацию научной аттестации были внесены определенные изменения. Особое устроение и предназначенность 4‑го курса аннулировалась, полный курс основного богословского образования распределялся на все четыре года. Выпускное сочинение для получения ученой степени писалось всеми студентами на 4‑м курсе, этот курс заканчивался обычными испытаниями. Вновь вводились разрядные списки, составляемые с учетом успехов студентов за все четыре года обучения, то есть оценок за сочинения, устные ответы и поведение. Возобновлялись правила Устава 1814 г. Студенты, показавшие за весь период обучения отличные успехи (1‑й разряд) и представившие сочинение, удовлетворяющее степени магистра, получали право на таковую. Студенты, имевшие очень хорошие и хорошие успехи и удовлетворительное сочинение, удостаивались степени кандидата. Те студенты, которые имели посредственные успехи и не представили сочинения на степень кандидата или представившие сочинение, неудовлетворительное для степени, получали звание действительного студента. Единственное отличие от Устава 1814 г. состояло в том, что сохранялось введенное Уставом 1869 г. требование к магистерским диссертациям: обязательная публикация и защита, правда, теперь не в публичном собрании, а лишь в присутствии совета академии и особо приглашенных советом лиц (коллоквиум)[152].

В процесс присуждения докторской степени также были внесены изменения, отчасти возвращавшие к условиям Устава 1814 г. Докторская диссертация теперь не защищалась, а лишь рассматривалась и оценивалась академическим Советом. Сохранялось и право Советов возводить в степень доктора лиц, известных отличными по своим достоинствам учеными трудами – также без каких-либо испытаний[153].

Повысился уровень инстанций, утверждавших в ученых степенях. В звании действительного студента, как и в степени кандидата богословия, утверждал теперь епархиальный архиерей. В степени магистра богословия и доктора богословских наук (богословия, церковной истории, церковного права) – Святейший Синод[154].

В 1880‑е гг. были внесены изменения и в знаки отличий, связанные с учеными богословскими степенями. Устав 1884 г. установил знак отличия для кандидатов богословия, состоявших в духовном сане: серебряный крест для ношения в петлице[155]. В октябре 1885 г. в Совете СПбДА обсуждался вопрос о желательности учреждения отличительных знаков для магистров и докторов духовных академий. Устав императорских российских университетов 1884 г. ввел нагрудные знаки для университетских магистров и докторов, а еще до университетов такое отличие получили магистры и доктора высших специальных светских учебных заведений. Таким образом, только магистры богословия и доктора богословских наук, не имеющие духовного сана, не имели особых ученых знаков. Совет СПбДА просил митрополита Санкт-Петербургского Исидора (Никольского) ходатайствовать пред высшим начальством об учреждении таких знаков, что послужило бы и повышению значения «духовной учености» в глазах общества. Кроме того, это определило бы, сколько выпускников академий и деятелей богословской науки служит на разных церковных, государственных, общественных поприщах[156]. Высочайше утвержденным 11 октября 1886 г. определением Святейшего Синода были установлены особые нагрудные знаки отличия для магист ров и докторов православных духовных академий, не состоящих в духовном сане[157]. К указу прилагалось описание этих знаков: в основе лежал также крест, окружал его лавровый венок, а венчала корона, символизировавшая Российскую империю. Этим же указом право носить такие знаки распространялось на докторов и магистров богословия, удостоенных ученых степеней до введения знаков отличия, а право ношения серебряного креста распространялось на кандидатов богословия, получивших степень до 1884 г.

Через пять лет указом, утвержденным императором 23 ноября 1901 г., были введены знаки отличий для кандидатов православных духовных академий, не состоящих в священном сане[158].

В таком виде система научно-богословской аттестации сохранялась на протяжении двадцати лет, до конца 1905 г. Временные правила, введенные в жизнь духовных академий в конце 1905 – начале 1906 г. и получившие также статус временного закона, внесли изменение в порядок утверждения в ученых степенях[159]. Согласно этим правилам, в со став Совета включались не только профессоры, но и доценты, а в случае признанной Советом надобности в собрании Совета могли принимать участие и прочие преподаватели академии. Советы духовных академий получали право не только присуждать, но и окончательно утверждать в ученых академических степенях, сообщая Святейшему Синоду об этих утверждениях чрез местного преосвященного постфактум, но с представлением требующихся экземпляров самого сочинения[160].

Временные правила имели силу до февраля 1909 г., когда указом Святейшего Синода они были отменены и все положения Устава 1884 г., в том числе имеющие отношение к научной аттестации, были восстановлены во всей полноте, «впредь до выработки и введения в действие предполагаемого нового Устава»[161]. Новый Устав православных духовных академий действительно был разработан и введен в действие довольно быстро. Его введение происходило в два этапа: в 1910 г. был введен проект нового Устава, затем, после некоторой доработки, в 1911 г. был введен его окончательный вариант[162]. Систему научно-богословской аттестации он практически не менял: по-прежнему все ученые степени присуждались Советами духовных академий. Кандидатские степени и звание действительного студента давались выпускникам академий. Защитам на коллоквиумах подвергались только магистерские диссертации, а докторские давались по отзывам рецензентов. Диссертации на соискание двух старших степеней – магистра и доктора – должны были представляться на защиту в виде печатных монографий. Сохранялось право присуждать докторские степени известным ученым без представления конкретного сочинения и без каких-либо испытаний. Единственным уточнением, которое ввел новый Устав, была регламентация в конкретных баллах доселе неопределенных выражений «отличные успехи», «удовлетворительные для кандидатской степени успехи» и пр.[163]

С такой структурой и организационными принципами система научно-богословской аттестации действовала вплоть до весны 1917 г. Временные правила, введенные в действие определением Святейшего Синода от 24–27 марта 1917 г., вновь расширяли состав Советов академий, но теперь туда включались не только доценты, но и исполняющие должность доцента. Этими же правилами Советам даровалось право окончательного утверждения во всех ученых степенях[164]. Временные правила действовали до конца 1917 г., до восстановления патриаршества, проведенного по решению Поместного Собора в ноябре – декабре 1917 г.

С мая 1917 г. на заседаниях Комиссии профессоров, а затем на заседаниях Отдела о духовных академиях Поместного Собора шла разработка проекта нового – Нормального – устава духовных академий. Как и все предыдущие Уставы, он должен был регламентировать и порядок научной аттестации в духовных академиях[165]. Изменение в высшей церковной власти – восстановление Патриаршества в Русской Православной Церкви – отразилось и на проекте нового Устава духовных академий. Согласно этому проекту, академии состояли в непосредственном ведении Высшего Церковного Управления – Патриарха, Священного Синода и Высшего Церковного Совета. Патриарх становился «верховным Покровителем и Почетным Членом всех духовных академий», мог давать Советам духовных академий ученые поручения. Патриарх, Священный Синод и Высший Церковный Совет должны были определять круг деятельности академий, согласно их Уставу, и «иметь наблюдение за порядком и направлением их деятельности». Право присуждать и утверждать ученые степени кандидата богословия, магистра и доктора богословских наук сохранялось за Советами академий, «с доведением о присужденных степенях до сведения Священного Синода»[166].

Таким образом, система научно-богословской аттестации на протяжении столетия своей деятельности (1814–1918) представляла собой институт с органами присуждения и утверждения в ученых степенях, действующими по определенным правилам.

Деятельность системы научно-богословской аттестации определялась положениями Уставов духовных академий, разработанными специальными комиссиями при Святейшем Синоде, и утверждалась самим Синодом. Однако право окончательного утверждения Уставов духовных школ принадлежало императору Российской империи, то есть высшей государственной власти. Следовательно, положения научно-богословской аттестации имели статус государственного закона.

Несмотря на изменения, происходящие на протяжении XIX – начала XX в., научно-богословская аттестация сохраняла определенную стабильность: два этапа оценки научной работы, присуждение ученых степеней и утверждение этого акта. Присуждение степеней проводилось органами конкретной академии, утверждение в степенях проводилось церковной властью, высшей или епархиальной, либо специальными органами при этой власти (КДУ в 1814–1839 гг.).

Институт научно-богословской аттестации по своим организационным принципам был очень похож на институт научной аттестации российских университетов, особенно на уровне присуждения ученых степеней. В частности, общей чертой было то, что диссертационными советами были органы, исполнявшие и административно-управленческие функции. Однако было и отличие, связанное с факультетской структурой университетов. В университетах диссертации обсуждались и защищались в факультетских ученых собраниях, а Совет университета имел преимущественно административно-утверждающие полномочия. Главный орган академии – в период 1814–1869 гг. Конференция, а после 1869 г. Совет академии – на протяжении всего времени деятельности системы научно-богословской аттестации исполнял роль диссертационного совета. Даже в 1869–1884 гг., когда академии отчасти восприняли университетскую структуру, а учрежденные в них отделения получили статус квазифакультетов, официальные защиты диссертаций проводились академическими Советами. Эта научно-организационная черта, обусловленная отчасти и малочисленностью духовно-академических корпораций, имела основание и в единстве богословия как научной области. Это же единство подтвердила недолговечность «отделенского» устроения.

Большее различие духовно-академической и университетской систем научной аттестации было на уровне утверждения ученых степеней. Святейший Синод, или органы при нем (КДУ в 1814–1839 гг.), был значительно теснее связан с процессом аттестации, чем Министерство народного просвещения, в ведомстве которого находились университеты.

Во-первых, Синод был утверждающей инстанцией для старших ученых степеней большую часть изучаемого периода (1839–1905, 1908–1917), а на протяжении первых 25 лет (1814–1839) старшие степени утверждались органом при Синоде. Во-вторых, процесс утверждения степеней был не формальной процедурой, а экспертной оценкой, ибо от Синода (или от КДУ в 1814–1839 гг.) назначался дополнительный рецензент (за исключением 1863–1869 гг.).

Такие положение и организация обеспечивали системе научно-богословской аттестации, с одной стороны, полноправное положение в государстве, с другой стороны, возможность учитывать особые задачи богословской науки и духовно-учебного процесса. Однако с этим положением и организацией был связан и ряд проблем, на которые будет указано в последующих главах монографии.

1.3. Иерархия и специализация ученых богословских степеней

Согласно нормативно-правовым документам, в православных духовных академиях в России на протяжении всего рассматриваемого периода (1814–1918) действовала трехступенчатая система аттестации (кандидат – магистр – доктор) в области богословия. Однако расширение круга изучаемых источников показывает, что и с иерархией ученых богословских степеней, и с их специализацией, и с номенклатурой ученых степеней, присуждаемых духовными академиями, было связано немало вопросов. Вопросы не только ставились, но и активно обсуждались современниками, причем эти вопросы затрагивали более глубокие проблемы, связанные с деятельностью высшей духовной школы и местом богословия в системе научного знания. Поэтому вопросы иерархии и специализации ученых богословских степеней требуют внимательного изучения.

Иерархия ученых богословских степеней

1814–1869 гг.

Идея перенесения степеней «измерения» учености на духовную науку воспринималась непросто. На протяжении всего времени обучения первого курса преобразованной СПбДА, то есть от заявления принципа научно-богословской аттестации до момента присуждения первых ученых богословских степеней, вопрос обсуждался в церковных и, прежде всего, духовно-учебных кругах очень активно. В 1812 г. иеромонах Филарет (Дроздов) писал своему товарищу по Коломенскому училищу: «…когда в Церкви оскудели учители, тогда явились доктора, профессоры и бакалавры. Дух Евангельский, подобно как спирт, стали измерять градусами»[167]. Тем не менее через два года сам святитель Филарет стал доктором богословия, а в качестве ректора СПбДА, члена ее Конференции и Комиссии духовных училищ участвовал в присуждении и утверждении первых магистерских и кандидатских богословских степеней выпускникам I курса преобразованной СПбДА.

Какими же «градусами» измерялась «духовная ученость»?

Согласно «Начертаниям правил» 1808 г., «степени академические» составляли: студент, кандидат богословия, магистр и доктор богословия[168]. Первые три предполагались для выпускников академии. Основой для их присуждения должен был быть разрядный список, составляемый на основании результатов всего обучения в академии и итоговых экзаменов. Студенты должны были делиться на два разряда, при этом все попавшие в 1‑й разряд при выпуске получали степень магистра, а попавшие во 2‑й разряд и «остающиеся в духовенстве» – «звание кандидата богословия»[169]. Интересно, что остальные выпускники 2‑го разряда должны были оставаться «в степени студента»[170]. Следует иметь в виду, что терминология «Начертания правил» не очень четкая, в том числе по отношению к степеням и званиям. Поэтому присутствует одновременно термин «звание кандидата богословия» и «степень кандидата богословия»[171]. Не до конца понятно, различали ли авторы «Начертания правил» «звание студента» с правами университетского студента, которое должны были получать выпускники семинарии 1‑го разряда, и «степень студента», в которой планировалось оставлять выпускников академии 2‑го разряда, покидавших духовенство?[172]

При окончательной редакции Устава 1814 г. в соотношение «степеней» и «званий», составляющих научно-аттестационную систему в академиях, так и не была внесена ясность: «студент» был одновременно степенью и званием[173].

Тем не менее, формально научно-богословская аттестация представляла на первом этапе четырехступенчатую систему – студент, кандидат, магистр, доктор, – ибо все эти степени действительно давались академиями и представляли собой иерархическую лестницу. И хотя в большинстве случаев аттестация выпускника академии ограничивалась одной ступенью – кандидата или магистра, в принципе было возможно последовательное получение всех четырех степеней. В целом эта система соответствовала составу степеней российских университетов, определенному в «Предварительных правилах народного просвещения» 1803 г.[174] Эти правила предусматривали «бесстепенной» выход из университетов[175], хотя само именование «действительный студент» было введено в университетскую систему «Положением о производстве в ученые степени» 1819 г.[176] Появление звания студент в университетской системе А. Е. Иванов объясняет памятью об университете при Академии наук и художеств XVIII в., именовавшем так, но без прибавления «действительный», своих выпускников[177]. Для духовных академий добавление этой «бесстепенной» оценки для успехов выпускников было вызвано конкретной ситуацией. Некоторые студенты I курса преобразованной СПбДА увлеклись небогословскими науками, в частности математикой, входившей в состав предметов духовных академий, в ущерб богословию. Ректор академии архимандрит Филарет (Дроздов), перу которого принадлежал последний вариант проекта Устава духовных академий 1814 г., усмотрел в этой ситуации несоответствие цели высшего духовного образования: «…нужно единство и усиление направления, соответственного их назначению и достоинству академии», а назначение это – духовное служение и богословская образованность[178]. Именно тогда он дополнил систему богословских степеней званием действительного студента, равного по правам выпускнику духовной семинарии 1‑го разряда, но все же более высокого статуса[179]. Тогда же был сделан акцент на том, что для получения степени магистра и даже кандидата при окончании академии важны успехи именно в богословских науках. «Бесстепенное» окончание академии – в звании действительного студента – предназначалось для неуспешных, то есть не показавших даже «довольных успехов» в богословии[180].

Как звание действительного студента, так и первые две ученые степени – кандидата и магистра – предполагались для выпускников духовных академий. Степень магистра не следовала за степенью кандидата, а давалась параллельно: более успешные студенты академий выпускались в 1‑м разряде, то есть магистрами, менее успешные – во 2‑м, кандидатами. При присуждении выпускникам академий ученых степеней за основу брался разрядный список, который составлялся в процессе выпускных мероприятий, но с учетом всех оценок по экзаменам и сочинениям за четыре года обучения. Кроме общей итоговой суммы полученных баллов, при составлении разрядных списков должны были соблюдаться три правила: 1) студент, помещаемый в 1‑й разряд, должен был отличаться не только успехами в науках, но и «примерным благонравием», 2) 1‑го разряда не мог быть удостоен тот, кто не оказал в богословии отличных, в прочих «необходимых предметах» – изрядных, а в «предметах свободного выбора» – по крайней мере достаточных успехов, 3) даже особо отличившийся в знании «предметов свободного выбора», но не оказавший таковых же успехов в богословии и прочих «необходимых предметах» не мог быть причислен к 1‑му разряду[181]. Понятия «необходимые предметы» и «предметы свободного выбора» были введены в 1810 г., для облегчения многопредметности, уже в те годы отягощавшей высшее духовное образование[182]. В окончательном варианте Устава духовных академий 1814 г. эти понятия и состав каждого были уточнены и закреплены. Необходимыми для каждого студента Устав признавал: а) полный курс богословия, б) курс теоретической и нравственной философии, в) курс словесности, г) библейскую, церковную и российскую историю, д) латинский, греческий и еврейский языки. Прочие науки курса духовной академии, сформированные в два отделения – физико-математическое и историко-географическое, – предлагались собственному выбору студентов, как и один из европейских языков – немецкий или французский[183].

Если первые две ученые степени, предназначенные Уставом 1814 г. выпускникам академий, были по преимуществу учебными, квалификационными, то свидетельствовать об истинно научной зрелости должна была докторская степень. В этом случае Уставом оговаривалось строгое преемство: доктором богословия мог стать только магистр богословия. Если вдруг докторской богословской степени искало «внешнее» лицо, не прошедшее через магистерскую академическую степень, то, как указывалось выше, он должен был не только представить сочинение, но и пройти все испытания, подразумеваемые магистерской степенью[184]. Предусматривалось, правда, возведение в докторскую степень, без каких-либо особых требований и испытаний, «знаменитых мужей, прославившихся духовными сочинениями». Причастность таких лиц к докторской степени возвеличивала саму степень «от славы получающих оную»[185].

Сама докторская богословская степень была «открыта», то есть впервые присуждена, в 1814 г., незадолго до утверждения окончатель ного варианта Устава духовных академий. Отчасти это было проведено для завершения духовно-учебной реформы, начатой в 1808 г., то есть для полноты научного богословия в России. Была еще одна задача: придание авторитета «высшему духовному представительству», то есть присуждавшей богословские степени Конференции столичной академии и утверждавшей в таковых Комиссии духовных училищ[186]. Однако в дальнейшем, как будет показано ниже, эта степень являла лишь принципиальную полноту системы научно-богословских степеней, но не реальную.

Докторская степень не только констатировала высокий научный уровень ее обладателя, но и его право быть «учителем христианским». Хотя в Уставе 1814 г. не указывалось на обязательность священного сана для доктора богословия, на практике эта степень давалась лишь лицам священного сана, с учетом их деятельности на благо Церкви и духовного просвещения. Единственным исключением было присуждение в декабре 1857 г. степени доктора богословия профессору Афинского университета Георгию Маврокордато[187]. Но это была помощь братской Поместной Церкви, предпринимавшей в те годы подвижнические усилия по возрождению богословской науки и потому особенно нуждавшейся в свидетельстве статуса ее лучших ученых. Такое отношение к докторской степени, с одной стороны, подразумевало, что в духовных академиях этих лет не было и речи о каких-то иных специальных степенях докторского уровня, кроме богословских. С другой стороны, заведомое отвержение от высшего научного статуса лиц, не имевших священного сана, также вызывало некоторое недоумение. Кроме того, это ограничение не позволяло однозначно соединять с высшей ученой степенью и высшие преподавательские должности.

Таким образом, трехступенчатость системы научно-богословской аттестации на первом этапе – в 1814–1869 гг. – была лишь видимой, формальной, в реальности же она не существовала. Две младшие степени – кандидатская и магистерская, – как правило, не были после довательными ступенями единой научно-аттестационной лестницы, а давались параллельно, согласно учебным и научным успехам. Случаи получения магистерской степени после кандидатской были, но не составляли правила. Высшая – докторская – богословская степень была редкой и не всем доступной наградой, поэтому также не могла рассматриваться в качестве следующей ступени научного восхождения ученого-богослова. Эта структура ученых степеней была особенностью научно-богословской аттестации периода 1814–1869 гг. Самой главной проблемой, которую порождало такое состояние, была парализация стимулирующей функции научно-аттестационной системы.

1869–1918 гг.

Когда в 1867 г. началась официальная подготовка нового Устава духовных академий, Конференции высказали свое мнение по проблемам научно-богословской аттестации[188].

Основным было предложение сделать трехступенчатую систему ученых степеней полной, то есть открыть возможность получения высшей – докторской – степени не только лицам духовным, но и светским. По поводу присуждения магистерской степени и ее соотнесения с кандидатской мнения разошлись. В одних отзывах предполагалось сохранение старой системы, то есть присуждение магистерской степени лучшим студентам, 1‑го разряда, непосредственно по окончании академии, за обычное выпускное (курсовое) сочинение. В других отзывах предлагалось степени магистра и кандидата сделать последовательными. При этом степень кандидата и звание действительного студента оставить учебно-выпускными и давать степень кандидата без специального выпускного сочинения, а только лишь по успехам в учебе. Для степени же магистра требовать особую диссертацию, предъявляя к ней полноценные научные требования. Правда, учитывая сложность написания диссертаций для преподавателей провинциальных семинарий, некоторые члены Конференций предлагали разрешить писать такие диссертации на выпускном курсе, но представлять их по окончании, отдельно от получения кандидатской степени.

Авторы проекта Устава, представленного в 1868 г., постарались учесть пожелания, высказанные Конференциями, а также опыт российских университетов и составить на их основе реально действующую систему научно-богословской аттестации. Совмещение в одной системе разнообразных предложений привело к ее значительному усложнению. Несмотря на сохранение в этой системе трех степеней – кандидат, магистр, доктор, – правила их получения и соотнесение друг с другом были принципиально изменены. Звание действительного студента связывалось теперь с первым – трехлетним – образовательным циклом в академиях. Те студенты, которые не отвечали критериям перевода на вторую ступень – 4‑й курс, – должны были выпускаться после 3‑го курса со званием действительного студента. Написание кандидатского сочинения предполагалось теперь на 3‑м курсе, по одной из наук соответствующего отделения или одному из общеобязательных предметов[189]. Те студенты, которые имели «отличные успехи» и соответствующий уровень кандидатского сочинения, должны были переводиться на 4‑й курс. На 4‑м курсе каждый студент должен был выбрать одну из групп наук для второго уровня специализации, которая определяла для него и второй – магистерский – уровень научной аттестации. По этой группе наук студент выпускного курса должен был участвовать в специально-практических занятиях, в конце года сдавать магистерский экзамен и готовить пробные лекции, дающие право на преподавание в семинарии. На 4‑м же курсе предполагалось написание магистерской диссертации. По окончании 4‑го курса те, кто сдавал магистерский экзамен и получил положительную оценку прочитанных лекций, получал степень кандидата богословия. Те, чьи успехи на магистерском экзамене были оценены положительно, имели право получать магистерскую степень без новых испытаний. Но для ее получения надо было представить, опубликовать и публично защитить диссертацию. Таким образом, кандидатская и магистерская степени были поставлены в строго последовательное иерархическое соотношение[190].

Докторская степень, согласно проекту 1868 г., должна была стать доступной и лицам, не имевшим священного сана. Претендовать на док торскую степень могли только магистры богословия. Для получения докторской степени, как и магистерской, надо было писать специаль ное сочинение, печатать его и публично защищать на диспуте[191]. Таким образом, полноценная «трехступенчатость» системы научно-богословской аттестации становилась реальностью: строгая последовательность, определенные требования к каждой степени, доступность для каждого ученого-специалиста всех ступеней. Эти новые черты были отмечены в пояснительной записке к проекту и подчеркнута их общая цель: превратить систему научно-богословской аттестации в надежное средство для стимулирования научно-исследовательской деятельности преподавателей и выпускников духовных академий.

Но предложение – даровать светским лицам право на получение степени доктора богословия – было принято не однозначно. Так, архиереи академических городов – митрополит Киевский Арсений (Москвин) и архиепископ Казанский Антоний (Амфитеатров) – считали, что звание доктора богословия подобает только лицам духовного сана, заслужившим это звание не только ученостью, но и полезной службой Церкви[192]. Архиепископ Антоний, признавая стимулирующее значение научной аттестации, в том числе ее высшей ступени, предлагал присуждать светским профессорам степень доктора философии, по примеру европейских университетов.

Тем не менее в окончательном варианте Устава 1869 г. все положения проекта относительно иерархического состава ученых степеней были сохранены[193]. Было особо подчеркнуто, что вольнослушатели академий и посторонние лица допускаются к испытанию на ученую степень только кандидата, то есть кандидатская степень являлась неизбежной ступенью в системе научно-богословской аттестации. Если эти лица желали получить степень магистра, то приступать к испытаниям на эту степень они могли не ранее чем через год после получения кандидатской степени[194].

Реализация нового Устава выявила определенные проблемы, связанные с последовательно выстроенной «ступенчатостью» богословских степеней. Главной из них была проблема магистерской степени. За 4‑й курс магистерскую диссертацию, с учетом возросших требований, написать успевали немногие, а распределение в провинциальные семинарии делало для многих невозможным продолжение работы. Число магистров богословия резко сократилось, что вызывало у многих членов духовно-академических корпораций желание вернуться к системе Устава 1814 г., то есть присуждать степень магистра лучшим студентам при выпуске. Кроме того, написание кандидатского сочинения на 3‑м курсе многие считали вредным: «…три года – мало для приготовления кандидата богословия»[195]. Действительно, значимость кандидатской степени умалялась, а так как магистрами становились немногие, все это вело к общему падению уровня и статуса выпускника духовной академии.

При разработке нового Устава духовных академий эта проблема обсуждалась очень серьезно. Комитет 1882 г. принял решение о переносе кандидатской работы на 4‑й курс. В связи с этим встал вопрос и о магистерской диссертации. Обязательность кандидатской степени для всех выпускников означала окончательный вынос магистерской степени за пределы учебного курса, то есть отнятие у большинства выпускников возможности ее получения. Но большинство членов Комитета решило, что требование Устава 1869 г. – получать каждую ученую степень отдельно, в порядке постепенности, с повышением требований – следует сохранить: «…чтобы за одно и то же не давать разных степеней ни вдруг, ни порознь, но чтобы соблюдалась и градация требований, и градация степеней»[196]. Тем не менее, представить, что выпускники смогут представлять при выпуске два сочинения – на кандидатскую и на магистерскую степень, – было сложно. Поэтому в окончательном варианте Устава духовных академий 1884 г. это положение было модифицировано: совмещалась возможность «студенческого магистерства» в конце 4‑го курса с обязательным получением перед этим кандидатской степени[197]. При этом Устав настаивал на сохранении научных требований к магистерским диссертациям, то есть обязательной публикации и защиты, но дозволял получение двух степеней за одно сочинение. Сту денты, имевшие соответствующие успехи («хорошие и очень хорошие») и представившие при окончании курса сочинение, признанное советом удовлетворительным для степени магистра, утверждались в степени кандидата, с правом получения степени магистра без нового испытания. Но степени магистра они удостаивались лишь после напечатания и удовлетворительной защиты этого сочинения[198].

Практика показала, что серьезность требований, предъявляемых к магистерской диссертации, не позволяет практически ни одному студенту духовных академий представить при выпуске диссертацию, готовую к публикации. В самых лучших случаях кандидатское сочинение признавалось достойным «подготовки к публикации». Эта подготовка занимала не менее года – в основном если выпускник был близ своей академии и мог воспользоваться советами преподавателей и библиотекой, иногда существенно больше. Следует учесть и то, что требования к научным работам, прежде всего магистерским, повышались. Сразу после введения Устава 1884 г. в каждом академическом выпуске было по одному-два студента, которым рекомендовалось подготовить кандидатское сочинение к печати. Но в начале 1890‑х гг. формулировка «готовить к печати» сменяется на рекомендацию «переработать в магистерскую диссертацию»[199]. Так что кандидатская степень в условиях Устава 1884 г. была не фиктивна, а вполне действенна.

Оставалось реальным и звание действительного студента, хотя Устав 1884 г. не предъявлял каких-либо требований для получения этого звания, кроме «посредственных успехов». Всякий выпускник академии, имеющий таковые, но не представивший кандидатского сочинения или представивший сочинение, неудовлетворительное для этой степени, получал звание действительного студента[200].

Несмотря на изменения в системе аттестации российских университетов, потерявшей в 1884 г. младшую – кандидатскую – степень[201], духовные академии не последовали этому примеру ни в 1884 г., ни позд нее.

В начале XX в. вопрос о количестве и составе ученых степеней был одним из «остродискутируемых» в учебно-научной сфере[202]. В эти же годы – отчасти под влиянием университетских обсуждений, отчасти на основании собственного опыта – и преподаватели духовных академий высказывали предложения по изменению иерархического строя богословских степеней. Так, например, в 1905 г. Совет МДА предлагал вернуться к системе 1869 г., разделив по времени две квалификационные аттестации – на звание действительного студента и на степень кандидата, – но сделать это более четко. 4‑й курс предлагалось вновь выделить в особую ступень, со специальными занятиями и системой отчетности. Студентам, прослушавшим академический курс в течение трех лет и удовлетворившим всем требованиям об испытаниях, то есть удовлетворительные оценки за переводные экзамены и сочинения, давать звание действительного студента академии. При этом студентам, не имевшим удовлетворительных успехов, давать просто «свидетельство о слушании академических курсов». Степень кандидата же Совет МДА предлагал давать после 4‑го курса, при условии достаточных для этого успехов. Профессор МДА М. Д. Муретов в своем личном проекте, соглашаясь с этим предложением Совета, дополнял его еще двумя. Во-первых, для получения кандидатского статуса следует представить конспекты по специальным занятиям 4‑го курса и защитить эти конспекты пред комиссией из двух наставников на коллоквиуме. При этом степень кандидата, так как она не основана «на ученой работе печатной и на дознании ученой правоспособности» автора, должна быть низведена в «звание кандидата». Во-вторых, между званием кандидата и ученой степенью магистра следует ввести, по примеру западных университетов, новую ступень – лиценциата богословия, присуждаемую за представление и публичную защиту печатной диссертации pro venia legendi по какому-либо частному вопросу богословской науки (объемом около 5 печатных листов)[203].

В 1906 г., на заседаниях V отдела Предсоборного Присутствия, предлагалось, напротив, по примеру российских университетов сократить систему научно-богословской аттестации до двух степеней, оставив только кандидата и доктора[204]. Но в ответ на это профессор СПбДА Н. Н. Глубоковский, настаивая на сохранении всех трех ученых степеней в духовно-академической аттестации, причем присуждаемых за конкретные ученые сочинения, определил значение каждой из них. Кандидатское сочинение – завершение студенческих занятий, готовность к началу научных работ, но «само по себе не может быть и при знаваться научным трудом в собственном смысле». Магистерская диссертация – истинное начало богословского ученого поприща, то есть связующее звено между учащимся и ученым; фундамент богословской учености. Докторская диссертация – показатель научной зрелости, научной авторитетности и серьезного отношения к науке и профессорству[205]. Таким образом, все предложения по изменению числа ступеней в научно-богословской аттестации остались без последствий, и трехступенчатая система сохранялась.

Устав 1910–1911 гг. вновь подтвердил эту систему, сохранив и преемство всех трех ученых степеней, и требования к их соискателям[206]. Единственным уточнением было повышение требований к званию действительного студента. Студент, не представивший выпускного сочинения без уважительной причины, не получал даже этого звания, а выпускался из академии «со свидетельством о выслушании им академических наук»[207].

В 1917–1918 гг. вновь остро встал вопрос об упразднении магистерской степени, причем его острота была спровоцирована бурными дискуссиями университетских профессоров. В Комиссии профессоров 1917 г. в пользу упразднения «средней» ученой степени приводилось два аргумента: 1) пример западноевропейских университетов; 2) необходимость предоставить каждому ученому «полной свободы в осуществлении своих научных интересов». Последний аргумент подкреплялся печальными примерами и. д. доцентов в академиях, которые и свои широкие научные замыслы, и непосредственные преподавательские обязанности приносят в жертву работе над одной узкой темой. Следует иметь в виду контекст этого обсуждения – «вольный» настрой весны 1917 г. Однако были высказаны аргументы и в защиту традиционной богословской аттестации: 1) градация степеней строго соответствует естественному росту каждого ученого; 2) сама система аттестации и все ее степени необходимы в качестве побуждения русских ученых-богословов к большей научно-литературной производительности; 3) система ученых степеней отчасти является гарантией сохранения должного уровня науки даже там, где она находится не в очень выгодных условиях, то есть в академиях[208]. Последние два аргумента представляют оценку са мими представителями академий непростых условий, в которых развивается богословская наука.

Но и эти обсуждения не смогли поколебать реально и достаточно успешно действующую систему научно-богословской аттестации. На заседаниях Отдела о духовных академиях Священного Собора Русской Православной Церкви было подтверждено, что трехступенчатая система научно-богословской аттестации соответствует вехам становления ученого-богослова, причем каждая из ее ступеней имеет свои задачи, критерии оценки и не может быть упразднена.

Следует отметить еще особый способ получения докторской степени – без обязательного предварения ее магистерской, без представления специального сочинения. Все Уставы православных духовных академий (1814, 1869, 1884, 1910–1911) предоставляли духовным академиям право возводить в высшее ученое достоинство лиц, не принадлежащих к ученым корпорациям, но известных своими научными трудами. Причем это возведение проводилось не только в обход уставных правил, то есть без представления конкретного сочинения и без всяких испытаний, но и минуя все предыдущие академические степени[209]. Однако в 1905–1906 гг. встал вопрос, следует ли сохранять это право за академиями на новом этапе развития богословской науки и соответственно отношения к научным исследованиям и статусу их авторов. Большая часть профессоров академий дорожила этим правом и желала его сохранить. Однако некоторые настаивали, чтобы эти доктора имели отличие от тех, кто получает докторские степени обычным порядком, и именовались почетными (honoris causa)[210]. Кроме того, были высказаны настойчивые пожелания, чтобы такие степени не присуждались членам духовно-академических корпораций и «начальникам академий»[211], а также чтобы такое присуждение проводилось только при единогласном положительном мнении Совета[212]. Были и представители академий, считавшие присуждение «почетных» богословских степеней неполезным для академий и для богословской науки, ибо часто они присуждаются не из научных соображений, а из каких-то личных человеческих соображений, особого положения известных лиц. Кроме того, если присуждение ученой степени доставляет честь, то почему не искать этой чести законным порядком?[213]

Таким образом, трехступенчатая система научно-богословской аттестации, дополненная снизу званием действительного студента, существовала на протяжении всего исследуемого периода (1814–1918) Однако реально все ступени действовали только в течение 1869–1918 гг. В этот период происходило постепенное осознание значения каждой степени, причем это осознание способствовало выработке общих критериев к диссертациям каждой ступени. Стойко сохраняемая трехступенчатая система, а также определение места и значения ее составляющих свидетельствуют о самостоятельном развитии системы научно-богословской аттестации, хотя и в определенной связи с университетской системой аттестации.

Номенклатура и специализация ученых степеней, присуждаемых духовными академиями

С вопросом об иерархии ученых степеней, присуждаемых духовными академиями, тесно связан и вопрос номенклатуры этих степеней. Последний имел две стороны: возможность включения в состав духовно-академических ученых степеней небогословских, а также дифференциация самих богословских степеней.

Все степени, присуждаемые духовными академиями, были богословскими. Однако решение ограничить академии «богословской ученостью» было принято не сразу, да и в дальнейшем вызывало немало дискуссий. Дело в том, что в духовных академиях изучались не только богословские науки. В документах, связанных с реформой 1808–1814 гг., специальным предметом занятий духовных академий называлась «ученость, сколь можно более приспособленная к наукам богословским»[214], а также присоединяемые к этой «учености» «изящные науки» (belles lettres) – словесность, риторика, философия. В «Начертании правил» 1808 г. и в проекте Устава академий 1809 г. магистры-выпускники называются «магистрами академии», а не «магистрами богословия»[215]. Первый курс преобразованной СПбДА изучал в 1809–1814 гг. не только богословские, но и общеобразовательные науки – гуманитарные, физико-математические. Все эти предметы были сгруппированы в шесть классов – богословский, философский, словесный, исторический, физико-математический и класс языков, причем на все классы полагалось равное количество преподавателей, а в первые годы обучения и равное количество учебных часов. Более того, поставленная перед профессорами задача – приготовить по их классам профессоров для преобразуемых академий и семинарий – подразумевала полноценное освоение и небогословских наук, хотя бы частью студентов. Разделение в 1810 г. предметов, преподаваемых в академиях, на необходимые и предметы по выбору не решило вопроса о научном статусе небогословских наук в духовных академиях.

Даже акцент, поставленный в окончательной редакции Устава 1814 г. на богословии как главном предназначении выпускников духовных академий, не снял вопроса: магистры и в окончательном варианте назывались «магистрами академии»[216]. Более того, Устав духовных академий 1814 г. предусматривал возможность давать академическую степень магистра тех общеобязательных наук, по которым студенты, не достигшие отличных успехов в богословии, заняли первые места, то есть философии, библейской, церковной и отечественной истории, словесности, древних языков. Но эта магистерская степень по статусу была ниже магистра богословия – ее обладатели оставались во втором, то есть кандидатском, разряде, и для получения степени доктора богословия они должны были предварительно держать новый экзамен по богословским наукам на звание полного магистра академии[217].

Однако и эту возможность академии использовали крайне редко. Автору монографии удалось обнаружить лишь несколько упоминаний о действии этого положения, да и то не совсем в уставном варианте. Выпускникам КДА III курса Федору Шимкевичу (1827) и IV курса Якову Амфитеатрову (1829) была присвоена степень магистра богословских и словесных наук[218]. Возможно, это случайность дословного перевода с латыни текста магистерского диплома, то есть фразы о присвоении степени «магистра богословских и словесных (гуманитарных) наук» («Magistrum sanctiorum humaniorumque»). Но Федор Шимкевич, хотя проявлял должные успехи и в богословии – кончил курс вторым магистром, – имел особые успехи в словесности, поэтому, возможно, Конференция сочла полезным это отметить[219]. Яков Козьмич Амфитеатров – любитель церковной словесности, проповеди, русской словесности – был талантлив и в богословских науках: он окончил курс первым магистром. Но его дальнейшая деятельность показала, что выделение словесного направления в его богословских знаниях не было случайным. Преподавательская и научная деятельность Я. К. Амфитеатрова в области церковной словесности позволила выявить принципиальные законы церковного слова, положила начало преодолению западного влияния в отечественной гомилетической науке, послужила основой для формирования самобытного отечественного направления церковной проповеди, основанного на святоотеческой традиции, но учитывавшей традицию и особенности русского языка и специфику русского церковного пути[220].

Еще одно упоминание о небогословской степени, присужденной духовной академией, можно найти в судьбе студента СПбДА (XIV курса) Владимира Горского, младшего брата ректора МДА протоиерея Александра Горского. По окончании первого двухлетнего отделения академии в 1839 г. В. В. Горский принял предложение отправиться в составе Российской Духовной миссии в Китай. Конференция СПбДА приня ла решение, на основании дополнительного экзамена по словесности, присвоить ему степень кандидата словесных наук[221]. Объясняется это тем, что в те годы в первом отделении академии читались преимущественно небогословские дисциплины, а во втором – богословские. В. Горский писал брату, что ему предлагали просить степень по любой из изученных наук, прежде всего по философии, а словесность он выбрал сам. Так как В. В. Горский скончался в Китае (1847), не дослужив в миссии положенного срока, неизвестно, как могла бы продолжиться его научно-богословская деятельность и как реализовалось бы его «словесное» кандидатство.

Но чаще тех студентов академий, кто успевал в небогословских науках лучше, чем в богословских, просто понижали в степени, выпуская «кандидатами богословия», а не «магистрами тех или иных небогословских наук». Так, например, выпускник МДА 1858 г. (XXI курс) Александр Лебедев – первый на курсе по успехам в русской словесности и физико-математических науках, автор блестящих сочинений по литературе – окончил академию со степенью кандидата богословия без особых прав. Уже приняв священный сан, будучи законоучителем в Штурманском училище в Кронштадте, он преподавал там с большим успехом и русскую словесность. В дальнейшем, по прошествии 26 лет, он стал магистром богословия, но для этого сдавал дополнительные экзамены по всем богословским наукам[222].

Такая умаленная роль небогословских наук в духовных академиях была естественна – их статус не мог быть равным статусу богословия. Однако с неизбежностью встали и в дальнейшем сопутствовали всей истории высшего духовного образования две проблемы, связанные с постановкой этих наук в академиях:

1. Если богословские науки в академиях не должны изучаться специально, научно, то как готовить по ним хороших преподавателей для семинарий и для самих академий?

2. Если эти науки должны иметь научную постановку в академиях, то как должна быть построена научная аттестация преподавателей-ученых в этих областях?

Следует отметить, что эти вопросы были обусловлены практикой духовно-учебной системы, ибо Устав 1814 г. предоставлял возможность решать вопрос о замещении небогословских кафедр в духовных академиях по-иному, приглашая на них выпускников российских и зарубежных университетов и специализированных учебных заведений. Единственное «поражение в правах», которое, согласно Уставу, мог претерпеть при принятии на вакансию такой претендент, – это испытание «в преподавании лекций по данному предмету», которому его могло подвергнуть Правление академии. И в случае, если на место профессора претендовало бы два или три кандидата, Устав рекомендовал, при «равном знании и способностях», отдать предпочтение лицу с дипломом доктора или магистра духовной академии[223]. Но на практике внешние лица редко приглашались на кафедры в духовные академии[224], хотя такие случаи бывали, и даже небогословские кафедры замещались своими же выпускниками, с их богословской ориентацией, подготовкой и перспективами.

Бывали, хотя и редко, случаи получения выпускниками духовных академий небогословских ученых степеней в университетах, дополнительно к богословским. Примером может служить магистр (1837 г. выпуска) и бакалавр КДА С. С. Гогоцкий, сдавший с разрешения Конференции в 1846 г. экзамен в Киевском университете и получивший степень магистра философии[225]. Получение этой степени было особенно уместно, так как С. С. Гогоцкий был вскоре приглашен преподавать в Киевском университете философию. Однако и при таких стечениях обстоятельств некоторые обладатели ученых богословских степеней считали излишним получать небогословские степени. Так, в 1840 г. магистр (1833 г. выпуска) и экстраординарный профессор КДА по классу философии П. С. Авсенев (с 1844 г. в монашестве Феофан), уже состоявший с 1836 г. адъюнктом по кафедре философии в Киевском университете святого Владимира, был приглашен профессором философии в Московский университет. Чтобы получить право на это звание, П. С. Авсеневу было предложено держать испытание на степень доктора философии. Не отказываясь от этого в принципе, магистр академии написал в своем отзыве, что он «оказал бы неуважение к академии», если бы, уже имея при ней и ученую степень, и звание профессора, стал бы искать «того же самого звания при университете»[226].

При разработке нового Устава духовных академий в конце 1850– 60‑х гг. вопрос о номенклатуре ученых степеней, присуждаемых духовными академиями, был поставлен довольно остро. В вопрос стали выделяться два аспекта, иногда разделяемые, иногда соединяемые вновь: включение в состав духовно-академических степеней небогословских специальностей и внутренняя дифференциация богословских степеней. Еще до начала официальной разработки нового Устава духовных семинарий в 1858 г. Синод предложил епархиальным архиереям и ректорам семинарий высказаться о существующих проблемах в духовном образовании и способах их решения. Одной из главных проблем, выделенных в этих отзывах, была слабая подготовка в духовных академиях преподавателей-специалистов. Универсализм высшего духовного образования, отсутствие специализации приводили к низкому уровню специальных знаний выпускников в предметах, которые они преподавали по окончании академий. Особенно болезненно это проявлялось у преподавателей небогословских предметов. Авторы отзывов предлагали два варианта решения этой проблемы. Первым способом было превра щение духовных академий в чисто богословские учебные заведения и приготовление преподавателей по небогословским предметам на соответствующих факультетах университетов. Вторым способом – и более реальным – было введение факультетской системы в самих академиях, то есть изучение каждым студентом не всего набора наук семинарского курса, а только тех, которые он готовится преподавать. Разумеется, это специальное изучение подразумевало и аттестацию научно-образовательного уровня, то есть увенчание выпускников специальными учеными степенями, как богословскими, так и небогословскими[227]. Эта же идея прозвучала и на этапе официальной разработки нового Устава духовных семинарий, хотя и в несколько ослабленном варианте. Так, на заседаниях Комитета 1860–1862 гг. было предложено устроить в академиях «факультеты» для приготовления преподавателей. Под «факультетами» подразумевались факультативы в современном значении: студент, изучая все богословские науки, должен был избирать один богословский предмет для специального изучения, то есть слушания по нему специальных курсов и выполнения особых домашних заданий. Изучение небогословских наук предлагалось предоставить свободному выбору студента, но с условием избрания по крайней мере одного для такого же специального изучения. Успешность изучения специальных предметов должна была подтверждаться квалификационными степенями, то есть студент при выпуске из академии кроме богословской степени должен был получать ученую степень по избранному небогословскому предмету. При этом авторы предложения ссылались на уже упомянутое выше разрешение Устава 1814 г.[228] О внутренней дифференциации богословской степени и ее связи со специальным изучением богословского предмета на заседаниях этого Комитета ничего не говорилось.

На заседаниях следующего Комитета, 1866–1867 гг., продолжившего разработку проекта Устава духовных семинарий, общий настрой на подготовку преподавателей-специалистов сохранился и даже усилился[229]. Но так как была уже близка разработка реформы духовных академий, авторы официального проекта Устава духовных семинарий обсуждали свою составляющую в этом процессе. То есть обсуждались не вопросы, связанные с подготовкой преподавателей-специалистов и их научно-педагогической аттестацией, а вопросы, связанные с их профессиональным служением. В частности, активно обсуждался вопрос о проверке уровня при поступлении выпускников академий на духовно-учебную службу. При этом было принято очень важное решение для всей духовно-учебной системы: сословность духовной школы размыкалась, но ее автономность сохранялась[230]. Как уже указывалось выше, автономность не означала полной самостоятельности в подготовке преподавателей. Духовно-учебная система как до реформ 1860‑х гг., так и после них имела право приглашать преподавательские кадры извне, то есть из российских университетов или специализированных институтов. Но опыт свидетельствовал о том, что надежнее – и в организационном, и в духовно-нравственном отношении – опираться на собственный педагогический институт как по богословским, так и по небогословским предметам семинарского курса. Это означало, что академии не смогут превратиться в специализированные богословские факультеты, а должны будут не только сохранить небогословские дисциплины, но и преподавать их на уровне, достаточном для специально-педагогической подготовки. То есть старая проблема научной аттестации преподавателей небогословских наук в духовных академиях должна была сохраниться, а при учете стремления к специализации даже обостриться.

Когда началась официальная подготовка нового Устава академий, свое мнение по вопросу богословской и небогословской аттестации в высшей духовной школе смогли высказать Конференции. Оказалось, что даже среди преподавателей духовных академий не было единого мнения по проблеме небогословских дисциплин в высшей духовной школе[231]. Большинство членов Конференции СПбДА считало, что для духовных академий – высших богословских школ – развитие всех небогословских наук на университетском уровне невозможно и небезо пасно для развития богословских наук. То есть бессмысленно ставить перед преподавателями этих дисциплин научные задачи и увенчивать их специальными учеными степеням. Этим обусловлена проблема небогословских наук в высшей духовной школе, и решается она только превращением академии в специальные богословские школы с полноценным научным развитием богословия и подготовкой научно-педагогических кадров лишь по богословским дисциплинам[232].

В остальных проектах духовных академий 1867 г., в том числе и в «проекте меньшинства» СПбДА, появлялась мысль о некоторой специализации наук внутри академий[233]. Совершенствуя процесс высшего богословского образования, академии должны тем не менее готовить наставников в семинарии и по общеобразовательным предметам, то есть иметь в своем составе полный набор семинарских предметов[234]. Но оставалось два вопроса: в какой мере эти науки должны присутствовать в образовании каждого студента, и как должны определяться научные перспективы этих дисциплин? Последний вопрос неизбежно подразумевал и вопрос о небогословских ученых степенях в духовных академиях. Проект КазДА конкретизировал свое предложение, предлагая предоставить духовным академиям право присуждать ученые степени магистра и доктора философии[235].

Особый Комитет, учрежденный при Святейшем Синоде для разработки официального проекта нового Устава духовных академий[236], на первых же заседаниях определил главные принципы грядущего преобразования. В числе этих принципов было введение в академиях факультетской (отделенской) системы со специализацией ученых степеней по отделениям, а в отделениях – по группам однородных наук. Реализуя эти принципы в проекте Устава, Комитет предложил ввести три отделения – специально-богословское, богословско-историческое, философское (§ 3) и ученые степени по соответствующим наукам каждого отделения («богословские науки положительные», «богословские науки исторические», «науки философские»)[237]. Предвидя обвинение во включении философии в разряд специальных наук, имеющих особое отделение и ученые степени, Комитет приводил в защиту ряд аргументов. Подчеркивалось родство богословия и философии; параллельные пути приготовления людей к принятию спасения – через Закон и Писание или через разум и философию; значение философии для первых веков христианского богословия и святоотеческой апологетики; важность и успехи философии в русских духовных академиях[238]. Однако неоднородность философского отделения была очевидна: в него были включены науки филологические. В одном из черновых вариантов это отделение так и названо – филологическим[239]. Возможно, это было наследие старой системы: соединения всех гуманитарных наук (humaniorum) в духовной школе под именем словесных.

Архиереи, рецензирующие проект, высказали различные мнения как по вопросу включения в аттестацию небогословских специальностей, так и по вопросу о желательности внутренней дифференциации самих богословских степеней. Митрополит Иннокентий и созванный им комитет из профессоров МДА высказался против факультетского деления и специализации ученых степеней: богословские науки так тесно между собою связаны, что неудобно разделять их на особые группы по факультетам; дисциплины небогословские преподаются в академии не столь широко, чтобы требовать специальных отделений; богословская степень должна быть единой и неделимой. К тому же неясно: если в философское отделение включаются и филологические науки, и древние языки, то какую степень должен получать магистр философского отделения, если он специализируется, например, по греческому языку?

Митрополит Арсений, архиепископы Антоний и Евсевий, епископ Леонтий были против специализации наук по отделениям, изучения каждым студентом лишь части богословских наук, специализации ученых степеней. Во всей этой «насильственной» специализации они видели «раболепное следование университетскому уставу». Ранняя специализация деформирует сознание будущего богослова, заставит заниматься только теми из богословских наук, которые имеют отношение к его отделению и предполагаемой ученой степени. Для достижения главной цели духовного образования в академиях не должно быть отделений с правом давать степени по предметам небогословским. Все они считали, что степень доктора богословия должна даваться только лицам, имеющим священный сан и заслужившим того не одною ученостью, но и полезною службою Церкви[240].

Специфично было мнение архиепископа Макария[241]. Он предлагал свою концепцию построения высшей духовной школы, корректирующую предлагаемую специализацию. Специализация имела два уровня:

1) разделение академий на научно-богословские и педагогические[242];

2) введение в академиях каждого типа трех отделений: в богословских – церковно-теоретического, церковно-исторического, церковно-практического, а в педагогических – богословского, историко-филологического и физико-математического. При этом архиепископ Макарий предлагал открыть высшие ученые степени по всем наукам, преподаваемым в академиях, и заменить выражение «доктор богословия или философии» словами «доктор тех или других наук, преподающихся в Академии».

Окончательный вариант Устава 1869 г. сохранил главные идеи специализации, положенные в основу проекта 1868 г. Однако были и изменения, причем коснулись они и направлений специализации, и научной аттестации. Определенное влияние на окончательный вариант Устава оказали идеи архиепископа Макария. Одно из его предложений – раз делить академии на научно-богословские и педагогические – было отвергнуто. При этом одним из главных аргументов был статус преподаваемых наук: в чисто богословских академиях сохраненные общеобразовательные науки оказались бы в униженном положении «вспомогательных», а в педагогических академиях трудно было бы удержать доминирующее положение богословия и, соответственно, принципы духовной школы. Казалось бы, этому противоречило возражение против введения в педагогических академиях небогословских ученых степеней: даже имея специальные факультеты, эти науки не смогут достигнуть в педагогических академиях уровня развития, дающего права на ученую степень[243]. Эта нечеткая аргументация вновь подчеркнула сложность проблемы: недостаточно определенный и продуманный смысл развития небогословских наук в духовной школе[244].

Вторая идея архиепископа Макария была принята: вместо философского отделения третьим было сделано церковно-практическое, а философия была сделана общеобязательным предметом[245]. Повышение статуса философии до общеобязательного тем не менее автоматически лишило ее специально-научного значения и, соответственно, особых ученых степеней. Ученые степени, как и прежде, могли присуждаться только по богословию. Следует отметить, что архиепископ Макарий (Булгаков), предлагавший давать ученые степени в педагогических академиях по всем наукам, после отвержения его проекта настаивал на исключительности богословских ученых степеней в академиях. Этим, по его мнению, сохранялась специально-богословская направленность духовных академий[246].

Не было введено, несмотря на специализацию отделений, и дифференциации внутри богословских степеней. Хотя сами параграфы Устава содержали некоторую неоднозначность: если во вводной главе утверждается право академий присуждать «ученые степени кандидата, магис тра и доктора богословских наук», то в специальной главе, посвященной ученым степеням, используется именование «магистров богословия» и «докторов богословия»[247]. Некоторые члены духовно-академических корпораций при введении Устава предполагали, что понятие «богословия» в данном случае включает всю палитру богословских наук, преподаваемых в академиях, и в дальнейшем эти степени могут быть дифференцированы по отделениям или по группам наук 4‑го курса. Это предположение сохранялось вплоть до утверждения в 1874 г. «Положения об испытаниях на ученые степени»[248]. «Положение» закрепило восемь групп специализации для 4‑го курса академий, но это повлияло только на магистерский экзамен, специализации же внутри богословских степеней не произошло[249].

Перед преподавателями небогословских наук, так же как и перед преподавателями богословских наук, ставили задачу научного роста. Кроме того, общий настрой Устава 1869 г. подразумевал необходимость преподавать все предметы в высшей духовной школе на научном уровне, чтобы вся система образования постепенно включала студентов в научно-исследовательский процесс. Но какими исследованиями должны были заниматься преподаватели небогословских кафедр, какие ученые степени они должны были получать? Ограничение научной аттестации в академиях одной специальностью – богословием – подразумевало для этих членов корпораций два выхода: либо представлять диссертации на богословские степени, стараясь сочетать темы со своей кафедральной специализацией; либо получать небогословские степени, соответствующие их кафедрам, в российских университетах. Однако это было не всегда просто, тем более каждая из гуманитарных наук имела свою специфику научных задач, методов, подходов, в которых представители этих предметов должны были совершенствоваться. Конечно, у преподавателей небогословских кафедр оставалась еще возможность получения специальных гуманитарных степеней в университетах. Но получать ученую степень, не имея профильного образования, было довольно сложно, и эти случаи были крайне редки. За все время действия Устава 1869 г. только два члена преподавательских корпораций, окончивших духовные академии, получили ученые степени в российских университетах. В 1877 г. выпускник МДА (1862) и экстраординарный профессор КДА по кафедре русской гражданской истории Ф. А. Терновский защитил диссертацию на степень доктора русской истории на историко-филологическом факультете Киевского университета св. Владимира[250]. В 1880 г. выпускник МДА (1862) и профессор по кафедре истории философии СПбДА М. И. Каринский получил степень доктора философии на философском факультете Санкт-Петербургского университета[251]. При этом Ф. А. Терновский занимал одновременно кафедру церковной истории на Историко-Филологическом факультете Киевского университета, что давало дополнительный стимул для получения исторической степени. Легче в этом отношении было членам духовно-академических корпораций, окончившим университеты и занявшим гуманитарные кафедры в академиях. Так, например, было с преподавателем по кафедре русской гражданской истории в МДА В. О. Ключевским[252].

Развитие специальных богословских исследований в академиях ставило вопрос и о некоторой специализации внутри богословских степеней. Действительно, сочетание специального развития всех наук, входящих в состав духовных академий, и монолитности богословских ученых степеней многим казалось несоответствием. Особый акцент на этом вопросе был поставлен в связи с введением в 1863 г. в российских университетах кафедр церковной истории (на историко-филологических факультетах) и церковного права (на юридических факультетах). С одной стороны, кафедры богословских наук должны были замещать выпускники духовных академий, имеющие богословские степени, с другой стороны, университетские факультеты желали иметь в своих корпорациях лиц, имевших профессиональную специализацию – историческую или правовую. Именно в эти годы шла дискуссия о том, какими учеными степенями должны обладать профессоры, преподающие эти науки на университетских факультетах: богословскими или специально-гуманитарными. Введение соответствующих ученых степеней в академиях решало бы эту проблему, добавляя к богословской учености специализацию, соответствующую профилю факультета.

Усиленная специализация, проводимая Уставом 1869 г. на всех уровнях образовательного процесса, скоро проявила как положительные, так и отрицательные стороны. Оборотной стороной углубления в конкретную область богословия как в учебном, так и в научном отношении оказалась фрагментаризация единого научно-образовательного богословия, которая в большей или меньшей степени стала проявляться и в научных исследованиях. Постепенно начал набирать силу центростремительный процесс: понимание важности целостного богословского знания, поиск взаимосвязей разных областей богословия, единых богословских методов. Тем не менее это не означало разочарования в специальных научных исследованиях, напротив, единство богословия должно ими укрепляться и обогащаться. Поэтому при разработке нового Устава духовных академий и Советы академий, и члены Комитета по разработке официального проекта вновь подняли вопрос о специализации ученых степеней.

На заседаниях Комитета этот вопрос рассматривался, как и при формировании предыдущего Устава, с двух сторон: ученые степени по небогословским наукам и внутренняя дифференциация богословских степеней. Было высказано предложение: выделить в научно-аттестационной системе церковную историю и церковное право, причем не только на докторском, но и на магистерском уровне. Против специализации степеней, присуждаемых духовными академиями, выступал лишь один член Комитета – профессор КДА В. Ф. Певницкий. Он считал, что не следует ступать на «университетскую» дорогу: богословие едино, дробить его не следует даже на научном уровне[253]. Небогословских степеней решили не просить, вспоминая отрицательный опыт Комитета 1868 г. Но в этом вопросе мнения членов Комитета разошлись более существенно. Председатель Комитета архиепископ Сергий (Ляпидевский), И. А. Ненарокомов и В. Ф. Певницкий стояли за ограничение степеней богословскими науками – по причине специально-богословского характера академий; И. Е. Троицкий, И. Ф. Нильский, В. Д. Кудрявцев желали распространения этого права и на философские науки – по причине их «широкой постановки» в академиях[254].

В окончательном варианте нового Устава православных духовных академий, Высочайше утвержденном 20 апреля 1884 г., специализации подверглась только докторская степень – доктор богословия, церковной истории, церковного права, магистерская же осталась единой – магистр богословия[255]. В комментариях именно такое троякое подразделение высшей степени объяснялось слишком общо: все темы исследований, удостаиваемых докторской богословской степени, могут быть легко отнесены к какому-либо из этих «отделов богословского образования»[256]. Разумеется, следует иметь в виду и упомянутую выше проблему замещения университетских кафедр богословских наук. Введение высших степеней по этим специальностям в духовных академиях давало их обладателям, а следовательно, духовному ведомству, несомненное преимущественное право на замещение указанных университетских кафедр.

Устав 1884 г. давал определенное указание и к решению проблемы ученых степеней для преподавателей небогословских кафедр. Но это указание предлагало старое решение – укладываться в богословскую тематику или получать ученые степени в университетах – без дополнительных комментариев. При этом в Уставе еще раз было подтверждено, что преподавательские кафедры по небогословским наукам могут замещаться лицами, получившими ученую степень доктора или магистра в одном из российских университетов по специальности, соответствующей кафедре[257].

Но, как показали дальнейшие обсуждения, вопрос с составом ученых степеней, присуждаемых духовными академиями, так и не был решен удовлетворительно. Или, по крайней мере, не был достаточно обсужден и объяснен смысл трех сочетаний: богословской ученой степени с небогословской специализацией преподавателя, богословского образования с получением небогословской ученой степени, участия ученого, получившего небогословскую ученую степень, в подготовке ученых-богословов. Кроме того, не было до конца понятно, является единство богословской степени на магистерском и кандидатском уровне лишь следствием замедленного развития богословия по сравнению с другими областями науки, или в этом есть особое значение, требующее осмысления. Поэтому к вопросу о составе ученых степеней возвращались на каждом новом этапе преобразований высшего духовного образования, то есть в 1905–1906, 1909–1910, 1917–1918 гг.

Наиболее ярким было обсуждение этого вопроса в 1905 г. – в Советах академий при составлении проектов нового Устава духовных академий и в 1906 г. – на заседаниях V отдела Предсоборного Присутствия. Предложения строились, как и ранее, по двум направлениям: во-первых, включение в палитру ученых степеней, присуждаемых академиями, степеней по небогословским наукам, во-вторых, усиление специализации внутри старших богословских степеней. Поэтому ниже выделены лишь наиболее важные или радикальные предложения.

Так, в записке профессора СПбДА М. И. Орлова, прочитанной на заседании Совета академии 15 декабря 1905 г., автор предлагал давать ученые степени по всем предметам, преподаваемым в академиях[258]. Представители той же академии настаивали на возрождении особого значения словесности в духовных академиях, проявляемого, в частности, в учреждении ученых степеней по словесности[259]. Однако и во всех проектах Советов было предложено усилить дифференциацию ученых степеней, причем распространить ее и на магистерский уровень. Так, Совет СПбДА предлагал давать степени магистра и доктора богословия, церковной истории, философских наук и словесных наук. Советы МДА и КДА предпочитали сохранить исторически выработанную специализацию – богословие, церковная история, церковное право, но дополнить философией и распространить на магистерскую степень. Совет КазДА оказался наиболее щедрым, считая, что в академиях необходима аттестация и докторов, и магистров богословия, церковной истории, церковного права, а также философии, гражданской истории, филологии, а в КазДА еще и востоковедения. В этом Советы, с одной стороны, видели обоснованную констатацию развития специальных областей богословской науки, с другой – подчеркивали важность гу манитарных исследований, проводимых лицами с богословским образованием[260].

Против разделения степеней выступал лишь строгий приверженец Устава 1869 г. – профессор МДА М. Д. Муретов. Он не был доволен даже существующим разграничением докторской степени: богословие обнимает целую группу академических наук (все, кроме церковной истории и канонического права), церковная история – только три, каноническое право – одну. Это неравномерное и неестественное для духовных академий нововведение, по мнению М. Д. Муретова, было сделано под влиянием университетов. А оно не совсем обоснованно для богословской науки, для которой единство имеет принципиальное значение, даже при развитии специальных исследований. Если идти по пути дифференциации, то логическим завершением было бы введение особой докторской степени для каждой области богословия: догматики, гомилетики, Священного Писания Ветхого Завета или Нового, нравственного или пастырского богословия. А затем и других наук, преподаваемых в академиях: доктора педагогики, иностранных литератур, истории философии, психологии, логики, гражданских историй, греческого и латинского языков или вообще философии, гражданской истории, филологии. Первое нарушает единство богословия, на второе академии не имеют должной компетенции[261].

На заседаниях V отдела Предсоборного Присутствия разгорелась жаркая дискуссия по вопросу о специализации ученых степеней, присуждаемых духовными академиями. Профессор СПбДА по кафедре психологии В. С. Серебренников высказал настойчивое пожелание, чтобы академиям было даровано право присуждать ученые степени магистра и доктора философии. Его аргументация в какой-то мере повторяла таковую, приводимую при составлении проекта Устава духовных академий 1869 г.: 1) философия составляет исконную принадлежность курса духовной школы, «родная сестра богословия», изучающая естественное откровение Бога в человеческом разуме и мире; 2) полноценность философской составляющей в духовно-академической науке (три самостоятельные кафедры, полный курс философских наук); 3) исторически обусловленная связь философии с духовными академиями; 4) необходимость подтвердить плодотворность философских исследований в духовных академиях специальными учеными степенями[262]. Стабильность этой аргументации заставляла задуматься о старой и многократно обсуждаемой теме: особых отношениях философии и богословия. Однако не только об этом, но и в целом о взаимосвязи богословия с другими областями науки, прежде всего гуманитарными. В. С. Серебренникова поддержали профессор МДА по кафедре патристики И. В. Попов и профессор КДА по кафедре церковной археологии и литургики А. А. Дмитриевский. Однако эта позиция вызвала активное противостояние. Профессор КДА по кафедре гомилетики В. Ф. Певницкий считал, что духовные академии, как специальные богословские школы, не могут давать ученых степеней по другим наукам. Его коллега по академии, профессор по кафедре патристики К. Д. Попов, ссылался на историческую традицию богословских школ, начиная с Климента Александрийского и продолжая святителем Филаретом (Дроздовым), и настаивал на вспомогательном значении философии, как и всех гуманитарных наук, для научного богословия. Профессор по кафедре церковного права Императорского Новороссийского университета и доктор церковного права КазДА А. И. Алмазов не видел в духовных академиях надежного основания для заявления себя философскими школами, подобно специальным философским факультетам университетов, ибо философия имеет в академиях «субсидиарное значение», необходимое для «более основательного богословского образования». К тому же если предоставить академиям право присуждать философские степени, почему же не предоставить такое же право прочим светским наукам: гражданской истории, словесности? Профессор по кафедре богословия Императорского Харьковского университета и доктор богословия МДА протоиерей Тимофей Буткевич не видел необходимости выходить в духовных академиях за пределы научно-богословской аттестации: если выпускник и член корпорации высшей богословской школы не мыслит научно по-богословски, его «замкнутость» просто опасна.

Профессор СПбДА Н. Н. Глубоковский, обобщая все высказанные мнения, заявил о вполне надежном и ничем не ущемленном положении светских наук в духовных академиях и без введения специальных ученых степеней. Последнее вело бы к позиционированию непрофессионализма высшей духовной школы, которая компетентна исключительно в богословских исследованиях и обязана их развивать с полной отдачей сил всех членов корпораций. С другой стороны, Н. Н. Глубоковский видел в исследованиях представителей гуманитарных кафедр, которые проводятся для представления на соискание богословских ученых степеней, не просто вынужденную необходимость, но перспективную возможность более ясно понять место и значение богословия в системе научного знания. Но для этого не следует «затушевывать» этот вопрос, «неуклюже» дополняя гуманитарную диссертацию «нищенскими богословскими заплатами». Интерес для науки представляет как раз честное и обстоятельное разъяснение, в чем состоит богословский интерес данного исследования. И тогда богословие будет только обогащаться от таких научных работ. Кроме того, Н. Н. Глубоковский считал, что магистерскую степень принципиально нельзя дробить по «маленьким группам богословских предметов». Магистерская степень – свидетельство того, что у ученого заложен добротный и целостный фундамент богословского научного знания, в котором будет укоренена его дальнейшая научная специализация. Любая дифференциация богословской степени возможна только на докторском уровне, ибо, с одной стороны, докторские исследования определенно заявляют специфическую проблематику и методологию той или иной области богословской науки, с другой стороны, общая научно-богословская зрелость уже засвидетельствована магистерством[263].

И в проектах Советов 1905 г., и на заседаниях V отдела Предсоборного Присутствия было высказано еще одно предложение: ввести для младшей – кандидатской – степени именование «кандидат академических наук» или «кандидат духовной академии», что подразумевало бы всю палитру изученных в академии предметов[264]. Однако это вызвало возражение, сформулированное профессором СПбДА Н. Н. Глубоковским: такое изменение означает «затушевывание самой существенной цели» духовных академий, а допустить этого невозможно, ибо этим затрагивается сама «природа духовного образования», средоточием которого является богословие – целостное, неделимое знание. Тем более и в уни верситетах кандидаты именуются по «свойству всех дисциплин своего факультета» (кандидат права, физико-математических наук и т. д.)[265].

Но все эти дискуссии не привели к каким-либо реальным изменениям. Академии выходили из положения старыми способами. Замещение небогословских кафедр в академиях лицами, имеющими профильные ученые степени российских университетов, случалось, хотя и не очень часто[266]. Причем практически всегда это были университетские выпускники. Так, преемником В. О. Ключевского на кафедре русской гражданской истории в МДА стал в 1908 г. выпускник историко-филологического факультета Московского университета М. М. Богословский[267]. В 1909 г. МДА приняла на кафедру греческого языка и его словесности выпускника и доктора греческой словесности того же университета С. И. Соболевского[268].

Следующий Устав 1910–1911 гг. сохранял палитру ученых степеней в варианте Устава 1884 г. и повторял положение о получении гуманитарных ученых степеней в университетах. Но преподаватели небогословских кафедр из духовно-академических кандидатов очень редко пользовались этой возможностью – защищать диссертации в университетах – и представляли диссертации на соискание богословских степеней. Идеи 1905–1906 гг. об особом значении богословских исследований в небогословских науках и, напротив, применении в богословии методов гуманитарных наук, видимо, не были осознаны во всей полноте. Об этом свидетельствует то, что при каждом обсуждении этой про блемы вновь вставал вопрос о расширении «степенной специализации» академий и на гуманитарную область.

В 1917–1918 гг. было предложено предоставить академиям право давать ученые степени магистра церковной истории и церковного права, «по отличительному характеру… ученых трудов или представленной диссертации»[269]. Это предложение без особых дискуссий и споров было включено в проект нового Устава, представленного Отделом о духовных академиях Высшему Церковному Управлению[270].

Таким образом, оба вопроса, связанные с номенклатурой ученых степеней, присуждаемых духовными академиями – включение в нее небогословских наук и внутренняя дифференциация богословских степеней, – представляли немалую сложность. Официальный состав степеней изменился незначительно: степени остались исключительно богословскими, а дифференцирована была только старшая – докторская – степень. Но интерес представляют те обсуждения этих вопросов, которые велись на протяжении всего времени деятельности системы научно-богословской аттестации. При этом оба вопроса затрагивали не только и не столько организационные и финансовые проблемы, хотя и они в духовно-учебной системе определяли многое. Каждый из этих вопросов подразумевал глубокие коллизии, связанные с особенностями богословия как науки. Вопрос о даровании духовным академиям права присуждать небогословские ученые степени затрагивал вопрос о соотношении богословия с другими областями науки, прежде всего гуманитарными, о месте и значении богословия в системе научного знания. Вопрос о выделении в богословской области специальностей затрагивал проблему соотнесения специальных исследований с неразрывным единством богословия, о принципах адекватного выделения в богословии этих специальностей.

1.4. Должностной и табельно-правовой статус ученых богословских степеней

С учеными богословскими степенями, полученными в академиях, были связаны определенные должностные права и денежные пособия. Главным поприщем служения для выпускников духовных академий являлось преподавание в духовной школе, поэтому прежде всего следует обратить внимание на связь с учеными степенями определенных должностей и окладов в духовно-учебной системе. Еще одним важным направлением служения кандидатов, магистров и докторов богословия было преподавание богословских наук в российских университетах и законоучительство в других высших и средних учебных заведениях. Для части выпускников академий главной сферой деятельности становилось приходское служение, и просветительская деятельность связывалась именно с ним. Иная деятельность, выходящая за рамки духовно-учебной, законоучительской и духовной, была возможна, но не рассматривалась как непосредственная для выпускников академий. Поэтому права и преимущества на этих местах следовали из того положения в бюрократической структуре, которое определялось образованием и ученой степенью. Кроме того, выпускники духовных академий, служившие в духовно-учебной системе, но не имевшие священного сана, относились к гражданскому ведомству и входили в общую структуру чиновников Российской империи. Ученые богословские степени, присуждаемые академиями и утверждаемые Святейшим Синодом, давали определенное место в табельной иерархии и права, связанные с этим местом. Для того чтобы оценить значение системы научно-богословской аттестации в Церкви и государстве, следует рассмотреть и эту сторону ее деятельности.

Должностной статус и оклады лиц, имевших ученые богословские степени

Ученые степени и звания, полученные выпускниками духовных академий, во многом определяли их дальнейшую судьбу, по крайней мере на первом этапе деятельности. Академия проводила аттестацию, определяя степень «учености» того или иного выпускника, и представляла церковной и государственной власти для наиболее адекватного определения на служение. Такая схема была предложена еще в Духовном регламенте 1721 г.: человек, «ученый во Академии и от Академии свидетельствованный», должен «презентоваться» царской – государственной – власти. Церковная же власть («Духовное Коллегиум»[271]) должна была свидетельствовать степень учености академического начальства – ректора и префекта, учителей, а также ход и уровень всего процесса, го товящего ученых людей[272]. Эту схему, которая предоставляла церковной и государственной власти возможность находить наиболее удачное замещение вакантных мест и которую духовные школы XVIII в. лишь имели в виду, постарались реализовать разработчики реформы 1808–1814 гг.

«Начертание правил» 1808 г. предусматривало для выпускников академий 1‑го разряда, удостаиваемых от академии ученой степени магистра, четыре возможных применения: 1) бакалаврами духовных академий, 2) профессорами семинарий, 3) священниками к первоклассным церквам, 4) увольнение в гражданскую службу[273]. Выпускники академий 2‑го разряда, имеющие право на степень кандидата богословия, согласно «Начертанию правил», должны были определяться: 1) «в священники» к церквам первоклассным и второклассным, 2) в случае недостатка выпускников 1‑го разряда – в «присвоенные» им звания, но оставаясь в степени студентов[274]. Важен порядок перечисления: духовно-учебное служение для лучших выпускников академий было преимущественным правом и обязанностью, и в дальнейшем это предназначение неоднократно подтверждалось.

Насущная задача – подготовка преподавательских кадров для академий и семинарий – являлась главной для первого набора преобразованной СПбДА. Действительно, магистры первых выпусков преобразованных духовных академий – Санкт-Петербургской, Московской, Киевской – составили основы самих духовно-академических корпораций[275]. При заполнении вакансий в академиях привлекались иногда и кандидаты: так, в преобразованную МДА были определены выпускники I курса СПбДА (1814) старший кандидат М. Ф. Божанов и кандидат Г. К. Огиевский – правда, не на богословский класс, а первый – бакалавром словесности, второй – греческого языка[276]. Особая ситуация – необходимость быстрого составления полноценных учеб ных корпораций – обусловила быстрый служебный рост выпускников этих лет: некоторые из них через год или два после окончания академии становились ординарными профессорами в академиях. Тем не менее требования Устава старались соблюдать, то есть назначать магистров непосредственно после выпуска бакалаврами и лишь по прошествии нескольких лет – профессорами. Устав 1814 г. не требовал для занятия ординарной профессорской кафедры докторской степени, таким образом, ученая степень практически не была связана с преподавательской должностью, и никаких «служебных» побудительных причин к усиленной научно-литературной деятельности не было. Зато оговаривалось, что степень доктора богословия подразумевает не только ученость, но и право быть «учителем христианским», которое должно было быть засвидетельствовано «чистым и неукоризненным образом жизни»[277]. На практике степень доктора богословия до 1869 г. давалась лишь лицам священного сана с учетом их деятельности на благо Церкви и духовного просвещения. Таким образом, докторство было лишь особым поощрением «духовной учености», но никак не критерием научной компетентности, необходимой для той или иной духовно-учебной должности.

Особые требования в уставных документах – «Начертании правил» 1808 г. и Уставе 1814 г. – предъявлялись лишь к ректорам академий. В «Начертании правил» и Уставе 1814 г. докторская степень требовалась от кандидатов на должность ректора академии в обязательном порядке. При этом докторская степень давала преимущественное право быть ректором перед всеми любыми званиями и должностями[278]. Но на практике это преимущество учитывалось крайне редко. Даже в столичной академии после трех ректоров-докторов – архимандрита Филарета (Дроздова) (ректор 1812–1819 гг., доктор богословия с 1814 г., епископ с 1817 г.), архимандрита Григория (Постникова) (ректор 1819–1926 гг., доктор богословия с 1817 г., епископ с 1822 г.), архимандрита Иоанна (Доброзракова) (ректор 1826–1830 гг., доктор богословия с 1825 г.) – последовал ряд ректоров уже без высшей богословской степени. Можно усмотреть попытку изменить эту ситуацию и ответить пожеланию Устава 1814 г. в кампании 1822 г. по присуждению докторских степеней ректорам академий: КДА – архимандриту Моисею (Богданову-Антипову-Платонову) и МДА – архимандриту Кириллу (Богословскому-Платонову). Непродолжительное время – до конца 1823 г. – все три преобразованные академии имели ректоров-докторов. Но в дальнейшем степень никак не определяла преимущества в выборе академического ректора. К моменту введения нового Устава духовных академий 1869 г. из четырех академий лишь две имели ректора с докторской степенью: МДА – протоиерея Александра Горского и КазДА – архимандрита Никанора (Бровковича), причем последний стал ректором в 1868 г., а докторскую степень получил в 1869 г., накануне введения Устава. Ректоры двух других академий – протоиерей Иоанн Янышев и архимандрит Филарет (Филаретов) – были магистрами богословия.

Однако магистерская степень была все же обязательным условием для ректоров академий. Так, например, в октябре 1841 г., когда ректор МДА архимандрит Филарет (Гумилевский) был назначен на кафедру викария Псковской епархии, епископа Рижского, встал вопрос о кандидатуре нового ректора академии. В качестве таковой обычно рассматривались прежде всего ректоры семинарий Московской епархии – Московской и Вифанской. В данном случае митрополит Московский Филарет (Дроздов) в письме обер-прокурору Святейшего Синода Н. А. Протасову с сожалением отмечал, что ректор Московской ДС Иосиф (Богословский), удовлетворявший по прочим качествам, имеет лишь кандидатскую степень, что исключает его из числа возможных претендентов на должность ректора академии[279].

Однако духовно-учебная деятельность не препятствовала и духовному служению: те выпускники, которые выбирали для себя монашество или служение приходского священника, могли совмещать его с преподаванием в академии или семинарии. В «Начертании правил» прямо говорилось о дозволении «соединять» должность профессора с монашеством и приходским служением[280]. Напротив, по некоторым положениям «Начертания правил» 1808 г. и Устава 1814 г. можно понять, что духовно-учебная деятельность и духовное служение, монастырское или приходское, в представлении разработчиков реформы как раз тесно связывались друг с другом. Бакалавры-иеромонахи включались, хотя и не сразу после пострига и рукоположения, в число соборных иеромонахов, чаще всего Александро-Невской и Киево-Печерской лавр, Московского Донского ставропигиального монастыря. Причем принадлежность к соборным иеромонахам вовсе не подразумевала служение при своей обители, поэтому преподавателей-иеромонахов включали в соборы монастырей других городов: так, иеромонахи МДА были нередко соборными иеромонахами Александро-Невской лавры в Санкт-Петербурге, иеромонахи КазДА – соборными иеромонахами Московского Донского ставропигиального монастыря. Наиболее патриотичен в этом отношении был Киев: иеромонахи, принадлежащие к корпорации КДА, либо были штатными насельниками Братского монастыря, в котором помещалась академия, либо включались в собор Киево-Печерской лавры[281]. Преподаватели из белого духовенства занимали места священников и протоиереев при церквах академического города.

Должность ректора духовной школы – академии или семинарии – подразумевала сан архимандрита или протоиерея. Первый сан в свою очередь был связан с управлением одним из монастырей[282]. При этом если для ректоров семинарий подбирался всегда монастырь своей епархии, то в случае академий епархиальная привязка не была значимой, хотя и преимущественной. Так, ректоры МДА были часто настоятелями московских монастырей: ставропигиального Новоспасского, Богоявленского, Высокопетровского[283]. У ректоров СПбДА палитра монастырей, в которых они были настоятелями, более разнообразна, причем среди них чаще встречались монастыри не столичной епархии, а других[284]. Не было определенных монастырей и для архимандритов – ректоров КазДА[285]. Лишь должность ректора КДА была неразрывно соединена с настоятельством Киево-Братского монастыря.

Иногда монашествующие инспекторы академий возводились в сан архимандрита, соединенный с настоятельством монастырем, пребывая на инспекторской должности, за особые заслуги в научной и духовно-учебной деятельности или по каким-то иным соображениям. Но для инспекторов сан архимандрита не был обязателен. Так, например, инспектор СПбДА иеромонах Григорий (Постников) (с 1816 г.; с 1819 г. ректор той же академии) 18 июля 1817 г. был удостоен степени доктора богословия, а 29 июля того же года возведен в сан архимандрита и назначен настоятелем Иосифо-Волоколамского монастыря[286]. Сменивший его инспектор иеромонах Нафанаил (Павловский) пробыл два года на этой должности в сане иеромонаха (1819–1821), затем, назначенный на должность ректора Ярославской семинарии, был возведен в сан архимандрита с настоятельством в Ростовском Богоявленском монастыре[287]. Однако следующий инспектор СПбДА иеромонах Иоанн (Доброзраков), назначенный на эту должность 26 июля 1821 г., уже 16 августа того же года был возведен в сан архимандрита Архангельского Юрьево-Польского монастыря Владимирской епархии[288]. Иногда среди инспек торов были так называемые «титулярные» архимандриты, то есть имевшие сан, но без монастыря[289].

Ревностная духовно-учебная служба поощрялась особыми наградами от Синода и от императора, в том числе и повышением церковного статуса. Особенно заметно это было на начальном этапе, когда преподаватели и первые выпускники преобразуемых школ принимали на свои плечи все сложные проблемы. Так, в 1811 г. бакалавры СПбДА, преобразованной по новым правилам, иеромонахи Филарет (Дроздов), Леонид (Зарецкий) и Мефодий (Пишнячевский) были награждены за ревностную духовно-учебную службу внеочередным возведением в сан архимандрита со степенью 3‑го класса, в исключение из «общего порядка»[290]. Причем исключителен был случай и по высоте награды, которой удостоились молодые бакалавры, и возведение в сан архимандрита без настоятельства монастырем. Впрочем, это «безместное» – титулярное – архимандритство для двух из награжденных было временным. Архимандрит Филарет (Дроздов), став в марте 1812 г. ректором и профессором богословских наук СПбДА, был определен на настоятельскую вакансию в настоятеля первоклассного Юрьева монастыря Новгородской епархии[291]. Архимандрит Мефодий в том же году стал ректором Санкт-Петербургской ДС и настоятелем Сергиевой пустыни, а через год был хиротонисан в епископа Старорусского, викария Новгородской епархии[292]. Архимандрит Леонид в 1812 г. стал настоятелем Иосифова Волоцкого монастыря[293]. Случались такие ситуации и в дальнейшем: так, например, иеромонах Евгений (Сахаров-Платонов), назначенный в сентябре 1842 г. инспектором МДА, в феврале 1843 г. был возведен в сан архимандрита с присвоением ему лично степени настоятеля третьеклассного монастыря. Архимандрит Евгений пребывал в статусе «титулярного» четыре года, пока не был назначен в феврале 1847 г. ректором и профессором богословских наук Вифанской ДС и в мае того же года определен настоятелем Московского Златоустовского монастыря[294].

В академиях оставлялись обычно первые по разрядному списку магистры. Остальных магистров и кандидатов, не попавших в состав духовно-академических корпораций, распределяли на духовно-учебные места в семинарии. Впрочем, должность ректора семинарии была гораздо более ответственной и высокой в духовно-учебной служебной лестнице, чем должность профессора академии. В «Начертании правил» оговаривалась степень доктора богословия и для ректора семинарии, в примечании давалось такое же указание: степень доктора дает преимущественное перед всякими другими званиями и должностями право быть ректором[295]. При этом для магистров – по крайней мере, лучших, имевших в разрядном списке высокие места, – старались подобрать лучшие семинарии, то есть находящиеся в академических или университетских городах, или в городах с высоким уровнем просвещенности. Это было связано в том числе с наличием научных библиотек и возможностью для лучших выпускников академий продолжать в той или иной степени научно-богословскую или хотя бы церковно-литературную деятельность. Служебную иерархию, установленную Уставом 1814 г., старались соблюдать и в семинариях, присваивая звание профессора магистрам, а прочим, то есть кандидатам, – именование учителей[296].

«Начертание правил» 1808 г. оговаривало полную свободу студентов академий в выборе служения, лишь с преимущественным правом выпускников 1‑го разряда перед выпускниками 2‑го разряда, а кандидатов богословия – перед студентами[297]. В окончательной редакции Устава 1814 г. появился параграф о беспрекословной – «неотказной» – четырехлетней отработке лучших выпускников академии на духовно-учебной службе, то есть право постепенно стало превращаться в обязанность[298]. Хотя и в «Начертании правил» 1808 г., и в Уставе 1814 г. оговаривалась определенная автономность духовно-учебных округов, реализация Устава потребовала большей централизации в деле распределения выпускников и частичного преодоления этой автономности. Это было понятно в первые годы преобразования академий, когда кадровые проблемы решались по единому плану, однако имело место и в дальнейшем. Так, в 1820 г. при выпуске II курса преобразованной МДА уже восьмому по разрядному списку магистру Федору Платонову не нашлось места профессора в семинариях Московского и Казанского духовно-учебных округов. Это побудило члена КДУ, ревизовавшего академию в этом выпускном году, архиепископа Тверского Филарета (Дроздова) предложить более четкую систему заполнения духовно-учебных вакансий. Главным принципом этой системы было использование выпускников академий с оптимальным учетом их способностей («с пользою места и с достоинством лиц»). При выпуске Конференция каждой академии должна была рекомендовать выпускников на учительские вакансии своего округа. Но так как соответствие внутри округа не всегда достигалось, святитель Филарет предлагал сохранить принцип централизации первых лет реформы. КДУ, получая от академий сведения о вакантных учительских должностях в их округах и характеристики нераспределенных выпускников, должна довершать процесс «правильного занятия вакансий». Остающиеся и после этого без назначения выпускники академий могли увольняться в епархиальное ведомство и использоваться по усмотрению епархиального архиерея. При этом КДУ должна была и дальше следить за соответствием учености и усердия преподавателей их должностям: обязать ревизоров давать полные сведения об учебной деятельности ревизуемых школ и их корпораций, составленных конспектах, результативности используемых методов. На основании этих сведений КДУ должна была, по плану преосвященного Филарета, в случае надобности перемещать преподавателей на другие места, а нерадивых, мало способных и не соответствующих полученной степени «учености» даже увольнять. Святитель Филарет предложил составлять сводную таблицу духовно-учебных вакансий по всем округам и регулярно обновлять ее с учетом всех передвижений и распределения новых выпусков[299]. В 1826 г., уже будучи митрополитом Московским, святитель Филарет предложил утвердить систему обязательной шестилетней службы «в пользу духовного звания» всех казеннокоштных выпускников академий и семинарий. При этом он делал акцент на пользе этого правила не только для духовно-учебной системы, но и для самих выпускников: нерешительные за это время либо утвердятся в выборе духовного служения, либо оставят его, но уже приобретя опыт практической деятельности[300]. Таким образом, постепенно подготовка к духовно-учебной службе в семинариях закрепилась в качестве непосредственной задачи академий.

Но уже к началу 1830‑х гг. духовно-учебная система в целом была насыщена кадрами: некоторые магистры «за недостатком учительских вакансий» были причислены к епархиальному ведомству, что лишало их профессорства и возможности заниматься богословским образованием[301]. Впрочем, отток выпускников духовных академий из духовно-учебного ведомства, начавшийся в 1850‑е гг. и ставший болезненно заметным к началу 1860‑х гг., вновь освободил преподавательские места и повысил ценность магистров и кандидатов, желавших подвизаться на духовно-учебном поприще.

Еще одним «преимуществом» и поприщем деятельности выпускников высших духовных школ и обладателей ученых богословских степеней было преподавание богословских дисциплин в светских школах. Выпускники академий служили и преподавателями Закона Божия в гимназиях и училищах разного уровня и направления («законоучительство»), и преподавателями богословия в высших учебных заведениях – российских университетах и специализированных институтах (юридических, историко-филологических, лесных и пр.) Преподавание лиц, аттестованных духовными академиями, в светских учебных заведениях, как и преподавание лиц с университетскими степенями в академиях, было показательным примером сочетания этих систем научной аттестации. Преподаватель богословия в светском учебном заведении должен был обязательно иметь священный сан – это требование было понятно, ибо на преподавателя богословия возлагались и духовно-нравственные задачи. Для средних учебных заведений достаточно было выпускной степени кандидата богословия, как и для прочих учителей гимназий – выпускной университетской степени[302].

К преподавателям богословия высших учебных заведений, прежде всего, конечно, университетов, предъявлялись более высокие «степен ные» требования[303]. Иерархическая последовательность ученых степеней, введенная в российских университетах Уставом 1804 г., а в духовных академиях Уставом 1814 г., внешне совпадала. Устав российских университетов, введенный в 1835 г., упразднил звание студента, но сохранил все три последовательные степени[304]. Таким образом, принципиальных проблем, казалось бы, быть не должно. Однако условия и процесс присуждения ученых степеней в университетах и академиях этого периода несколько отличались, поэтому вопросы возникали. Основных вопросов было два. Первый вопрос был связан со сравнительным достоинством степени магистра в университетах и духовных академиях. С одной стороны, процесс присуждения магистерских степеней в университетах включал специальное испытание и публичную защиту диссертации[305]; в академиях же степени магистра присуждались выпускникам на основании обычных итоговых экзаменов и отзывов о курсовом (выпускном) сочинении[306]. С другой стороны, степень университетского магистра была «местной», ибо присуждалась и утверждалась самим университетом, степень же «академического» магистра утверждалась центральным органом при высшей церковной власти (до 1839 г.) или самой высшей церковной властью (после 1839 г.). Таким образом, статус университетской степени магистра в сравнении с духовно-академической по регламенту присуждения, казалось бы, был выше, по регламенту утверждения – ниже.

Второй, более сложный вопрос был связан со степенью доктора. Университетская степень доктора, как и степень магистра, присуждалась и утверждалась университетом на основании специальных испытаний и публичной защиты диссертации и была нередким явлением. Степень доктора богословия утверждалась, а на практике чаще всего и присуждалась, централизованно, на высшем уровне, и была сопряжена с дополнительными условиями.

Среди преподавателей богословия в университетах до 1869 г. были и доктора, и магистры богословия. Так, в Московском университете на протяжении тридцати лет (1827–1858) кафедру богословия занимал протоиерей Петр Матвеевич Терновский, магистр МДА (1822), доктор богословских наук с 1837 г. В Санкт-Петербургском университете эту кафедру семь лет занимал протоиерей Герасим Петрович Павский (1819–1826), магистр СПбДА (1814), доктор богословия с 1821 г. Кафедру богословия Киевского университета с 1859 г. занял протоиерей Назарий Антонович Фаворов, магистр КДА (1845) и доктор богословия с 1862 г. Все остальные профессоры университетских кафедр богословия были магистрами богословия. Это не вызывало серьезных затруднений, ибо университетский Устав 1804 г. не оговаривал жестко обязательности докторской степени для занятия профессорской кафедры: вопрос решался на основании «рассмотрения сочинений и собранных сведений о нравственности кандидата»[307]. Университетский Устав 1835 г. потребовал от ординарных и даже экстраординарных профессоров степени доктора «того факультета, к которому принадлежит кафедра», однако одновременно придал кафедре «догматической и нравоучительной богословии, церковной истории и церковного законоведения» особый – внефакультетский – статус[308].

Однако проблема соотнесения ученых богословских степеней и прав, ими предоставляемых, с системой университетских ученых степеней встала при подготовке нового университетского Устава в начале 1860‑х гг. В 1863 г. проект нового университетского устава потребовал от профессора богословия для занятия ординарной кафедры докторской степени. Требование вызвало объяснение святителя Филарета (Дроздова) об особом отношении к докторской степени в духовной науке[309]. Но решение общих научно-образовательных задач требовало более четкого соотнесения богословских ученых степеней с университетскими.

При подготовке реформы 1869 г. в числе наиболее важных вопросов для обсуждения был заявлен целый спектр проблем, связанных с учеными степенями. Были поставлены и два вопроса относительно должностного статуса их обладателей: «внутренний» – о более эффективном использовании научно-педагогической аттестации при формировании преподавательских корпораций самих духовных академий, и «внешний» – о более адекватном соотнесении статуса духовно-академических степеней с университетскими.

Во мнениях духовно-академических Конференций 1867 г. предлагалось развести требования к бакалавру (СПбДА предлагала ввести вместо бакалавров должность доцентов) и ординарному профессору. Например, потребовать от кандидата на ординарную кафедру определенный преподавательский стаж (МДА – не менее восьми лет) или самостоятельный научный печатный труд по специальности (СПбДА, КДА)[310]. Определенного требования к ученой степени сформулировать было нельзя, пока докторская богословская степень оставалась доступной лишь лицам священного сана. Однако многими авторами и коллективных, и личных проектов и мнений ставилась под сомнение адекватность такого ограничения для высшей богословской степени и полезность его для развития богословской науки. Соотнесение духовно-академических степеней с университетскими также требовало корректировки отношения к докторской ученой степени.

Новый Устав 1869 г. существенно изменил систему научно-богословской аттестации на всех уровнях, приблизив ее к университетской. Статус кандидатской степени понизился, ибо соответствующая диссертация писалась уже не на четвертом, а на третьем году обучения, то есть являлась результатом незаконченного высшего образования. Правда, давалась эта степень только по окончании 4‑го курса, после чтения трех пробных лекций как свидетельства готовности выпускника к преподаванию в средней духовной школе – семинарии. После 3‑го курса можно было выйти из академии лишь в звании действительного студента с правом преподавания в духовном училище, каковое имели и выпускники семинарии[311]. Напротив, статус магистерской богословской степени повысился, ибо защиту диссертации предваряли специальные «степенные» экзамены, а сама диссертация должна была быть напечатана в виде монографии и публично защищена. Степень доктора богословия стала доступна всем преподавателям духовных академий, как имевшим священный сан, так и не имевшим, что включило ее полноценно в систему научно-богословской аттестации. Все это позволило более тесно и четко связать ученые степени с преподавательскими должностями в духовных академиях. Докторская степень стала необходимым условием для занятия высшей преподавательской должности – ординарного профессора, магистерская – для занятия должности доцента или экстраординар ного профессора[312]. Степень магистра богословия и до 1869 г. имели все бакалавры, и тем более экстраординарные профессоры. Однако следует учитывать, что переведение этой степени из разряда учебно-квалификационных в разряд ученых, с обязательным изданием диссертации в виде монографии и ее публичной защитой, существенно осложнило получение магистерской степени. В главе 3 будут приведены конкретные данные и проблемы, связанные с получением магистерских степеней в условиях Устава 1869 г., здесь лишь отметим, что требование магистерской степени для занятия должности с этого времени перестало быть формальностью. Не имевшие магистерской степени выпускники академий, которых Совет решал оставить для замещения кафедры, оказывались вне этой штатной сетки. Первые годы после преобразования 1869–1870 гг. выпускников, которым Совет решил присудить ученую степень магистра, а Синод еще не утвердил это решение, оставляли в статусе исполняющих должность доцента. Но это были еще те выпускники, на которых не распространялись правила Устава 1869 г., то есть обязательные публикация и защита диссертации. В последующие годы, когда диссертации при выпуске представлялись редко, кандидатов стали определять на вакантные кафедры со званием приват-доцентов[313].

Связь преподавательских должностей в академиях с определенными учеными степенями показала свою жизненность и стимулирующее значение, поэтому Устав 1884 г. подтвердил и конкретизировал эту связь. На должность ординарного профессора мог избираться только доктор: на богословские кафедры – непременно богословских наук (богословия, церковной истории, церковного права), на небогословские кафедры допускались и лица, получившие докторские степени, соответствовавшие профилю кафедры, в российских университетах[314]. Для должностей экстраординарного профессора и доцента требовалась степень магистра. Не имевшие таковой могли определяться на вакантные кафедры со званием исполняющих должность доцентов, но со строгим условием: «…срок для получения ими сей степени назначается не более двух лет со дня поступления на должность»[315]. Последний Устав духовных академий подтвердил все положения предшествующего относительно связи преподавательских должностей в академиях с учеными степенями[316].

Однако указания Уставов 1884 г. и 1910–1911 гг. об ограниченном сроке пребывания в статусе исполняющего должность доцента на практике не исполнялись. Срок деятельности «и. д. доцентов» растягивался, иногда очень надолго, причем уставная мера – увольнение из академии – никогда не применялась[317]. Тем не менее противозаконность этого положения, с одной стороны, желание сохранить конкретных членов корпорации, с другой, побуждали Советы академий ходатайствовать перед Синодом о разрешении продлить срок «остепенения» по тем или иным причинам.

Ученые степени давали их обладателям определенные права («преимущества») и в том случае, если они не были связаны с духовно-учебной деятельностью. Так, доктора богословия, согласно «Начертанию правил» 1808 г., кроме «преимущества» быть ректором в духовной школе, имели и право на протоиерейские и священнические места в первоклассных церквах, а в случае монашества – на места архимандритов в монастырях первых двух классов. Эти архимандритские места в монастырях по истечении «известного срока» должны были быть заняты не иначе как докторами богословия из монашествующих. В случае недостатка докторов для мест архимандритов 1‑го и 2‑го класса, эти места должны были оставаться вакантными, а монастыри управляться наместниками. При этом самому наместнику полагалось ограничиваться половинным окладом и доходами архимандритскими, другая же половина – отдаваться на содержание семинарских библиотек и кабинетов[318].

Если выпускник академии выбирал для себя приходское служение, то и при распределении «по церквам» степень учености была значимым фактором. Согласно «Начертанию правил», степень доктора богословия должен был иметь и протоиерей первоклассной церкви. При этом протоиерей не обязан был участвовать в очередном служении при своей церкви, если при ней были и другие священники, поэтому мог совмещать с этим местом звания ректора, профессора, члена Консистории или Духовного правления, смотрителя благочиния. По недостатку докторов богословия места протоиереев первоклассных церковей могли быть вакантны, при этом классный протоиерейский оклад должен был поступать в пользу городской духовной школы: епархиальной семи нарии или уездного училища[319]. Священники первоклассных и второклассных церквей, по «Начертанию правил», могли быть магистрами, кандидатами богословия и студентами. Но в «Начертании правил» оговаривалось преимущество кандидатов богословия и тем более магистров, оставшихся в духовном звании, при определении на приходские места[320].

Право выпускников, имеющих академическую степень, «определения на места священнослужительские по их желанию, преимущественно пред окончившими семинарский курс учениками», подтверждалось неоднократно. Так, император Николай I, ревновавший о достойном духовенстве, неоднократно давал указы Святейшему Синоду по двум вопросам: представить способы совершенствования духовного образования и обеспечения приходского духовенства[321]. В ответных докладах Синода по этому вопросу в числе прочих предложений всегда подтверждалось это исключительное право кандидатов и магистров духовных академий – выбирать место служения[322].

Насущной проблемой духовного образования, в том числе и высшего, оставалась проблема финансовая. Причем эта проблема касалась всех выпускников академий, имевших «академическую степень» и подвизавшихся на служении в духовном ведомстве: как на духовно-учебном поприще, так и на духовном – преимущественно приходском. «Комитет о усовершении духовных училищ» 1807–1808 гг. имел одной из своих главных задач, вслед за разработкой проекта преобразования духовных школ, решение этого финансового вопроса. Было выделено две проблемы, затруднявшие деятельность дореформенной духовной школы: 1) духовные училища имеют бедное содержание, что препятствует повышению образовательного уровня и развитию богословской науки; 2) выпускники духовных школ, определяемые к разным церковным должностям, не имеют достаточных средств ни к дальнейшему усовершенствованию себя в науках, ни к их использованию для успешного и достойного прохождения своего служения[323]. В уже упомянутом выше проекте Комитета 1807–1808 гг. предполагалось через шесть лет после начала реформы (1808) разделить приходские церкви на классы с назначением определенных окладов и распределять по этим местам выпускников духовных школ по соответствию степени учености установленному классу[324]. Однако к 1814 г. стала ясна нежизнеспособность такой системы: во-первых, денежные суммы, выделенные на содержание духовенства, оказались скуднее, чем предполагалось Комитетом; во-вторых, для разделения церквей на классы и назначения соответствующих окладов не нашлось твердого основания; в-третьих, трудно было выдержать четкое соответствие классов и степеней учености кандидатов на священнические места; наконец, определение на священнослужительские места зависело непосредственно от епархиальных архиереев, и ставить эту деятельность под контроль правления академии, состоящего из архимандритов, священников и мирян, было неразумно с церковно-иерархической точки зрения и не этично. Поэтому в 1814 г., при окончательной редакции Уставов духовных училищ, решено было вместо назначения окладов к церквам на причты оклады присваивать лично получающим ученые степени[325]. Доктору богословия было назначено 500 руб. ежегодно, магистру – 350 руб., кандидату – 250 руб., к каким бы церквам они ни поступали. Но так как в основе этих окладов лежала изначальная идея разделения образованного духовенства по степеням «учености», эти оклады сохранили название «классных окладов по ученым богословским степеням»[326]. Классные степенные оклады выплачивались и преподавателям духовно-учебных заведений, если они имели священный сан или «давали обещание принять таковой», то есть не выходили из духовного звания.

Конечно, это поощрение личной учености духовенства имело и оборотную сторону. Выпускники академий, имевшие кандидатские и магистерские ученые степени, очень редко поступали на священнические места к сельским церквам, поэтому сельское духовенство, имевшее лишь семинарское образование, лишалось вовсе пособий из капиталов КДУ. Эту проблему пытались решить неоднократно. Так, святитель Филарет (Дроздов) по просьбе императора Николая I несколько раз составлял проекты привлечения образованных священников, хотя и не имевших академических степеней, к служению в сельских церквах. В 1826 г. он предлагал предоставить КДУ право назначать классные оклады, по примеру высших ученых степеней, и выпускникам семинарий, определяемым на малообеспеченные сельские приходы: выпускникам 1‑го разряда, получившим звание студента, по 200 руб., а выпускникам 2‑го разряда – по 180 руб. в год[327]. В 1827 и 1828 гг. святитель Филарет повторял свое предложение, несколько снизив, правда, гипотетические оклады: студентам семинарий, поступающим на сельские священнические должности, он предлагал выделять 175 руб., а выпускникам семинарий 2‑го разряда – по 150 руб. в год[328]. Однако общая сумма была велика, и оклады так и остались прерогативой «остепененного» духовенства.

Классные степенные оклады выплачивались вплоть до новых реформ духовных школ. Проведенная в 1839–1841 гг. финансовая реформа Е. Ф. Канкрина изменила эти цифры, переведя их в новые монетные единицы (рубли серебром): докторский оклад составлял теперь 143 руб. в год, магистерский – 100 руб. 10 коп., кандидатский – 71 руб. 50 коп.[329] В 1867 г. эти оклады были отменены для преподавателей духовных школ в связи с повышением штатных преподавательских окладов в преобразованных по новому Уставу духовных семинариях. Приходскому духовенству степенные оклады выплачивались гораздо дольше. В 1882 г. Святейший Синод заметил, что положение духовных лиц, состоящих на епархиальной службе, изменились к лучшему в сравнении со временем установления степенных окладов (1814). Поэтому было решено, сохранив эти оклады за лицами, уже их получающими, новые назначения прекратить[330].

Что касается окладов членов духовно-учебных корпораций – а это, согласно «Начертанию правил» и Уставу 1814 г., было главным предназначением обладателей богословских ученых степеней, – то они изначально были предусмотрены меньшими, чем для соответствующих лиц в университетах тех же городов. Такое предложение было выдвинуто Комитетом 1807–1808 гг. и утверждено последующими законными актами 1808 и 1814 гг. Обусловлено это было не каким-либо поражением в правах духовных школ, а тем, что «в плане полагается соединять должность профессора с другими духовными званиями, доход приносящими»[331]. Но так как членами духовно-учебных корпораций становились и лица, не оставлявшие духовного сословия, но не принимавшие священный сан, это уменьшение окладов ставило их в чрезвычайно затруднительное положение.

В соответствии со штатным расписанием Устава 1804 г. годовой оклад профессора университета составлял 2000 руб., адъюнкта – 800 руб., лектора и учителя – 600, магистра – 400, кандидата – 300[332]. В соответствии со штатным расписанием Устава 1814 г. годовой оклад профессора академии составлял 1500 руб., бакалавра – 700 руб. Ректору выплачивался дополнительный оклад 500 руб. в год[333]. Идея была понятна: профессор академии, состоявший в священном сане и имевший ученую степень доктора богословия, должен был получать, дополнительно к профессорскому окладу, классный степенной оклад 500 руб. и, таким образом, достигать университетского профессорского оклада. Бакалавр, добавлявший по такой же схеме к своему учебному окладу классный магистерский (350 руб.), даже превосходил на 250 руб. в годовом окладе университетского адъюнкта. Кроме того, тем преподавателям духовно-учебных заведений, которые имели священный сан или давали обязательство его принять, выплачивали классные оклады по ученым богословским степеням, о которых говорилось выше. Соборные иеромонахи получали присвоенное этому званию содержание по 33 руб. 23 коп. в год[334].

Эти оклады в дальнейшем претерпевали значительные изменения. В 1836 г. в духовно-учебных заведениях были введены новые штаты и,  соответственно, оклады[335]. Ординарные профессоры духовной академии стали получать по 3000 руб. в год., экстраординарные профессоры и бакалавры – 1500 руб. После вышеупомянутой финансовой реформы 1839–1841 гг. штатные оклады составляли (руб. серебром): ординарного профессора – 858 руб., экстраординарного профессора и бакалавра – 429 руб. Однако эти оклады скоро стали весьма скудными. О тяжелом положении преподавателей духовно-учебных заведений говорили и писали на неофициальном и официальном уровнях. Однако Духовно-Учебное ведомство не могло найти суммы для нормализации ситуации и увеличить оклады. Вводились небольшие добавки – пособия на конкретные нужды: так, семейные наставники, жившие вне академий, получали квартирное пособие и «дровяные деньги». В СПбДА эти пособия были максимальными по дороговизне столичной жизни и составляли для ординарных профессоров 250 руб. в год, для экстраординарных профессоров и бакалавров 114 руб.[336]

Особенно активно обсуждался вопрос о необходимости повысить оклады членам духовно-учебных корпораций в преддверии новых реформ, начиная со второй половины 1850‑х гг. В 1865 г., в ожидании общих преобразований, было проведено некоторое повышение окладов служащих в духовно-учебных заведениях, в частности в академиях, из местных средств. Инициатором был святитель Филарет (Дроздов), выделивший из сумм Московской кафедры 7795 руб. в год для МДА. С учетом этой помощи ординарный профессор стал получать 1200 руб. (вместо 858 руб.), экстраординарный – 900 руб. и бакалавр – 700 руб. (вместо 429 руб.) Вслед за этим были повышены до таких же размеров оклады наставникам остальных академий[337]. Эта мера сняла напряжение, но местные средства не могли дать надежной определенности положения.

При проведении реформы 1869 г. было учтено и то, что степенные оклады лицам, служащим при академиях, больше не выплачиваются, и то, что в корпорациях академий было много преподавателей, не имевших священного сана. Общая тенденция, которая проявилась за шестьдесят лет, отделявших новую реформу от планов Комитета 1807–1808 г., свидетельствовала о том, что для подавляющего большинства преподавателей академий научная и преподавательская деятельность являет ся единственным делом, единственным служением. Поэтому уповать на «другие духовные звания, доход приносящие»[338], было безнадежно: академии реализовывали себя как высшие учебные заведения, и члены их корпораций должны были иметь, как и члены университетских корпораций, соответствующие возможности и средства. Поэтому Устав 1869 г. уравнивал должностные оклады преподавателей академий с соответствующими должностными окладами преподавателей российских университетов: одинарному профессору было назначено 3000 руб. в год (2400 руб. оклада, 300 руб. квартирных и 300 руб. столовых), экстраординарному – 2000 руб. (1600 руб. оклада, 200 руб. квартирных и 200 руб. столовых), доценту – 1200 (900 руб. оклада, 150 руб. квартирных и 150 руб. столовых)[339]. Так как Устав 1869 г. требовал для утверждения в преподавательской должности конкретную ученую степень, преподавательские оклады стали в определенном смысле степенными.

В дальнейшем эти оклады практически не менялись. В 1879 г., когда было решено распределять выпускников академий с ученой степенью кандидата богословия на учительские места в духовные училища, появилась необходимость как-то выделять этих учителей среди прочих, не имевших ученых степеней и высшего образования. Было принято решение увеличить таким учителям содержание, против обычных училищных штатных окладов. Так смотрители-кандидаты стали получать 1200 руб. ежегодно, помощники смотрителей – 900 руб. (при казенных квартирах), учителя наук и древних языков – наравне с преподавателями духовных семинарий[340].

Иногда оклад увеличивался для конкретных преподавателей в виде награды за особые научные заслуги, многолетнюю преподавательскую деятельность или конкретные научные задания. Так, например, профессор философии СПбДА В. Н. Карпов к 30‑летию своей духовно-учебной деятельности в 1855 г. получил прибавку к жалованью в размере половины профессорского оклада тех лет (429 руб. в год), а через пять лет, к 35‑летию, прибавочное жалованье было увеличено до полного оклада (858 руб.)[341]. Прибавку в виде половинного профессорского оклада получил в 1865 г. и его коллега по академии профессор церковной археологии и литургики В. И. Долоцкий[342]. Бакалавр греческого языка той же академии архимандрит Григорий Веглерис в 1858 г. получал двойной бакалаврский оклад за перевод греческих рукописей, присылаемых из Синода[343].

Случались и экстраординарные денежные награды, даруемые преподавателям академий за особые заслуги. Так, например, 27 августа 1814 г. ректору и профессору богословского класса СПбДА архимандриту Филарету (Дроздову) была пожалована пожизненная пенсия в размере 1500 руб. в год. Награда была обусловлена конкретным событием, выпуском I курса преобразованной СПбДА, а также духовно-учебными и богословскими трудами архимандрита Филарета. Пенсия была пожалована императором, по ходатайству КДУ, из остатков сумм, положенных на содержание духовных училищ, то есть сумм КДУ[344].

Кроме того, сами академии старались составить некоторые капиталы для пособия, поощрения и награды членов корпорации, в том числе и за научные успехи. Хотя эти поощрительные суммы не имели непосредственного отношения к ученым степеням, все же они были связаны с аттестацией научно-педагогической деятельности членов корпорации самой же корпорацией и служили средством стимулирования этой деятельности, хотя и опосредованным. Так, например, столичная академия имела «вспомогательный» или «поощрительный» капитал, созданный еще в первые годы деятельности академии после преобразования 1809 г. 3/5 части этого капитала выделялись для поощрения научной и педагогической деятельности[345]. Во всех академиях сложились так называемые «юбилейные капиталы» – из средств, пожертвованных разными лицами (епархиальными архиереями, выпускниками и бывшими наставниками академий) на 50‑летия СПбДА (1859), МДА (1864), КДА (1869), позднее – КазДА (1892). Проценты с этих капиталов обычно употребляли на награды за научные работы и учебные пособия, написанные членами корпораций, а также за лучшие магистерские и кандидатские работы.

Таким образом, ученая степень определяла должность в самих корпорациях духовных академий – до 1869 г. формально, а с 1869 г. реально и очень жестко. Преподавание основных дисциплин лицами, не имевшими магистерской степени, было возможно лишь временно и условно (в должности приват-доцента в период 1869–1884 гг., в должности и. д. доцента после 1884 г.), хотя на практике это временное служение иногда продолжалось дольше положенного срока. Стабильное преподавание в академиях лиц, не имевших магистерских ученых степеней, было возможно лишь для лекторов новых языков, которые стояли вне должностной градации. Лишь при наличии первой ученой степени – кандидата богословия – выпускник академии мог преподавать в семинарии (обход этого требования был чрезвычайно редким исключением). Таким образом, наличие ученой богословской степени определяло статус ее обладателя в российской научно-образовательной системе. В соответствии со степенями определялись и оклады: либо они были непосредственно связаны со степенью, либо – через должность. Духовно-учебные оклады, хотя часто и оценивались современниками как недостаточные, давали возможность преподавателям высшей духовной школы отдавать все силы развитию богословской науки и духовно-учебной деятельности. Кроме того, ученые степени определяли дополнительные служебные права их обладателей: так, с 1884 г. все ординарные и экстраординарные профессоры включались в состав Совета академии, что давало им возможность участвовать в решении важнейших вопросов научно-учебного процесса. Таким образом, должностной и связанный с ним финансовый факторы влияли в определенной степени на решение одной из главных задач системы научной аттестации – стимулирование исследовательской деятельности.

Табельно-правовой статус лиц, имевших ученые богословские степени

Духовные школы, в том числе академии, хотя и находились в ведении Святейшего Синода, включались в общую систему государственных учреждений России. В частности, это включение распространялось на должностных лиц духовных школ, не имевших священного сана, и систему чиновнической иерархии.

Включение в систему чиновнической иерархии, определяемой Табелью о рангах (1722), в начале XIX в. для членов корпораций и выпускников российских университетов было столь же важным и новым делом, как и для членов корпораций и выпускников духовных академий. При создании Табели о рангах в начале XVIII в. ученые и преподаватели оказались вне этого ранжирования. На протяжении XVIII в. эта ситуация сознавалась как ущербная, ибо российская действительность уже не допускала альтернативы. Вопрос о том, какой статус имеют в Российском государстве работники науки и образования, ставился неоднократно, но так и не был решен вплоть до начала XIX в.[346] Законодательное введение в научно-образовательную систему ученых степеней было удобным поводом для соотнесения этой градации с Табелью о рангах.

Впервые ответ на этот вопрос был дан в указе «Об устройстве училищ» 24 января 1803 г.: кандидат при поступлении на государственную службу получал чин XII класса (губернский секретарь), магистр – IX класса (титулярный советник), доктор – VIII класса (коллежский асессор). Были определены и чины, соответствующие должностям начальствующих и учащих в университетах: ректор получал по Табели о рангах чин V класса (статский советник), ординарный профессор – VII класса (надворный советник), экстраординарный профессор и адъюнкт – VIII класса (коллежский асессор). Лекторы иностранных языков чинов не получали. Студенты по окончании университета, если они не получали никакой степени, должны были приниматься на службу XIV классом. Интересно, что в указе не оговаривалось возможности служебного роста по ученой части. Обладатели ученых степеней, поступая на службу, соответствующую их «учености», получали чины соответствующих классов, а при отставке из ученой должности им давался следующий гражданский чин, при условии положенной выслуги[347].

Университетский Устав 1804 г. законодательно утвердил эту иерархию ученых степеней. Таким образом, ученые и преподаватели были включены в общероссийскую чиновничью иерархию, а значит, получа ли полноту прав и привилегий, связанных с этими правами. Чины, определенные обладателям ученых степеней и членам преподавательских корпораций, были достаточно высокими по общим меркам Российской империи. Это, с одной стороны, свидетельствовало о внимании правительства к развитию просвещения и науки и важном значении этой области в палитре государственных дел. С другой стороны, статус, данный деятелям образования и науки, был достаточно высок, чтобы привлечь к образовательной и научной деятельности лучшие силы России. Так, например, получение высшей – докторской – ученой степени, поощренное чином VIII класса (коллежский асессор), давало право на потомственное дворянство[348].

Но после университетской реформы 1803–1804 гг. преподаватели и выпускники духовных школ выпадали из общей системы. Разумеется, реформа духовного образования должна была исходить из этих установок при определении прав и привилегий для деятелей этой области просвещения и науки. Об этом недвусмысленно свидетельствовал и указ императора Александра I от 29 ноября 1807 г. о начале разработки духовно-учебной реформы и образовании Комитета для составления проекта этой реформы. В нем говорилось, что образование духовенства, «на правилах благонравия и Христианского учения основанное», по справедливости всегда было признаваемо «уважительнейшим предметом внимания» российского правительства. И в этой области просвещения, имеющей особое значение для государства, теперь следует «утвердить и распространить существующие ныне по сей части установления»[349].

Однако ни «Начертание правил» 1808 г., ни Устав 1814 г. ничего не говорили о чинах, которые могут быть присвоены обладателям той или иной ученой степени, даваемой от духовной академии. Единственным упоминанием о гражданском достоинстве духовно-учебных званий и степеней было указание на то, что выпускники семинарий, оканчивающие их в 1‑м разряде, имеют права университетских студентов[350]. Причиной забвения столь важного права, как чиновное право для России синодальной эпохи, было особое представление о духовной школе как несовместимой с чиновническими достоинствами. Тем не менее уже при выпуске II курса СПбДА (1817) встал вопрос о гражданских правах преподавателей и выпускников духовных школ, не имевших священного сана. Стимулом для постановки этого вопроса стало назначение в 1816 г. обер-прокурора Святейшего Синода и члена КДУ князя А. Н. Голицына министром народного просвещения. Соединив попечение о двух системах образования, князь Голицын постарался, с одной стороны, организовать совместное решение общих проблем, встающих перед всеми российскими учебными заведениями, к какому бы ведомству они ни принадлежали. С другой стороны, им был поставлен вопрос о распространении на высшую духовную школу тех прав и привилегий, которые были дарованы университетам в 1803–1804 гг.[351]

Для удобства совместного решения всех проблем учебных заведений, в том числе связанных с правами их преподавателей и выпускников, Высочайшим указом от 7 апреля 1817 г. представители духовной школы – ректор СПбДА архимандрит Филарет (Дроздов) и ректор Санкт-Петербургской ДС архимандрит Иннокентий (Смирнов) – были введены в состав Главного правления училищ[352]. Обсуждения шли параллельно в Главном правлении училищ и в КДУ. В августе того же, 1817 г. императором Александром I был утвержден доклад КДУ о чинах и преимуществах преподавателей духовных школ, имеющих ученые степени[353]. Таким образом, законным порядком было утверждено право профессоров и преподавателей духовного ведомства, имеющих ученые степени, на гражданские чины «применительно к 26‑му пункту «Предварительных правил» народного просвещения»[354]. То есть выпускники академий, не имевшие священного сана, в иерархической чиновнической лестнице были уравнены с соответствующими местами выпускников российских университетов, о которых говорилось выше.

За три года применения этого закона возник ряд вопросов, требующих уточнения, и в сентябре 1820 г. последовал еще один Высочайше утвержденный доклад КДУ на ту же тему[355]. В нем более детально проводи лась регламентация получения чинов выпускниками академий. Прежде всего было оговорено, что профессор духовной академии, преподающий «духовные науки», должен быть духовного звания, для которого уже определены особые права и преимущества. Со званием профессора право на чин «не соединяется». Однако оговаривалась и возможность получения профессорского звания наук «не собственно духовных» лицами светскими. В таком случае он должен был пользоваться общими правами гражданской службы, определяемыми соответствующим чином. Бакалавры (адъюнкт-профессоры), имевшие ученую степень магистра, получали чин VIII класса, а имевшие степень кандидата – IX класса, но утверждались в этих классах по выслуге четырех лет «с одобрением». Продолжая службу в должности бакалавра или профессора по наукам «не собственно духовным», они имели два года старшинства в классах[356]. Получившие IX класс могли производиться в VIII класс по выслуге четырех лет, а дальнейшее продвижение в чинах служащих в академиях бакалавров и профессоров определялось общими правилами гражданской службы[357]. Более подробно регламентировались права на чины и выпускников академий, имевших ученые степени, и служивших в семинариях и училищах. Так, магистр академии, определенный в семинарию и имевший уже по степени чин IX класса, получал чин VIII класса по выслуге шести лет «с одобрением». Кандидаты и студенты, служащие в семинариях, получали чины IX и X классов соответственно, но утверждались в этих чинах по выслуге четырех лет «с одобрением», а продолжая службу, имели два года старшинства в классах и производились в дальнейшие чины на общих основаниях[358]. Магистры, кандидаты и студенты, попавшие на службу в духовные училища, получали чины соответственно VIII, IX и XII классов, но по выслуге «с одобрением» первые восьми лет, вторые – четырех лет, третьи – двух лет[359].

Уставом российских университетов 1835 г. был повышен статус кандидатов и студентов университета, не имеющих степени: при поступлении на службу кандидатам отныне присваивался сразу чин X класса (коллежский секретарь), а студентам – XII (губернский секретарь)[360]. Высочайше утвержденными в 1836 г. указами было разрешено давать преподавателям учебных заведений Военного ведомства и ведомства народного просвещения чины по выслуге лет тремя классами выше, нежели предполагала его должность[361]. Обоснование было понятно: преподаватели, по специальности своих занятий, остаются постоянно на одной должности и не могут воспользоваться обычным для чиновников восхождением к высшим чинам, то есть движению по чиновничьей лестнице. Это провоцировало уход преподавателей от учебной службы к общей гражданской. В 1838 г. правило повышения в чинах было распространено на учителей учебных заведений ведомства императрицы Марии Федоровны. Таким образом, выпускники духовно-учебных заведений оказывались вне этой системы, что, разумеется, ставило их в ущемленное положение по сравнению с другими представителями научно-образовательной сферы.

Наконец, в декабре 1839 г. обер-прокурор Святейшего Синода граф Н. А. Протасов, чувствовавший после преобразования 1 марта 1839 г. особую ответственность за духовно-учебные заведения, ходатайствовал перед императором Николаем I о разрешении распространить эти правила и на должностных лиц светского звания, служащих в православных духовно-учебных заведениях. 16 декабря последовало Высочайшее утверждение этого прошения, и с этого времени преподаватели духовных академий, не имевшие священного сана, получили возможность повышения чина не только за полученные образование и ученые степени, но и за выслугу лет в должности. Так, в 1840‑1850‑х гг. многие преподаватели-магистры, занимавшие должности экстраординарных профессоров и бакалавров, получали чины VII класса (надворный советник), то есть на два класса выше, чем исходная магистерская; занимавшие должности ординарных профес соров – VI класс (коллежский советник), то есть на три класса выше номинального[362].

Университетский Устав 1863 г. и духовно-академический 1869 г. подтвердили существующие права обладателей ученых степеней, вступающих на гражданскую службу, а также их преимущества, означенные в Своде законов[363].

В 1876 г. последовало Высочайше утвержденное «Положение о правах и преимуществах лиц, служащих при духовно-учебных заведениях, или лиц, получивших ученые богословские степени или звания»[364]. В нем подтверждались классные чины, соответствующие в гражданской службе ученым богословским степеням: кандидат богословия – X класса (коллежский секретарь), магистр – IX класса (титулярный советник), доктор – VIII класса (коллежский асессор)[365]. В дальнейшем чинопроизводстве служащие при духовных академиях, семинариях и училищах сравнивались с соответствующими чинами университетов по Уставу 1863 г.[366] При этом сверхштатные профессоры и доценты академий пользовались правами по чинопроизводству наравне со штатными профессорами и доцентами. Приват-доценты (до 1884 г.), хотя и не считались на государственной службе, пользовались преимуществами классных чиновников, доколе оставались в должности. Выпускники академий, служащие инспекторами и преподавателями в духовных семинариях и имевшие ученые степени магистра или кандидата богословия, сравнивались в отношениях прав по чинопроизводству соответственно с инспекторами и преподавателями гимназий Министерства народного просвещения[367].

Устав университетов 1884 г. ситуацию с правами не изменил. Но так как этим уставом отменялась ученая степень кандидата, соответствующий этой степени чин X класса был отнесен к «получившему диплом первой степени», а соответствующий званию студента чин XII класса – к получившему диплом второй степени[368]. Но это изменение не имело отношения к системе научно-богословской аттестации, сохранившей кандидатскую степень. Устав духовных академий 1884 г. не вводил никаких изменений или дополнений к тем правам и преимуществам лиц, служащих при академиях и получающих от них ученые степени. Как и прежде, «чиновные» права вообще не прописывались в Уставе академий, была лишь отсылка к «особому положению», видимо, 1876 г.[369] Однако Уставом 1884 г. в академиях была введена новая категория лиц – профессорские стипендиаты. Их права не были определены Положением 1876 г., и это лишало их преимуществ однокурсников, поступивших на службу сразу по окончании академии. Поэтому с 1892 г. по особому повелению срок стипендиатства стал зачитываться в действительную службу на тех же основаниях, на которых он зачитывался стипендиатам Министерства народного просвещения при университетах[370]. В 1893 г. в действительную службу стало зачитываться и время, проведенное преподавателями духовных академий и стипендиатами в командировках с ученой целью[371].

В 1906 г. последовал еще ряд не столь значительных уточнений по чинопроизводству определенных категорий лиц, служащих по духовно-учебному ведомству и имевших ученые степени и звания. Так, например, преподаватели миссионерских курсов при КазДА и практиканты инородческих языков на этих же курсах (не состоящие на службе в самой КазДА), имеющие ученые степени и звания, сравнивались в правах по чинопроизводству с преподавателями духовных семинарий[372].

В процессе духовно-учебной службы происходило повышение по чиновной лестнице «по общим правилам гражданской службы». Следует несколько слов сказать об этих правилах. Обычное чинопроизводство в Российской империи – из XIV класса в XII, из XII – в X, из X – в IX, из IX – в VIII – проводилось через три года при условии неукоризненного поведения и усердной службы чиновника. Последующее чинопроизводство – из VIII класса в VII, из VII – в VI, из VI – в V (статский советник) – проводилось при тех же условиях, но через четыре года[373]. Однако для воспитанников учебных заведений, окончивших с учеными степенями, срок выслуги очередных чинов мог сокращаться до двух лет, а для отличающихся особыми трудами и дарованиями – даже до одного года, по ходатайству непосредственного начальства и удостоению главного начальства этого ведомства[374]. Оба этих права распространялись и на выпускников духовных академий или тех, кто получал ученую богословскую степень экстернатом.

Начиная с V класса (статский советник), чинопроизводство приобретало еще большую основательность: в чин IV класса (действительный статский советник) могли производиться лица, прослужившие в чине статского советника не менее пяти лет, причем занимавшие должности не ниже V класса; в чин III класса (тайный советник) – прослужившие в чине действительного статского советника не менее десяти лет и занимающие должности не ниже IV класса[375]. Но и на этом уровне допускалось сокращение сроков при представлении «за выдающиеся отличия»: для чина действительного статского советника не более чем на два года; для чина тайного советника – не более чем на три года[376]. Чин III класса (тайный советник) был наивысшей ступенью, которой мог достигнуть чиновник в Российской империи, в том числе служащий в высшей духовной школе, при стабильной усердной службе. Но на этот «максимум» из членов духовно-академических корпораций и лиц, имевших богословские степени, выходили немногие. Тем не менее, такие примеры есть. Так, чин III класса (тайного советника) был дарован профессору СПбДА, известному церковному археологу Н. В. Покровскому. Однако Н. В. Покровский, кроме преподавания в академии, был еще директором столичного Археологического института, что, несомненно, повышало его служебный статус.

Иногда были не очередные – за выслугу лет, а внеочередные повышения в чинах по особому ходатайству епархиального преосвященного. Ходатайство подавалось обер-прокурором во Всеподданнейшем докладе лично императору, и император лично соизволял пожаловать чином или орденом. Обычно таким путем жаловались старшие чины IV класса (действительный статский советник) и III класса (тайный советник)[377].

Прослуживший 25 лет на духовно-учебной службе был обычно профессором (ординарным или экстраординарным). По исполнении 25 лет служения в должности штатного преподавателя совет мог ходатайствовать пред Синодом об удостоении его звания «заслуженного профессора»[378]. Это звание повышало и чиновный статус профессора. Магистры богословия, занимавшие должность экстраординарного профессора, достигали чина VI класса (коллежский советник), а заслуженный экстраординарный профессор, имевший степень магистра богословия, имел чин V класса (статский советник). Доктора богословия и ординарные профессоры имели обычно чины V класса (статский советник), а заслуженный экстраординарный профессор достигал чина IV класса (действительный статский советник). Так, заслуженный ординарный профессор КазДА П. В. Знаменский, окончивший академию со степенью магистра в 1860 г., получивший должность ординарного профессора в 1868 г. и защитивший докторскую диссертацию в 1873 г., к 1890 г. имел чин IV класса (действительный статский советник).

Немаловажным правом обладателей ученых богословских степеней – членов духовно-учебных корпораций – было право на пенсионное обеспечение после ухода со службы. На основании действовавших законоположений для внесения этих лиц в общий Высочайший приказ Святейший Синод входил непосредственно в Инспекторский отдел императорской канцелярии. Пенсионное право лиц, служивших в духовно-учебных заведениях ведомства православного исповедания, было прописано во всех деталях в Своде законов Российской империи[379]. Но главным было то, что лица, прослужившие в духовно-учебном ведомстве на преподавательских должностях от 20 до 25 лет, при увольнении от службы получали пенсию в размере половинного оклада, а лица, прослужившие более 25 лет, – в размере полного оклада[380]. Увольняемые от службы преподаватели-миряне получали не только пенсию, но и право ношения в отставке гражданского мундира («мундирного полукафтана»).

Таким образом, ученые-богословы и преподаватели духовных школ были полноценно включены в правовую систему Российской империи. Это было принципиально определено изначально – тем, что степени, присуждаемые духовными академиями и утверждаемые Высшей Церковной Властью, имели статус государственных, ибо присуждались и утверждались по Уставам, получавшим силу государственных законов. Но этот принцип следовало конкретизировать, соотнести с реальной духовно-учебной деятельностью, применить к разным ситуациям. Этот непростой процесс начался через несколько лет после начала духовно-учебной реформы, в реформах 1860‑х гг. был завершен в целом, но его детализация продолжалась вплоть до начала XX в. Начальные опасения, связанные с включением духовных школ в чиновную систему, не оправдались: решение особых задач духовной школы не вставало в противоречие с полноценной адаптацией членов ее корпораций в государственной системе. Право на чины того или иного класса ученых-богословов и преподавателей духовной школы было соотнесено с правом на чины преподавателей и выпускников российских университетов. Это подтверждало единство научно-образовательного пространства России и упрощало плодотворный обмен научными и преподавательскими кадрами.

Глава 2

Подготовка научно-педагогических кадров в духовных академиях

Подготовка научно-педагогических кадров имела жизненно важное значение и для высшей духовной школы, и для русской богословской науки. При этом и концептуальная разработка этого вопроса, и, тем более, его практическое осуществление составляли немалую проблему, решаемую на всех этапах развития высшей духовной школы лишь относительно. Если в других областях российской науки на первом этапе ее развития (в XVIII – первой половине XIX в.) главной задачей было формирование национального ученого корпуса, с постепенной заменой им профессоров-иностранцев[381], то для богословия само становление в научном отношении совершалось силами национальных ученых. Научно-богословские кадры на протяжении довольно долгого времени формировали сами себя, что создавало дополнительные сложности. Осмысляя этот опыт, ученые-богословы постепенно вырабатывали и систему подготовки преемников, но процесс шел медленно.

Под «подготовкой научно-педагогических кадров» иногда понимают целенаправленную подготовку кандидатов на кафедры высших учебных заведений (институты профессорских стипендиатов и профессорских кандидатов, аспирантура при учебном заведении) или научных кадров (аспирантура, докторантура), иногда – весь процесс подготовки научно-педагогических кадров, начиная с высшего учебного заведения и кончая мероприятиями по повышению квалификации уже действующих кадров (факультеты повышения квалификации и пр.). В настоящей монографии выбран второй вариант. Это обусловлено не только желанием представить процесс как можно полнее, но и тем, что целенаправленная подготовка кандидатов на кафедры самих духовных академий действовала только с 1884 г. (институт профессорских стипендиатов), отчасти – в 1869–1884 гг., в рамках приват-доцентуры (2.2). Поэтому здесь наиболее подробно рассмотрен период 1884–1918 гг., то есть деятельность системы профессорских стипен диатов. В предыдущие же годы выпускники академий, оставляемые для преподавания, должны были опираться исключительно на общий учебный курс (до 1869 г.) или на отделенскую и групповую специализацию (в 1869–1884 гг.) и личную ревность по делу. Такая же ситуация складывалась с научной деятельностью всех выпускников академий. Поэтому в данную главу включено аналитическое рассмотрение и научной составляющей в образовании студентов (2.1), и те возможности для научно-педагогического роста, которые имели преподаватели духовных академий (2.3).

2.1. Научная составляющая в образовании студентов духовных академий

1814–1869 гг.

Комитет о усовершенствовании Духовных Училищ при подготовке духовно-учебной реформы в 1807–1808 гг. рассматривал каждую академию как ученое заведение, которое занимается научными исследованиями в области богословия и готовит для этого научные кадры. Однако этот замысел не удалось реализовать во всей полноте. В годы проведения реформы 1808–1814 гг. насущная проблема – подготовка духовно-учебных кадров для средней духовной школы – была более реальна и требовала соответствующей постановки учебного процесса. Акцент был смещен на учебную часть, ситуация стабилизировалась, и академии постепенно стали походить на духовные педагогические институты, охватывающие помимо богословия все предметы общего образования, входящие в курсы духовных семинарий. Научная задача академий, хотя и не отменялась, потеряла свою остроту.

С другой стороны, даже в те периоды, когда духовно-учебная система была насыщена кадрами и, казалось бы, открывалась возможность перенести акцент на богословскую науку и перестроить соответствующим образом учебный процесс, этого не случалось. Выпускники академий попадали на службу либо в сами академии, либо в семинарии, либо принимали священный сан и занимались преимущественно приходской деятельностью, либо уходили на гражданскую службу. Поэтому при подготовке студентов академии следовало учитывать по крайней мере первые три из этих вариантов. Наиболее перспективным для научной деятельности было служение в самих академиях, тем более с учетом их «учено-богословской» предназначенности в проекте реформы 1808–1814 гг.[382] Подготовка к преподаванию в академиях, как казалось, подразумевала и научную составляющую. Устав духовных академий 1809–1814 гг. это заявлял, хотя в силу неразвитости богословской науки в России в те годы довольно неопределенно. «Богословская ученость» должна была не только определиться и сформироваться, но выработать свои методы и задать камертон самому высшему духовному образованию, в недрах которого она существовала и благодаря которому получала свои кадры. Богословие в своем научном развитии должно было актуализировать определяющую роль богословия в высшем духовном образовании и, соответственно, значение и место в этой образовательной системе остальных наук. Разумеется, эта рабочая задача была непосредственно связана с вопросом о месте богословия в универсуме наук, в человеческом знании в целом.

Первый курс СПбДА изучал в равной степени все богословские и общеобразовательные науки, сгруппированные в шесть классов: богословский, философский, словесный, исторический, математический и класс языков. Это было точным повторением состава семинарского курса, и эта определяющая связь объяснялась особой задачей преобразовательного периода: подготовкой новых преподавателей, способных учить в реформированных школах. Разумеется, говорить о научной составляющей в образовании при таких условиях было трудно. Но и до наступления стабильного периода такая система показала свою несостоятельность. «Утомление тела и духа» духовного юношества, замеченное ректором академии архимандритом Сергием (Крыловым-Платоновым) уже в 1810 г., свидетельствовало о нереальности поставленной задачи – готовить из всех студентов потенциальных профессоров по всем наукам, включенным в академический курс. Был поставлен вопрос о неизбежном сокращении наук, изучаемых каждым студентов, а это в свою очередь повлекло вопрос о составе наук, необходимых для самого богословского образования, и об иерархии наук в академическом учебном плане. По предложению профессора СПбДА И. Фесслера, опытного в богословском образовании, науки в академии были разделены на «коренные» и «вспомогательные», и для этих категорий было установлено разное число «классических» часов[383]. Науки богословские, философские и словесные, вкупе с гре ческим языком, как и в дореформенной духовной школе, составили общеобязательный курс. Науки исторические и физико-математические изучались лишь частью студентов, по выбору, как и языки – еврейский, немецкий или французский. Но это преобразование было только «негативным» способом совершенствования учебного курса высшей духовной школы – ослаблением многопредметности, позитивный же – научное углубление в основные науки, составляющие ядро богословской «учености», – лишь подразумевался. Лекционная «начитка» и проверка усвоенных знаний, так или иначе, могли на первых шагах удовлетворять образовательной задаче, но, разумеется, не научной.

Как было указано выше, Устав 1814 г. закрепил решение 1810 г., выделив науки, «необходимые для всех… студентов»[384], и сгруппировав два отделения наук, «предоставляемых собственному студентов выбору»[385]. Этот выбор не составлял научной специализации, как таковой, хотя иногда так назывался в документах. Это была лишь первая попытка примирить педагогическую задачу академий с научной[386]. Мера была вынужденной, но малопродуманной, и потому она не открывала перспективы. Студентами выбирались не главные богословские направления, для углубленного специального изучения, а, напротив, менее важные для богословского образования дисциплины. При этом сами принципы преподавания, рекомендуемые для предметов по выбору, ничем не отличались от таковых, реализуемых в главных – общеобязательных – курсах. Не было решено ни вопроса о специальном – научном – изучении богословских наук, ни вопроса о значении небогословских предметов для высшего богословского образования.

Вскоре после введения Устава 1814 г. учебный план претерпел определенную структуризацию. Четырехлетнее образование в академиях было разделено на два двухгодичных цикла или отделения: первое называлось «философским» и было ориентировано на общее образование, второе называлось «богословским» и включало все богословские дисциплины. Некоторые историки академий видели в этом влияние древних богословских училищ: первый круг обучения – для начинающих – огласительный, более общий; второй – для посвященных – открывающий глубинные тайны богословского знания[387]. Менее возвышенный взгляд усматривал в этом разделении просто частичный возврат к традиции дореформенной русской духовной школы[388]: восходящая последовательность словесно-философских классов с некоторым добавлением наук «положительного знания» (исторических, естественных и математических), венчаемая богословием. Так или иначе, но определенный смысл и удобство в такой структуре были: собственно богословское образование начинали студенты старшего курса, уже обладавшие опытом изучения наук на высшем уровне, то есть оснащенные научно-методическим аппаратом, умением выявлять научные проблемы и искать их решение. Студент-богослов приступал к серьезному познанию Священного Писания, Предания, учения Церкви о Боге, глубины Божественного Откровения, осмыслив – хотя бы отчасти – Откровение Бога в сотворенном им мире. Однако равенство по объему богословской и небогословской составляющих вызывало удивление даже на начальном этапе. В конце же 1830‑х гг., когда встал вопрос о расширении богословского образования и его научном углублении, и ограниченность богословских предметов одним страшим отделением, и позднее начинание изучения главных – богословских – предметов стало вызывать серьезные упреки[389]. Постепенное развитие научного богословия в 1830‑50‑х гг. повлекло за собой развитие учебного богословского курса, а этот процесс постепенно выявил нежизненность описанной выше структуры учебного курса.

Но с каждым из циклов-отделений были связаны и свои проблемы. В связи с младшим – философским – отделением неизбежно вставал вопрос: имеет ли оно исключительно педагогическую и подготовительную задачи или же и собственную научную. То есть следует ли научно развивать небогословские науки в высшей духовной школе и привлекать к этому студентов? Так как единая концепция для небогословских наук в высшем богословском образовании так и не была выработана, главные задачи для этих наук диктовало педагогическое будущее выпускников академий. Упразднение «наук по выбору» (1842–1844) сделало младшее отделение слишком разнообразным, многопредметным[390]. При таких условиях основной становилась не проблема включения в учебный процесс научных элементов, а проблема сохранения в этом процессе фактологической насыщенности, более или менее полноценного представления о самой небогословской науке. Такая постановка не только не способствовала, но в некоторой степени мешала дальнейшему осмыслению места и значения небогословских наук в научном богословском образовании, а богословия – в системе наук в целом.

Следует отметить, что не только в начале деятельности преобразованных академий, но и в дальнейшем, при достаточно развившейся богословской составляющей, некоторые преподаватели небогословских дисциплин умели заинтересовать студентов больше, чем богословы. Так, при переходе в старшее, богословское, отделение студенты МДА середины 1850‑х иногда разочарованно замечали, что богословские лекции «гораздо менее занимательны, менее доставляют пищи для ума, чем лекции младшего курса»[391]. Конечно, многое зависло от личности преподавателя. В МДА в эти годы небогословские науки читали яркие личности: философию – В. Д. Кудрявцев, словесность – Е. В. Амфитеатров, гражданскую историю – С. К. Смирнов, физику и математику – протоиерей Петр Делицын. Этим отчасти можно и объяснить особый интерес в КДА к философским наукам, которые читали протоиерей Иоанн Скворцов, О. Г. Михневич, П. С. Авсенев (архимандрит Феофан), С. С. Гогоцкий, к общей словесности, которую читали Я. И. Крышин ский и Я. К. Амфитеатров. В КазДА у многих студентов проявлялось желание основательнее заняться гражданской историей под влиянием П. В. Знаменского. Следует иметь в виду и то, что преподавали небогословские науки за редким исключением выпускники самих академий, то есть лица, имевшие высшее богословское образование. Но интерес студентов, вставших на путь богословской специализации, к небогословским наукам вновь и вновь ставил вопрос о месте богословия в системе наук, о сложном сочетании и взаимопроникновении богословского знания и других сфер человеческого знания.

Разумеется, главные проблемы были связаны с богословским образованием как таковым. При переходе на второй – богословский – цикл естественно было бы ждать повышения научного уровня преподавания, то есть постановки научных проблем, освоения исследовательских элементов, знакомства с существующими научными школами и традициями. Но на начальном этапе такая постановка была невозможна, поэтому все заявления об «учености» давались «на вырост». Научным образование должно было стать в дальнейшем, в процессе его совершенствования. При этом научная деятельность преподавательских корпораций и введение научных элементов в учебный процесс были взаимообусловлены. Без «школьного» освоения научно-исследовательских принципов и методов трудно было учиться этому в одиночку, а гарантом включения научной составляющей в образование студентов должна была стать научная работа членов преподавательских корпораций. Такая же взаимосвязь существовала между научным уровнем образования и общей постановкой учебного процесса в академиях. Научные занятия потребовали бы более тесного общения преподавателей и студентов, ибо заниматься наукой с аудиторией около 100 человек было невозможно. Но каких-то специальных занятий с группами студентов предусмотрено не было. Эти связи иногда казались замкнутыми, неразрывными кругами. Личными усилиями членов корпораций развитие богословия все же осуществлялось, научные изыскания велись, хотя и не столь активно, как хотелось. Но единственная возможность профессионального преемства «учитель – ученик» подразумевалась в работе над сочинениями. Только от этого процесса на первом этапе, до 1869 г., можно было ожидать научного возрастания. Сочинения составляли важнейший элемент высшего духовного образования, и отношение к ним, не теряя общей значимости, претерпевало по мере развития академий серьезные метаморфозы. Возрастающие научные требования к богословскому образованию постепенно выявляли «жанровую ограниченность такой постановки учебного процесса. Научная подготовка требовала более активного участия студентов и в освоении имеющегося богословского знания, и в его приращении.

Развитие научного богословия неизбежно должно было повлечь за собой и развитие учебного богословского курса. Отчасти это происходило, но связь науки и учебного процесса в духовных академиях в 1830– 50‑х гг. была недостаточно крепка, да и научное развитие богословия происходило довольно медленно и фрагментарно. Более действенны для развития учебного богословского курса в эти годы были два стимула: уточнение «пограничных областей» между богословием и гуманитарными науками духовно-академического курса и церковные нужды.

Отправной точкой богословского курса в преобразованных академиях было «Обозрение богословских наук в отношении преподавания их в высших духовных училищах», составленное в том же 1814 г. ректором СПбДА архимандритом Филаретом (Дроздовым)[392]. В «Обозрении богословских наук» архимандрит Филарет рассматривал «строение видов и частей Богословия» (Architectonica Theologica). В едином курсе академического богословия он выделял семь разделов: чтение Священного Писания, богословие толковательное (Hermeneutica), созерцательное (Dogmatica), деятельное или нравственное (Practica), обличительное (Polemica), собеседовательное (Homiletica) и правительственное (Jus Canonicum)[393]. Архимандрит Филарет выделял еще богословие пастырское (Theologia Pasteralis), но допускал его соединение с богословием деятельным, практическим. В составе богословия было выделено и богословие историческое, включавшее богословие пророческое (Theologia Prophetica), прообразовательное (Tupica), символическое (Symbolica) и отеческое (Patristica). На первом этапе первые два раздела относились к толковательному богословию, а последние два – к истории и древностям церковным, но, разумеется, в дальнейшем могли претендовать на самостоятельный статус. Кроме того, к богословским наукам относилась церковная история (общая и русская), но ввиду специфики ее постановки и трудоемкости разработки через некоторое время она была выделена в самостоятельный класс[394]. Перспективы развития богословского курса, намеченные в этом труде, постепенно начали осуществляться.

Из богословского курса, изначально единого, выделялись разделы, которые определяли свое самостоятельное поприще, задачи, круг особых источников, дополнительных к общебогословским источникам, специфические методы. Нововведения 1830‑50‑х гг. можно разделить на три основные группы:

1) выделение самостоятельных богословских наук из общего курса;

2) оформление богословских предметов, включавших в себя те или иные гуманитарные науки (исторические, словесные, правовые);

3) введение церковно-практических предметов, которое определялось проблемами церковной жизни, требующими научно-богословского развития.

Новые дисциплины вводились или в одной конкретной академии по творческой инициативе ректора или архиерея, или во всех академиях общим указом. Ярким примером первого варианта – творческой инициативы – может служить выделение ректором КДА архимандритом Иннокентием (Борисовым) (1830–1839) некоторых разделов догматического богословия в виде особых предметов. Чтение курса богословия он предварял религиозистикой, или основным богословием, охватывающим «всю совокупность богословских предметов, гармонично распределяющихся в целой богословской системе». Затем архимандрит Иннокентий ввел особые кафедры обличительного богословия и экклесиастики, то есть науки о Церкви, ее учении, богослужении и управлении[395]. В СПбДА в 1851 г., по предложению не менее творческого ректора епископа Макария (Булгакова), был введен особый курс введения в богословие[396].

Но второй вариант – введение новых предметов в учебные курсы всех академий – реализовывался чаще и был обычно обусловлен общецерковной необходимостью. При этом, как правило, введение новых предметов сперва происходило в семинариях – для изучения их будущими пастырями, а вслед за этим в академиях, так как последние должны были готовить преподавателей по этим предметам для семинарий. В 1839 г., вслед за включением в курс духовных семинарий Историко-богословского учения об отцах Церкви, в духовных академиях была введена патристика[397]. Хотя инициатива исходила от МДА, курс был рекомендован к введению для всех академий. В 1840 г. из общего курса богословия выделилось каноническое право, или церковное законоведение. Процесс был определен самостоятельным развитием богословия, но следует иметь в виду и то, что, согласно Уставу российских университетов 1835 г., этот предмет был введен для изучения студентами юридических факультетов, а преподавание возложено на университетских профессоров богословия. Так как эти профессоры были выпускниками духовных академий, то и в самих академиях было обращено особое внимание на эту область богословия. Пастырское богословие приобрело особую значимость и самостоятельный статус в связи с необходимостью готовить семинаристов к приходскому служению. Оформление гомилетики как особой богословской науки совпало с оживлением в 1830‑х гг. проповеди в академиях.

С 1830‑х гг. началось усиление интереса к церковно-исторической науке. Результатом стало постепенное выделение в начале 1840‑х гг. в особый предмет истории Русской Церкви. В начале 1850‑х гг. от церковной истории отделилась и приобрела самостоятельный статус наука о церковных древностях.

Вероисповедные проблемы, которые возникали в духовной жизни российского общества и требовали богословского и историко-генетического изучения, определили введение учений о вероисповедных ересях и расколе, а также противомусульманских и противобуддистских (в КазДА). Это введение оказалось долгим процессом, начавшимся в 1844 и окончившимся в 1858 г.

Самостоятельное развитие новых курсов подразумевало научное углубление со стороны их авторов – преподавателей, а также исследовательский интерес со стороны слушателей – студентов. Но научная постановка требовала определенного учебного пространства, а все богословские науки по-прежнему теснились в одном отделении. Поэтому при всей добросовестности преподавателей либо учебные курсы читались не с должной подробностью и глубиной, либо приходилось жертвовать целостностью и полнотой и читать отдельные части курсов. Проблемы, связанные с научной постановкой конкретных богословс ких дисциплин, будут рассмотрены в 2.3, где речь пойдет о повышении научно-педагогического уровня преподавателей академий. Заметим лишь, что вопрос о повышении уровня преподавания и тем более о его научности становился все более болезненным и дискутируемым.

Развитие учебного богословского курса поставило еще одну проблему: введение новых предметов разрушило прежний богословский курс, так или иначе сбалансированный в 1808–1814 гг. Терялись связь и координация между отдельными богословскими дисциплинами, преемство и логика развития богословского знания. Под угрозу ставилась не только перспектива – углубленное изучение конкретных областей богословия, но и реальность – единое богословское образование, само представление о научной богословской системе. В конце 1830‑х – начале 1840‑х гг. было решено централизованно и продуманно провести кампанию по совершенствованию богословского образования. В 1837 г. при СПбДА был образован специальный Комитет для пересмотра учебников духовных академий и семинарий, в сентябре 1840 г. его сменил Комитет для рассмотрения конспектов, действовавший до 1845 г.[398] Состав комитетов менялся – старались привлечь лучшие академические силы, но во главе всегда стоял ректор СПбДА. По предложению Комитета по пересмотру конспектов в 1845 г. была принята новая систематизация богословского курса: 1) Священное Писание, 2) герменевтика, 3) богословская энциклопедия, 4) догматическое богословие, 5) нравственное богословие, 6) обличительное богословие, 7) церковное красноречие (богословие собеседовательное и церковная словесность), 8) каноническое право, 9) библейская история, 10) церковные древности, 11) общая церковная история, 12) русская церковная история, 13) патристика. При этом Священное Писание, как и все древние и новые языки из небогословских предметов, предлагалось изучать в обоих отделениях. Богословскую энциклопедию и библейскую историю с археологией, как предметы, начальные для богословского научного познания, авторы проекта предлагали перенести в низшее отделение, в добавление ко всем небогословским наукам. Все же прочие богословские науки, включая церковную историю всех периодов, патристику и церковную словесность, по-прежнему предполагалось читать в высшем отделении[399]. Этот проект был утвержден как руководство к действию для всех академий. Но и сами члены Комитета, и члены Синода понимали, что достичь того единообразия, которое было отправным пунктом Устава 1814 г., уже невозможно.

Единство богословского курса и последовательность его изучения, установленные Комитетом 1845 г., соблюдались лишь отчасти. Многое зависело от наличных сил академической корпорации, а также от богословских воззрений епархиального архиерея или ректора. Так, в КазДА с 1845 по 1854 г. в качестве отдельных богословских предметов читались: 1) Священное Писание и 2) герменевтика – в обоих отделениях; кроме того, в высшем отделении: 3) догматическое богословие, 4) основное богословие, 5) сравнительное богословие, 6) нравственное богословие, 7) пастырское богословие, 8) церковное красноречие, 9) церковная археология, 10) каноническое право, 11) патрология, 12) библейская и общая церковная история, 13) русская церковная история[400]. Примерно такая палитра богословского курса сохранялась вплоть до начала 1860‑х гг. Так, в МДА в эти годы в богословский курс входили: 1) чтение Священного Писания (обоих Заветов), 2) библейская герменевтика, 3) общее богословие, 4) догматическое богословие, 5) учение о вероисповеданиях, 6) нравственное богословие, 7) пастырское богословие, 8) церковное красноречие с историей проповедничества, 9) церковное (каноническое) право, 10) патристика, 11) церковная словесность, 12) церковная археология[401]. К богословским же наукам относились дисциплины церковно-исторического класса: 13) библейская история, 14) общая церковная история, 15) русская церковная история, 16) учение о русском расколе. В КДА в это же время читались отдельными предметами все те же, что и в МДА, но «учение о вероисповеданиях» было поставлено в виде «обличительного богословия», «церковное законоведение» – в виде «канонического права», отдельными предметами были церковная археология и литургика, а церковная словесность была выделена в особый одноименный класс[402].

В условиях единого общеобязательного учебного плана многопредметность становилась неизбежной. Такая ситуация лишала академии возможности и даже надежды на принципиальное повышение научного уровня образования. Необходимо было искать способы решения этой проблемы. Предпринимались попытки облегчить учебные планы, при дав им большую цельность и выделив научную доминанту. Эти попытки проводились в двух направлениях: 1) упразднение предметов, не представлявших самостоятельной ценности, то есть «движение вспять», противостоящее процессу дифференциации; 2) переведение предметов в разряд «по выбору», то есть возврат в том или ином виде к Уставу 1814 г.

Однако первый путь был малоэффективен, ибо большая часть нововведенных предметов уже не могла быть безболезненно изъята из академического курса. Их присутствие в высшем богословском образовании было следствием развития отечественной богословской науки или уточнения места и роли духовных академий в жизни Церкви. Лишение же отдельных областей богословской науки самостоятельности, уже завоеванной ими, закрывало перспективу их научного развития и изучения. А их развитие неизбежно требовало внимания всех студентов или хотя бы их части.

Второй путь – введение «параллельных» отделений – был менее болезненным и применялся чаще. Но это так и не превратилось в научную богословскую специализацию. По-прежнему на выбор предлагались предметы второстепенные, просто для разгрузки основного курса. Так, во всех академиях предлагался выбор одного из новых языков; в МДА учение о расколе изучалось параллельно физико-математическим наукам; Конференции СПбДА в 1861 г. удалось, как и раньше, ввести параллельное изучение исторических и физико-математических предметов[403].

Но эти попытки не могли существенно изменить ситуацию многопредметности, курс по-прежнему был перенасыщен, и каждой из наук уделялось слишком мало времени. В условиях единого общеобязательного учебного плана необходимо было искать иные способы решения этой проблемы, причем не только в связи с перегрузкой студентов, но и в связи с возросшими научными требованиями к богословскому высшему образованию. Наметилось еще два подхода: 1) работа над учебными программами каждого предмета и 2) поиск более тесной взаимосвязи отдельных предметов. В первом направлении работали многие преподаватели: выделялись разделы, наиболее интересные, важные и трудные с научной точки зрения, менее развитые и мало освещенные в существующих учебниках и пособиях, наиболее ярко демонстрирующие студентам специфику каждой области богословия. Во втором направлении работу вести было сложнее, ибо для этого нужны были междисциплинарные обсуждения, а эта традиция вырабатывалась с большим трудом. Тем не менее, использовались взаимные связи догматического богословия и патристики, церковной истории и патристики, канонического права и церковной истории, пастырского богословия и литургики, пастырского богословия и церковного красноречия, методическое единство всех церковно-исторических наук. Но слабое развитие наук, ставших самостоятельными, не всегда делало этот поиск плодотворным, а иногда принуждало к механическому объединению. Поэтому удовлетворительного решения эти поиски также не давали.

Однако проблемы, связанные с научным аспектом духовно-академического образования, не ограничивались многопредметностью и объемом выделенного времени. Важнее были сами научные принципы, исследовательская направленность в преподавании – то, что отсутствовало в дореформенной духовной школе, без чего невозможно было живое развитие богословия. Святитель Филарет, оценивая значение Устава 1814 г. для русского богословского образования, выделял основное отличие до– и послереформенного его состояния: «Богословия была преподаваема только догматическая, по методе слишком школьной. Отсюда знание слишком сухое и холодное, недостаток деятельной назидательности, принужденный тон и бесплодность поучений. ‹…› При преобразовании 1814 г. введено преподавание деятельной богословии; таким образом, богословское учение сделалось ближе к употреблению в жизни»[404]. Однако реальность лишь отчасти подтверждала эти надежды. Близость богословия к жизни подразумевала, с одной стороны, научное решение тех задач, которые эта жизнь ставила, с другой стороны, жизнь самого богословия как науки, то есть развитие, постановку проблем и поиск их решения, определение перспектив, выработку методов. Однако первое было затруднено, ибо богословская наука еще не научилась формулировать богословские проблемы, возникающие в жизни, в виде научных задач. Второе также шло довольно косно: привычная схоластичность богословия, дававшая иллюзию полной логичности, «всеобъясненности», предлагавшая диалектические рассуждения вместо поиска решения, отдаляла богословие от истинной научности.

При этом в середине 1850‑х гг. стало ясно, что специалисты с высшим богословским образованием должны быть в разных сферах церковной жизни, но это должны быть специалисты. Стали высказываться – официально и неофициально – замечания о естественном вырождении «бо гословского энциклопедизма», о поверхностном многознании выпускников академий, об отсутствии специалистов в той или иной области богословия, о неумении выпускников академий решать конкретные научные и церковно-практические вопросы. Поэтому идея специализации начала рассматриваться именно в направлении приготовления специалистов-богословов. Хотя эпоха «богословского энциклопедизма» явно подходила к концу, отказ от идеи реформы 1808–1814 гг. о всесторонней «учености» выпускников академий должен был неизбежно встретить препятствия. С другой стороны, многим теоретикам и практикам богословского образования становилось ясно, что Устав 1814 г. актуален и ценен общим направлением, идеей и принципами высшего духовного образования, а не буквальным его сохранением. Более того, для того чтобы сохранить принципы этого Устава и выполнить поставленные им задачи, необходимо адекватно и оперативно реагировать на развитие науки, новые запросы к богословию. И если главным принципом преобразования 1808–1814 гг. было развитие духовной учености в научном, учебном и просветительском вариантах, следовало внести необходимые коррективы в «букву», дабы сохранить «дух».

На какие элементы, уже выработанные высшей духовной школой, можно было при этом опираться? При проектировании реформы 1808–1814 гг. предполагалось развивать богословскую «ученость» путем выработки у студентов самостоятельного научного мышления. На это прежде всего была направлена мощная система сочинений и диссертаций, составление которых должно было сопровождать и изучение всех курсов, и итоговые испытания. Однако тематика сочинений, унаследованная от дореформенной духовной школы – рассуждения, ограниченные школьным знанием, – мало способствовала научно-критическому подходу и выделению научных проблем, умению проводить научное исследование и делать выводы. Правда, как указывалось выше, во второй половине 1830‑х гг. митрополит Киевский Евгений (Болховитинов) предлагал студентам КДА в качестве тем для курсовых рассуждений и текущих сочинений не отвлеченные, а реальные вопросы, подразумевавшие обработку источников[405]. Такие же эксперименты «научного оживления» студенческих сочинений проводились в СПбДА – по про блемам, связанным с русским расколом, с унией, в МДА – по греческим и славянским источникам, в КазДА – по проблемам, связанным с миссионерской деятельностью, а с 1850‑х гг. – по источникам из библиотеки Соловецкого монастыря. Но все эти эксперименты должны были получить системное оформление.

Таким образом, в процессе развития высшего духовного образования при действии Устава 1814 г. было выделено три задачи, которые были связаны с научной подготовкой студентов:

1) построение целостного, согласованного и гармоничного научного богословского образования;

2) введение в него системы подготовки специалистов, ориентированных на научные исследования и преподавание конкретных областей богословской науки (по крайней мере, в высшей богословской школе);

3) включение в высшее богословское образование элементов научного исследования.

Эти задачи и решались в дальнейшем – при подготовке, непосредственной разработке, реализации и коррекции реформ духовных академий.

1869–1884 гг.

В конце 1850‑х гг. был поднят вопрос о необходимости проведения новой реформы духовных академий. В 1858 г. обер-прокурор А. П. Толстой попросил высказаться по этому поводу столичных архиереев – митрополита Санкт-Петербургского Григория (Постникова) и митрополита Московского Филарета (Дроздова). Наиболее важны были предложения архиереев по развитию «богословской учености», в том числе в учебном процессе. Митрополит Григорий предлагал два этапа: 1) иметь в корпорациях специалистов по разным областям богословия, способных научно их разрабатывать и руководить студентами в занятиях этими науками, 2) сосредоточивать внимание студентов на определенной области богословского знания путем «специализации» их самостоятельных практических занятий. По одному-двум избранным предметам они должны выполнять упражнения и писать сочинения, причем срок написания этих сочинений надо увеличить и темы давать в большом числе, как для курсовых сочинений. Таким образом, и практические занятия, и сочинения должны были стать именно теми элементами научной работы, которые позволили бы студентам, с одной стороны, подготовиться к написанию выпускной работы, с другой стороны, к работе под руководством преподавателей, перенимать у них научно-исследовательский опыт. Святитель Филарет был менее склонен менять систему. Он считал, что специальные занятия избранными науками можно дозволять лишь избранным под строгим контролем преподавателей. Иначе при переносе акцента на специальные занятия отдельными областями и вопросами богословия появится опасность разрушить единую научную богословскую систему и потерять даже тот уровень знания, который дают академии в настоящее время. Святитель Филарет настаивал на специализации не студентов, а выпускников академий – членов академических и семинарских корпораций в преподаваемых ими науках[406]. Относительно введения элементов научного исследования в учебный процесс оба преосвященных высказывались положительно. Но они считали, что именно на научное познание и был настроен Устав 1814 г., поэтому в его рамках преподаватели, имеющие личный опыт научной деятельности, смогут передать его и студентам. Точку зрения, выраженную в записках 1857–1858 гг., митрополиты Филарет и Григорий высказывали неоднократно и в дальнейшем.

В это же время был осуществлен опрос (см. 1.3) других епархиальных архиереев и ректоров семинарий – «о желательных изменениях в духовном образовании». В нем затрагивались и проблемы высшей духовной школы, ибо семинарское образование во многом определялось преподавателями – выпускниками академий. И хотя общий пафос ответов был, разумеется, направлен на педагогическую составляющую духовно-академического образования, затрагивалась и научная, ибо семинарии в эти годы чувствовали необходимость в преподавателях-специалистах. Главной идеей, которую в той или иной форме высказало большинство авторов, был призыв к специализации. При этом рассматривался и вариант общебогословской специализации академий, которая позволила бы каждому выпускнику научно углубиться в богословие, не рассеивая внимание на небогословские науки. Но тогда готовить семинарских преподавателей по небогословским наукам следовало в университетах, что многие архиереи и ректоры признавали неблагоразумным: слишком много извне приносится в духовные школы мыслей, «против которых теперь приходится бороться»[407]. Более удобным и разумным было сочтено образование факультетов-отделений для приготовления специалистов по разным предметам. И хотя имелось в виду факультетское изучение наук преимущественно небогословских, была высказана радикальная идея: цель духовных академий как высших учебных заведений «…состоит не в энциклопедическом образовании, как низших и средних училищ, а в исключительном приготовлении к известному служению»[408].

Эта идея – специализации в духовных академиях – рефреном звучала на заседаниях двух Комитетов по разработке нового Устава духовных семинарий: в 1860–1862 гг. и в 1866–1867 гг. Наконец, понятие преподавателя-специалиста, причем как по небогословским, так и по конкретным богословским наукам, было закреплено положениями Устава православных духовных семинарий 1867 г.

Разумеется, не могли обойти вниманием этот важнейший вопрос и сами академии. Однако взгляд «изнутри» несколько отличался от взгляда семинарского руководства. В 1867 г. были составлены мнения академических Конференций о желательных изменениях, прежде всего в учебном строе академий. Кроме того, некоторые преподаватели и ревнующие о богословском образовании выпускники академий опубликовали личные мнения по этому вопросу[409]. Все проекты Конференций духовных академий и частные мнения были едины в определении главных проблем духовно-академического образования: многопредметности и слабой подготовленности выпускников к какой-либо конкретной деятельности, как научной, так и специально-педагогической. Главную причину этих проблем все авторы усматривали в соединении двух задач духовных академий: специально-богословской и общепедагогической. Реформа должна была определить приоритетность этих задач и преобразовать все стороны деятельности академий для наилучшего исполнения прежде всего главной задачи.

Однако размышления по поводу задач академий открыли новый пласт проблем: 1) неопределенность главной цели деятельности академий, соответственно, отсутствие структурообразующей идеи учебного плана, 2) неопределенность внутренней структуры богословия, не позволявшая выделить перспективные направления богословской специализации, 3) неопределенность взаимоотношений богословия с другими науками. Следствием была неопределенность состава наук духовных академий в целом и их включение в учебный план каждого студента.

Проекты 1867 г. можно разделить на два основных направления: 1) утверждавшие абсолютный приоритет специально-богословской задачи духовных академий перед общепедагогической[410]; 2) предлагавшие сочетать с ней и общепедагогическую задачу академий[411]. Первое подразумевало уподобление академий по составу наук богословским факультетам, хотя и с подчинением Святейшему Синоду, со всей полнотой научно-образовательных задач. Второе направление, хотя и учитывало богословскую специфику академий, вменяло им в обязанность готовить преподавателей-специалистов по всем наукам семинарского курса. Однако и научную составляющую духовно-академического образования, сугубую важность которой признавали все авторы проектов и мнений, предлагали реализовывать по-разному.

Ни один из этих вариантов не являлся вполне удовлетворительным, и к каждому из них оппоненты предъявляли вполне обоснованные претензии. Первый вариант – богословская специализация академий – облегчал решение научной задачи, но лишал духовную школу педагогической самостоятельности, а в перспективе предвещал проблему богословской многопредметности. Второй вариант – верности Уставу 1814 г. – требовал искусственной стабилизации, противоречащей естественному развитию наук. Открытая модель усиливала многопредметность и подразумевала введение той или иной формы специализации.

Еще более энергично идеи научности и специализации высказывались на заседаниях Комитета по составлению официального проекта нового Устава духовных академий в 1868 г.[412] Составленный проект и объяснительная записка к нему представляли радикально новую систему высшего духовного образования. Отдельные идеи были заимствованы из мнений Конференций, но они включались в совершенно иную концепцию. Объяснительная записка к проекту напоминала, что преобразование академий последует университетской реформе 1863 г.[413] Этим делался акцент на устроении духовных академий сообразно с общими принципами высшего образования, которые неизбежно включали научную составляющую. Проект предполагал сосредоточить деятельность академий на ученой и учебно-богословской цели, подчинив ей общепедагогическую. Из этого должно было следовать ограничение курса духовных академий богословскими науками, но этого не случилось: проект выводил из академий лишь физико-математические науки с сохранением всех остальных.

Решая первую задачу, поставленную перед реформой – построение системы единого богословского образования, – проект предлагал в качестве такой системы: 1) Священное Писание, 2) основное богословие, 3) догматическое богословие с историческим изложением догматов, 4) общую церковную историю. Вкупе с историей философии (а в промежуточном варианте еще с метафизикой), педагогикой и одним из новых языков. Эта система составляла набор дисциплин, общеобязательный для всех отделений (§ 105).

Решением второй задачи – подготовки специалистов-богословов – было построение двухэтапной системы специализации: на трех первых курсах[414] – по отделениям: специально-богословскому, богословско-историческому, философскому (§ 3, 104) (в СПбДА учреждалось и четвертое отделение – физико-математическое (прим. к § 3), на последнем, выпускном курсе – по группам (§ 137). Три отделения, предложенные проектом, принципиально отличались и от «предметов по выбору» 1810–1814 гг.: они содержали не второстепенные науки, а все, кроме общеобязательных (§ 106–108)[415]. Образующим принципом был заявлен не педагогический, а научно-богословский: выделялись «богословские науки положительные», «богословские науки исторические», «науки философские».

Наконец, решению третьей задачи – введению в учебный процесс элементов научного исследования – должны были способствовать две новые черты учебного процесса. Во-первых, общее изменение системы преподавания, особенно для отделенских дисциплин, уменьшало число слушателей в три раза. Во-вторых, особое назначение научно-педагогической подготовки получали занятия выпускного курса (§ 133, 137). В объяснительной записке к проекту высказывались лишь отдельные пожелания: «изучение науки по первым ее источникам и научный всесторонний анализ этих источников», «ознакомление слушателей с лучшими иностранными и отечественными сочинениями по той или иной науке и вообще с литературою», «знакомство с учебниками и учебными пособиями в практических видах ее преподавания». Все остальное должно было уточняться и отрабатываться по ходу дела. Большие надежды возлагались на тесное профессиональное общение студентов с преподавателями-специалистами, которые должны были вести слушателей «к самым основаниям из специальных познаний», готовить к самостоятельным научным трудам и «вполне отчетливой учебно-педагогической деятельности». Кроме того, студентам 4‑го курса предоставлялась возможность, если это будет полезно, посещать лекции и специальные занятия в университетах или в других учебных или научных учреждениях. Наконец, перенесение написания кандидатского сочинения на 3‑й курс, а магистерской диссертации – на 4‑й определяло в рамках академического образования два этапа самостоятельной научно-исследовательской деятельности студентов[416].

Однако заявленные в проекте принципы – сокращение общеобязательного богословского образования, научной специализации, практической подготовки к научно-исследовательской и преподавательской деятельности – вызвали бурную дискуссию. В отзывах архиереев, рецензирующих проект (см. 1.3), «отделенская» специализация подверглась почти единогласной критике[417]. Митрополит Арсений (Москвин), архиепископы Антоний (Амфитеатров) и Евсевий (Орлинский) признавали полезным стремление авторов проекта поставить академии на одинаковый с университетами уровень в учебном и научном отношении. Но в полученном результате архиереи видели лишь механическое копирование университетских принципов. Полной богословской специализации академий проект не проводил, а внутреннее дробление богословских наук по отделениям разрушало и прежнюю богословскую научную систему. Так как без изучения целостной системы научного богословия невозможно формирование ученого, такое дробление, по мнению архиереев, должно было неизбежно повлечь подрыв научного богословского образования. Ранняя специализация будет деформировать сознание будущего богослова и заставит, даже при сохранении основных богословских наук в числе общеобязательных, заниматься только теми из них, которые имеют отношение к его отделению. Не менее серьезные возражения вызвало выделение 4‑го курса для особых специально-практических занятий: критиковалось сокращение общего курса высшего духовного образования, предполагалась неготовность академий к описанным в объяснительной записке занятиям.

Окончательный вариант Устава 1869 г., при сохранении общих принципов проекта, представлял значительно скорректированную их реализацию. Общая богословская система, предлагаемая всем студентам в общеобязательном курсе, состояла лишь из Священного Писания и основного богословия[418]. Вместо философского (или филологического) отделения третьим стало церковно-практическое, включившее и дисциплины как пастырского, так и словесного направлений[419]. Устроение выпускного курса со специальной научно-педагогической подготовкой было в основном сохранено[420].

Реализация положений Устава с его научной устремленностью была сопряжена со многими проблемами. Образование в условиях Устава 1869 г. предполагало активное участие в нем самих студентов: надежды возлагались на интерес к научным занятиям, творческий подход и самостоятельность. С одной стороны, общий научный пафос, выделение специальных предметов, к которым студенты того или иного отделения ставились в особое отношение, более тесное – как учебное, так и научное – общение преподавателей со студентами не только активизировали учебный процесс, но сделали его более осмысленным и целенаправленным. Повышение научного статуса и требований к магистерским диссертациям, присутствие студентов на публичных защитах магистерских и докторских диссертаций способствовали повышению интереса студентов к богословской науке, вводили студентов не только выпускного, но и всех курсов в научно-исследовательский процесс.

Характерной чертой новой духовно-академической эпохи стала большая свобода студентов, им в весьма значительной степени предо ставлялось самим, по собственному такту и разумению, «располагать собою и своими поступками»[421]. В этом была и оборотная сторона: «все располагало к неаккуратному посещению лекций», особенно общеобязательных, читаемых всему курсу в больших аудиториях[422]. Это грозило исполнением тех опасений, которые высказывали архиереи-рецензенты, и не только они: упадком целостного научного богословского образования. Были, разумеется, студенты, усматривающие пользу всего лекционного материала и посещавшие аудитории неукоснительно. Так, студент СПбДА В. В. Болотов (1875–1879) еще на студенческой скамье выявил смысл максимально полного богословского знания для будущего ученого и неукоснительно исполнял свои решения. Свое обучение в академии В. В. Болотов характеризовал так: «Это – votum человека, который сам за четыре года студенчества опустил лишь четыре лекции»[423]. Уже будучи профессором СПбДА и анализируя проблемы, связанные с постановкой богословского образования в его студенческие годы, В. В. Болотов выделял в качестве одного из главных недостатков плохую координацию усилий преподавателей и занятий студентов[424].

Как и предполагали рецензенты проекта, специализация – по крайней мере, по отделениям – была доминирующей в учебном процессе. Это не могло лишить студентов полного представления о полноценной системе богословия, так как подавляющее большинство из них были выпускниками духовных семинарий, где изучались, как и раньше, все богословские дисциплины[425]. Но разумеется, в семинариях речь не шла о научном изучении богословия, поэтому система богословия была знакома их выпускникам, но не изучена ими с научной точки зрения. Тем более не заострялось внимание на главных исследовательских проблемах в конкретных областях богословия. Поэтому, занимаясь в академиях богословием уже на ином уровне, но лишь одной из его составляющих, студенты неизбежно получали научную «однобокость», с трудом осоз навая ее связь с другими областями богословия. Исследуя в дальнейшем частный богословский вопрос, проблему, большая часть студентов не могла определить ее истинное место в научно-богословской системе и тем более использовать совокупность ее достижений и методов.

К сожалению, и с изучением специальных предметов ситуация была не столь однозначна. Даже преподаватели одного и того же специального предмета богословского отделения – догматического богословия – А. Л. Катанский в СПбДА и А. Д. Беляев в МДА констатировали разное отношение студентов к своим лекциям. А. Л. Катанский никогда не имел таких внимательных и усердных слушателей, как в период действия Устава 1869 г., А. Д. Беляев же до Рождества видел в аудиториях больше половины студентов богословского отделения, после Рождества – меньше половины, при этом записывали лекции не более двух-трех человек[426]. Явление, замеченное А. Д. Беляевым, не означало расслабления студентов и отсутствия интереса к богословской науке. Но смещение акцента с освоения знания на самостоятельную работу имело и такие последствия.

Как обстояло дело с самостоятельным вкладом студентов в свое образование? Возможности для этого предоставлялись в старых формах – лекции и сочинения, но они должны были наполниться новым содержанием и иметь иной смысл: научить элементам научной работы, установить более тесную связь студента с преподавателем. Участие студентов в лекционной форме обучения состояло в аудиторной записи и составлении конспектов. Студенты, прошедшие такую школу, были ей благодарны не только за приобретаемые знания и выработанное усердие, но и за выработанное умение работать с научной литературой и с источниками – конспектировать, выбирать основное, устанавливать факты и обращать внимание на степень их достоверности, устанавливать логику рассмотрения той или иной проблемы. Составленные конспекты переходили по наследству младшим курсам, критически оценивались и пополнялись по мере надобности, составляя, параллельно преподавательскому преемству в той или иной дисциплине, преемство студенческое[427].

Сочинения, ради которых часто приносились в жертву лекции, пользовались преимущественным вниманием как студентов, так и преподавателей. При уменьшении их числа – с семи-девяти в год при Уставе 1814 г. до трех при Уставе 1869 г. (на первых двух курсах) – возросли требования[428]. Исследовательский подход еще при действии Устава 1814 г. сменил «рассуждения», но часто это было школьное изучение уже решенных научно-богословских проблем. Разумеется, изменения не могли произойти быстро, но общие требования к высшей богословской школе – развитие специальных исследований – отражались и на младших курсах. Поэтому и в сочинениях стали постепенно вырабатываться элементы научного исследования: работа с источниками, овладение сравнительным и критическим анализом, умение делать выводы. Однако регулярное руководство студентами, пишущими сочинения, преподавателями по-прежнему практически не осуществлялось: сказывалась загруженность собственными научными изысканиями, составлением курсов лекций. Некоторые преподаватели, занятые составлением лекций, не успевая проверять сочинения, просили написать «что-нибудь с листик»[429]. Студент церковно-практического отделения СПбДА 1878–1882 гг. Алексей Зеленецкий вспоминал, что из всех преподавателей отделения лишь профессор словесности и русской литературы В. В. Никольский и профессор истории философии М. И. Каринский руководили студентами при написании сочинений: давали советы, объясняли проблемы темы, помогали правильно сформулировать цель и задачи работы, учили отрабатывать исследовательские приемы, указывали и даже давали литературу. Остальные преподаватели, отдавая науке «день и ночь» и работая над лекциями, студентами занимались мало[430]. Поэтому студентам приходилось учиться на «негативном опыте», и то в случае, если преподаватель писал рецензии. Никаких критериев, предъявляемых к сочинениям, сформулировано не было, требования к работам и система оценки зависели лишь от проверяющего преподавателя, и эти вопросы редко обсуждались на заседаниях Советов или отделений[431]. Одни преподаватели считали главной задачей сочинений адекватное изложение лекционного материала, другие – максимально широкое использование литературы, третьи – самостоятельную работу с источниками, четвертые – умение выстраивать логику работы. Тем не менее, баллы за сочинения ценились выше, чем за устные ответы. Совет МДА даже установил «точную математическую расценку»: балл, полученный за семестровое сочинение, считался в четыре раза выше балла за устный ответ на экзамене, а за кандидатское сочинение – даже в двенадцать раз[432].

О возможности каких-либо иных форм самостоятельных занятий студентов в Уставе не говорилось, но оговаривалось право академий «учреждать ученые общества», а к деятельности обществ в учебном заведении могли привлекаться и студенты. Указанные направления деятельности таких обществ – изучение и издание источников христианского вероучения, памятников и материалов, относящихся к истории и современному состоянию Церкви; обзор произведений отечественной и иностранной литературы открывал широкие перспективы для постепенного включения студентов всех курсов в научный процесс[433]. Но использовались эти возможности не так часто. Ректор СПбДА протоиерей Иоанн Янышев попытался устроить в академии такое общество. По субботам после всенощной желающие студенты и преподаватели собирались в аудитории и читали рефераты «кто о чем хотел». Западное богословское образование – прежде всего немецкое – практиковало такую форму обучения. В Уставе теологического факультета Берлинского университета, который имелся в виду при составлении Устава 1869 г., оговаривалась деятельность «богословских обществ» из профессоров и студентов для катехизических, гомилетических, археологических упражнений, богословских сочинений и богословских состязаний[434]. Выпускники СПбДА вспоминали общество протоиерея Иоанна с большой благодарностью, как нечто «новое и небывалое» в духовно-учебной системе[435]. Но распространения это начинание при Уставе 1869 г. не получило.

На 3‑м курсе от студентов ждали первого самостоятельного исследования – кандидатского сочинения. Однако с этим сочинением был сопряжен ряд проблем. Одной из проблем была неготовность студентов к проведению самостоятельного исследования в научном отношении, другой – недостаточность времени, отведенного на само исследование и на написание квалификационной работы. Выход виделся в более раннем включении в научно-исследовательский процесс, чем официально предписывал Устав. Ректор СПбДА протоиерей Иоанн Янышев, ректор МДА протоиерей Александр Горский, многие преподаватели советовали студентам раньше определяться со своими богословскими интересами. Оптимальным режимом было такое распределение: выбор темы на 2‑м курсе, при использовании не только указаний базовых курсов, но и личного общения с преподавателями по семестровым сочинениям; серьезное написание работы на 3‑м курсе, построение надежной источниковой базы исследования, определение главных проблем, выработка методов; затем продолжение и углубление исследования на 4‑м курсе в виде магистерской диссертации[436].

Студентам предоставлялся выбор предмета и темы – насильственное распределение тем в условиях Устава 1869 г. трудно было даже представить. Но в результате самоопределения студентов одни члены преподавательской корпорации были «завалены» кандидатскими сочинениями и с большим трудом успевали их прочитывать, другие не имели ни одного. После ревизии архиепископа Макария в 1874–1875 гг. (см. 1.3), руководство академий строго следило за богословской направленностью тем выпускных сочинений, и небогословские кафедры официально тем не давали. Но еще в 1881 г. студент 3‑го курса СПбДА A. Зеленецкий писал кандидатскую диссертацию по русской литературе B. В. Никольскому об И. С. Тургеневе. Правда, как он вспоминал, это было «последнее сочинение на светскую тему»[437]. Таким образом, систему научного руководства и правильного подхода к кандидатским работам наладить было непросто. Но серьезные студенты старались максимально использовать условия Устава 1869 г. и делали кандидатскую работу основой для магистерской.

Что касается специальных занятий 4‑го курса, то их потенциальные возможности научной подготовки использовались некоторыми студентами, хотя и в разной степени. Даже при стабильном действии Устава 1869 г. организовать системное «изучение науки по первым ее источникам» и «ознакомление с лучшими иностранными и отечественными сочинениями» не удалось. Но в отдельных случаях, при удачном сочетании «учитель – ученик», эффект был довольно заметный. Так, профессор СПбДА по кафедре догматического богословия А. Л. Катанский писал в воспоминаниях о специальных занятиях с единственным студентом, выбравшим на 4‑м курсе его группу предметов (богословие основное, догматическое и нравственное), – священником Георгием Титовым (выпуск 1873 г.). Занятия доставляли удовлетворение как профессору, так и студенту. Но это было скорее индивидуальное общение студента с научным руководителем, чем групповое занятие. При более широком составе специальных групп такие занятия чаще всего терпели фиаско[438].

Таким образом, Устав духовных академий 1869 г. – от его разработки и идей до реализации и ее последствий – сделал существенный вклад в решение всех трех задач научной подготовки студентов, выделенных накануне его разработки. Причем этот вклад определялся как успехами, так и неудачами. Были заявлены и проверены на практике важные идеи, уточнены задачи, стоящие перед научной составляющей в образовании студентов, замечены и осознаны опасности ее непродуманного усиления.

1884–1918 гг.

Недостатки, которые выявила практика в Уставе 1869 г., в том числе и в научной подготовке студентов академий, попытались скорректировать в новом Уставе 1884 г. Еще при его подготовке были сформулированы главные из них: ослабление общего богословского образования; отсутствие научной системы в общеобязательном богословском курсе; недостаточно продуманная специализация – как по составу предметов, так и по организации; наконец, бессистемность специально-практических занятий 4‑го курса и отсутствие четких критериев к студенческим научным работам разного уровня. Особо обсуждался более общий вопрос: соотнесение в высшей духовной школе учебного и научно-исследовательского элемента, надежных и отработанных упражнений и способов освоения знания и самостоятельных научных поисков студентов[439]. По последнему вопросу мнения были неоднозначные как в преподавательской среде, так и среди епископата, имевшего непосредственное отношение к академиям.

Но процесс составления нового Устава привел к более радикальным изменениям в учебном процессе, нежели предполагалось при его начале. Так, окончательный вариант Устава 1884 г. полностью отменял богословскую специализацию по отделениям – группы «предметов по выбору» больше напоминали «+небогословский выбор» Устава 1814 г. Была ликвидирована и особая постановка выпускного курса, а кандидатское сочинение вновь переносилось с 3‑го курса на 4‑й[440]. Главный акцент на этот раз делался на решении первой задачи, связанной с научным образованием студентов: изучение полноценной системы научного богословия. Она изучалась всеми студентами практически полностью, за исключением некоторых богословских предметов, попавших в группы «предметов по выбору»: история и разбор западных исповеданий; история и обличение русского раскола, библейская археология[441].

В комментариях к Уставу подчеркивалось принципиальное значение восстановления полноценного общеобязательного курса, причем не только в учебном, но и в научном отношении, как отражение единства богословской науки. Академия с точки зрения Устава 1884 г. являлась не университетом, имеющим несколько факультетов по различным областям знаний, но специальным учебным заведением, дающим высшее образование в одной только области ведения – богословии[442].

Оборотная сторона этой богословской целостности проявилась в первый же год введения Устава 1884 г. Студентам выпускного курса (1884/85) Святейшим Синодом было указано «вследствие изменения характера и значения последнего курса» прослушать лекции по всем общеобязательным предметам, которых они не изучали на предыдущих трех курсах в своих отделениях[443]. Было проведено чтение сокращенных курсов со сдачей экзаменов. Сокращенные и неизбежно поверхностные курсы дискредитировали и идею преподавательской специализации, и идею полноты богословского образования, а старые проблемы – многопредметность и неосуществимый универсализм – встали перед академиями с еще большей остротой, чем в 1860‑е гг. Научное развитие учебных дисциплин, 15-летние настойчивые призывы к развитию наук, общий настрой студентов на научные занятия обусловили тяжелое переживание этой ситуации и негативное восприятие Устава 1884 г.[444] Для многих студентов этого курса была потеряна возможность сделать свой вклад в богословскую науку и настроиться на тему, которой в дальнейшем можно было бы посвятить свои труды. Пропали труды 3‑го курса, на котором лучшие студенты пытались наметить перспективы для магистерской диссертации. Многие разочаровались в учебном процессе и оставили научные занятия. В МДА преподавательская корпорация постаралась смягчить для студентов-выпускников тяжесть павшей на них нагрузки. Это имело определенный успех: из 97 выпускников 1885 г. (из них 17 магистрантов) шестеро смогли продолжить свои научные работы и впоследствии защитить магистерские диссертации[445]. В СПбДА из выпуска 1885 г. защитили магистерские диссертации двое[446]. Для КДА была очень показательна научная судьба выпускника 1884 г. Авксентия Стадницкого – будущего митрополита Арсения. Оставив, как и прочие его однокурсники, научные занятия на выпускном курсе, он в дальнейшем, уже служа преподавателем в Кишиневской ДС, занялся церковно-историческими исследованиями. Результатом была магистерская диссертация, посвященная митрополиту Кишиневскому Гавриилу Банулеско-Бодони и защищенная через 9 лет после выпуска, в 1894 г., а в дальнейшем – и докторская диссертация по историографии Молдавской Церкви, защищенная еще через 10 лет, когда диссертант был уже епископом Псковским и Порховским[447]. В КазДА из выпуска 1885 г. лишь один студент в дальнейшем – через 9 лет после выпуска – защитил магистерскую диссертацию[448].

Таким образом, концепции высшего богословского образования, предложенные Уставами 1869 и 1884 гг., представили два крайних варианта включения в учебный процесс научной составляющей. Положительные и отрицательные стороны имели и попытки активного вовлечения студентов-богословов в исследовательский процесс, на котором настаивали авторы Устава 1869 г., и последовательное обучение некоторым приемам научной работы на школьных примерах в рамках базовых курсов, которое предлагалось Уставом 1884 г. Реализация этих концепций, хотя и осложненная дополнительными проблемами и обстоятельствами, дала русской духовной школе опыт, который надо было учитывать и использовать для построения более удачных моделей научного богословского образования.

В середине 1890‑х гг., при подготовке новой реформы духовных академий, о бесплодной судьбе которой говорилось выше, на научную составляющую учебного процесса было обращено особое внимание[449]. Во всех проектах, мнениях, аналитических записках, составленных в эти годы в духовно-академической среде, отмечалось ослабление богословско-научной деятельности студентов и выпускников академий. Это проявлялось в слабости кандидатских сочинений, малочисленности магистерских диссертаций и практическом отсутствии докторских диссертаций выпускников, не относящихся к корпорациям духовных академий[450]. Выделялись главные проблемы, связанные с младшими степенями: многопредметность, равноценность всех наук в образовании каждого студента, отсутствие специальной научной настроенности. Редкие случаи продолжения научной деятельности выпускниками академий объяснялись тем же отсутствием научной настроенности и дальнейших условий для научной работы. Но видение путей улучшения ситуации было различным. Наиболее показательны проекты Совета СПбДА и личный проект профессора СПбДА Н. Н. Глубоковского.

В основу проекта Совета СПбДА легли предложения В. В. Болотова.

B. В. Болотов считал, что научная подготовка студентов определяется не Уставами, а системой руководства и разумной учебно-научной аттестацией. Он выдвигал два главных предложения по усилению научной деятельности студентов:

1) перенести кандидатскую диссертацию на 3‑й курс, как было при Уставе 1869 г., – лишь тогда из его оценки автор не только сможет сделать выводы, но и успеет использовать их;

2) на 4‑м курсе помимо обычных положенных лекций назначить студентам особые занятия с руководителем магистерской диссертации, причем связать эти занятия с написанием самой диссертации («семинар руководителя»). Если даже меньшая часть студентов будет писать на 4‑м курсе магистерские диссертации, в это время возможна корректировка их недостатков, замеченных в кандидатских работах. Выпускной курс должен давать свободу творческой работе, но в тесном контакте с руководителем и под его постоянным контролем. Лишь такой научный контакт даст возможность студентам последовательно и полноценно освоить методы исследования и научиться их применять. Профессор-руководитель должен вести студента к высотам научного знания и мастерству научной работы. Но для этого следует ставить промежуточные задачи, вопросы, на которые ведомый должен отвечать, корректировать опыты студента, давать образцы в виде своих научных орудий.

Но для того чтобы студенты были готовы на старших курсах осваивать научные методы и проводить самостоятельные исследования, на это должен быть настроен весь учебный процесс начиная с младших курсов. Комиссия СПбДА предлагала принципиально изменить систему духовно-академического образования, в частности отказаться от традиционных для духовной школы сочинений. Серьезные сочинения можно писать лишь на основании источников, предоставить всем студентам курса такую возможность библиотека академии не в состоянии. Поэтому преподаватели вынуждены либо придумывать темы «более или менее априорные», рассудительные, не требующие прочтения источников, либо соглашаться на студенческие компиляции «второисточников». Кроме того, эти сочинения, их достоинства и недостатки никогда не обсуждаются. Польза от занятий такого рода для умственного развития и тем более для освоения научных методов, невелика[451].

Н. Н. Глубоковский в своем альтернативном проекте составил целостную концепцию научного роста студента духовной академии[452]. Ка чество кандидатских сочинений, по его мнению, свидетельствовало об ущербности специальной подготовки ученых-богословов. Односторонность этих сочинений, неумение определить действительное достоинство данного предмета, беспомощность в овладении отдельными вопросами и их сопряжении в целое есть печальные плоды четырехлетней подготовки. В каждой из учебных концепций, предложенных Уставами 1869 и 1884 гг., Н. Н. Глубоковский видел ошибки. Устав 1869 г., направив внимание каждого студента на ограниченный круг наук и предложив широкую самостоятельность в выборе отделения и группы специализации, привел к односторонности образования, ограниченности и мелочной скрупулезности в научном отношении. Устав 1884 г., сделав акцент на полноценности богословского образования и равной обязательности всех наук, привел к рассеянности и неумению объединить все знания в конкретном научном исследовании. Сравнение учебного опыта и научных результатов действия двух Уставов привело Н. Н. Глубоковского к выводам о вреде преждевременной специализации и необходимости постепенного и последовательного сосредоточения внимания молодого богослова на конкретных научных вопросах. Частные научные исследования должны утверждаться на широком фундаменте общебогословского образования и развивать его принципиальные идеи.

Н. Н. Глубоковский видел причину ошибочных решений в неправильном понимании принципов «специализации» и «полноты», имеющих особое преломление в богословской науке. Он предлагал «золотой» путь, но не срединный, а «синтетический». Ключевым словом и главным принципом новой концепции являлась «сосредоточенность» будущего ученого на предмете своих исследований, сочетающая в себе широту и фундаментальность, но без разбросанности, самодеятельность и целеустремленность, но без ограниченности[453].

Таким образом, в 1890‑х гг. был сформулирован новый принцип образования ученого-богослова: акцент надо делать не на распределении по группам или отделениям всех дисциплин, так или иначе участвую щих в учебном процессе и получивших самостоятельные кафедры, а на построении образования будущего специалиста.

Большее внимание стали обращать и на владение выпускниками академий научно-исследовательскими методами. По мнению Н. Н. Глубоковского, все обучение в академии должно строиться с ориентиром на будущую научную деятельность, а значит, включать элементы этой деятельности. На каждом из первых трех курсов, наряду с общим изучением всех базовых предметов, предлагалось ввести специальное изучение одного – по выбору студента, но все три разные. Для специальных курсов предлагалась следующая схема занятий:

1) преподаватель должен назначить тему для специального изучения на год, прочитать перед своею группою вступительную лекцию, указав план занятий, источники и пособия;

2) студенты должны заниматься самостоятельно, представляя для контроля доклады и рефераты,

3) в конце учебного года результаты деятельности студентов должны объединяться в специальном конспекте, определяющем экзаменационную программу;

4) каждый студент должен сдать экзамен по этой программе, и оценка по нему получала значение балла «семестрового» сочинения.

Работа в таком специальном курсе – а с учетом современных понятий его адекватнее назвать специальным семинаром – давала его участникам два важных преимущества: во-первых, углубленные знания, полученные из источников, во-вторых, умения и навыки, необходимые для научной деятельности. На лекциях эти умения – работы с источниками, критического изучения историографии, представления научных результатов и их обсуждения – приобрести невозможно. Основная ответственность, по мнению Н. Н. Глубоковского, падала на преподавателей-специалистов. Особенно важен был правильный выбор темы для специального изучения: актуальной, но доступной освоению студентами. Много значило и умелое выделение конкретных вопросов для занятий каждого участника, тем для докладов и рефератов, рекомендации, подбор источников и литературы.

Определенный вклад в выработку новых форм научно-богословской работы внесли в эти годы сами студенты духовных академий, причем это был вклад не теоретический, а практический. В конце 1890‑х – начале 1900‑х гг. во всех четырех академиях стали организовываться студенческие общества и кружки, которые пытались восполнить лекционную форму образования и явно указывали на недостаток научных семинаров в высшей духовной школе. Этот опыт, несмотря на разнообразие, спонтанность, недостаточную теоретическую продуманность, требует систематизации и осмысления. Студенческие кружки и общества тех лет имели разное направление, отличались по форме и уровню. Можно выделить три главных направления: научно-исследовательское, церковно-общественное, церковно-практическое или богословско-прикладное. Научно-исследовательские кружки и общества учреждались с целью актуализировать знания, полученные в лекционных учебных курсах. Деятельность церковно-общественных кружков и обществ состояла в изучении и обсуждении злободневных вопросов, так или иначе связанных с богословием[454]. В церковно-практические кружки и общества объединялись студенты, желавшие применять богословские знания в проповедях, внебогослужебных собеседованиях, лекциях для народа, занятиях в воскресных школах.

Наибольший интерес для данного исследования представляет первое направление. Основу работы кружков и обществ этого направления составляло чтение и обсуждение источников или интересных и спорных научных исследований в области богословия или соприкосновенных с ним наук: философии, психологии. За пример были взяты подобные занятия на теологических и философских факультетах немецких университетов[455]. Хотя тематика заседаний отражала проблемы, активно обсуждаемые в науке тех лет, и отчасти была ими спровоцирована, сама форма проведения заседаний, доклады и рефераты, оппонирование, дискуссии свидетельствовали о желании студентов приобщиться к научному процессу. По сути, эти заседания были научными семинарами, хотя не введенными в строгие учебные рамки.

Результатом обсуждений 1890‑х гг. и опыта последующего десятилетия стало более четкое представление о тех принципах и элементах научно-богословской подготовки, которые либо уже показали себя полезными и жизненными, либо, по предположениям преподавателей-практиков, могут быть эффективно реализованы в академиях. Вот главные из них:

1) надежный фундамент общебогословского образования, построенный не только по принципу широты и полноты, но и по принципу системности и «крепости», то есть с четким выделением главных составляющих богословской системы, их принципиальных идей, научных особенностей и взаимосвязей;

2) своевременность и постепенность специализации;

3) постоянное научное руководство, причем не только при написании выпускной работы, но – в той или иной форме – на всем протяжении обучения в академии;

4) более эффективное использование традиционной для духовной школы формы самостоятельной работы студентов – сочинений (руководство их написанием со стороны преподавателей, подробные и конструктивные рецензии, обсуждение этих сочинений на практических занятиях);

5) введение практических занятий по всем лекционным курсам, как базовым, так и специальным, причем проведение их в разной форме на разных этапах специализации;

6) тематические семинары, возглавляемые преподавателем-специалистом и дающие студентам опыт работы в научном коллективе: совместное изучение конкретной темы или вопроса, обсуждение, умение опираться на научные достижения коллег;

7) тематическое и методическое преемство всех самостоятельных работ, которые ведут студенты, – сочинений на младших курсах, квалификационных работ разного уровня.

При последующих обсуждениях проблем высшего духовного образования (после 1890‑х гг.) эти вопросы являлись «опорными точками» всех проектов и определяли главные дискуссии. А большая часть проектов, письменных и устных мнений начала XX в. (1905–1918) была направлена на повышение научно-богословской значимости академий. Авторы этих проектов и мнений считали, что это неизбежно связано не только с более правильной организацией научной деятельности (научная аттестация, право свободы научного поиска), но и с подготовкой студентов к этой деятельности.

Кроме запаса идей, высказанных в Уставах, проектах, мнениях и дискуссиях 1860‑90‑х гг., к началу XX в. высшее богословское образование в России получило дополнительную «подпитку». Зарубежные научные командировки, инициированные реформой 1869 г., позволили многим членам духовно-академических корпораций познакомиться с европейским богословским образованием, принять участие в учебном процессе университетов Германии, Франции, Италии. Это открыло перспективы, выходящие за границы привычных понятий и опробованных учебных концепций, причем наиболее сильное влияние испытала научная составляющая учебного процесса.

Общей чертой проектов 1905 г. была научно-исследовательская доминанта как она понималась основной частью корпораций. Научная подготовка студентов неразрывно в них связывалась с правильно построенной специализацией как возможностью получить углубленные знания и освоить методы научной работы. С научной составляющей учебного процесса единодушно связывалось и расширение состава богословских кафедр, причем этот состав должен был определяться научным развитием богословия, а не только принципами базового богословского образования. Предусматривалось введение специализации по богословским предметам. Авторы проектов постарались учесть ошибки Устава 1869 г., наносящие ущерб научно-богословскому образованию: слабость общебогословской базы и отсутствие структурообразующих идей в составе отделений. В общеобязательный курс теперь включались основные богословские науки, а направленность отделений получала обоснование. Но в развитии этих общих идей было некоторое разнообразие.

Так, например, три из четырех академий (СПбДА, КДА и КазДА) вводили по три отделения (в Казанском проекте есть и четвертое, миссионерское). Совет СПбДА предлагал богословско-философское, церковно-историческое и церковно-словесное отделения, связывая их с тремя аспектами научного изучения христианства: 1) как идеи, логически развиваемой в систему; 2) как положительного факта, засвидетельствованного исторически; 3) как словесного творчества, зафиксированного в соответствующих памятниках[456]. Проект КДА предлагал те же отделения – богословско-философское, богословско-историческое и богословско-словесное, но при этом делал печальное заключение о невозможности предложить твердые принципы деления единого богословия. Проект КазДА предлагал церковно-историческую, церковно-практическую, философско-словесную и миссионерскую группы. При этом первые две были унаследованы от Устава 1869 г. и имели традиционное обоснование: изучение Церкви как процесса проявления и развития и как жизни «здесь и сейчас». В третью группу были собраны все небогословские предметы, составляющие философско-словесную опору богословия, а четвертая отражала особое предназначение КазДА[457].

Общеобязательный курс, который должен был закладывать фундамент для специальной подготовки и представлять систему научного богословия, разнился гораздо сильнее: от минимального в проекте СПбДА до самого обширного в проекте КазДА[458].

Решающее значение для научной подготовки студентов, по мнению Советов академий, имела специализация на старших курсах. Решение этой проблемы проекты также пытались проводить в общей установке Устава 1869 г., но с учетом ошибок. Наиболее разработан этот вопрос был в проекте СПбДА, в котором развивалась идея Устава 1869 г. о двухэтапной – отделенско-групповой – специализации, с акцентом на преемстве этих двух этапов и усилении второго. Все общеобязательные и отделенские науки, составляющие базу богословской специализации, должны быть пройдены на первых двух курсах, последние же два курса предлагалось посвятить изучению группы однородных наук. Группы второго этапа специализации могут быть составлены из общеобязательных и отделенских предметов в сочетании с другими, дополняющими специальное образование. Но принципиально должна была меняться сама форма занятий – и аудиторных, и самостоятельных. Если на первых двух курсах студенты должны были преимущественно слушать лекции и писать сочинения, то на последних двух курсах все лекционные курсы должны были сопровождаться практическими занятиями. При этом акцент делался именно на практических занятиях, хотя рекомендации давались старые, в общем виде: студенты под руководством преподавателя должны были изучать источники и лучшие образцы научных исследований, писать рефераты и доклады, проводить небольшие самостоятельные исследования[459]. Для восполнения отделенской ущербности студентам каждой из этих групп проект рекомендовал некоторые науки из других отделений, которые могли быть полезны для групповой специализации.

Альтернативный проект, представленный также от СПбДА и основанный на идеях профессоров И. С. Пальмова и Н. Н. Глубоковского, более конструктивно и системно развивал высказанную десять лет назад идею «сосредоточения» или «концентрации» ученого-богослова на конкретной научной теме:

1) богословское самоопределение путем избрания того или иного отделенского разряда (на 1‑2‑м курсах);

2) богословское «сосредоточение» на нескольких предметах, «сродных между собой» (с 3‑го курса);

3) богословская специализация в кандидатской работе (на 4‑м курсе) (возможна еще одна форма специализации – «госэкзамен»[460]);

4) проверка академической зрелости на магистерском экзамене;

5) ее реализация в магистерской диссертации;

6) завершение формирования ученого в докторском сочинении[461].

Наиболее оригинален был проект МДА. Авторы – а в основу проекта были положены идеи экстраординарного профессора И. В. Попова – предлагали радикальное изменение системы высшего духовного образования. Главными принципами этого проекта были специализация, динамичность и гибкость образования, активное участие студента в собственной «образовательной траектории». Все это даст возможность готовить специалистов с глубокими знаниями и владением методами в конкретной области – специалистов, которых требуют развивающиеся богословская наука и образование и которых не могут дать духовные академии. Идеи Устава 1869 г. сочетались в проекте с традициями немецких университетов. Четкая структура из пяти главных наук в учебном плане 1‑го курса (Священное Писание Ветхого и Нового Заветов, догмати ческое богословие, древняя церковная история и история философии) давала студенту представление о научном богословии в целом, ориентировала в выборе специализации и не позволяла рассеяться. Еще три года должны быть посвящены специальному изучению одной из пяти групп предметов, четыре из которых определялись традиционно – Священное Писание, систематическое богословие, историческое богословие, практическое богословие[462], а пятая – философская – исходя из опыта российской духовной школы. Специализация подразумевала специальные курсы по главному – структурообразующему – групповому предмету с освоением специальных методов этой области богословия и примерами научных разработок конкретных вопросов. Остальную часть учебного плана студент мог формировать самостоятельно, выбрав еще пять предметов, вспомогательных к его научной работе или просто его интересующих. Акцент делался на практических занятиях под руководством профессора (причем в выборе семинара студенту предоставлялась свобода), проведении небольших исследований по выбранным вопросам, сдаче зачетов по специальным предметам, наконец, на написании итоговой научной работы. Авторы проекта предлагали, согласно западной системе, упразднение переводов с курса на курс (после обязательного 1‑го курса). На студента возлагалась лишь обязанность пробыть в академии не менее четырех лет, сдавая ежегодно не менее четырех экзаменов и известное число письменных работ и зачетов. Гибкость образования и самостоятельность студентов, по мнению Совета МДА, была тем секретом германских теологических факультетов, которые позволяют им, несмотря на отсутствие широты в общебогословском образовании, готовить специалистов высокого уровня[463].

При обсуждении представленных проектов на заседаниях V отдела Предсоборного Присутствия проект МДА вызвал серьезную критику. При этом встали и общие вопросы. Подразумевает ли образование определенную последовательность изложения не только внутри одного предмета, но и внутри всей области науки, и должна ли высшая школа давать студенту эту последовательную систему? Может ли практическая задача – подготовка выпускника к деятельности в конкретной узкой области – быть положена в основу образовательного процесса, или же она должна достигаться специальными занятиями и семинариумами, не деформирующими фундаментальное богословское образование? Что должна ставить во главу угла высшая богословская школа: научное богословское образование или удовлетворение практической потребности в тех или иных узких специалистах[464]?

Еще одним камнем преткновения на заседаниях V отдела Предсоборного Присутствия стал вопрос о методологии научно-богословских исследований, причем и применительно к богословию в целом, как особой области науки, и при обсуждении внутрибогословской специализации. Могут ли разноситься по разным отделениям сравнительное богословие и история западных исповеданий, метафизика и история философии и др., исходя из принципа деления на систематические и исторические методы исследования[465]? На обсуждение методических проблем выводил и вопрос о названиях некоторых дисциплин. Наиболее ярким примером была патристика, имевшая на своем научно-учебном пути еще три названия: историческое учение об отцах Церкви, патрология и история древней христианской литературы. Какое из них точнее отражало суть предмета, как это должно было сказаться на принципах преподавания и методах исследований?

Отчасти примкнул к обсуждению проблем методологии и вопрос о небогословских науках в духовных академиях. Н. Н. Глубоковский сформулировал утверждение, новое в сравнении с традиционными рассуждениями о педагогической направленности этих дисциплин. Он настаивал на том, что полезны и даже необходимы богословские научные исследования в небогословских науках. Это обогатит и богословие, дав новые методы, и гуманитарные науки, высветив иной – богословский – подход, открыв новые перспективы в решении конкретных исследовательских проблем[466].

Наконец, серьезную дискуссию вызвало обсуждение выпускного сочинения. Все проекты 1905 г. подчеркивали его важность: и как венца высшего образования – возможности применить все полученные знания и умения, и как первой научной работы – возможности сделать вклад в отечественное богословие. Но для реализации этих возможностей следовало наилучшим образом организовать процесс написания выпускной диссертации. Как ни странно, критики было гораздо больше, чем положительных предложений. Совет КазДА предлагал увеличить срок написания выпускного сочинения до полутора лет, остальные Советы – максимально освободить для этого выпускной курс (наиболее радикально МДА – только спецкурс по предмету специализации). И готовить студентов к сознательному написанию этого сочинения всей предыдущей специализацией. В обоих проектах СПбДА специальные занятия последних двух курсов в широком смысле были ориентированы на подготовку к написанию выпускной работы.

Участники дискуссий согласились, в конце концов, сохранить и традиционную академическую форму работы – семестровые сочинения, но с условием сокращения их числа (до двух в год), более серьезных научных требований и ориентации на выпускную кандидатскую диссертацию. Предлагалось построить возрастающую систему самостоятельных работ: от простых сочинений на 1‑2‑м курсах, «одной или нескольких научных работ на избранные… темы по своей специальности» на 3‑м курсе, до серьезной выпускной диссертации на 4‑м курсе. Не прошли даром указы высшей церковной власти и многолетние размышления самих преподавателей о разумности предлагаемых студентам тем. Все проекты настаивали на серьезном обсуждении тем – не только кандидатских диссертаций, но и семестровых сочинений – всем Советом академии, а лучше и с привлечением всей преподавательской корпорации. При этом предлагалось проводить анализ результатов прошлых лет и, на основании этого, вносить в темы коррективы[467].

Следует отметить, что обсуждение проектов на Предсоборном Присутствии, при всей его активности и определенной результативности, привело и к некоторой растерянности. Не удалось прийти к общим принципам структуры учебного плана, определить соотношение общеобязательного ядра и специализации, времени начала и формы специализации. Общий вариант учебного плана попытались составить механически – путем голосования за каждый предмет – но стало ясно, что таким образом терялось главное: концептуальность каждого проекта. Новые идеи, высказанные в проектах – гибкость академического курса, постепенность в специализации и преемство ее этапов, специальные курсы и семинары, специфика постановки небогословских наук в высшей богословской школе – постепенно затерялись в обсуждении[468]. Были потеряны идеи о более активном участии студента в построении своего образования, системе выбора, большей самостоятельности каждой академии во введении новых предметов, специальных курсов и кафедр, в составлении учебных планов. Всеми авторами проектов и участниками обсуждений разделялись только две главные идеи, направленные на активизацию научной подготовки студентов академий:

1) введение практических занятий, с изучением источников, классических исследований и методов, обсуждением самостоятельных докладов и научных работ;

2) построение системы научного руководства, как на старших, так и на младших курсах[469] – лишь это определяло преемство научного опыта и постоянную коррекцию первых научных шагов молодых богословов.

В работе Комиссии 1909 г. ситуация была более определенной. Во-первых, в вопросах, связанных с научной подготовкой студентов, четко определились «болевые точки». Во-вторых, по этим вопросам были сформулированы два оппонирующих друг другу мнения, к которым, в результате дискуссии, примкнули все члены Комиссии[470]. Первое высказывала подкомиссия в составе профессоров духовных академий (а в состав Комиссии было включено по одному профессору от каждой академии) и согласного с ними архиепископа Арсения (Стадницкого); второе – архиепископы Антоний (Храповицкий) и Сергий (Страгород ский). Наиболее активно обсуждалось пять вопросов, так или иначе связанных с научной подготовкой:

1) соотношение в духовных академиях научно-богословской и педагогической подготовки;

2) учебный план как путь научной подготовки студентов-богословов;

3) практические занятия как элемент научной подготовки;

4) методология богословия как науки и предмета изучения;

5) участие студентов в формировании своего образования. Первый вопрос был традиционным: его обсуждали при разработке Уставов 1869 и 1884 г., в дискуссиях 1905–1906 гг., но ни в одном из обсуждений его участники не приходили к единому решению. По мнению профессоров, научно-богословская подготовка должна быть доминирующей задачей духовных академий и определять в целом учебный план и весь учебный процесс. Но действительность такова, что бóльшая часть выпускников связывает свое будущее с преподаванием в духовной школе, причем по традиции не только богословских предметов, но и всех остальных. Поэтому невнимание к педагогической подготовке студентов поставит их в очень тяжелое положение в дальнейшей духовно-учебной деятельности, что не позволит полноценно заниматься и научно-богословскими исследованиями. Поэтому и педагогическую задачу следует учитывать как с точки зрения содержания учебного плана, так и с точки зрения методологии преподавания. Архиепископы Антоний (Храповицкий) и Сергий (Страгородский) сформулировали свою позицию более жестко. Они считали серьезным недостатком всей предыдущей истории академий умаление их научно-богословского значения из-за повышенного внимания к подготовке педагогических кадров[471]. Причем оба предыдущих Устава – 1869 и 1884 гг., – несмотря на разницу в их учебных концепциях, считались преосвященными неудачными по одной причине – примате педагогической задачи. Преосвященные Антоний и Сергий были уверены, что, имея хорошее научное богословское образование, выпускник академии будет в состоянии самостоятельно подготовиться к преподаванию того или иного небогословского предмета.

Как ни оценивать это утверждение, оно вновь ставит два принципиальных вопроса, неоднократно обсуждаемых. Первый: особые место и роль богословия в системе наук позволяют опираться на него при изучении гуманитарных областей науки. И второй: научное познание, то есть получение нового знания, является стержнем и смыслом знания в целом. Поэтому научное познание с его принципами и методологией возможно самостоятельно спроецировать на преподавание, а обратное – невозможно.

Второй вопрос – об учебном плане подготовки ученого-богослова – дал три направления обсуждений: специализация как определенный путь научной подготовки; роль и значение в научной подготовке студента-богослова небогословских предметов; иерархия предметов как элемент специализации. И по этим вопросам были предложены две учебные концепции. Интересно, что цель этих концепций была единой – основательное богословское образование, готовящее выпускников академий к научной работе, но достижение цели представляло противоположные друг другу варианты. Профессоры академий и солидарный с ними архиепископ Арсений (Стадницкий) дружно настаивали на необходимости специализации – двухэтапной: отделенской на двух младших курсах и групповой на двух старших. При этом они опирались в той или иной степени на аргументы проектов и дискуссий 1905–1906 гг. Преосвященные Антоний и Сергий, напротив, предлагали единый для всех студентов учебный курс. Они отметили главное достоинство такого плана: целостность, формирующая четкое и правильно выстроенное научно-богословское мировоззрение. «Возрождение богословских наук у нас возможно только на почве их соединения в едином цикле…»[472] В богословской же специализации неизбежно присутствует раздробление богословия и, соответственно, искажение богословского видения.

Оппонирующие точки зрения были высказаны и по второму направлению: определению места и значения небогословских предметов в научно-богословской подготовке. Большая часть Комиссии считала их присутствие в академиях не просто терпимым злом, но помощью в освоении богословской науки в целом и ее методологии в частности. Без гуманитарных наук, приносящих богословию и фактологический материал, и определенные научные результаты, и методы, научное богословское образование невозможно. Но архиепископ Антоний высказал радикальное неприятие всего, что выходит за рамки богословия: он допускал лишь русскую литературу (для сведений о русском обществе) и философию (для тренировки ума). Отчасти его поддержал архиепископ Сергий, предложивший для общеобразовательных наук оставить лишь три кафедры: историю философии – в «дань почтенным традициям нашей духовной школы», еврейский язык и классические языки со сравнительным языкознанием[473]. Общая эрудиция необходима богослову – с этим соглашались оба архиерея. Но так как все университетские факультеты невозможно вместить в одну духовную академию, преподавание небогословских наук неизбежно будет фрагментарным и элементарным, а следовательно, научному образованию принесет не пользу, а вред.

Единственным утверждением, в котором все члены Комиссии 19 09 г. были единодушны, – необходимость иерархии в изучаемых дисциплинах и обоснования при составлении общеобязательного курса. Обоснование было предложено архиепископом Сергием. Православные академии должны готовить ученых – самостоятельных мыслителей, лишь тогда будет преодолена рабская зависимость от инославных влияний. А для этого студенты должны работать не только с чужими системами и исследованиями, но непосредственно с источниками – Священным Писанием и Священным Преданием, прежде всего с творениями отцов и учителей Церкви и церковными канонами. Следовательно, в основу образования должны быть положены изучение Священного Писания Ветхого и Нового Заветов, патристики и церковного права. Эти предметы должны быть не только общеобязательны, но и иметь существенное преимущество в часах и кафедрах[474]. Предлагалось коренным образом изменить и саму систему преподавания этих предметов в академиях, превратив ее в научно-исследовательскую. Что касается остальных богословских дисциплин, то к ним предлагалось применить дифференцированный подход. Одни из них должны сохранить самостоятельное существование, но с меньшим числом часов и кафедр в сравнении с основными науками. Другие дисциплины, необоснованно выделенные в самостоятельные кафедры, следует упразднить, возвратив в лоно материнских предметов. Так, к общеобязательным богословским предметам архиепископ Сергий предлагал отнести основное богословие, историю Вселенской Церкви до отпадения Рима, историю Русской Церкви, а также пастырское богословие с аскетикой и гомилетику. Именно эта система богословского знания должна была, с его точки зрения, определять характер всего преподавания и мотивы, формирующие личность будущего ученого-богослова и пастыря[475]. Хотя речь шла только о количестве учебных часов, выделяемых на тот или иной предмет, тем не менее и это было важно, ибо преодолевалось традиционное равенство всех предметов учебного плана, затемняющее направленность образования.

Бурные дискуссии вызвало обсуждение новой формы занятий – практических. Практики духовного образования твердо стояли за введение системы семинаров как по базовым, так и по специальным курсам. На первых должны отрабатываться элементарные научные приемы и методы, анализ источников, работа с научной литературой, на вторых – более серьезные, сопряженные с проведением самостоятельных исследований. Без таких занятий, с точки зрения профессоров, невозможно было подготовить полноценного ученого. Отсутствие таких занятий не побуждает преподавателей анализировать и обобщать свой личный исследовательский опыт для обсуждения и передачи студентам. То, что высшее богословское образование в России долгие годы ориентировалось исключительно на лекционную систему, тормозило развитие богословской науки. Научный опыт если и передавался, то на личном уровне, это не превращалось в систему, в школу научного мастерства. Семинары предоставили бы возможность обсуждать со студентами последние научные достижения, включая через это будущих исследователей в живой научный процесс. Но так как с идеей семинаров однозначно ассоциировались самостоятельные занятия студентов в виде кружков, архиепископы Антоний, Сергий и присоединившийся к ним в этом вопросе архиепископ Димитрий выступили против этой идеи. Преосвященные, как это ни парадоксально, не видели в семинарских занятиях серьезной поддержки научному образованию, но, напротив, обличали вольность, фрагментарность и примитивность обсуждаемых тем. Сомневались они и в полезности введения в учебный процесс современных научных исследований: школа должна учить на наиболее значимых и устойчивых примерах, проверенных и засвидетельствованных православной богословской наукой[476].

В связи с обсуждением идеи семинаров как возможности систематизировать и передавать научный опыт вновь была сформулирована одна из главных проблем русского богословия – слабая разработка методологического аспекта. В дискуссии определилось противостояние двух точек зрения на разработку богословской методологии. Большинство членов Комиссии, согласные с проектом внутренней богословской специализации, предлагали использовать связь определенных областей богословия с другими науками. Это давало возможность формировать, например, церковно-исторические методы исследования, взяв за основу принципиальные положения методологии исторической науки; а в исследованиях памятников церковной словесности применять, с соответствующей переработкой, филологические научно-исследовательские методы. Их оппоненты, прежде всего архиепископы Антоний (Храповицкий) и Сергий (Страгородский), считали, что специфика богословия как науки не позволяет обращаться к методологии других наук, но требует полной самостоятельности. Решение всех научных и методологических проблем необходимо искать именно в богословской области, в ее неделимом единстве[477].

Члены Комиссии 1909 г. обсудили и уточнили идею, высказанную в 1906 г., – участие студента в формировании своего образования. По мнению большинства, определенная свобода в выборе тех или иных курсов у студента должна быть, ибо это тоже способствует формированию ученого. Но, во-первых, эта свобода не должна упразднять систему, определяемую целями и задачами школы. Во-вторых, степень этой свободы должна соответствовать возрастающей самостоятельности мышления и развивающимся научным интересам. Наконец, выбор должен курироваться научным руководителем – преподавателем-специалистом. Но архиепископы Антоний и Сергий высказали сомнение в полезности для студентов даже ограниченного выбора. Школа есть школа – она должна сама сформировать оптимальный учебный путь для подготовки ученого-богослова и вести по этому пути каждого, кто хочет получить высшее богословское образование. Студенты же приходят учиться и нуждаются, чтобы их стремления и интересы получили ясную форму, систематически сложившуюся под твердым контролем и неослабным вниманием данной школы.

Таким образом, Комиссия 1909 г. наметила два пути развития высшего богословского образования:

1) углубление научной специализации, развитие активности и самостоятельности студентов с использованием результатов и методов других областей науки;

2) сохранение целостности и единства учебного курса с акцентом на самостоятельность богословия как области науки, развиваемой «на церковном, строго православном основании».

Официальным результатом работы Комиссии было два проекта: основной, подписанный большинством, и проект архиепископов Антония и Сергия[478]. Синод при окончательной редакции проекта соединил оба варианта, потеряв при этом наиболее яркие идеи, определяющие специфику каждого проекта. Произошло то механическое «усреднение», опасность которого почувствовали участники Предсоборного Присутствия и которое не могло быть успешным. Идея богословской специализации, принципиально важная для большинства членов Комиссии 1909 г., была очень ослаблена. Состав предметов в группах (вариант 1910 г. предлагал для выбора шесть групп) был незначителен по сравнению с общеобязательным курсом, включал небогословские или «неглавные» богословские науки[479]. Некоторые группы были разнородны по составу предметов, что вовсе лишало их принципа специализации. Так, например, история русского раскола и сектантства была соединена с историей западных исповеданий, причем оба предмета возлагались на одного преподавателя. Идея постепенной богословской специализации была отвергнута. Общеобязательный курс был массивен (14 предметов) и неизбежно вел к многопредметности[480]. Были введены практические за нятия, но для всего курса и по всем преподаваемым предметам (из пяти положенных часов три полагалось на лекции и два – на практические занятия). Эти занятия были определенным совершенствованием традиционного духовно-академического процесса, но при такой постановке вряд ли можно было надеяться на освоение научных методов и вовлечение в исследовательский процесс одновременно 50–70 студентов[481]. Обсуждение методологических проблем никак не проявилось в окончательном варианте Устава: лишь к педагогике была добавлена «дидактика с методологией наук, преподаваемых в духовно-учебных заведениях». О методологии научного богословия в комментариях к Уставу ничего не говорилось.

Синод не был удовлетворен полученным вариантом, поэтому решил, утвердив Устав в воспитательной и организационной частях, учебно-научную оставить в статусе проекта и ввести на год в виде опыта.

Следующая Комиссия 1911 г.[482], дорабатывающая проект в учебно-научной части, выделила три основные проблемы, которые проекту не удалось решить: многопредметность, отсутствие четких принципов в разделении богословских предметов на обязательные и необязательные, обремененность воспитанников академий нововведенными семинарами. Но в результате, пытаясь решить первые две проблемы, Комиссия отнесла к общеобязательным еще три богословских предмета (всего стало 17), что еще более перегрузило учебные планы[483]. Предметы специализации были переформированы в четыре группы[484]. Для решения третьей задачи члены Комиссии 1910 г. подвергли анализу годовой опыт практических занятий. Была отмечена несомненная польза от практических занятий: «приближение студентов к основам науки», «ученое любопытство», возбуждаемое чтением рефератов, ответственность, возлагаемая на каждого студента. Можно было надеяться, что именно практические занятия будут той живой струей, «которая может смыть средневековую схоластику, тяжелым бременем давящую нашу богословскую науку доселе»[485]. Но перегруженность студентов не позволяла эффективно готовиться к занятиям, а преподавателю было трудно работать с целым курсом. Члены Комиссии постарались указать, как должны готовиться студенты к практическим занятиям и на что может употребить эти занятия преподаватель. Однако сформулированные в результате обсуждений комментарии повторяли уже много раз высказанные ранее пожелания об изучении источников науки и учебных пособий, разборе важнейших сочинений из литературы предмета, знакомстве с учебниками и учебными пособиями семинарского курса и т. д. По кафедре пастырского богословия и гомилетики, кроме изучения важнейших патрологических и гомилетических произведений, студенты должны были заниматься практическим проповедованием, упражняться в произнесении заранее приготовленных проповедей «на память» и экспромтом, а преподаватели – разбирать эти проповеди и давать советы. Такой порядок был возвратом к системе митрополита Платона (Левшина), хотя, конечно, небесполезной.

Проект 1910–1911 гг. вызывал общее недовольство и критиковался, хотя и имел некоторые сдвиги в научной подготовке студентов академий. Идея иерархии предметов внутри самого основного богословского ядра лишь отчасти вошла в окончательный вариант Устава: Священное Писание и патрология получили двойное преимущество в часах (предложения членов Комиссии 1909 г. были более радикальными), все остальные науки были равны по количеству часов и отчетности. Группы специализации имели определенную направленность, в которой можно видеть самостоятельную ценность для высшего богословия, а не для подготовки преподавателей семинарий. Но идея, прозвучавшая в заседаниях Комиссии 1909 г., – специального изучения основных богословских наук – в окончательном варианте отсутствовала. Группы, включая лишь предметы, не вошедшие в число общеобязательных, не охватывали, таким образом, основных богословских наук: догматики, церковной истории, литургики, пастырского богословия и пр., и не давали возможности углубиться в одну из них. Кроме того, для углубления в богословие групповые предметы занимали неподходящее место в учебных планах: они изучались на первом и втором курсе, то есть тогда, когда студенты лишь приступали к серьезному, академическому, изучению основных богословских наук. Выбор группы предоставлялся только что поступившему в академию семинаристу, мало представлявшему изучение богословия на высшем уровне. Неудобен был и годичный отрыв начала научной специализации (т. е. написания выпускного курсового сочинения) от изучения групповых предметов. Таким образом, вся ответственность и тяжесть научной специализации выпускника академии по-прежнему падала на выпускное сочинение. Идеи научной специализации на старших курсах, постепенного сосредоточения внимания и занятий на определенной богословской науке, области, вопросе, звучащие и в 1905–1906 гг., и на заседаниях Комиссии 1909 г., так и не получили закрепления.

Был заметен интерес студентов к практическим занятиям. Преподаватели старались вырабатывать конкретные формы, набираясь опыта по ходу дела. Однако этими занятиями не достигалась во всей полноте поставленная цель. Занимаясь одновременно с целым курсом, преподаватель мог уделить каждому студенту так мало времени, что практические занятия походили на лекции. Как показал опыт, аудитория на практических занятиях не должна превышать 20–30 человек, иначе они перестают быть эффективными. К тому же трудно было требовать от студентов, перегруженных практическими занятиями по всем предметам, активного участия и добросовестной подготовки к ним. Увеличение же аудиторных часов сократило количество свободного времени студентов, которое они использовали ранее на чтение книг.

В 1917 г., при разработке проекта Нормального устава, «отталкивались» в основном от неудач Устава 1911 г. Учитывая его главный недостаток – отсутствие четкой концепции научного богословского образования, – было решено: при всех разногласиях и дискуссиях идти путем не усреднения, а синтеза, не теряя главных идей. Итоговый проект нового Устава[486], составленный в процессе работы Комиссии профессоров 1917 г. и соборного Отдела о духовных академиях, представлял вариант такого синтеза. Он вбирал все лучшие идеи предыдущих проектов и мнений. Многопредметность предлагалось устранить уже традиционным способом: выделением общеобязательных наук, изучаемых всеми студентами, и формированием пяти специальных групп, для выбора (§ 120). Общеобязательный (базовый) курс строился по определенным принципам. В него включались следующие составляющие:

1) предметы, изучающие источники богословского ви́дения – Священное Писание Ветхого и Нового Заветов и патрология;

2) богословское образование в тесном смысле слова – апологетика, догматическое, сравнительное, нравственное богословие, история Древней Церкви, история Русской Церкви, церковное право;

3) необходимые орудия богословских исследований – история философии, еврейский, греческий и латинский языки;

4) педагогика как наука, тесно связанная с психологией и необходимая для большинства студентов, которым предстоит педагогическая деятельность на учебном или пастырском поприще;

5) один из новых языков (§ 122)[487].

Состав общеобязательного курса мало отличался от такового в Уставе 1910 г. и даже 1884 г., что грозило прежней многопредметностью. Но, сознавая эту опасность, составители проекта не сочли возможным умалять фундаментальное богословское образование. Для облегчения планировалось более продуманное согласование самих курсов и их частей. Опасность была, как и в любом теоретическом построении, но, как и при составлении Устава, при его введении надеялись использовать опыт прошлого и перенести акцент на специализацию. Система спецкурсов, семинаров разного уровня, а также непосредственное научное руководство каждого студента преподавателем давала основание надеяться на осуществление желаемого.

Для специализации выделялось пять групп: 1) библейская; 2) богословско-философская; 3) церковно-историческая, с разделением на историю Древней Церкви и историю Русской Церкви; 4) словесность и язык в историческом развитии; 5) церковно-практическая[488]. Для КазДА предполагалась еще шестая группа, для специального изучения мухамеданства и буддо-ламаизма (две подгруппы), а также языка и быта тех населяющих Россию народов, которые исповедуют эти религии (§ 124, 125). Новизна состояла в том, что в группы включались и общеобязательные предметы, то есть в виде общих курсов они изучались всеми студентами, а в виде специальных курсов, в которых углубленно излагались конкретные разделы и вопросы, – частью студентов. Это должно было дать возможность слушателям проследить научный метод работы профессора.

Предметы каждой группы были внутренне связаны друг с другом. Некоторые науки включались в состав двух групп (библейское богосло вие – в библейскую и богословско-философскую группы; церковная археология, история христианского искусства, историческая литургика, история старообрядчества – в церковно-историческую и церковно-практическую группы). С одной стороны, они были сочтены необходимыми для формирования специалистов разного профиля. С другой стороны, была надежда – и в заседаниях отдела она высказывалась неоднократно, – что такой «двойной» подход позволит самим преподавателям-специалистам при составлении курсов лекций и руководстве студентами более четко и полноценно осмыслить преподаваемую науку, выработать подходы и методы ее изучения. Специализация должна была определять и сам характер преподавания групповых предметов, причем по ним должны были читаться и общие курсы, и специальные. Но состав групп формировался очень тяжело, с бурными дискуссиями и многократным внесением изменений. В каждой группе (кроме библейской) выделялось несколько направлений, требующих особого внимания. Основные сомнения вызывала последняя – церковно-практическая – группа. Развитие богословских наук не позволяло готовить специалиста по каноническому праву, церковной археологии и литургике в одном лице, да еще ориентированного на творческое развитие пастырского богословия. Но и специалист по догматическому богословию, патрологии и религиозной философии в одном лице мог упустить специфику каждого направления. Следовательно, надо было выделять специальности внутри группы, определяя их специальными курсами, занятиями студентов под руководством преподавателя-специалиста, написанием самостоятельных работ, темами кандидатского и магистерского исследования.

Таким образом, в проекте впервые была проведена идея, в которой совмещались положительные стороны Уставов 1869 и 1884 гг. – специальное углубленное изучение основных богословских направлений и полнота фундаментального богословского образования. Такое сочетание, при соответствующей постановке общих и специальных курсов, должно было способствовать правильному научно-богословскому росту. На младших курсах предполагалось формировать богословский кругозор и мышление, давать понятие о структуре научного богословия и достаточно широкие богословские знания, учить работать с основными источниками. Специальное, углубленное изучение основных и дополнительных предметов на старших курсах и самостоятельная работа под руководством преподавателя должны были готовить специалистов, владеющих методологией и орудиями богословского исследования, умеющих самостоятельно анализировать, обобщать и систематизировать результаты научно-богословского исследования, делать выводы, оценивать место и значение конкретного исследования в контексте современной богословской науки и вводить полученные результаты в этот контекст. Но неизбежная дифференциация внутри группы ставила вопрос об осмыслении принципов специализации на новом уровне и доработке заявленной системы. Специализация последней группы – церковно-практической – кроме «полицентричности» вызывала еще одно сомнение. Церковно-практическое богословие – направление новое и специфическое, требующее разработки специальных методов, то есть, особых усилий. Насколько эти особые усилия позволят полноценно развивать другие науки отделения: каноническое право, литургику и церковную археологию?

Особо было отмечено то, что единство учебных планов сохранялось лишь в общих и существенных чертах, закрепляя главные принципы научного богословского образования. Право детальной разработки с приспособлением к местным условиям предоставлялось каждой академии с учетом их исторически сложившегося типа[489].

Проект Нормального устава 1917 г. учитывал позитивный и негативный опыт практических занятий, связывая их с групповыми занятиями по общим курсам и по спецкурсам (§ 121). В связи с общими курсами студенты должны были знакомиться на практических занятиях с ученой и учебной литературой с целью выработки навыка к чтению и усвоению серьезных книг, умения разбираться в методах и тенденциях крупных научных исследований. В связи со специальными курсами практические занятия предполагали большую самодеятельность со стороны студентов: изучение и анализ источников, подготовку письменных и устных ответов на поставленные профессором вопросы[490].

Ежегодные и выпускные сочинения, как единственное средство к воспитанию самостоятельной работы, решили удержать; но, как требующие большого времени и сил, сократить их число (ежегодных сочинений с 9 до 6) и связать с практическими занятиями. Были высказаны даже предложения, каким образом это можно делать: 1) сочинения могут в виде докладов представляться, разбираться и защищаться на практических занятиях, давая основание для зачета; 2) отдельные со чинения, разбираемые на практических занятиях, могут быть связаны между собой и в результате давать всем студентам группы материал для зачета и экзамена; 3) ежегодные сочинения, при их расширении на практических занятиях, могут перерастать в выпускное сочинение.

Итогом обсуждений 1917 г. было общее мнение: академии должны служить Церкви прежде всего «разработкой и преподаванием богословской науки в связи с соприкосновенными отраслями знаний»[491]. Следует отметить, что в процессе обсуждений 1917–1918 гг. трижды вставал вопрос об альтернативных типах высшей богословской школы. В заседаниях академической Комиссии 1917 г. был поднят вопрос об учреждении богословских факультетов при университетах[492]. Был разработан проект богословских институтов, преобразованных из старших классов семинарий[493]. На Поместном Соборе обсуждался проект Высшей церковно-богословской школы монашеского типа[494]. Эти формы подразумевали свои научные достоинства. Но ни одна из этих форм не успела реализоваться до 1918 г., поэтому проверить их эффективность в подготовке научно-педагогических кадров и сравнить ее с подготовкой в духовных академиях в те годы не удалось.

Таким образом, научная составляющая образования студентов духовных академий имела непосредственное отношение к процессу на учной аттестации. Это был ее начальный и самый трудоемкий этап. Подготовка научно-педагогических кадров в области богословской науки была сопряжена как с обычными проблемами воспитания ученого-исследователя и преподавателя, так и со специфическими проблемами богословской науки, ее соотнесения с другими областями человеческого знания, методами гуманитарных исследований. Многофункциональность высшей духовной школы, обусловленная не только особенностями богословской науки, но и значением в Церкви, в духовно-учебной системе, казалось бы, нарушала привычную систему научной подготовки специалиста. Но эта же многофункциональность позволяла более ясно и значимо понять проблемы сложного процесса подготовки ученого-богослова и палитры проблем, которые ему предстояло решать. Научная аттестация этого ученого должна была свидетельствовать и об адекватном прохождении пути подготовки, и о готовности к решению этих проблем.

2.2. Специальная научно-педагогическая подготовка в духовных академиях

Попытки специальной подготовки научно-педагогических кадров в духовных академиях до 1884 г.

1814–1869 гг.

Согласно Уставу 1809–1814 гг., корпорации духовных академий состояли из профессоров и бакалавров. Последние замышлялись, по аналогии с адъюнкт-профессорами в университетах, как помощники основных преподавателей – профессоров. Бакалавры должны были «репетировать» студентов, разрабатывать и читать по поручению и под руководством своего профессора лекции по определенным разделам науки[495]. За этот стажерский период, пользуясь советами профессора и перенимая его опыт, молодой преподаватель должен был подготовиться к самостоятельной научно-педагогической деятельности. Кроме того, в этот период преподавательская нагрузка предполагалась меньше, чем у самостоятельного преподавателя, поэтому бакалавр должен был успеть сделать и научный задел, создать фундамент для дальнейших исследований.

Устав определил для преподавательской корпорации каждой духовной академии шесть профессоров – по числу классов преподаваемых наук – и двенадцать бакалавров[496]. Уже в теоретическом варианте такая диспропорция настораживала: богословский класс был не одним из прочих классов, а профильным, определявшим всю систему высшего духовного образования. То, что на этот класс полагался такой же набор преподавателей, как и на прочие классы, подразумевало большую нагрузку на преподавателей-богословов в сравнении с преподавателями других классов. Кроме того, даже в дореформенных духовных школах богословие было уже достаточно развитым курсом с определенными частями, каждая из которых требовала особой разработки[497]. Так что бакалавры богословского класса неизбежно должны были работать достаточно самостоятельно.

Действительность подтвердила ожидания: бакалаврам, по крайней мере богословского класса, сразу пришлось включиться в полноценную преподавательскую деятельность и соответствующие труды по составлению учебных программ, чтению лекций, выработке принципов и методов преподавания. Вскоре и все бакалавры превратились в самостоятельных преподавателей – с полнотой ответственности и нагрузки, без права на стажерский период. Отличие их от ординарных и экстраординарных профессоров состояло только в меньших окладах.

Таким образом, бакалавриат как школа специальной практической подготовки к самостоятельной преподавательской деятельности не удался. Поэтому деятельность бакалавров, процесс их научно-педагогического роста, связанные с этим проблемы и успехи будут рассмотрены в 2.3, посвященном повышению профессионального уровня преподавательского состава.

Отсутствие системы подготовки научно-педагогических кадров в академиях неоднократно критиковалось в период действия Устава 1814 г. В 1820‑х гг. митрополит Киевский Евгений (Болховитинов) настаивал на том, чтобы молодые преподаватели КДА читали лекции по имеющимся «классическим» книгам, несмотря на их недостатки, а все силы отдавали бы конкретным систематическим научным исследованиям: только получив личный научный опыт, они смогут разрабатывать серьезные учебные богословские системы[498].

В конце 1830‑х гг. епископ Чигиринский Иннокентий (Борисов) считал отсутствие специальной подготовки научно-педагогических кадров более серьезным недостатком, чем недостаток в хороших учебниках. Он предлагал учредить в академиях «запас собственных кандидатов на звание преподавателей», которые бы занимались повышением научного уровня, необходимого для преподавателя академии, «навыкали бы лучшему способу» преподавания и исполняли «разные ученые поручения»[499].

В начале разработки нового Устава духовных академий в 1858–1869 гг. вопрос о системе подготовки научно-педагогических кадров обсуждался очень активно. В 1858 г. в уже упомянутых выше отзывах столичных архиереев – митрополита Санкт-Петербургского Григория (Постникова) и митрополита Московского Филарета (Дроздова) – были выделены две задачи, связанные с подготовкой научно-педагогических кадров: образование компетентных преподавателей для академий и «ученых мужей». Первые, по мнению архиереев, могли совершенствоваться самостоятельно, в случае если их не будут перемещать с предмета на предмет. Святитель Филарет (Дроздов) настаивал на том, что наиболее эффективным средством специальной подготовки научно-педагогических кадров является повышение уровня самих молодых преподавателей, ибо попытки специальной подготовки на школьной скамье могут повредить базовому богословскому образованию. К тому же трудно предвидеть, какой областью богословия придется непосредственно заниматься выпускнику академии: надежнее, если свои специальные занятия он будет строить на полноценном научно-богословском фундаменте. Что касается ученых богословов, специально призванных разрабатывать новые научно-богословские вопросы, то они могли бы «образоваться из академических наставников», но этому препятствуют две проблемы. Монашествующих преподавателей «долго не держат при академиях», а перемещают, возвышая в статусе, по духовно-учебным местам. Семейные же преподаватели в силу материальной тягости должны заботиться о содержании семьи, и, с некоторыми, конечно, исключениями, «наука их остается на той степени, на какой застала их женитьба». Преосвященные связывали перспективы развития богословской науки с ученым монашеством и предлагали тех из них, которые «засвидетельствуют свою ревность в науке и духовной учености», оставлять навсегда при академиях, образуя из преподавательских корпораций ученые коллегии. Однако святитель Филарет считал этот вопрос весьма сложным и требующим «отдельного и неспешного рассмотрения»[500].

В 1860 г. вопрос о подготовке духовно-учебных кадров встал особенно остро. Поводом и основой служило обсуждение проекта, составленного в 1860–1862 гг. Комиссией под председательством архиепископа Димитрия (Муретова) и разосланного на отзыв епархиальным архиереям, духовным академиям и ректорам духовных семинарий.

В июне 1863 г. был составлен еще один проект преобразования духовных академий, в котором планировалось перенести в духовную шко лу традицию подготовки научно-педагогических кадров, выработанную российскими университетами и активно ими реализуемую в начале 1860‑х гг. Главным элементом этого проекта было требование давать степень магистра богословия выпускникам академий лишь после того, как этот выпускник пройдет стажировку за границей, то есть послушает там лекции по предмету, который готовится преподавать[501]. Но святитель Филарет (Дроздов) в письме к обер-прокурору графу Д. А. Толстому высказал сомнение в полезности заграничных командировок для всех выпускников духовных академий. По мнению святителя, такие поездки полезны для тех, кто «основательным и твердым знанием вооружен против лжеучений и сможет свое отечественное образование усилить «чрез соприкосновение с сферами иностранной учености» – «обходяй страны умножит хитрость (Сир. 34: 10)». При этом в качестве положительных примеров указываются протоиереи Иосиф Васильев, Евгений Попов и Иоанн Янышев (выпускники СПбДА и настоятели русских посольских церквей в Париже, Лондоне и Висбадене соответственно). Однако святитель предостерегает против увлечения такими командировками, ибо для тех, кто не утвержден «в знании и опытности», поездки могут стать небезопасными. К тому же поездка только тогда может быть эффективной, когда командированный ясно сознает ее необходимость и точно знает, чем именно он должен заниматься за границей[502].

В 1867 г., составляя мнения о желаемых изменениях в строе духовных академий, Конференции заявили о необходимости разработать особую систему подготовки для преподавателей академий. МДА и КДА предлагали лицам, избранным в бакалавры, давать оплачиваемый год для подготовки к кафедре, с представлением ими в конце года программы преподаваемой науки и прочтением двух пробных лекций. КазДА считала, что следует, по примеру университетов, оставлять лучших студентов на год «профессорскими стипендиатами». Обсуждалась членами духовно-академических корпораций и университетская идея – посылка стипендиатов, готовящихся к кафедрам, за границу. Однако Конференция МДА выразила критическое отношение к этой идее. Система заграничных командировок называлась «если не вредною, то решительно бесполезною для приготовления к академическому преподаванию», ибо 209 лучшим магистрам академии все «потребные сведения» легче приобрести из чтения иностранных книг, нежели слушанием лекций в иностранных университетах. При этом приводилось два аргумента: во-первых, выпускники духовных академий недостаточно владеют «разговорными» иностранными языками, во-вторых, сложности переездов, отсутствие внимания и контроля со стороны старших членов корпорации приведут к неизбежному «рассеянию внимания» в чужих местах[503].

Летом 1867 г. ректор МДА протоиерей Александр Горский обсуждал проблему предстоящей реформы духовных академий с обер-прокурором графом Д. А. Толстым. Соглашаясь с важностью приготовления наставников-ученых для самих академий, обер-прокурор соглашался и с предложением МДА: оставлять лучших магистров на «предварительное приготовление их среди домашних занятий». При этом добавил еще одну идею: готовить в разных академиях специалистов по разным наукам, чтобы в случае необходимости академии могли «меняться своими готовыми стипендиатами»[504].

1869–1884 гг.

Однако в дальнейшем идея «стипендиатов» была скорректирована. В официальном проекте нового Устава духовных академий, составленном в 1868 г., предлагалось учредить в духовных академиях «звание приват-доцентов», которое составит «постоянное естественное средство к замещению вакансий профессоров», то есть «рассадник профессоров»[505]. Введением института приват-доцентов авторы нового Устава попытались исправить серьезный и неоднократно обличаемый недостаток дореформенных академий: определение преподавателей академии «со школьной скамьи». Однако параграфы проекта 1868 г., посвященные приват-доцентам, не формировали системы целенаправленной подготовки к преподаванию, а представляли приват-доцента «дополнительным преподавателем», не имевшим штатной кафедры. То, что они не занимали штатной кафедры, давало надежду на то, что преподавательские труды не лягут на их плечи во всей полноте. В объяснительной же записке к проекту духовно-академического Устава на приват-доценту ру возлагались обе задачи: как специальная подготовка профессорско-преподавательских кадров под руководством опытных коллег, так и возможность дополнительной разработки и чтения специальных курсов по основным учебным дисциплинам.

По смыслу окончательного варианта Устава духовных академий 1869 г. приват-доценты не были штатными преподавателями, не занимали кафедры, но могли по собственному усмотрению избрать предмет своих чтений, по программе, утвержденной начальством академии. Аналогом бакалавров, в их реализации при Уставе 1814 г., Устав 1869 г. сделал доцентов. Приват-доценты же должны были стать в некотором смысле аналогом бакалавров по их замыслу, так и не реализовавшемуся. И их «нештатность», отсутствие кафедры, вольный выбор «предмета чтений» были направлены на то, чтобы предохранить их от превращения в самостоятельных преподавателей. Если к доцентам предъявлялось требование иметь магистерскую степень, то приват-доцентом могло стать лицо, не имевшее ученой степени магистра, но имевшее степень кандидата. Для допуска к чтению лекций надо было подготовить и защитить в присутствии профессоров и доцентов соответствующего отделения диссертацию pro venia legendi (на право чтения лекций), а также прочитать две пробные лекции по теме предполагаемого предмета преподавания[506]. За свой труд приват-доценты получали вознаграждение из особой, положенной на то суммы. В столичной академии эта общая сумма, положенная на содержание приват-доцентов, определялась 3000 руб. в год, во всех прочих академиях – 2000 руб.[507] Устав 1869 г., как указывалось выше, определял по штату 3000 руб. в год ординарному профессору, 2000 – экстраординарному, 1200 – доценту. По сравнению с этими окладами сумма, выделяемая на содержание приват-доцентов, была на удивление скудна.

Введение института приват-доцентов свидетельствовало о несомненном влиянии на Устав духовных академий 1869 г. принципов отечественного университетского образования. Тем не менее, нет оснований утверждать непосредственную зависимость этого положения от университетского Устава 1863 г. Введение института доцентуры и приват-доцентуры, с разной смысловой нагрузкой, намечалось еще графом С. С. Уваровым в 1810‑х гг., идея развивалась в проектах университет ских уставов конца 1820‑х – начала 1830‑х гг. Университетский Устав 1835 г. эту идею не закреплял в виде уставного положения, но в конце 1830‑х – начале 1840‑х гг. в университетах появились доценты, хотя и в незначительном количестве (иногда под названием «сторонние преподаватели», иногда под прямым названием «доценты»). Их назначением было чтение специальных курсов, не вошедших в основную университетскую программу. Так, указом Николая I 1839 г. в Дерптском университете было введено семь частных преподавателей «с правами адъюнктов и на их жаловании», университетскому совету дозволялось приглашать еще и сверхштатных преподавателей, имевших ученые степени. В 1842 г. институт доцентуры официально был введен в Устав Киевского университета святого Владимира (§ 34). В 1843 г. доцентуры с такой же целью – подготовки адъюнктов и «рассадника профессоров» – появились в других университетах: Санкт-Петербургском, Московском, Харьковском и Казанском[508]. При этом главным аргументом была успешность таких институтов в немецких университетах. В Уставе духовных академий 1869 г. были использованы и конкретные элементы этой системы, оговоренные в указе 1843 г.: требование представить диссертацию pro venia legendi для занятия должности приват-доцента, указание на доцентуру как на «рассадник для штатных адъюнктских и профессорских мест», рекомендация отправлять на стажировку за границу особо отличившихся «внештатников».

Кроме того, следует обратить внимание и на связь идеи приват-доцентуры с традицией европейских университетов, в частности немецких. Но в немецком варианте приват-доцентура была направлена более на привлечение специалистов к чтению дополнительных курсов, чем к подготовке профессорской смены. Об этом свидетельствуют определенные требования, предъявляемые к ученой степени приват-доцента (лиценциат или доктор богословия) и к опыту его научных занятий (не менее трех лет по окончании университета)[509].

Попытки использовать приват-доцентов для углубленного чтения отдельных разделов наук академиями предпринимались, но не очень часто. Наиболее активно действовала СПбДА, получившая наибольшую «приват-доцентскую» сумму. Уже через год после преобразования, в начале 1870/71 уч. г., в СПбДА была учреждена приват-доцентура при кафедре древней церковной истории – по истории Византии. Разработка церковной истории Византии составляла непосредственную обязанность православного богословия, русская богословская наука ожидала от этого предмета значительных открытий, поэтому учреждение для его разработки особого преподавателя было вполне обоснованно. В качестве приват-доцента был приглашен выпускник СПбДА 1869 г. иеромонах Герасим (Яред), сириец по происхождению[510]. Иеромонах Герасим, как и большая часть последнего предреформенного выпуска, по окончании академии не успел представить выпускное сочинение и был определен на должность наставника в столичную семинарию. О. Герасим представил диссертацию pro venia legendi на тему «О составных частях государственного строя Византийской империи», прочел две пробные лекции – «О царствовании Юстиниана» и «О политических принципах иконоборческой партии» – и в качестве приват-доцента вошел в коллектив академических профессоров. Чтение лекций по византийской истории содействовало собственным научным занятиям о. Герасима. Результатом шести лет его преподавания стали, во-первых, курс лекций по истории Византии, во-вторых, магистерская диссертация «Отзывы о святом Фотии, Патриархе Константинопольском, его современников, в связи с историей политических партий Византийской империи», представленная в Совет СПбДА в 1872 г. Согласно правилам Устава духовных академий 1814 г., который распространялся на всех выпускников 1869–1870 гг., о. Герасим был удостоен в 1874 г. искомой степени магистра без публичной защиты, по положительным отзывам оппонентов. Диссертация была напечатана в том же году[511]. В 1876 г., когда о. Герасим был удостоен сана архимандрита и назначен ректором Псковской ДС, приват-доцентура по истории Византии прекратила свое существование.

В начале 1871/72 уч. г. в СПбДА было открыто еще три приват-доцентуры: по антропологии при кафедре логики и психологии, по цер ковной статистике и географии при кафедре новой церковной истории, по педагогике и дидактике при кафедре нравственного богословия и педагогики. На все эти приват-доцентуры были приглашены выпускники СПбДА 1871 г.: Ф. Ф. Гусев, А. А. Автономов, С. А. Соллертинский соответственно. Судьба этих приват-доцентур была различна. Ф. Ф. Гусев через полгода перешел в КДА, через год и А. А. Автономов оставил академию – с их уходом упразднились и приват-доцентуры. Наиболее долговечной и успешной оказалась приват-доцентура по педагогике и дидактике. Так как эти предметы были соединены новым Уставом с нравственным богословием, а нравственное богословие в СПбДА читал ректор протоиерей Иоанн Янышев, ему обязательно нужен был помощник. Кроме преподавательской помощи ректору в этом случае были исполнены обе задачи, возлагаемые на приват-доцентуру. В 1883 г. С. А. Соллертинский защитил магистерскую диссертацию по преподаваемому предмету – дидактике[512] и в дальнейшем занимался разработкой своего предмета; после ухода протоиерея Иоанна из академии стал ведущим преподавателем по кафедре[513].

В начале 1875/76 уч. г. в СПбДА была учреждена еще одна приват-доцентура – при кафедре истории Русской Церкви, по истории Русской Церкви в синодальный период. На нее был приглашен выпускник академии того же года Е. М. Прилежаев. Эта приват-доцентура оказалась довольно долговечной и плодотворной: она действовала вплоть до введения нового Устава 1884 г., а Е. М. Прилежаев написал ряд научных статей по истории русского духовного просвещения и другим церковно-историческим вопросам, преимущественно XVIII в.[514] Однако магистерской диссертации он так и не защитил и оставил академию после введения нового Устава.

Наконец, уже в конце действия Устава 1869 г., в 1881 г. Совет СПбДА учредил приват-доцентуру по истории Славянских Церквей при кафедре новой церковной истории. С одной стороны, Совет академии давно собирался начать специальную разработку истории Славянских Церквей, что было естественно для русского богословия. С другой стороны, в 1880 г. СПбДА окончил энтузиаст изучения славистики – И. С. Пальмов, успешно защитивший в 1881 г. магистерскую диссертацию по гуситскому движению[515]. Подготовку И. С. Пальмова к серьезной научной и преподавательской деятельности решили провести, использовав все возможности, предоставленные Уставом 1869 г. В 1882 г. он был командирован за границу для изучения письменных и материальных памятников славянских народов. Научная командировка И. С. Пальмова продолжалась два года, он посетил Австрийскую Галицию, Львов, Перемышль, Прагу, Белград, Карловцы, Загреб, Вену, а также Царьград, Афон, Солунь, Афины, о. Патмос. Приват-доцентура, таким образом, была фиктивна, но отчеты И. С. Пальмова, регулярно посылаемые в Совет академии, представляли собой вполне солидные материалы к научным исследованиям[516]. Возвращение путешественника из-за границы совпало с принятием нового Устава 1884 г., и Совет СПбДА с разрешения Святейшего Синода учредил временную кафедру истории Славянских Церквей, получившую в 1887 г. статус постоянной[517]. И. С. Пальмов, занявший эту кафедру, сумел начать развитие славистики в академиях. В дальнейшем он стал одним из ведущих историков-славистов, хотя с некоторыми его научными идеями и выводами были согласны не все специалисты[518].

Таким образом, СПбДА постаралась использовать приват-доцентуру для оставления при академии талантливых выпускников, развивая при этом те или иные разделы богословской науки, еще не получившие статус самостоятельных. И хотя в систему это не превратилось и в столичной академии, отдельные успешные случаи свидетельствовали о перспективности этого пути. В других академиях возможность оставлять приват-доцентов для разработки специальных разделов базовых курсов использовалась реже. Так, например, МДА в начале 1877/78 уч. г. учредила приват-доцентуру по церковной истории Византии при кафедре древней истории, пригласив на нее своего выпускника 1876 г., преподавателя Подольской ДС И. И. Соколова[519]. Интересно, что, несмотря на преподавательскую специализацию, И. И. Соколов защитил в 1880 г. магистерскую диссертацию, мало связанную с византийской историей: по отношениям протестантизма к России[520].

КДА осенью 1874 г. учредила приват-доцентуру по истории Западно-Русской Церкви, оставив на ней выпускника церковно-историчес кого отделения Стефана Голубева, только что окончившего академию[521]. Этот случай полностью отвечал уставным положениям о приват-доцентах. С. Т. Голубев, усердно занимавшийся историей юго-западного края начиная со 2‑го курса, представил первое научное сочинение в виде семестрового сочинения «Описание и истолкование дворянских гербов в произведениях южнорусских писателей XVI–XVII столетий»[522]. Его кандидатское сочинение «Петр Могила и Исайя Копинский», написанное на основе старопечатных книг, также было удостоено публикации в московском журнале и особой похвалы архиепископа Макария (Булгакова), проводившего в то время ревизию КДА[523]. С. Т. Голубев сам подал при окончании курса прошение об оставлении в качестве приват-доцента для научной разработки «истории местного юго-западного края»[524]. При этом в качестве диссертации pro venia legendi Совет согласился принять от С. Т. Голубева его опубликованное кандидатское сочинение, но при условии защиты перед церковно-историческим отделением[525].

Этот случай не был в КДА единичным. Так, уже к моменту оставления С. Т. Голубева в КДА было два внештатных приват-доцента: И. Лисицын при кафедре латинского языка и его словесности с вознаграждением 600 руб., А. Солнцев – при кафедре словесности с вознаграждением 500 руб.[526] Скудное содержание восполнялось надеждой этих выпускников доработать, находясь при академии, свои магистерские диссертации. Но их надежды не оправдались: ни один из этих приват-доцентов магистерской работы не защитил.

КазДА за все время действия Устава 1869 г. лишь дважды предпринимала попытку оставить выпускника академии в качестве приват-доцента при кафедре, имевшей штатного преподавателя. При этом первая попытка оказалась неудачной. В 1880 г. Совет академии принял решение об учреждении приват-доцентуры при кафедре теории словесности и истории русской литературы для выпускника академии В. В. Плотникова, который уже был автором рукописных и печатных трудов по христи анской филологии[527]. Но сам кандидат отказался, захотев отправиться в Японскую духовную миссию. В. В. Плотников в миссию не отправился, так как служение в ней требовало обязательного монашеского пострига, но дело о приват-доцентуре более не возобновлялось[528].

В 1882 г. Совет КазДА оставил в качестве приват-доцента при кафедре церковной археологии и литургики выпускника того же года А. А. Дмитриевского. Кафедру в это время занимал Н. Ф. Красносельцев, А. А. Дмитриевский писал у него кандидатское и магистерское сочинения, и учитель очень высоко ценил не только способности и усердие своего студента, но и его особый интерес к исторической литургике. По мнению Н. Ф. Красносельцева, поддержанному Советом КазДА, приват-доцентура при этой «двойной» кафедре была крайне нужна, ибо заниматься плодотворно и литургикой, требующей трудоемкой работы с многочисленными рукописными и старопечатными источниками, и церковной археологией, которая подразумевает изучение не только письменных, но и материальных источников, очень сложно. Сам Н. Ф. Красносельцев в эти годы занимался преимущественно церковной археологией, в 1881–1882 гг. осуществил научное путешествие за границу с целью изучения памятников христианской древности[529], и научную разработку исторической литургики представил А. А. Дмитриевскому[530]. Тем более в это время в Петербурге работала комиссия по разработке нового Устава духовных академий и была надежда на разделение кафедры на две самостоятельных. А. А. Дмитриевский с осени 1882 г. читал лекции по литургике, в декабре 1883 г. успешно защитил магистерскую диссертацию[531]. Эта приват-доцентура успешно действовала два года, вплоть до нового Устава духовных академий 1884 г., когда надежды на разделение кафедры не оправдались. А. А. Дмитриевский, не имея возможности занять профильную кафедру в родной академии, перешел доцентом по той же кафедре церковной археологии и литургики в КДА и впоследствии стал одним из самых знаменитых и плодотворных русских литургистов[532].

Была одна общая кампания по учреждению приват-доцентур во всех четырех академиях – при кафедрах древних языков. Архиепископ Макарий (Булгаков), проводивший в 1874–1875 гг. ревизию всех четырех духовных академий, в числе рекомендаций, представленных Свя тейшему Синоду, упомянул о желательном «усилении преподавания древних классических языков»[533]. Действительно, Устав 1869 г. сделал обязательным для каждого студента лишь один древний язык[534], и уровень «классического» образования стал падать. Обер-прокурор Святейшего Синода граф Д. А. Толстой – убежденный «классицист» – горячо поддержал преосвященного Макария. На протяжении 1877 г., согласно указанию Синода, Советы академий и Учебный комитет разрабатывали проекты принципиального усиления в академиях преподавания классических языков. Синод предложил и свою меру – специальной подготовки преподавателей по древним языкам: каждой академии избрать двух достаточно подготовленных выпускников и при первом удобном случае командировать их за границу[535]. В 1878 г. оба древних языка были сделаны обязательными для изучения каждым студентом. Но все преподаватели древних языков согласно заявили, что для усиления преподавания необходимо назначение приват-доцентов по их кафедрам, в помощь основным преподавателям. Дополнительные деньги (800 руб.) от Синода были выделены только столичной академии, остальным Советам самим предстояло найти выход[536]. Совет СПбДА избрал двух кандидатов – А. И. Садова (выпуск 1876 г.) и Я. Е. Смирнова (выпуск 1878 г.), для подготовки к преподаванию латинского и греческого языков соответственно, – и отправил их сперва в Санкт-Петербургский университет и Историко-Филологический институт, а затем за границу, в Германию (Берлин, Бонн, Лейпциг). При этом А. И. Садов еще летом 1877 г. был избран приват-доцентом, а Я. Е. Смирнов – по возвращении из командировки, в сентябре 1881 г.[537]

Советы МДА и КДА предпочли отправить в заграничную командировку, в Италию и Германию, не приват-доцентов, а штатных преподавателей языковых кафедр: экстраординарного профессора МДА по кафедре латинского языка и его словесности П. И. Цветкова, с июля 1878 по август 1879 г., и доцента КДА по той же кафедре Н. М. Дроздова, с сентября 1879 по сентябрь 1880 г.[538] Совету КазДА было не до отправления за границу кандидатов на «классические» кафедры, ибо были серьезные проблемы с кадрами. Совет перевел тех приват-доцентов, которые занимали штатные кафедры, но еще получали содержание из приват-доцентской суммы (В. В. Зефирова и Д. Н. Беликова), на штат-но-кафедральное содержание, а всю сумму (2400 руб. в год) стал расходовать на приват-доцентов при кафедрах классических языков[539]. Приват-доцентуры по кафедрам древних языков существовали вплоть до введения нового Устава духовных академий 1884 г.

С институтом приват-доцентов неразрывно связывалась и другая проблема духовных академий: замещение вакантных кафедр. Эта связь отчасти была причиной «размывания» идеи приват-доцентуры. Про следим этот процесс на примере КазДА. Проблема замещения кафедр встала перед всеми академиями в момент преобразования по новому Уставу (в СПбДА и КДА летом 1869 г., в МДА и КазДА летом 1870 г.) и решалась с разной степенью успешности. Но первый этап замещения вакантных кафедр не вызвал особых проблем: на вакантные кафедры оставляли в основном выпускников последних лет, либо имевших магистерские степени, либо уже представивших магистерские сочинения, но еще не утвержденных в степенях. После прочтения пробных лекций, требуемых Уставом[540], они избирались Советами академий в доценты и утверждались Синодом: первые – доцентами, последние – исправляющими должности доцентов. По получении магистерской степени и они утверждались в исправляемой должности. Так, в МДА в 1870 г. четыре вакантные кафедры были замещены уже представившими магистерские диссертации выпускниками: две – выпускниками 1868 г., две – выпускниками 1870 г.[541] Совет КазДА при преобразовании оставил на вакантные кафедры шесть выпускников академии 1870 г., в том же году представившие сочинения на степень магистра, получившие эти степени по правилам старого Устава 1814 г. и удостоенные звания доцентов[542].

Однако уже на этом этапе, при замещении в МДА кафедры основного богословия первым по разрядному списку выпускником 1870 г. И. Д. Петропавловским, возникла проблема: кандидат еще не закончил магистерское сочинение. Совет академии после некоторого рассуждения решил использовать возможности, предоставленные новым Уставом, и оставил И. Д. Петропавловского в качестве приват-доцента[543]. По этому же пути пошел Совет КазДА через два года, при замещении кафедр метафизики и новой гражданской истории выпускниками 1872 г.

П. А. Милославским и В. В. Зефировым. Оба кандидата, не имевшие магистерских степеней, были оставлены в качестве приват-доцентов «на штатных кафедрах», с содержанием 1000 руб. в год каждый. Кандидаты представили и защитили диссертации pro venia legendi, прочитали пробные лекции – и проблема была временно решена. Но это полностью исчерпало сумму, ассигнованную на приват-доцентов. В КазДА к началу 1873/74 уч. г. положенное по штату число экстраординарных профессоров и доцентов было замещено (доцентов даже было десять вместо девяти по штату), а сумма, отпущенная на приват-доцентов, была израсходована. Совет КазДА обратился в Святейший Синод с просьбой: замещать вакантные штатные кафедры приват-доцентами, возлагая на них все обязанности штатного преподавателя и вознаграждая их из штатных сумм кафедры. Еще раньше с такой же просьбой в Синод обращались и другие академии[544]. Указом Святейшего Синода от 1873 г. это было разрешено, но вознаграждение штатного приват-доцента не должно было превышать 900 руб. в год[545]. Это было решением проблемы, и в том же году Совет КазДА избрал по конкурсу на кафедру древней церковной истории магистра КДА С. А. Терновского, для которого не было ставки доцента. Столь нестандартный случай был спровоцирован исключительно избытком доцентов в КазДА: Совет ходатайствовал перед Синодом о выделении еще одной ставки доцента в виде исключения, но Синод отказал «за отсутствием штатных доцентур в КазДА». Доцентом С. А. Терновский стал лишь в 1879 г.[546] В 1874 г. на кафедру древней гражданской истории был оставлен штатным приват-доцентом выпускник академии того же года Я. И. Алфионов, в 1882 г. его сменил в том же статусе выпускник-кандидат Д. Н. Беликов. В 1875 г. штатным приват-доцентом по кафедре Священного Писания Ветхого Завета был оставлен выпускник того же года О. А. Резанов, в 1879 г. – в том же статусе и по той же кафедре – выпускник-кандидат П. А. Юнгеров. В 1880 г. штат ным приват-доцентом по кафедре славянских наречий стал специально приготовленный выпускник (1878) А. А. Царевский[547].

Такое использование приват-доцентуры было удобным способом для академий и при недостатке доцентских мест, и при наличии мест, но отсутствии кандидата с магистерской степенью. Примеру КазДА последовали все академии. Так, в КДА были оставлены штатными приват-доцентами на вакантные кафедры: логики с метафизикой – Ф. Ф. Гусев, сравнительного богословия – М. Г. Ястребов[548], латинского языка с его словесностью Н. М. Дроздов[549]. Со временем удалось добиться, чтобы лекции в академиях читались практически по всем предметам. Однако это не означало, что были замещены все штатные кафедры[550].

Многие приват-доценты, благополучно проработав в качестве штатного приват-доцента некоторое время, готовили магистерские диссертации и, получив степени, утверждались на своих кафедрах в должности доцентов, если таковые были в запасе. Однако с таким вариантом приват-доцентуры были связаны две серьезные проблемы. Во-первых, содержание штатного приват-доцента – 900 руб. в год – было слишком скудным, и некоторые из таковых, попробовав работать с этим окладом, покидали кафедры[551]. Во-вторых, обе идеи, связываемые Уставом 1869 г. с приват-доцентурой – подготовка преподавателей и специальная разработка конкретных разделов базовых курсов, – терялись. Поэтому приват-доценты этого типа, как и бакалавры при действии Устава 1814 г., становились самостоятельными преподавателями без специальной подготовки. На приват-доцентов, попавших на штатные кафедры, как раньше на бакалавров, падала ноша полной преподавательской нагрузки и ответственности, при этом им приходилось дорабатывать свои магистерские диссертации. Как и раньше, спасала добросовестность и трудоспособность лучших выпускников академий: недостатки системы они компенсировали личным рвением. Но срок доработки магистерской диссертации часто затягивался, иногда до 10 лет. В 1876 г., на годовом акте СПбДА, корпорация выражала сожаление, что «духовные академии доселе не имеют возможности, подобно светским высшим учебным заведениям, оставлять при себе кандидатов на наставнические должности, не обязывая их в течение известного времени к лекциям, а предоставляя им все это время для собственного специального изучения избранной науки, под руководством русских и иностранных ученых»[552].

Были ли какие-то централизованные попытки усовершенствовать институт приват-доцентов? После упомянутой выше ревизии духовных академий в 1874–1875 гг. архиепископ Макарий (Булгаков) ходатайствовал об увеличении суммы, отпущенной на содержание приват-доцентов. Институт приват-доцентуры, по его мнению, обещал несомненную пользу для высшего духовного образования и для богословской науки, скудость же суммы – 2000 руб. в год (для КДА, МДА и КазДА) – эти надежды разрушала. Синодальное Хозяйственное управление не дало развернуться щедрой душе преосвященного Макария и допустило увеличение этой суммы лишь на 400 руб. для каждой академии[553]. Но даже после увеличения выделяемой на приват-доцентов суммы – 2400 руб. – было слишком мало, чтобы иметь в академиях достаточный «запас» молодых ученых сил из наиболее талантливых кандидатов.

Однако указания Синода, пояснявшие после ревизии архиепископа Макария перспективы развития приват-доцентуры, были слишком неопределенными. Чтение специальных курсов и проведение семинаров так и не стали в академиях системой. В университетах – и западноевропейских, и российских – ко второй половине XIX в. система чтения не только общих, но и специальных курсов по отдельным разделами и вопросам основных факультетских предметов была уже хорошо отработана. Были обычной формой и специальные семинары, в программы которых входила работа с источниками по конкретной тематике, определенному историческому периоду, изучение специальной историографии, требующей руководства преподавателя и общего обсуждения. В среде преподавателей и студентов духовных академий этой системе сочувствовали, но перенесение ее на духовно-учебную почву шло трудно[554]. Молодые приват-доценты были бы, кажется, подходящими помощниками профессорам при проведении специально-практических занятий на 4‑м курсе. Однако и это не удалось наладить как систему ни в одной из академий. Самим приват-доцентам, не имевшим преподавательского опыта и достаточной широты в преподаваемой дисциплине, трудно было выделить проблемы, достойные «специального» рассмотрения. Старшие же преподаватели не считали новую форму занятий удачной, а времени для разработки формы привлечения к этим занятиям молодых коллег не было. В духовных академиях при Уставе 1869 г. так и не была налажена система специальных курсов и специальных семинаров, поэтому одно из главных назначений приват-доцентуры было мало востребовано.

Два варианта приват-доцентов – штатных и внештатных – имели свои плюсы и минусы. Штатные приват-доценты имели права полноценного члена преподавательской корпорации, но, исполняя все обязанности самостоятельного преподавателя, имели мало времени для завершения магистерских работ. Внештатные приват-доценты, читая дополнительные лекции, имели больше возможностей для работы над магистерской диссертацией, но их права были умалены по сравнению со штатными преподавателями. Так, уже упомянутый приват-доцент КДА С. Т. Голубев, девять лет преподававший в этой должности, в 1883 г. баллотировался на кафедру русской гражданской истории. Его коллеги – профессора И. И. Малышевский и А. В. Розов – предложили избрать его сразу на вакантную должность экстраординарного профессора как добросовестного и ревностного преподавателя, во всей полноте исполнявшего свои обязанности. Но большинство Совета академии, во главе с ректором архимандритом Сильвестром (Малеванским), проголосовала против, мотивируя это тем, что С. Т. Голубев читал избранный отдел из истории Русской Церкви, не занимал штатной кафедры и его профессорство будет «не справедливо по отношению к штатным доцентам и приват-доцентам»[555].

К началу разработки нового Устава – в 1881 г. – из двадцати пяти приват-доцентов во всех четырех академиях штатные кафедры занимали восемь, остальные читали разделы по таким наукам, которые имели штатных преподавателей[556]. Интересно, что немало приват-доцентов занимало ординарные кафедры, так как не всегда хватало членов корпораций с докторскими степенями. Так, например, в МДА в 1878/79 уч. г. шесть штатных кафедр ординарного профессора занимали приват-доценты и только три – ординарные профессоры[557].

Таким образом, вторая попытка учреждения в духовных академиях «школы профессоров» и создания научно-богословского резерва – институт бакалавров – удалась лишь отчасти. Привлечение дополнительных сил к научной разработке особенно трудоемких разделов тех или иных дисциплин было очень актуально для академий тех лет. Штатные преподаватели были загружены основными лекциями, а планируемое введение в преподавание научных элементов требовало изучения источников, критических обзоров иноязычной научной литературы. Заявленное «научное чтение» лекций было трудно и с методической точки зрения, поэтому введение в учебный процесс специальных курсов по конкретным разделам или даже вопросам могло помочь постепенно решить эту проблему. Однако эти возможности, предоставленные учреждением института приват-доцентов, использовались на удивление редко. Одной из причин этого было, видимо, отсутствие опыта. Так как тандем «профессор – бакалавр» при действии Устава 1814 г. не удался, старшие преподаватели не получили опыта работы со стажерами и не могли полноценно руководить практической подготовкой смены. В академиях практически отсутствовало и научное руководство в привычном смысле слова, то есть постоянный контакт с учениками, выделение им вопросов для самостоятельного изучения, обсуждение с ними их результатов. Преподаватели лишь давали темы для сочинений и советы по источникам и литературе, все остальное было исключением.

Другой причиной было отсутствие учебно-методических и научно-методических обсуждений, семинаров в традиции дореформенных академий, усугубляемое скудостью преподавательского состава и перегруженностью учебным процессом. Все это способствовало профес сиональной замкнутости членов корпораций. Каждый преподаватель привык полагаться исключительно на свое усердие, и привлечение ассистентов, создание научно-исследовательских коллективов были для академий лишь перспективой.

Еще одной причиной была «оборотная сторона» необязательности приват-доцентских лекций, или спецкурсов. Не желая делать из приват-доцентов бакалавров Устава 1814 г., Устав 1869 г. подчеркивал их «внештатность», возможность читать особые разделы базовых курсов и в любой момент прекращать это чтение. Но эти спецкурсы были необязательными и для посещения студентов. Студенты не успели почувствовать вкус к специальным курсам и занятиям, пытались тратить время преимущественно на собственные занятия семестровыми или курсовыми сочинениями, и аудитории часто бывали пустыми. Видимо, это также не повышало интереса лекторов, и специальные приват-доцентуры были по большей части недолговечны.

Наконец, немаловажной причиной была скудость суммы, выделяемой на приват-доцентов. При составлении штатов подразумевалась, видимо, университетская система: приват-доценты, имеющие и другую работу, а научно-учебные занятия в академии в качестве дополнительной. Таким путем могли бы быть привлекаемы в академии специалисты по небогословским наукам из университетов. Но таким образом решалась бы лишь одна из задач, другая же – подготовка профессоров по богословским наукам – оставалась бы в стороне:. Поэтому академии не пошли по этому пути, а пытались оставлять в качестве приват-доцентов наиболее талантливых и усердных студентов для «преподавательского резерва».

Приват-доцентура не смогла стать надежной и регулярной системой подготовки преподавательских кадров в академиях, а реальность постепенно превращала само понятие приват-доцента в ступень «и. д. доцента» для лиц, не имевших магистерской степени. Однако отдельные случаи плодотворной разработки приват-доцентами специальных разделов преподаваемой дисциплины и их успешной подготовки к полноценному преподаванию по кафедре были. И это свидетельствовало о том, что сама идея приват-доцентуры имела перспективы в высшей духовной школе, которые просто не были актуализированы.

Институт профессорских стипендиатов как система научно-педагогической подготовки в духовных академиях (1884–1918)

Идея подготовки научно-педагогических кадров с помощью института профессорских стипендиатов. При подготовке следующего Устава духовных академий (1884) была поставлена главная задача: исправить недостатки, замеченные при реализации Устава 1869 г. Одним из недостатков, отмеченных всеми академиями, была неудовлетворительная система подготовки преподавательских кадров. Институт приват-доцентов, несмотря не его положительные черты, как способ подготовки к профессуре себя не оправдал. Лишь столичная академия видела перспективы его развития и совершенствования, остальные же академии дали критическую оценку этой системы[558]. Конечно, неудача этого эксперимента свидетельствовала не столько о его принципиальной неудовлетворительности, как системы подготовки преподавательских кадров, сколько и о неготовности академий использовать такую возможность, например, для введения специальных курсов.

Обсуждение вопроса о подготовке кадров на заседаниях Комитета, составлявшего официальный проект нового Устава (1882), было связано с решением вопроса о специализации студентов. Большинство членов Комитета считало, что специальное углубление в богословскую науку – удел немногих, и более разумно этим немногим предоставить такую возможность дополнительно, а не во время основного академического курса. Собственный опыт духовных академий ограничивался указанными выше «практическими» формами, поэтому пришлось опять воспользоваться опытом университетов. После долгого обсуждения было решено совместить эту научную специализацию с подготовкой преподавательских кадров для академических кафедр и для этого оставлять на год при академиях наиболее даровитых студентов[559]. Эта система подготовки научно-педагогических кадров показала свою жизнеспособность и эффективность в российских университетах, и академиям надо было использовать ее положительные элементы.

В результате Уставом духовных академий 1884 г. упразднялся институт приват-доцентов: внештатные приват-доценты увольнялись, если академические Советы не предлагали им занять какую-либо штатную кафедру; те же, что занимали штатные кафедры, получали звание и. д. доцента с обязательством получить степень магистра богословия в течение двух лет[560]. Однако правила профессорского стипендиатства, закрепленные в Уставе 1884 г., несколько отличались от университетских. Так, академии могли оставлять для усовершенствования в знаниях своих лучших выпускников всего лишь на годичный срок. Стипендиаты не должны были занимать никаких должностей, а все время посвящать изучению избранной науки, источников и пособий, вырабатывая верный взгляд относительно ее преподавания, под руководством профессоров, наиболее близких к этой науке. По окончании назначенного года стипендиаты должны были представить Совету академии отчет о своих занятиях и могли быть определены на кафедру, соответствующую их специальным занятиям, со званием «и. д. доцента» до утверждения в степени магистра. Особой диссертации pro venia legendi для этого не требовалось, но две пробные лекции кандидат должен был прочитать. Срок получения магистерской степени для «и. д. доцента», согласно Уставам 1884 г. и 1910–1911 гг., ограничивался двумя годами[561]. В Уставе оговаривалось, что, если соответствующей вакансии в академии не оказалось, профессорский стипендиат определяется на профильную кафедру в одну из семинарий и пополняет запас кадров, из которых при необходимости академии могут выбирать и приглашать преподавателей[562].

Выбор кандидатур для стипендиатов. Право выбора выпускников для оставления в качестве профессорских стипендиатов Устав 1884 г. предоставлял Советам академий, но утверждал это решение епархиальный архиерей[563]. Советы же решали, сколько выпускников оставить для приготовления к профессорским кафедрам. Устав не указывал числа оставляемых, определяя только верхний предел стипендии для каждого – 700 руб. Вскоре была определена общая штатная сумма, выделяемая на стипендиатов, – 1400 руб. в год. Исходя из этих параметров, в качестве профессорских стипендиатов стали оставлять чаще всего двух первых по списку выпускников. Выпускники были свободны в выборе кафедры специализации, и получить стипендиата с нужной академии специализацией было непросто. Устав оговаривал только оставление «лучших», поэтому Совет имел право оставить не первых по списку выпускников, а нужных академии по научным интересам из числа лучших. Это имело бы смысл, в случае если в ближайшее время в академии должна была освободиться та или иная кафедра, так как срок службы профессоров был ограничен параграфами Устава. Но традиционная вера академий в своих «перваков» и права, которые всегда предоставляли высшие места в разрядном списке, определили именно такую традицию. Разумеется, академия была заинтересована в большем числе подготовляемых кадров – для широты выбора. Кроме того, годичное пребывание в академии в статусе стипендиата предоставляло возможность переработать кандидатское сочинение в магистерское. Поэтому в некоторые годы академии оставляли трех или даже больше стипендиатов либо в качестве «сверхштатных», выпрашивая на них содержание у Синода (с обоснованием особой необходимости их оставления) или у епархии, либо деля общую сумму не на двоих, а на троих. Так, например, Совет МДА в 1891, 1900 гг. оставлял не двух, а трех первых по списку выпускников, определяя им стипендии по 466 руб. 66 коп. (с вычетом 2 % на пенсии)[564]. В КазДА в период ректорства архимандрита (с 1897 г. – епископа) Антония (Храповицкого) в 1897/98 уч. г. оставили шесть профессорских стипендиатов, в 1898/99 уч. г. – четыре, в 1900/01 уч. г. – пять[565].

Устав 1910–1911 гг. четко определил две стипендиатские вакансии, кроме того, для каждой академии выделил две дополнительные вакансии стипендиатов, предназначенные исключительно для замещения «наиболее даровитыми, окончившими образование в академии по первому разряду, монахами». Если выбор кандидатов на первые две стипендии был сохранен за Советом академии, то выбор кандидатов на две последние – монашеские – стипендии предоставлялся местному епархиальному архиерею по рекомендации ректора академии. Были оговорены особые случаи: если Совет сочтет особенно важным завершение стипендиатом магистерской диссертации или командирование его в русские и заграничные учебные заведения, то Совет может ходатайствовать пред Синодом об оставлении этого лица стипендиатом еще на один год. Однако Совет должен был при этом соблюдать норму: не более двух стипендиатов «этого рода» в каждом учебном году[566].

К этому времени Советы академий стали более продуманно подходить к подготовке для себя реальных кадров, и дополнительно к двум первым по списку выпускникам старались оставить тех, кого особо рекомендовали преподаватели-специалисты. Так, в 1913 г. в МДА были оставлены профессорскими стипендиатами пять лиц, не считая первого по списку выпускника, Федора Андреева, оставленного на преподавательскую должность по кафедре систематической философии и логики. Алексей Архангельский и Николай Никольский (второй и третий по списку) были оставлены «уставными» стипендиатами, иеромонах Иероним (Чернов) – на вакансии для монашествующих, Николай Кочанов и Александр Ремезов (пятый и седьмой по списку) – по рекомендации членов Совета сверхштатными без содержания. Н. Кочанова рекомендовал экстраординарный профессор по кафедре еврейского языка с библейской археологией священник Евгений Воронцов, как талантливого лингвиста, особенно в области семитических языков – необходимой базы для библейского богословия. А. Ремезов был рекомендован экстраординарным профессором по кафедре истории и обличения западных исповеданий А. П. Орловым и доцентом по первой кафедре Священного Писания Нового Завета иеромонахом Иларионом (Троицким) как человек, склонный к научному выяснению сложных церковно-исторических проблем. Его кандидатское сочинение по католическому богословскому модернизму и конкретному его представителю – Альфреду Луази – после доработки могло представлять научную ценность[567].

План работы стипендиата и научное руководство. В начале учебного года утвержденные в качестве профессорских стипендиатов выпускники выбирали кафедры специализации, а Совет официально назначал им руководителей. Разумеется, почти всегда это были кафедры, по которым писались кандидатские сочинения, а руководителями становились преподаватели этих кафедр, уже курировавшие написание кандидатских диссертаций.

Профессорское стипендиатство подразумевало две задачи, официально закрепленные в Уставах: повышение научного уровня и освоение методологии в избранной области наук – то есть собственно подготовку к преподаванию и доработку кандидатской работы до магистерского уровня[568]. Один год стипендиатства был слишком короток для одновременного исполнения обеих задач. Обычно делался акцент на том или на другом. Так, например, профессорский стипендиат МДА 1896/97 уч. г. Владимир Тихомиров, специализировавшийся по кафедре церковного права, сделал акцент на систематическом знакомстве с предметом, причем на основе фундаментальных курсов отечественных канонистов. За год он, согласно плану, изучал курсы церковного права протоиерея Скворцова, епископа Иоанна (Соколова), протоиерея Альбова, протоиерея М. И. Богословского, профессоров И. С. Бердникова, Н. С. Суворова, А. С. Павлова[569]. Не совсем понятно, почему в его планы не входила доработка кандидатского сочинения, которое он писал по теме, данной профессором кафедры церковного права Н. А. Заозерским. Это сочинение – «Историческое обозрение отечественного уголовного законодательства о преступлениях против веры за XVII–XIX столетия» – заслужило не только высший балл, но похвальный отзыв того же профессора как «законченное в точном смысле слова исследование, являющееся вкладом в каноническую науку и свидетельствующее о выдающейся талантливости автора»[570]. Его однокурсник и коллега по стипендиатству иеромонах Фаддей (Успенский), избравший кафедру Священного Писания Ветхого Завета, напротив, сделал акцент на переработке своего кандидатского сочинения в магистерскую диссертацию. Результатом была сама диссертация, представленная в конце стипендиатского года в Совет академии[571]. Первый из стипендиатов так и не представил магистерскую диссертацию. Второй защитил магистерскую диссертацию в 1901 г., будучи архимандритом и инспектором Уфимской ДС[572].

Однако даже полное посвящение стипендиатского года доработке магистерской диссертации не всегда приводило к успеху. Так, например, профессорский стипендиат МДА 1899/1900 уч. г. Константин Орлов, специализировавшийся по кафедре Священного Писания Нового Завета, в своем плане прямо заявил, что весь год планирует посвятить об работке своего кандидатского сочинения «Святый Архидиакон Стефан, первомученик христианский (толкование книги Деяний VI–VII гл.). Опыт библейско-экзегетического исследования». В кратком отчете, дав характеристику разных толкований на книгу Деяний Святых Апостолов, он писал, что главным результатом всех его научных занятий в истекшем году является практически готовая магистерская диссертация. Это подтвердил и его руководитель – профессор М. Д. Муретов[573]. Действительно, диссертация в июне 1901 г. была представлена в Совет МДА[574].

В дальнейшем, когда общий опыт системы профессорских стипендиатов возрос, предпринимались попытки синтезировать эти два варианта. Стипендиаты, составляя план работы и представляя его на усмотрение Совета академии, чаще всего старались сделать акцент на обработке кандидатского сочинения на степень магистра и тематику всей работы стипендиатского года строить вокруг этой темы. Так, например, профессорский стипендиат МДА 1900/01 уч. г. Петр Минин, писавший кандидатское сочинение на тему «Психологические основы аскетизма», выбрал для специализации кафедру нравственного богословия и запланировал уделить преимущественное внимание «тем вопросам поименованной науки, которые наитеснейшим образом соприкасаются» с предметом этого исследования. Его однокурсник и коллега по стипендиатству Александр Платонов, писавший кандидатское сочинение на тему «Паломничество в Древней Руси», собирался ближайшим образом знакомиться с вопросом о сношениях Русской Церкви с Церквами восточными и славянскими. Третий профессорский стипендиат этого года Алексей Малинин, получивший кандидатскую степень за сочинение «О бессмертии души», понимал, что богослов-апологет должен считаться в этом вопросе с отрицательными естественно-научными теориями, не теряя богословско-философской основы. Поэтому он включил в свой план, с одной стороны, продолжение изучения богословско-философского аспекта темы (греческой философии – Платона, Плотина; святоотеческого наследия – как восточного, так и западного), с другой стороны, знакомство с широким кругом западной литературы по опытной психологии и, наконец, изучение естественных наук, которых ему очень не хватало[575]. Профессорский стипендиат той же академии 1915/16 уч. г. по кафедре истории русской литературы Николай Бельчиков, с помощью профессора Н. Л. Туницкого составляя план, делал акцент на разработке кандидатского сочинения, посвященного Святославову сборнику 1073 г., а параллельно планировал изучать цикл словесных наук в Московском университете[576].

Иногда в стипендиатских планах указывался конкретный круг источников, которые стипендиат планировал изучить, архивов, с которыми он планировал работать. Указывались и конкретные вопросы, над которыми он собирается работать в рамках магистерской диссертации. Так, перед уже упомянутым профессорским стипендиатом МДА Николаем Бельчиковым научный руководитель четко поставил три задачи по Святославову сборнику 1073 г.: «провести сличение славянского текста Сборника 1073 г. с копией с Коаленева списка греческого оригинала», «составить славянский лексикон его» и «выяснить литературный состав его»[577].

Научное руководство профессорскими стипендиатами усиливало занятость преподавателей. Руководители несли ответственность, помогали наметить план работы на стипендиатский год, составляли инструкции для заграничных научных командировок стипендиатов. При отсутствии личного опыта таких занятий, опыта руководства и каких-либо общих указаний это было непросто. Этот процесс требовал дополнительного обсуждения и совершенствования, но были основания надеяться, что система научного руководства действительно станет таковой хотя бы по отношению к незначительному числу лучших выпускников.

Возможности профессорских стипендиатов. Устав 1884 г. переносил акцент научной подготовки на тех немногих, кто специально готовился для преподавания в академиях. Для этого им следовало предоставить возможность, с одной стороны, приобщения к научным исследованиям, с другой стороны, оптимальной профильно-преподавательской подготовки. Кроме упомянутого выше научного руководства академии старались предоставить стипендиатам и особые возможности в повышении научного уровня. Устав духовных академий 1911 г. подчеркнул эти возможности особым параграфом: «Профессорские стипендиаты и в течение первого года пребывания в этом звании могут быть командированы для слушания специальных курсов в русские и заграничные высшие учебные заведения»[578].

Некоторыми стипендиатами ощущалась необходимость получения дополнительных знаний или умений, которых не давала духовная академия. Это было связано и с самой областью богословской науки, в которой они специализировались, и со спецификой магистерской работы. Поэтому эти стипендиаты просили ходатайства Совета академии о допущении к бесплатному слушанию лекций и пользованию библиотеками в университетах, благо все четыре академии находились в университетских городах[579]. Факультеты выбирались по кафедральной специализации и тематике диссертаций: историко-филологические, юридические, физико-математические.

Так, профессорский стипендиат МДА 1896/97 уч. г. Владимир Тихомиров, писавший кандидатское сочинение на тему «Историческое обозрение отечественного уголовного законодательства о преступлениях против веры за XVII–XIX столетия» и выбравший кафедрой специализации церковное право, сделал акцент на систематическом знакомстве с фундаментальными курсами отечественных канонистов. Он просил ходатайства Совета и слушал в течение года лекции А. С. Павлова на юридическом факультете Московского университета[580].

Уже упоминавшийся профессорский стипендиат МДА 1900/01 уч. г. Алексей Малинин, поставив одной из своих задач на предстоявший год изучение нервной системы человека, просил ходатайства Совета академии о допущении его к слушанию лекций по естественным наукам на физико-математическом факультете Московского университета[581]. Профессорский стипендиат МДА 1901/02 уч. г. Дмитрий Коновалов, предназначенный Советом академии на кафедру греческого языка и его словесности, год занимался дополнительным изучением этого языка на историко-филологических факультетах Московского и Санкт-Петербургского университетов[582]. Профессорский стипендиат той же академии 1902/03 уч. г. Митрофан Войцехович просил Совет прикомандировать его на весь стипендиатский год к историко-филологическому факультету Московского университета для работы под непосредственным руководством В. О. Ключевского, полноценного знакомства с кругом исторических наук, методами исторического исследования и общими вопросами исторического изучения и пользования библиотекой университета[583].

В 1914/15 уч. г. стипендиат МДА Михаил Соколов совершенствовал свои познания в еврейском языке в семинаре профессора П. К. Коковцова на факультете восточных языков Петроградского университета, а также занимался самостоятельно под руководством этого специалиста сирийским, арамейским, эфиопским и арабским языками. Научный руководитель стипендиата от МДА – профессор по кафедре еврейского языка с библейской археологией священник Евгений Воронцов – писал в отзыве на его отчет, что «академия вправе ожидать от г. Соколова такой диссертации, какая основывалась бы на изучении библейских текстов, недоступных для рядовых академистов»[584].

Профессорский стипендиат той же академии 1915/16 гг. Николай Бельчиков, специализировавшийся по кафедре истории русской литературы, просил разрешения прослушать курс словесных наук на историко-филологическом факультете Московского университета и ходатайства Совета академии о предоставлении ему права пользования библиотекой университета. Его поддержал научный руководитель – экстраординарный профессор этой кафедры Н. Л. Туницкий, подчеркнув особую необходимость университетского стажерства, вызванную «изолированным положением истории русской литературы в системе академического преподавания, если не считать церковно-славянского и русского языка с палеографией». Более того, Н. Л. Туницкий настаивал и на постоянном участии своего стипендиата в течение учебного года в практических занятиях как по различным отделам истории русской литературы, так и по всему комплексу словесных наук: сравнительному языкознанию, славянской филологии, истории иностранных литератур[585]. Кроме полезных знаний, немалое значение имело знакомство с новой системой преподавания, университетскими семинарами. При правильном и активном использовании этот опыт, несомненно, мог помочь решить некоторые проблемы духовно-академического образования.

Самым удачным вариантом была, конечно, как и при Уставе 1869 г., целенаправленная подготовка выпускников, предназначенных на определенную кафедру. Так, например, выпускник КазДА 1884 г. Михаил Нефедьев был выбран Советом академии к занятию кафедры «калмыцкого наречия, общего филологического обзора языков и наречий монгольского отдела, этнографии племен этого отдела и истории рас пространения христианства между ними»[586]. Ввиду сложности подготовки квалифицированного преподавателя по такому направлению Совет просил Святейший Синод разрешить увеличить срок стипендиатства М. Нефедьева до двух лет. Разрешение было дано. И Совет составил особую программу подготовки. В течение двух учебных лет М. Нефедьев должен был заниматься на факультете восточных языков в Санкт-Петербургском университете, причем для этого профессором была составлена конкретная программа занятий, а в летние месяцы осуществлять практическую стажировку в калмыцких степях[587].

Выпускник МДА 1899 г. Иван Петровых был намечен кандидатом к замещению вакантной кафедры библейской истории, временное преподавание по которой вел с 1897 г. ректор академии епископ Волоколамский Арсений (Стадницкий). Летом 1899 г. стипендиату удалось съездить в 16-дневную научно-паломническую командировку в Палестину, весь учебный год он занимался специальным изучением последних периодов ветхозаветой истории и межзаветным периодом, а также темой своей научной работы – критическим изучением трудов Иосифа Флавия с точки зрения библейской археологии. Стипендиатский отчет И. Петровых представлял собой обстоятельное описание как древних историков – Полибия, Посидония, Диодора, Страбона, Тита Ливия, Плутарха, Николая Дамаскина и других, цитируемых Флавием авторов, так и современной западной литературы по предмету[588]. Совет определил И. С. Петровых и. д. доцента на кафедру библейской истории, магистерская работа была завершена, представлена и защищена в 1903 г., когда автор был уже иеромонахом Иосифом[589].

Летом 1904 г. Совет МДА даже просил о продлении срока стипендиатства выпускнику академии Николаю Туницкому, намеченному на кафедру русского и церковнославянского языков (с палеографией) и истории русской литературы. Аргументация – недостаточное развитие славистики в духовной школе и необходимость дополнительной серьезной подготовки к кафедре, причем в столичном университете, – была принята и разрешение было дано[590]. За два учебных года (1903/04 и 1904/05) Н. Туницкий посещал лекции и практические занятия по непосредственным предметам своей кафедры и связанным с ними в Санкт-Петербургском университете – лучшем учебном центре по этим предметам. Он слушал лекции и участвовал в семинарах академика А. И. Соболевского по истории, фонетике и морфологии, диалектологии, синтаксису русского языка, профессора П. А. Лаврова по славянским наречиям и палеографии, профессора И. А. Бодуэн-де-Куртенэ по языкознанию, профессора И. А. Шляпкина по русской литературе, спецкурсы других преподавателей. По рекомендации профессоров он прослушал несколько курсов по палеографии в столичном Археологическом институте. Кроме того, он систематически знакомился с научной литературой, памятниками древнеславянской и русской церковной словесности и их лучшими изданиями, самостоятельно изучал рукописи в московских и петербургских библиотеках и архивах. Его итоговый отчет о занятиях содержит не только комментированное перечисление прочитанного и изученного, но и серьезный историко-критический очерк по основным научным направлениям и школам, методологии, современным научным проблемам и дискуссиям в области славянорусской филологии и языкознания в целом[591]. Кроме того, за это время Н. Туницкий напечатал две самостоятельные исследовательские статьи[592] и несколько критических заметок в «Журнале Министерства народного просвещения». По прочтении двух пробных лекций Н. Л. Туницкий занял вакантную кафедру со званием и. д. доцента. Но это был довольно редкий случай столь целенаправленной, обстоятельной, правильно выстроенной и успешной подготовки кандидата на духовно-академическую кафедру. Однако определенная проблема была связана и с такой усердной подготовкой к кафедре: перенесение акцента на подготовку к преподаванию не позволило Н. Л. Туницкому заняться в стипендиатские годы доработкой своей магистерской диссертации, и ее представление задержалось.

В конце XIX – начале XX в. целая плеяда молодых профессоров, доцентов, и. д. доцентов и профессорских стипендиатов побывала в заграничных университетах – преимущественно немецких, реже французских. Перед командированным ставилось обычно две основных задачи: 1) знакомство с памятниками истории и литературы, составление современных библиографических обзоров по своей области науки и 2) знакомство с методами преподавания соответствующих наук на теологических факультетах. То и другое должно было способствовать приготовлению конкретных ученых и опытных преподавателей и повышению научного и учебно-методического уровня академий в целом. Иногда эти командировки были необходимы, ибо в России не было соответствующих специалистов. Так, например, В. В. Болотов, сам никогда не выезжавший за границу и самостоятельно изучивший двадцать языков, считал свое знание «утилитарным», будущим же экзегетам считал необходимым учиться семитским языкам у лучших знатоков. Поэтому когда профессорский стипендиат СПбДА 1890/91 уч. г. А. П. Рождественский был намечен на кафедру Священного Писания Ветхого Завета, В. В. Болотов настаивал, чтобы его послали в Геттинген к профессору де Лагарду[593]. Правда, командировка не состоялась, ибо профессор де Лагард скончался, а к другим, даже значимым, специалистам, по мнению В. В. Болотова, ехать не стоило, лучше было готовиться в России.

Профессорский стипендиат КазДА 1902/03 уч. г. Александр Вишняков отправился для продолжения своего богословско-философского образования в Париж. Он слушал профессоров Сорбонны, Католического института, протестантского факультета. Повышение уровня разговорного французского языка позволило ему непосредственно общаться с французскими католическими богословами[594]. Эта поездка оказала ему определенную помощь и при сборе историографии по магистерской диссертации, которую он защитил в 1908 г., хотя и не определила эту работу[595].

Профессорский стипендиат МДА 1908/09 уч. г. Петр Нечаев, приступив в стипендиатский год к переработке своего кандидатского сочинения о Германе Ульрицци в магистерскую диссертацию, ощутил необходимость научных занятий в немецких библиотеках. Он подал прошение в Совет академии о дозволении провести четыре месяца в Германии. Разрешение было исходатайствовано у митрополита Московского, и Петр Нечаев отправился в Берлин с 15 января по 15 мая 1909 г. как для продолжения богословско-философского образования вообще, так и для пополнения материала по теме диссертации[596]. Так как дополнительных денег на свою поездку стипендиат не просил, разрешения епархиального преосвященного было достаточно[597]. Эта командировка, несмотря на свою кратковременность, была содержательна: стипендиат слушал лекции по философии в Берлинском университете, пользовался Королевской библиотекой. Сам П. Нечаев оценивал результаты достаточно высоко: он не только повысил уровень знаний по западной философии, но и увидел новый ракурс в теме магистерской работы[598]. Хотя в МДА не было вакантной философской кафедры, П. В. Нечаев был определен в Литовскую ДС преподавателем истории и основ философии и дидактики. Удалось ему благополучно завершить и свою магистерскую диссертацию, хотя ее представление и защита затянулись до 1917 г.[599]

Стипендиаты ездили не только в европейские университеты, но и на христианский Восток при соответствующей кафедральной специализации и теме работы. Так, выпускник КазДА 1899 г. иеромонах Михаил (Семенов) ездил в течение стипендиатского года, по рекомендации научного руководителя профессора И. С. Бердникова, в Константинополь и на Афон, для сбора дополнительного материала по теме магистерской диссертации[600]. Серьезное научное исследование взаимоотношений императорской власти и Православной Церкви в ранневизантийской империи (IV–VI вв.) трудно было провести, ограничиваясь казанскими библиотеками. Однако вследствие турецкого нашествия и в Константинопольской Патриаршей библиотеке сохранились документы не ранее XVII в. Тем не менее с помощью уже действовавшего в те годы Русского археологического института в Константинополе источники удалось собрать[601]. Диссертация была написана и защищена, когда о. Михаил был уже преподавателем Воронежской ДС[602].

Профессорский стипендиат КДА 1913/14 уч. г. по кафедре Священного Писания Ветхого Завета Н. Д. Бессарабов по ходатайству Совета академии отправился в стипендиатский год в Иерусалим, на место изучаемых им событий[603].

С 1902 г. появилась еще одна форма заграничных командировок профессорских стипендиатов и молодых преподавателей духовных академий – в уже упомянутый Русский археологический институт в Константинополе (РАИК)[604]. В 1900 г. директор РАИК Ф. И. Успенский высказал пожелание, чтобы институт, призванный стать базой для подготовки кандидатов на соответствующие профессорские кафедры российских университетов и духовных академий, реализовал этот план[605]. Согласно указу Святейшего Синода от 5 мая 1900 г., Советы духовных академий разработали систему занятий «духовных стипендиатов» при РАИК[606].

Интересно, что в разных академиях особый интерес к РАИК проявили профессоры разных специализаций: в СПбДА – профессор по кафедре церковной археологии и литургики Н. В. Покровский (И. Е. Троицкий и В. В. Болотов к этому времени скончались)[607], в МДА – канонист Н. А. Заозерский[608]. Были высказаны и некоторые сомнения в полезности отправления профессорских стипендиатов – вчерашних выпускников, но все академии высказали пожелание отправлять на Восток ежегодно по одному своему представителю. Эти командировки были бы полезны преподавателям и стипендиатам многих кафедр: церковной истории, церковной археологии и литургики, древней и новой гражданской истории, канонического права, патристики, греческого языка, русской церковной и гражданской истории, Священного Писания[609]. Но, так как Святейший Синод выделял средства на отправление лишь одного стипендиата в год, стипендиаты в РАИК стали отправляться по очереди, в уже традиционном порядке – СПбДА, МДА, КДА, КазДА[610]. Хотя РАИК не имел разработанной системы и методической основы для педагогической подготовки, но открывалась возможность непосредственного знакомства с источниками науки, а при соответствующей теме – неоценимая помощь в подготовке магистерской диссертации. Правда, малое число стипендиатов и короткий срок их подготовки, по окончании которого они распределялись в семинарии или училища, не позволяли использовать открывшуюся возможность во всей полноте, и стажировка стипендиатов могла оказать решающее значение лишь для отдельных ученых.

Всего за десять лет (1903–1913) в РАИК удалось позаниматься двенадцати представителям духовного ведомства, большая часть из которых были профессорскими стипендиатами или бывшими профессорскими стипендиатами. Первым был командирован в РАИК на 1903/04 уч. г. профессорский стипендиат СПбДА по кафедре церковной археологии и литургики И. А. Карабинов. Уже в своем кандидатском сочинении «Постная Триодь, ее состав и происхождение», написанном под руководством Н. В. Покровского, он проявил не только научно-аналитические способности, но и особую историко-литургическую интуицию и чуткость к источникам[611]. Во время своей стажировки И. А. Карабинов выполнил план стипендиатских занятий по изучению греческих литургических рукописей, составленный им вместе со своим руководителем Н. В. Покровским, тщательно изучил рукописный фонд библиотеки Иерусалимского подворья в Константинополе. По собственной инициативе и при содействии руководства РАИК он совершил путешествие в Палестину, посетив Иерусалим, Голгофу, Вифлеем, ездил на Синай и на Афон[612].

Вторым профессорским стипендиатом, правда, бывшим, попавшим в РАИК в 1905/06 уч. г., был и. д. доцента КДА иеромонах Анатолий (Грисюк). По окончании стипендиатского года он был оставлен в академии на кафедре общей церковной истории и знакомство с источниками по истории Церкви как древнего, так и византийского периода было ему профессионально необходимо[613]. Немалую помощь о. Анатолий получил от этой стажировки, расширенной путешествием на Афон, в Сирию и Палестину, и для доработки своей магистерской диссертации «Исторический очерк сирийского монашества до половины VI века». Он постарался освоить сирийский язык, познакомиться с разными версиями жития преподобного Симеона Столпника и других подвижников, познакомился на месте со многими письменными памятниками, церковными древностями, с самим продолжением древней монашеской традиции в обителях Востока[614].

В дальнейшем в РАИК были отправлены еще четыре стипендиата: в 1908/09 уч. г. – профессорский стипендиат МДА по кафедре церковной археологии и литургики Н. К. Махаев; в 1911/12 уч. г. – два профессорских стипендиата СПбДА по кафедре истории Греко-Восточной Церкви со времени отпадения Западной Церкви от Восточной до настоящего времени А. Г. Степанов и А. Н. Акимов; в 1913/14 уч. г. – профессорский стипендиат КДА по кафедре церковного права А. Д. Дмитрев[615]. Ни одному из них не удалось доработать магистерское сочинение, никто не занял и кафедры в академии. Но командировка в РАИК сразу двух стипендиатов столичной академии с одной кафедры свидетельствовала об усилении научного интереса к позневизантийскому периоду (IX–XV вв.) Этот интерес, обусловивший введение в 1903 г. в СПбДА, а в 1910 г. и во всех остальных духовных академиях кафедры истории Греко-Восточной Церкви, теперь имел реальное подкрепление – непосредственный выход на источники и «территориальный контекст»[616]. И. И. Соколову – первому профессору этой кафедры в СПбДА – удалось обосновать послание в РАИК двух стипендиатов по своему направлению несомненной перспективностью этого направления для русского богословия, причем один из стипендиатов был оставлен сверхштатным[617]. Показательно задание, составленное И. И. Соколовым для своих питомцев, – кроме непосредственной работы с источниками и литературой по теме исследования, они должны были изучить византийскую историографию XIII–XV вв., заняться греческой палеографией, новогреческим литературным и разговорным языком[618].

Плодотворна была командировка в РАИК стипендиата КДА 1913/14 уч. г. А. Д. Дмитрева. Основная задача, поставленная перед ним руководителем – профессором КДА по кафедре церковного права Ф. И. Мищенко, – состояла преимущественно в разработке его темы о коронации византийских василевсов. Главными достоинствами этой командировки были как архивные изыскания, так и знакомство с труднодоступными или вовсе недоступными в России художественными, нумизматическими и фотографическими материалами. После посещения РАИК у А. Д. Дмитрева возник план исследований в библиотеках и архивах Ватикана, одобренный руководителем и Советом[619].

Разумеется, приобретенные знания хотелось использовать более плодотворно, и перспектива попасть в семинарию преподавателем «непрофильной» дисциплины казалась особенно досадной. В июне 1909 г. занимавшийся в течение года в РАИК кандидат МДА Николай Махаев благодарил Совет за предоставленную возможность. При этом он просил особого ходатайства Совета перед Учебным комитетом о предоставлении ему духовно-учебного места по одному из предметов, которыми занимался в течение двух лет: литургики, церковной истории или греческого языка[620].

Таким образом, кроме научного руководства профессором-специалистом и пользования академической библиотекой Советы духовных академий предоставляли профессорским стипендиатам и особые возможности: пользование библиотеками других учебных и научных заведений, прежде всего университетов, посещение дополнительных лекций в университетах, научные командировки в другие российские города и за границу, стажировки в лучших научных центрах, специаль ное доставление источников и научной литературы из любых российских научных библиотек.

Отчеты профессорских стипендиатов. Отчеты профессорских стипендиатов представляют собой очень интересный комплекс источников не только по истории самой системы подготовки научно-педагогических кадров в духовных академиях, но и по истории богословия. Отчеты печатались в журналах Советов духовных академий, но чаще всего в сокращенном виде, а в некоторые годы печатались только отзывы руководителей, а сами отчеты прилагались к журналам в рукописном виде. Полные варианты отчетов сохранились в архивах духовных академий. Постепенно при рассмотрении отчетов профессорских стипендиатов на заседаниях Советов вырабатывались и предложения по совершенствованию самой системы их подготовки к кафедрам, а также определенные идеи по сочетанию этой подготовки с работой по конкретной научной теме[621].

Отчеты стипендиатов были вольной формой, поэтому они сильно разнятся по объему, форме представления, содержанию, научной ценности.

Некоторые из отчетов поражают своим объемом, обстоятельностью, а иногда и глубиной. Примером может служить отчет профессорского стипендиата МДА 1909/10 уч. г. Василия Виноградова: на 312 страницах проведен критический обзор важнейших сочинений по теории гомилетики католических и протестантских ученых, учебных курсов, монографий, журнальных статей, выделены и систематизированы методы их исследований, высказаны предположения по использованию этих достижений в православной гомилетической науке. Автор определил «центральную ось» всего процесса развития проповеди – пастырство, поэтому включил в свое изучение и отчет, и труды по истории и сов ременному состоянию пастырского богословия на инославном Западе[622]. Эта подготовка была целенаправленной, а специалист – востребованным, ибо в МДА была вакантной кафедра пастырского богословия и истории гомилетики, и Василий Виноградов по прочтении двух пробных лекций был определен на нее в звании и. д. доцента.

Интересен отчет профессорского стипендиата МДА 1896/97 уч. г. по кафедре церковного права Владимира Тихомирова, представлявший подробный сравнительный анализ наиболее значимых научных систем и учебных курсов русских канонистов с выделением характерных черт каждого, оценкой тех или иных авторов, определением места каждого курса в истории русской науки церковного права[623].

Однако не всегда стипендиаты справлялись с тем заданием, которое формировали для себя с помощью научного руководителя. Так, например, профессорский стипендиат МДА 1914/15 уч. г. по кафедре истории Греко-Восточной Церкви Александр Плотников в своем отчете честно сознавал, что его планы – углубленного изучения источников по истории иконоборческого периода – остались неосуществленными. Причины состояли и в обширности литературы по теме, объем которой не совсем адекватно оценил сам стипендиат, и в недостаточно свободном владении новогреческим и английским языками, на которых была написана часть интересовавших его научных исследований[624]. И хотя научные руководители обычно милостиво оправдывали своих подопечных и неизменно признавали занятия в течение года употребленными «с пользой для своих ученых занятий», а самих стипендиатов «очень способными и трудолюбивыми», Советы академий делали выводы. Эти выводы периодически формулировались: необходимо более продуманно планировать работу стипендиатов на год и внимательнее курировать ее в течение этого срока.

При подготовке новой реформы духовных академий во второй половине 1890‑х гг. отчеты профессорских стипендиатов и отзывы научных руководителей на эти отчеты подверглись внимательному анализу. Профессор СПбДА А. И. Пономарев, давая отзыв об отчете профессорского стипендиата 1887/88 уч. г. Н. К. Никольского, отметил: «Отчет – образец для постановки программы занятий оставляемых при академии профессорских стипендиатов. Он делает честь не только на учному руководителю, но и целой корпорации профессоров академии, сумевших так широко поставить изучение наук»[625].

Таким образом, отчеты профессорских стипендиатов и отзывы на них профессоров-руководителей представляют собой специфический, но очень важный вид научно-богословских и духовно-учебных источников.

Распределение профессорских стипендиатов. Идеальным вариантом завершения стипендиатского года было избрание на кафедру, соответствующую профилю его подготовки. Так, например, готовили в МДА упоминаемых выше И. С. Петровых (будущего иеромонаха и архимандрита Иосифа) на кафедру библейской истории, Н. Л. Туницкого – на кафедру русского и церковнославянского языков (с палеографией) и истории русской литературы, В. П. Виноградова – на кафедру пастырского богословия и истории гомилетики. Но, конечно, это случалось не так часто, причем многие из этих случаев были специальной подготовкой кандидата, заранее предназначенного на кафедру.

Так как в стипендиаты избирались лучшие студенты, академии были заинтересованы во включении их в состав корпораций, даже если профиль их подготовки не совпадал с открывшейся вакансией. Этим подрывалась сама идея: профессорские стипендиаты, выбиравшие для подготовки одну кафедру, оставлялись после стипендиатского года, но для замещения другой кафедры. Так, например, профессорский стипендиат МДА 1888/89 уч. г. Павел Соколов писал кандидатское сочинение и специализировался в стипендиатском году по философии[626]. При завершении его стипендиатского года открылась вакансия по кафедре психологии, и П. Соколов был оставлен в качестве и. д. доцента по этой кафедре. Но, хотя выпускное кандидатское сочинение П. Соколова было признано достойным представления после соответствующей доработки в качестве магистерской диссертации, это так и не было реализовано. Специализация по кафедре потребовала специальных занятий, и П. П. Соколов защитил магистерскую диссертацию много лет спустя (в 1906 г.), по психологии[627].

Такая же ситуация была с профессорским стипендиатом той же академии 1904/05 уч. г. Анатолием Орловым, специализировавшимся в течение года по патристике, причем ранней, II–IV вв., что соответствовало теме его магистерской диссертации. Он был оставлен и. д. доцента по кафедре истории и обличения западных исповеданий в связи с историей Западной Церкви от 1054 г. до настоящего времени[628]. Хотя в этом случае была определенная связь: темой диссертации и стержнем работы в стипендиатский год были западные богословы, хотя и раннего периода, – это было особо отмечено в отзыве на отчет А. Орлова профессора по кафедре патристики И. В. Попова[629].

Бывали и менее связанные со специализацией назначения на кафедру. Так, профессорский стипендиат СПбДА 1887/88 уч. г. Н. К. Никольский, усердно готовясь в течение года при кафедре истории Русской Церкви и усиленно изучая источники синодального периода, был избран доцентом по кафедре гомилетики и истории проповедничества. Ему пришлось срочно изучать источники византийской, западноевропейской и русской учительной литературы[630]. Профессорский стипендиат МДА по кафедре церковного права 1893/94 уч. г. И. М. Громогласов по окончании стипендиатского года стал и. д. доцента по кафедре истории русского раскола[631]. Профессорский стипендиат МДА 1889/90 уч. г. Н. Н. Глубоковский через год по окончании стипендиатского срока был приглашен в СПбДА на кафедру Священного Писания Нового Завета. Во всех этих случаях фраза Устава 1884 г. об определении профессорских стипендиатов на кафедры, «соответственные их приготовлению», понималась расширенно, с учетом определенного единства всех богословских кафедр[632].

Конечно, и в том случае, когда «профессорская» специализация и занимаемая кафедра не соответствовали друг другу, годовая подготовка не была бесполезной: вырабатывалось умение работать с источниками и научной литературой, осваивалась методология общенаучных и специально-богословских подходов, расширялся кругозор, повышался общий уровень богословских знаний. Дорабатывалась магистерская диссертация, что было немаловажно. Но углубления в конкретную область богословия и тем более подготовки к чтению лекций в таком случае не получалось. Первый научный труд – магистерская диссертация – в этих случаях также не служил научным основанием для преподавателя-специалиста.

Наконец, был третий вариант судьбы стипендиата – определение на службу в одну из семинарий. Уставы 1884 и 1910 г. оговаривали такой вариант, но указывали «соответствующую кафедру». Но, как и в случае распределения выпускников-специалистов при Уставе 1869 г., запросы не всегда соответствовали специализации стипендиатов. Так, профессорский стипендиат МДА 1900/01 уч. г. Александр Платонов, занимавшийся сношениями Русской Православной Церкви с Востоком и писавший диссертацию по паломничеству, в сентябре 1901 г. был распределен на должность преподавателя обличительного богословия, истории и обличения русского раскола и местных сект в Красноярскую ДС[633]. Стипендиат СПбДА 1891/92 уч. г. по кафедре общей истории Церкви А. И. Бриллиантов, любимый ученик В. В. Болотова, продолжив свою специализацию вплоть до апреля 1893 г., был определен в Тульскую ДС преподавателем истории и обличения русского раскола и западных исповеданий, а одновременно и епархиальным миссионером[634]. В этой должности ему пришлось заниматься борьбой со старообрядцами-беспоповцами поморского согласия, ведущими в Тульской епархии в 1897–1898 гг. активную пропаганду, старообрядцами-поповцами австрийской иерархии, а также сектами, распространившимися в деревнях епархии. И хотя добросовестность, усердие, общебогословская подготовка, церковно-историческая эрудиция, методические приемы и умение писать первого студента курса и профессорского стипендиата помогли А. И. Бриллиантову преуспеть и в этом деле, его специальные знания по истории Церкви и богословию IV–IX вв. были не востребованы[635].

Поэтому профессорские стипендиаты, не имевшие надежды на оставление в академии, были озабочены своим распределением на места в семинарии, более или менее их удовлетворявшие. Ценность представляли три фактора: 1) близость предполагаемого предмета преподавания к специализации стипендиата, теме его магистерской диссертации; 2) местоположение семинарии – ценились, конечно, центральные епархии и близость к своей академии; 3) уровень семинарии и города, где она располагалась, – это гарантировало возможность пользования хорошими библиотеками, научных контактов. Просили ходатайства Совета пред высшим начальством (а реально – пред Учебным комитетом и обер-прокурором) о назначении в университетские города (за исключением Томска) или в епархии Центральной России.

Так, в июне 1909 г. профессорский стипендиат МДА по кафедре догматического богословия академии 1908/09 уч. г. Сергей Голощапов просил Совет академии ходатайствовать об определении его на службу в одну из семинарий, желательно центральных епархий. Аргументы приводились привычные: желание продолжать научные занятия и иметь близкую связь с академией, слабое здоровье, родительская семья, живущая под Москвой и нуждающаяся в опеке. При этом более значима была связь с научными центрами – ради этого С. Голощапов был готов пожертвовать даже статусом преподавателя-специалиста. Ходатайство Совета перед обер-прокурором было удовлетворено: С. И. Голощапов был определен помощником инспектора в Московскую ДС с предоставлением ему преподавательского места[636]. В марте 1916 г. ему удалось завершить и подать в Совет МДА магистерскую диссертацию, но защиты, видимо, так и не было[637].

Иногда профессорские стипендиаты даже жертвовали своим стипендиатским годом, если «открывалось» перспективное место в какой-либо семинарии. Так, например, профессорский стипендиат МДА 1900/01 уч. г. Петр Минин в декабре 1900 г., то есть в середине стипендиатского года, подал в Совет академии прошение о ходатайстве пред Учебным комитетом о назначении его на открывшуюся в Рязанской ДС кафедру философии и соединенных с ней предметов[638].

Сами академии, конечно, были заинтересованы в хорошем распределении своих стипендиатов в семинарии, если уж не могли их оставить в академии. Для академий важны были те же три фактора: учет стипендиатской специализации, близость к академии, общий научно-образовательный уровень семинарии, города, в котором она находилась, и епархии в целом. При соблюдении этих условий можно было надеяться на то, что бывший стипендиат не потеряет уровень, приобретет профессиональный опыт, сможет продолжать доработку магистерской диссертации, а при необходимости его можно будет легко призвать в академию на вакантную кафедру. И действительно, эта система кадрового запаса работала, хотя и не совсем четко и не всегда.

Примеров «правильного» действия системы стипендиатства было не так мало. Профессорские стипендиаты МДА 1890/91 уч. г. Анатолий Спасский и Василий Мышцын не могли быть оставлены в академии: не было вакантных мест. Поэтому Совет, отправляя их дела в Учебный комитет, ходатайствовал пред обер-прокурором, от которого более всего зависело определение на учебные места, об определении их на преподавательские должности в одну из центральных семинарий: первого по богословским, историческим или философским наукам, второго – по богословским или философским наукам. Конкретнее специализацию не указывали, опасаясь, что такая потребность будет в удаленной семинарии и стипендиата отправят туда. Ходатайство было удовлетворено лишь отчасти: А. Спасский был определен преподавателем логики, психологии и начальных основ философии в Каменец-Подольскую ДС, В. Мышцын – Симбирскую ДС, через полгода переведен в родную ему Рязанскую ДС. А. Спасский был приглашен в МДА в мае 1893 г. для замещения кафедры новой гражданской истории, преподавал с нового учебного года, а в декабре 1895 г. перешел на более близкую ему кафедру общей церковной истории. В. Мышцын был приглашен в МДА в марте 1894 г. на кафедру Священного Писания Ветхого Завета, на которой и преподавал до своего ухода из академии в 1906 г. [639] Уже упомянутый профессорский стипендиат СПбДА 1891/92 и 1892/93 уч. гг. А. И. Бриллиантов, прослужив семь лет преподавателем истории и обличения русского раскола в Тульской ДС, в 1900 г., после кончины его учителя В. В. Болотова, был избран на кафедру общей церковной истории в родной академии[640].

Однако Н. Н. Глубоковский, критикуя в 1897 г. систему стипендиатов, приводил следующую статистику: 80 % стипендиатов получают распределение на места, не имеющие ничего общего с их «стипендиатскими» занятиями. Причем это обусловлено не только избытком стипендиатов по сравнению с освобождавшимися преподавательскими кафедрами. В СПбДА за 1894–1896 гг. из четырех свободных вакансий три были замещены лицами, никогда не бывшими стипендиатами, а четвертая – выпускником шестилетней давности[641]. В этой же академии за двадцать лет действия института профессорских стипендиатов (1886–1906) корпорация пополнилась 21 новым преподавателем: из них 11 были из стипендиатов СПбДА, но только 6 работали на кафедрах, по которым специализировались (причем некоторые через несколько лет после стипендиатства), а 5 готовились не к тем кафедрам, которые занимали. Еще 3 из этих 21 были стипендиатами других академий, 7 стипендиатами никогда не были[642]. Таким образом, если считать институт профессорских стипендиатов общеакадемическим учреждением, то две трети преподавательских кадров СПбДА в эти годы была подготовлена с его помощью, а треть выбрана из иных соображений. В МДА за те же двадцать лет действия института профессорских стипендиатов (1886–1906) из 46 лиц, прошедших через эту ступень, 18 вошло в корпорацию МДА, 1 (Н. Н. Глубоковский) – в корпорацию СПбДА, 1 (протоиерей Павел Светлов) стал профессором богословия в университете[643].

Но в КазДА статистика свидетельствовала в пользу института профессорских стипендиатов. Так, из 45 преподавателей и практикантов академии, окончивших ее после 1884 г., 39 прошли через стипендиатство[644].

Таким образом, система профессорских стипендиатов предоставляла академиям вполне определенную помощь в подборе и подготовке научно-преподавательских кадров. Однако проблемы, связанные с этой системой, не позволяли ориентироваться исключительно на эту систему и оперативно ее использовать при освобождении вакансий. Виртуальный «профессорский резерв» был рассеян по провинциальным семинариям, терял полученный уровень и не был способен содействовать основному составу духовно-академических корпораций системными и плановыми конкретными научными исследованиями. Терялось непосредственное преемство «учитель – ученик», что существенно препятствовало образованию в русском богословии научных школ.

Теоретическое обсуждение системы профессорских стипендиатов. Серьезному обсуждению институт профессорских стипендиатов впервые подвергся во второй половине 1890‑х гг., при подготовке новой реформы духовных академий[645]. Члены духовно-академических корпораций неоднозначно оценивали первый период деятельности этой системы: одни считали эту систему удачной, подтверждая десятилетним опытом, другие критиковали, ссылаясь на тот же опыт. Наиболее последовательным критиком в этом вопросе оказался профессор СПбДА Н. Н. Глубоковский, сам бывший профессорским стипендиатом МДА в 1889/90 уч. г. Он утверждал, что профессоров стипендиатский институт не готовит, магистерские диссертации не успевают «дозреть» за стипендиатский год, распределение стипендиатов по семинариям редко соответствует их специализации[646]. Отчасти Н. Н. Глубоковский имел в виду и свой пример: хотя ему удалось подготовить и защитить магистерскую диссертацию менее чем через год после окончания стипендиатского года, но специализацию ему пришлось сменить[647]. Стипендиат по кафедре об щей церковной истории, занимавшийся под руководством профессора А. П. Лебедева церковной историей V–VI вв., а также изучением института папства, Н. Н. Глубоковский был определен преподавать Священное Писание Нового Завета в Воронежской ДС (с ноября 1890 по май 1891 г.) Хотя Совет МДА хотел бы оставить талантливого выпускника в академии, но вакантных кафедр не было. Научно-богословская и духовно-учебная судьба Н. Н. Глубоковского сложилась удачно: после защиты диссертации он был приглашен в СПбДА на кафедру Священного Писания Нового Завета, смог стать одним из ведущих специалистов по библеистике, быстро составил хороший курс лекций, в 1897 г. представил по новой специальности диссертацию и был утвержден в степени доктора богословия[648]. Но конечно, подготовиться к занимаемой кафедре стипендиатство ему не помогло. Так как реформа в 1890‑х гг. не состоялась, тема осталась открытой.

Продолжилось это обсуждение в 1905–1906 гг., при составлении проектов нового Устава. К этому времени система профессорского стипендиатства действовала уже 20 лет, прошедшие через нее выпускники академий сумели так или иначе реализовать свой научный потенциал, и этот опыт можно было анализировать. Советы трех духовных академий – СПбДА, МДА и КДА – в своих проектах нового Устава предлагали возродить систему приват-доцентов. При этом учреждение приват-доцентур, допущение приват-доцентов к чтению лекций и назначение им вознаграждения все Советы считали необходимым отдать на свободное и окончательное решение самим Советам[649]. Проектируемый круг деятельности приват-доцентов во многом повторяет таковой, определенный Уставом 1869 г., но есть и конкретизация: приват-доцентам может поручаться руководство практическими занятиями студентов и чтение сочинений на ученые степени, они привлекаются к обсуждению ученых сочинений и к приему испытаний у лиц, ищущих ученые степени[650]. Еще одна апология системе стипендиатов была приведена в выступлении профессора КазДА Я. А. Богородского, изложенная в отзыве архиепископа Казанского Димитрия (Самбикина) Святейшему Синоду[651]. Однако три академии – МДА, КДА и КазДА – в свою очередь проектировали и институт профессорских стипендиатов. Правила оставления стипендиатов, их отчетность, руководство предлагалось оставить в рамках Устава 1884 г., но срок стипендиатства все академии предлагали увеличить, сделав его гибким: от одного года до трех лет[652].

На заседаниях V отдела Предсоборного Присутствия эти предложения вызвали бурную дискуссию, в которой общими усилиями был проведен сравнительный анализ двух систем – приват-доцентов и профессорских стипендиатов. Критиком стипендиатства вновь выступил профессор Н. Н. Глубоковский, упорными защитниками – его коллеги по академии профессоры И. Г. Троицкий и И. И. Соколов. И. Г. Троицкий был выпускником СПбДА 1882 г., поэтому сам не был стипендиатом, а был штатным приват-доцентом по кафедре еврейского языка и библейской археологии, правда, всего лишь год (1883/84 уч. г.). Но он имел личный опыт плодотворного использования времени и возможностей, которые предоставлял Устав 1869 г. студентам 4‑го курса. В течение этого года И. Г. Троицкий сумел прослушать курс лекций по древнееврейскому языку на факультете восточных языков Санкт-Петербургского университета, проработать всю доступную западную литературу по библейской археологии и заложить основу магистерской диссертации[653]. Возможности профессорских стипендиатов, которые позволяли и больший научный рост, казались ему очень хорошей основой для всей дальнейшей научно-преподавательской деятельности. К тому же он опирался на свой опыт общения с коллегами, которые прошли через эту школу и «теперь ведут дело блестяще», и опыт члена Совета СПбДА, которому наличие профессорских стипендиатов существенно облегчало «мудреное дело» – выбор кандидатур для профессуры[654].

И. И. Соколов как раз имел личный и очень удачный опыт профессорского стипендиатства. Выпускник КазДА 1890 г., он, как профессорский стипендиат по кафедре общей церковной истории, занимавшийся под руководством профессора Ф. А. Курганова, воспользовался возможностью на протяжении года работать в столичных библиотеках и архивах. Это не только помогло ему написать серьезную магистерскую диссертацию по монашеству в Византийской Церкви IX–XIII вв., но и стать одним из ведущих специалистов-византинистов, поступить в корпорацию СПбДА, а в 1903 г. занять там новоучрежденную кафедру истории Греко-Восточной Церкви со времени отпадения Западной Церкви от Вселенской[655]. Он считал институт профессорских стипендиатов очень полезным учреждением, особенно если будет предоставлен не годовой, а больший срок[656].

В критике Н. Н. Глубоковского отчасти повторялись аргументы десятилетней давности, но с большим акцентом на «неправоспособности» института профессорских стипендиатов «к восполнению академических коллегий достойными кадрами». У стипендиатов «нет и быть не может» педагогического опыта, столь важного для профессора. Напротив, институт приват-доцентов был им всячески расхвален: по мнению Н. Н. Глубоковского, это учреждение полностью оправдало себя в прошлом, ибо давало профессорам столь нужных адъюнктов для дополнительных чтений по их предметам, самим приват-доцентам – реальный творческий опыт и надежную «привязку» к академии[657].

Большая же часть членов Отдела предпочитала сохранить профессорских стипендиатов, ибо иного опыта специальной подготовки к кафедрам академии еще не имели, но увеличить им срок этой подготовки и, возможно, дополнить приват-доцентурой[658]. В дальнейшем – при обсуждении проектов нового Устава духовных академий в 1909–1910 гг. – эти идеи отчасти повторились, но в окончательный вариант Устава 1910–1911 гг. не вошли: его параграфы относительно системы подготовки повторяли таковые Устава 1884 г., правда, в более конкретизированном варианте. Более детализированно расписывались возможности стипендиатов, варианты их определения на духовно-учебные места, действия Советов академий по отношению к стипендиатам[659].

Наконец, в 1917–1918 гг. комиссия профессоров при разработке проекта Нормального устава духовных академий вновь сочла наилучшим вариантом предложение 1906 г.: синтез двух институтов – профессорских стипендиатов и приват-доцентов. Институт приват-доцентуры признавался ими полезным, но при этом было предложено расширить эту систему, не связывая непосредственно с вакантными кафедрами, но расширяя академические штаты молодыми исследователями. Академии, таким образом, получали бы штат молодых преподавателей, что было особенно важно для проведения практических занятий и разработки специальных курсов, а также для выполнения научно-богословских проектов. Выпускник же, пребывая в академии, не забрасывал книги, находился под влиянием научных суждений и получал практические навыки преподавания. Это не только подготавливало бы достойных заместителей профессорских вакансий, но и создавало творческую научную атмосферу в академии, положительно влияя на студентов[660].

Таким образом, учрежденный реформой 1884 г. институт профессорских стипендиатов стал первой в истории высшей духовной школы системой целенаправленной подготовки выпускников к преподаванию в академиях, то есть к перспективе профессорства. Можно выделить четыре главных принципа этой системы:

1) углубление в избранную науку (работа с источниками, командировки в архивы, лучшие библиотеки, университеты);

2) сочетание этого профессионального совершенствования с проведением конкретного научного исследования (доработка и углубление магистерской диссертации);

3) желание выстроить для каждого стипендиата индивидуальный план профессиональной подготовки с учетом области науки и современных проблем в этой области; запросов конкретной академии в этой научно-богословской области; личных исследовательских интересов и темы занятий стипендиата; возможностей, предоставляемых в этой области отечественными и зарубежными учебными и научными центрами, библиотеками и архивами;

4) ответственность научного руководителя за этот процесс (составление учебного плана для стипендиата, постоянное курирование работы и разрешение возникающих проблем, проверка результатов).

При стабильном действии эта система предоставляла академии запас подготовленных специалистов, часть из которых сразу оставлялись на вакантные места в академиях, остальные отправлялись на службу в семинарии, но иногда вызывались в академии при освобождении вакансий. Год специальных занятий давал возможность некоторым стипендиатам закончить магистерскую диссертацию и подготовить материалы для курса лекций. Отчеты некоторых стипендиатов, а также их дальнейшая научно-богословская и духовно-учебная деятельность подтверждали результативность этих идей. Те серьезные обзоры историографии и источников по предмету их специализации, которые содержались в отчетах, сами по себе были полезным вкладом в русскую богословскую науку. Обсуждение планов занятий и отчетов стипендиатов позволяло Советам академий выработать определенные критерии, которым должен отвечать кандидат на ту или иную кафедру.

Однако, как показал опыт, система профессорских стипендиатов имела недостатки, снижавшие ее эффективность, приводившие к серьезным проблемам и ее критике. И современники, и сами участники этой системы отмечали главные проблемы:

1) время стипендиатства было слишком кратким: подготовиться к преподаванию и закончить магистерскую работу за один год было практически невозможно, что подтверждалось последующей судьбой многих стипендиатов;

2) стипендиатская подготовка не давала реального опыта преподавания, теоретическая специализация не была подкреплена практической, и проблема «преподавателя со школьной скамьи» оставалась для академий актуальной;

3) отсутствовала обязательная связь специализации стипендиата и будущего места преподавания, и в случае их несоответствия специальная подготовка отчасти теряла свою эффективность;

4) духовные академии не имели возможности при отсутствии вакантных кафедр оставлять лучших из подготовленных стипендиатов для научных занятий при академии.

Если первая проблема отчасти снималась уже Уставом 1910–1911 гг., вторую можно было ослабить конкретными усовершенствованиями, то третью и четвертую проблемы локальными мерами решить было невозможно. Сама духовно-учебная система и духовное ведомство в целом не были готовы к полноценному использованию подготовленных преподавателей-специалистов. Идея же «ученых богословских коллегий», высказываемая еще святителем Филаретом (Дроздовым) в 1850‑х гг., так и оставалась неосуществленной, что серьезно замедляло развитие богословской науки, осуществление специальных научно-богословских проектов и целенаправленную разработку конкретных богословских вопросов. Наличных стипендиатов в каждой академии было слишком мало для создания своего научного круга, в котором можно было бы обсуждать и свои работы, и общие подходы к исследованиям. То, что таких обсуждений не хватало для нормального формирования молодого ученого, понималось многими, но как решить эту проблему – не представлял никто.

Проекты сочетания двух систем – профессорского стипендиатства и приват-доцентуры, разрабатываемые духовными академиями в начале XX в., – при реализации, видимо, отчасти решали бы проблему. Кадры, подготовленные первой, можно было бы, с одной стороны, удерживать при академиях, создавая «ученые коллегии» или научные лаборатории специалистов с разной богословской специализацией, для научных исследований, планируемые еще святителем Филаретом. С другой стороны, этот резерв можно было бы использовать для чтения специальных курсов, проведения специальных семинаров, чтения со студентами богословских текстов на древних языках – это было бы приобретение преподавательского опыта. В нужный момент, при образовании вакантных кафедр, специалисты из этого научно-преподавательского резерва были подготовленными кандидатами на кафедры. Такое сочетание представляло бы синтез лучших идей Уставов 1869 и 1884 гг. с уврачеванием их недостатков: реальный опыт приват-доцентов дополнялся бы теоретической подготовкой профессорских стипендиатов. Этому же способствовали локальные меры по увеличению стипендиатского срока и расширению возможностей стипендиатов (командировки, стажировки и т. д.)

Таким образом, за 110 лет деятельности высшей духовной школы были опробованы три варианта специальной подготовки научно-педагогических кадров: 1) бакалавриат (1809–1869); 2) приват-доцентура (1869–1884); 3) профессорское стипендиатство. Все эти варианты, реализуемые в духовных академиях, нельзя считать прямо преемствующими друг другу: в 1869 г. бакалавры стали доцентами, а не приват-доцентами; в 1884 г. приват-доценты либо были уволены, либо стали и. д. доцента, а не профессорскими стипендиатами. Но объединяет все эти три варианта общий поиск такой системы подготовки научно-педагогических кадров, которая сможет стабильно действовать в специфических условиях российской духовно-учебной системы, а также оперативно и адекватно реагировать на новые запросы и проблемы.

2.3. Повышение научного уровня преподавателей духовных академий

1814–1869 гг.

Специальная подготовка к преподаванию – осуществлялась она или нет – определяла лишь начальный, стартовый уровень преподавателя. Тем более, как было указано выше, реальная специализация преподавателей духовных академий очень часто не совпадала с направлением их специальной подготовки. Поэтому основная работа по формированию себя как ученого-исследователя и преподавателя-специалиста при действии всех Уставов проводилась членами духовно-академических корпораций уже в самом учебно-научном процессе. Следовательно, для понимания успехов и проблем этой системы надо, с одной стороны, определить возможности, которые предоставлялись преподавателям академий для этого формирования и дальнейшего повышения научно-педагогического уровня. С другой стороны, для оценки плодотворности этого процесса следует на конкретных примерах – судьбах преподавателей академий – рассмотреть реализацию этих возможностей.

Как уже указывалось, институт бакалавров, задуманный авторами реформы 1808–1814 гг. как школа подготовки к преподаванию в академиях, таковой не стал (см. 2.2). Бакалавры богословского класса уже в первые годы деятельности преобразованных академий рассматривались в качестве полноценных преподавателей. Так, бакалавр богословского класса СПбДА иеромонах Филарет (Дроздов), попав в академию в 1810 г., стал практически самостоятельным преподавателем, которому было поручено составление программ, конспектов и чтение лекций по церковной истории и церковным древностям. С этим предметом было связано много проблем, причем специфических по сравнению с остальными разделами богословия, и все эти проблемы пали на плечи молодого бакалавра. Во-первых, этот предмет не был простым разделом богословского курса, ибо включал и библейскую историю, ветхозаветную и новозаветную, и церковную историю в современном смысле, как древнюю, так и византийскую, и русскую, и элементы богослужения и церковного искусства. Во-вторых, дисциплина занимала «граничное» положение, ибо церковная история была предметом богословским, но имела определенное отношение к классу исторических наук, а церковные древности, будучи новой наукой для русской духовной школы, вообще не имели четкой предметной ориентации. Наконец, для этой дисциплины не были в достаточной степени определены ни предмет занятий, ни состав, ни источники, ни проблематика, ни методология, не было подходящих «классических книг». В краткие сроки иеромонахом Филаретом была составлена программа по церковной истории с необходимыми комментариями, указанием источников и литературы, и это была работа не «стажера», а самостоятельного преподавателя[661].

В подобное положение попадали многие бакалавры преобразуемых академий в первые годы реформы. Бакалавров небогословских классов в первые годы деятельности преобразованной СПбДА (1809–1814) пытались рассматривать в качестве помощников профессоров, но и это практически не удалось: так, уже в 1810 г. бакалавр словесного класса иеромонах Леонид (Зарецкий) самостоятельно читал лекции по эстетике, определял темы сочинений для студентов. Дополнительную сложность составляло то, что профессорами были либо преподаватели дореформенной школы, для которых новая система образования была столь же непроста, как для их «подшефных» бакалавров, либо вчерашние выпускники, которые нарабатывали опыт так же самостоятельно. Так, при преобразовании духовных академий (МДА в 1814 г., КДА в 1819 г., КазДА в 1842 г.) некоторые из выпускников-магистров «старших» академий назначались прямо ординарными профессорами, минуя бакалаврскую ступень, или очень быстро становились профессорами. Когорта из 12 выпускников I курса СПбДА (1814) приняла на свои плечи образовательный процесс в своей альма-матер: практически вся преподавательская корпорация была обновлена после их выпуска[662]. 8 их однокурсников были отправлены в том же году в преобразованную МДА и строили там по новым принципам учебный процесс[663]. Двум выпускникам СПбДА этого курса – магистрам архимандриту Моисею (Богданову-Платонову) и Мелетию (Леонтовичу) – при преобразовании КДА в 1819 г. пришлось взять на себя всю организацию учебно-воспитательного процесса новой академии – первому в должности ректора и профессора богословского класса, второму в должности инспектора[664]. II (1817) и III (1819) выпуски СПбДА пополнили эти ряды: в СПбДА были оставлены бакалаврами 8 магистров II курса и 4 магистра III курса (хотя служили в ней недолго)[665], в КДА к началу ее преобразования отправлены 2 магистра II курса и 4 магистра III курса[666]. А это означало не только усердную работу над своими дисциплинами, но и определение общих принципов образования, методов, учебных и научных критериев.

Радикальное преобразование, проведенное в духовной школе в 1808–1814 гг., подразумевало, что такие сложности неизбежно будут на первом этапе, поэтому в качестве «школы профессоров» бакалавриат рассматривался лишь в перспективе. Однако перспектива оказалась гораздо сложнее, чем начальный этап.

Период обучения I курса в преобразованной СПбДА (1809–1814) был подготовкой, проверкой и систематизацией новых идей. В 1814 г. был еще раз пересмотрен и обсужден опыт пятилетнего эксперимента, и окончательный вариант Устава духовных академий 1814 г. закрепил новую российскую систему высшего духовного образования. Но Устав закреплял лишь принципы и внешнюю организацию процесса высшего духовного образования, вопросы содержательные – учебный процесс, научное развитие – требовали конкретизации. Это должно было осуществляться силами преподавательских корпораций. Каждая из составляющих богословского класса неизбежно должна была потребовать дополнительных знаний, работы с особыми источниками, выработки специальных методов, а это подразумевало и дальнейшую дифференциацию курса. Науки небогословских классов требовали того же, при этом следовало учитывать, что в университетской постановке каждая из них подвергалась такой же дифференциации и опиралась на целый комплекс дополнительных и вспомогательных предметов.

Уже упомянутое введение новых предметов, начавшееся в 1830‑х гг. (см. 2.1), нарушило начальную гармонию богословского курса: Architectonica Theologica 1814 г. должна была получить новое осмысление и соответствующее оформление. В процессе нововведений значительно увеличилось число самостоятельных предметов в духовных академиях. Новые науки вводились двумя способами: либо на уровне отдельных академий, по инициативе местного начальства, либо централизованно. Но даже централизованное их введение не влекло за собой увеличения штатов духовных академий: разработку и преподавание всех этих новых дисциплин должны были брать на себя наличные преподаватели. Таким образом, бакалавры были обречены теперь не только на самостоятельность в преподавании, но и на очень сложную, трудоемкую работу, требующую как усердия и времени, так и квалификации, специальных знаний в разных науках.

Введение новых предметов по ходатайству Конференции или ректора академии обеспечивалось, естественно, силами корпораций. По возможности старались сочетать новые предметы с наиболее близкими из старых, но это не всегда получалось. Так, например, новые разделы богословского курса – религиозистику, экклесиастику, введение в богословие – читали сами ректоры: архимандрит Иннокентий (Борисов), епископ Макарий (Булгаков)[667]. Но и централизованное введение новых богословских наук, хотя оно и определялось в большинстве случаев педагогической задачей академий, не подкреплялось увеличением штатов. При увеличении числа предметов каждому приходилось брать на себя не один, а два, причем иногда довольно разных по комплексам изучаемых источников, научной литературе, методам.

Для того чтобы было ясно, сколь сложны были проблемы, встававшие перед вчерашними студентами, попадавшими на бакалаврские места, обратим внимание на те новые предметы, которые были введены в состав духовных академий в период действия Устава 1814 г.

Введенная в 1839 г. патристика стала одним из сложнейших предметов, особенно для молодых преподавателей. Место патристики в учебных планах менялось, учебные программы были не тверды, не было определено даже самостоятельное ее значение как предмета изучения: преподававшие ее склонялись то к догматическому синтезу учения от цов, то к историческому «кругу жизни отцов как учителей Церкви», то к представлению в виде части церковной словесности[668].

Выделение в 1840 г. канонического права поставило вопрос о его месте в системе научного знания: должен ли этот предмет иметь богословскую или юридическую направленность?[669] Разумеется, обе составляющие входили в церковное законоведение при любой постановке, но доминирующая ориентация в значительной степени определяла методы исследования, предметные и ассоциативные связи.

Пастырское богословие, неразрывно связанное с необходимостью готовить семинаристов к приходскому служению, поставило вопрос о специфике его преподавания в высшей духовной школе. В зависимости от авторов курсов оно то возвращалось к старинному «практическому руководству для приходских пастырей», то соединялось с нравственным богословием, не обретая оснований для самостоятельного научного развития[670]. Но пастырское служение и связанные с ним проблемы требовали научного изучения, и академии были единственным местом, где это было возможно осуществить.

В гомилетике тоже непросто сочетались две стороны: церковно-практическая – методическая подготовка будущих пастырей к церковной проповеди, и теоретическая – изучение принципов проповеди и их богословское осмысление. В 1840‑е гг. это сочетание дополнилось исторической составляющей: курс церковного красноречия стал читаться в историческом аспекте, хотя твердой научной самостоятельности это не дало[671].

Усиление интереса к церковно-исторической науке, ставшее особенно заметным к 1840‑м гг., было отчасти стимулировано общим настроем «историзма», с особым вниманием к свидетельствам Священного Предания, отчасти – влиянием немецкой исторической науки. Этот интерес определил историческое рассмотрение разных сторон церковной жизни. Развитие церковно-исторической науки имело практические причины: насущные церковные проблемы и накопление исторических источников, попадавших в академии, задача изучения и описания архивов, епархиальных и монастырских. Все это возлагалось на плечи преподавателей церковно-исторических дисциплин в духовных академиях.

Наука о церковных древностях, отделившаяся в начале 1850‑х гг. от церковной истории, столкнулась с опасностью возврата к старой назидательно-истолковательной постановке. Древние обряды и предметы принимались и рассматривались в законченно-символической форме, исторический генезис или совсем отрицался, или допускался отчасти, для иллюстрации отдельных элементов. Но такой подход не мог дать объективного понимания подлинной природы православного богослужения и его верного истолкования. Необходимо было вырабатывать научные методы для историко-критического изучения православного богослужения[672].

Развитие церковной истории привело к учреждению особых кафедр русской истории: в 1841 г. в КДА преподавателем церковной и гражданской русской истории был оставлен выпускник академии того же года иеромонах Макарий (Булгаков). В 1844 г. все академии признали необходимость таких кафедр, но в разных вариантах: в лице преподавателя русская церковная история соединялась то с общей церковной историей, то с русской гражданской историей[673]. В зависимости от этого каждый преподаватель вырабатывал свои подходы и методы исследования, и общее обсуждение этого вопроса составляло насущную необходимость. В свою очередь с русской церковной историей сближалось учение о рас коле и русских вероисповедных ересях, входящее в обличительное богословие, это усугубляло методические сложности[674].

В 1840‑50‑х гг. перед высшей духовной школой был поставлен вопрос об участии в решении вероисповедных проблем. Их заметное усиление в духовной жизни российского общества требовало богословского и историко-генетического изучения, а полемика требовала научного фундамента, разработки методологии. В 1844 г. в духовных академиях было начато введение учения о вероисповедных ересях и расколе, причем оно соединялось то с историей Русской Церкви, то с иными богословскими предметами, например священной герменевтикой (с 1848 г. в МДА)[675]. В 1853–1857 гг. по предложению архиепископа Казанского Григория (Постникова) и одобрению Святейшего Синода в академиях были учреждены миссионерские отделения, а затем особые кафедры. При этом в КазДА укоренилось естественное для нее «восточное» направление – противомусульманское и противобуддистское, в остальных же академиях дело ограничилось старым направлением – против раскола. На первом этапе полемический аспект превалировал над научно-исследовательским, но постепенно именно последнее становилось определяющим. Преподаватели этих предметов должны были сами выбирать направление и методы чтений. При этом они часто попадали в непростое положение, ибо единого мнения о предназначенности церковно-практических дисциплин в высшей духовной школе не было, и выработанные ими подходы вызывали критику[676].

В этом сложном положении КазДА неожиданно оказалась более подготовленной, чем другие академии. Направленный в 1848 г. в Санкт-Петербург, для проверки переводов на татарском языке богослужебных книг бакалавр турецко-татарского языка КазДА Н. И. Ильминский был командирован на Восток, причем с учетом проектируемого в это время в КазДА противомусульманского отделения. Трехлетнее путешествие (1851–1854) по Турции, Сирии и Египту – Константинополь, Дамаск, Каир – позволило Ильминскому изучить арабский, турецкий и персидский языки, а также получить обширные сведения по всем сторонам жизни мусульман[677]. Во вновь открытом в 1854 г. при КазДА противомусульманском миссионерском отделении Н. И. Ильминский преподавал арабский и турецкий языки и другие предметы, связанные с данным направлением. Миссионерские отделения были преобразованы в 1858 г. в кафедры, в последующие годы положение этих кафедр претерпевало немало сложностей. Но знания Н. И. Ильминского и нестандартные методы, применяемые им в научной, учебной и практической деятельности, имели несомненный успех и позволили ему стать выдающимся миссионером и просветителем Поволжья.

Таким образом, введение новых предметов было сопряжено с двумя главными проблемами для преподавателей, особенно болезненно отражавшимися на молодых бакалаврах. Первой проблемой была подготовка новых курсов и их преподавание – очень трудоемкий процесс, особенно при совмещении двух или трех предметов. Штаты духовных академий увеличились очень незначительно: к 18 преподавателям по норме 1814 г. в 1858 г. было добавлено еще 2 экстраординарных профессора и 2 бакалавра[678]. В результате каждому, даже молодому преподавате лю приходилось совмещать два-три предмета в самых разных наборах: Священное Писание, нравственное богословие и литургика; патрология, пастырское богословие и гомилетика; герменевтика, библейская история и каноническое право. Но главной была вторая – принципиальная – проблема, связанная с определением принципов и методов новых дисциплин, круга их источников, корректным использованием иноконфессиональной научной литературы, критической оценкой последних, еще не проверенных опытом научных достижений и идей. О стажерском статусе бакалавров уже не вспоминали: они были самостоятельными преподавателями, полностью отвечавшими за свой предмет, за его научное и учебное развитие, определение перспектив.

Не менее сложным было положение молодых преподавателей небогословских наук. Хотя увеличение предметов шло не так бурно, но проблему составляла сама постановка небогословских наук в высших богословских школах, каковыми по преимуществу и являлись академии.

Прежде всего следует обратить внимание на философские науки как наиболее близкие к богословским. В 1830‑е гг. особое внимание привлекала психология. В 1831–1835 гг. в КДА психология входила, с одной стороны, в особый курс «нравственной философии», с другой – ректор КДА архимандрит Иннокентий (Борисов) уделял ей внимание в курсах догматического и нравственного богословия[679]. В 1833 г., по инициативе архимандрита Иннокентия, в философский класс КДА был определен особый наставник для разработки и преподавания психологии[680]. Во второй половине 1840‑х гг. в духовных академиях стала преподаваться «опытная психология», а до этого времени преподавалась психология умозрительная. Опытная психология начала бурно развиваться в это время и на Западе (в частности, в связи с учением Ч. Дарвина), и в российских университетах, и в специальных медицинских учебных заведениях. Сочетание в этой науке философского и медицинского аспектов требовало не только теоретической работы, но и учета эксперименталь ной составляющей, при этом обе составляющие должны были получить богословское осмысление.

Присутствие математических и физических предметов в духовных академиях требовало особого осмысления. Если подразумевалась их серьезная постановка – для этого надо было самим преподавателям дополнительно изучать университетские курсы, ибо академического уровня не хватало, а потом пытаться уместить эти знания в выделенные часы академического расписания. Если перед этими предметами стояли особые задачи в богословском образовании, то сформулировать эти задачи и выработать соответствующие методы преподавания молодому бакалавру было очень сложно[681].

Традиционные для духовных академий словесность и философия имели свои проблемы. В годы изъятия философии из университетских курсов на преподавателей духовных академий легла особая ответственность за ее достойное развитие[682]. Словесность кроме самостоятельных задач имела в духовно-академическом образовании еще одну – она была главным средством развития творческих способностей студентов. Это осуществлялось путем написания многочисленных сочинений по всем наукам курса, и преподаватели словесности должны были выработать у студентов «умение писать», а также подготовить их к дальнейшей церковной проповеди[683]. Перед философией и словесностью стояла и сложная методическая задача – преодоление формально-отвлеченного подхода и выработка самостоятельно-научного, что было особенно сложной проблемой для молодых преподавателей.

Преподаватели гражданской истории должны были одновременно проходить со студентами фактическую канву, готовя их к преподаванию в семинарии, и выполнять указание Устава 1809–1814 гг. о преподавании философии истории. Невозможность изучить в едином курсе истории все события вела либо к расширению курсов, что было невозможно, либо к фрагментарному изложению наиболее сложных эпизодов. Ответс твенность падала на преподавателей, а отсутствие опыта редко позволяло принять верное решение. Серьезное преподавание всех периодов всеобщей истории требовало от самих преподавателей специальных знаний, которых в учебных курсах академий не было. Недостаточно подготовленные к такому преподаванию бакалавры, при этом слабо связанные со специальными университетскими факультетами, должны были решать эти проблемы исключительно собственными усилиями.

Отношение к древним языкам в академиях, начиная с 1830‑х гг., когда латынь перестала быть языком преподавания, определялось двумя оппонирующими друг другу мнениями. Сторонники «классического» настаивали на самостоятельном значении древних языков для богословия, максимальном увеличении часов на их изучение и полноценного знакомства с их словесностью. Их оппоненты допускали лишь служебное значение древних языков в академиях, что должно было вести к сокращению часов на их изучение. Такой подход подразумевал повышение требований к поступающим семинаристам, выводил на первый план не изучение языка, а чтение богословских текстов на древних языках. Но духовные академии традиционно пользовались доверием как переводческие центры. Этот статус подтверждался регулярными поручениями Синода, состоящими в переводе деловых бумаг и конфиденциальных записок с древних языков. И первая тенденция получала преимущество. Преподаватели древних языков попадали в непростое положение: они должны были преподавать, ориентируясь на уровень филологических факультетов российских университетов; научить студентов читать и анализировать богословские тексты на древних языках; при этом они сами часто выполняли трудоемкие задания церковной власти по переводам[684].

Таким образом, кроме общих проблем молодых преподавателей, не имевших специальной подготовки по предметам, которые им приходилось преподавать совершенно самостоятельно, перед бакалаврами небогословских предметов вставали две дополнительные проблемы. Первая была связана с недостаточной определенностью небогословских наук, их места и значения в составе высшего духовного образования. Следствием были колебания в определении задач, содержания и методов преподавания соответствующих дисциплин в академиях. Вторая проблема была связана с отсутствием фундаментальной подготовки по небогословским предметам у выпускников духовных академий, попадавших на эти кафедры. Последняя проблема усугублялась истори чески сложившейся и закрепленной Уставом 1814 г. самостоятельностью духовно-учебной системы и, в частности, духовных академий. Эта самостоятельность не отнимала у преподавателей духовных академий возможности стажировок в российских университетах, взаимообмена научно-литературными запасами и источниками, хранящимися в библиотеках. Но эта совместная деятельность требовала особой системы, усилий, опыта. С развитием науки – а к середине XIX в. это развитие нельзя было не замечать – вставал вопрос о желательности и даже необходимости более широкого контакта академий с другими высшими учебными заведениями. Становилось очевидным, что в стенах академий ограниченным числом академических преподавателей нельзя поддерживать развитие небогословских наук академического курса на современном уровне. Студентам академий, по крайней мере намеченным на замещение соответствующих профессорских кафедр в самих академиях, необходимо было слушать лекции лучших специалистов в области словесности, языкознания, гражданской истории, иметь возможность обсуждать научные проблемы в профессиональном кругу.

Следует отметить, однако, и то, что выпускники академий, пополнявшие корпорации в 1814–1869 гг., несмотря на все проблемы, становились достойными преподавателями, а иногда и очень хорошими. Разработка новых курсов стимулировала их к освоению западной литературы по преподаваемому предмету, причем с расширением опыта вырабатывались критические оценки идей и методов. Это способствовало и определенному научному росту, но чаще всего не в самостоятельных исследованиях, а в эрудиции. Однако успехи и находки каждого преподавателя оставались его личным достижением или передавались непосредственным ученикам при частном общении. Осмысление, обобщение и фиксация подходов и приемов богословского образования в целом и специальных его дисциплин практически не проводились. В результате, совершенствуясь в конкретном предмете, преподаватель повышал общий методический уровень преподавания, но медленно.

Не менее важной проблемой было то, что разработка учебных курсов занимала у молодых преподавателей бóльшую часть времени и внимания. При этом, так как многое для этих курсов приходилось заимствовать из иностранных пособий, возникала иллюзия, что это и есть научная работа. Только те, кто добирался до изучения источников, начинал понимать смысл научной деятельности не только в расширении эрудиции, но и в самостоятельных исследованиях. К тому же сама научно-аттестационная система не стимулировала процесс представления конкретных научных достижений в виде диссертаций на ученые степени. Все выпускники, оставляемые на бакалаврские должности в академиях, имели степени магистров богословия, этой степени было достаточно и для занятия должностей экстраординарного и ординарного профессора. Докторская степень была редка, преподаватели-миряне вообще не имели перспектив возведения в докторскую степень, поэтому многие члены духовно-академических корпораций, даже занимавшиеся научными изысканиями, не спешили представлять их в виде монографий.

Можно подвести некоторые итоги деятельности «школы профессоров», задуманной авторами Устава 1809–1814 гг. Вся система духовно-академического образования при этом Уставе была построена на едином для всех базовом богословско-гуманитарном образовании с добавлением других общеобразовательных предметов. Выпускники были одинаково подготовлены ко всем предметам: имея определенные школьные знания, они не имели специальной подготовки, если не считать таковой выпускное сочинение. То есть специализация преподавателей была возможна только на начальном этапе самого процесса преподавания: бакалавриат должен был стать практической школой подготовки к профессорству, сочетающей научную и преподавательскую деятельность. Бакалавры должны были составить «ученую лабораторию» для решения научных заданий, порученных высшей церковной властью либо академической Конференцией, или вопросов, возникающих в научных исследованиях самой академии. Но этот план Уставом 1808–1814 гг. не был подготовлен к оперативной корректировке, поэтому сложности учебно-научного процесса и его развитие препятствовали реализации этого плана. Со временем план потерял и теоретическую выраженность. Идея бакалавриата была подорвана прежде всего несоизмеримостью увеличившегося числа самостоятельных предметов в духовных академиях, с одной стороны, и преподавательских штатов – с другой. Каждая нововведенная наука требовала серьезной работы с источниками предмета, освоения научной литературы, отечественной и западной, научного осмысления, разработки методологии. Бакалавры попадали на преподавательские кафедры непосредственно со школьной скамьи, на начальном этапе преподавательской деятельности ими никто не руководил. Каждый из них являлся единственным специалистом в академии по данному предмету, а вернее, должен был стать таковым. Самостоятельный статус и полнота ответственности бакалавров при отсутствии руководства старшими преподавателями полностью аннулировали сам принцип «преподавательского ученичества» и практической подготовки.

Перемещение по разным кафедрам, возложение на преподавателей нескольких специальных дисциплин лишали полноценной возможности научно-педагогической специализации. Не было традиции обсуждения научных задач и проблем учебного процесса силами преподавательских корпораций, что не позволяло в полной мере систематизировать общий опыт и делать его достоянием начинающих преподавателей, осознанно вырабатывать научно-преподавательские традиции. Не была развита система стажировок, повышения квалификации, научно-педагогических контактов с российскими и зарубежными учебными и научными заведениями. Отсутствовала система вовлечения молодых преподавательских кадров в научно-исследовательский процесс и стимулы к конкретной научно-литературной деятельности.

Таким образом, для построения нормальной системы роста научно-преподавательских кадров надо было решить две проблемы: во-первых, организовать взаимообмен преподавательским опытом и передачу его молодым преподавателям, во-вторых, разработать систему научных исследований членов духовно-академических корпораций.

1869–1918 гг.

Устав 1869 г., как указывалось выше, принципиально изменил отношение и к научным исследованиям членов духовно-академических корпораций, и к специальным преподавательским занятиям. Понятие преподавателя-специалиста, ставшее ключевым в контексте реформы 1869 г., подразумевало две составляющих: во-первых, собственные научные исследования преподавателя, во-вторых, включение студентов в этот процесс через введение в лекции научных результатов и обучение научно-исследовательским методам. Разумеется, второе не могло осуществляться без первого, а первое должно было укрепляться вторым. Таким образом, повышение научного уровня стало теперь не личным делом, а непременной обязанностью каждого члена духовно-академической корпорации. Научная деятельность должна была свидетельствоваться представлением ее конкретных результатов – диссертаций, монографий, научных статей, докладов.

Для активизации научной деятельности членов духовно-академических корпораций и своевременного представления ее результатов Устав 1869 г. вводил два средства: 1) соединение должностей с определенными учеными степенями; 2) повышение требований к работам, представляемым на соискание ученых степеней. Разумеется, для развития богословской науки этих внешних мер было недостаточно, творческого начала они не имели, но на активность деятелей богословской науки эти меры должны были оказать определенное воздействие. При введении Устава 1869 г. оба средства были применены к членам корпораций с уставной жесткостью.

Ректорам и ординарным профессорам духовных академий, не имевшим степени доктора богословия, было предложено дать подписку в том, что они обязуются в течение трех лет непременно представить диссертации или, вместо диссертаций, ученые сочинения по предмету своей кафедры. Не выполнившие этого обязательства должны были покинуть академии[685]. Подписки были даны, но не все ординарные профессоры сумели исполнить данное обязательство, и ряд старейших членов корпораций все же их покинули. Конечно, определенное снисхождение к представляемым диссертациям проявлялось, но не всегда и не всеми. К тому же и при снисходительном отношении представление в виде монографии и публичная защита были обязательны.

В СПбДА из шести ординарных профессоров на момент введения нового Устава подтвердить свои ординатуры докторской степенью удалось лишь трем: И. В. Чельцову, И. А. Чистовичу, Е. И. Ловягину. Ординарный профессор М. А. Голубев скончался в августе 1869 г., а ор динарные профессоры В. И. Долоцкий и К. И. Лучицкий оставили академию – первый в 1873 г., второй в 1874 г., оба – выслужив в духовно-учебных заведениях более 30 лет (36 и 35 соответственно)[686]. Ректор протоиерей Иоанн Янышев, хотя и не смог защитить докторскую диссертацию, возглавлял академию вплоть до 1883 г.: ректорам не стали ставить в вину отсутствие высшей ученой степени и увольнять их из академий.

В МДА из семи ординарных профессоров на момент введения нового Устава защитили докторскую диссертацию четверо: инспектор академии архимандрит Михаил (Лузин), П. С. Казанский, С. К. Смирнов, В. Д. Кудрявцев-Платонов. Ординарный профессор МДА протоиерей Филарет Сергиевский, оставив службу в академии, был назначен ректором Вифанской семинарии (для семинарского ректорства было достаточно степени магистра), хотя вплоть до 1875 г. преподавал в академии «по приглашению» пастырское богословие и гомилетику. На тех же условиях читал лекции до конца 1875 г. уволенный на пенсию по возрасту профессор словесности Е. В. Амфитеатров. Профессор Д. Ф. Голубинский с упразднением ординарной кафедры физико-математических наук стал экстраординарным профессором естественно-научной апологетики[687]. Ректор МДА протоиерей Александр Горский имел докторскую степень до введения нового Устава.

В КДА из семи ординарных профессоров докторскими степенями подтвердили свои ординатуры пятеро: архимандрит Сильвестр (Малеванский), Д. В. Поспехов, И. И. Малышевский, В. Ф. Певницкий, К. И. Скворцов. Ординарные профессоры И. М. Бобровницкий и Д. И. Подгурский оставили службу в год преобразования академии по новому Уставу. Ординарному профессору Н. И. Щеголеву получить докторскую степень не удалось. Совет КДА, не признав сочинение Н. И. Щеголева отвечающим требованиям докторской степени, принял окончательное решение об увольнении Н. И. Щеголева только после ревизии КДА в июне 1874 г. архиепископом Макарием (Булгаковым) и согласно его указанию на неисполнение Устава 1869 г.[688] Ректору архимандриту Филарету (Филаретову) тоже не удалось защитить докторскую диссертацию[689]. Но, как и другим ректорам, архимандриту (а с 1874 г. епископу Уманскому) Филарету это не стали ставить в вину: он оставался на служении ректора вплоть до 1877 г., когда был поставлен на самостоятельную Рижскую кафедру[690].

В КазДА из пяти ординарных профессоров защитили докторские диссертации трое: П. В. Знаменский, И. Я. Порфирьев, М. Я. Красин. Ординарный профессор И. П. Гвоздев скончался в 1873 г., Н. П. Соколов оставил в том же году службу, выслужив положенные для пенсии тридцать лет[691]. Ректор архимандрит Никанор (Бровкович) имел докторскую степень.

«Степенное» условие было поставлено и перед выпускниками академий, предназначенными Советами академий на вакантные кафедры, но не получившими магистерской степени. Советы академий, имея в виду замещение вакантных кафедр при введении Устава 1869 г., обратили основное внимание на два последних предреформенных выпуска (см. 2.2)[692]. В каждой из академий были избраны на должности доцентов выпускники 1867–1870 гг., еще не получившие магистерских степеней, но представившие сочинения для получения оных. Академии привыкли при действии Устава 1814 г. оставлять на должности бакалавров лиц, рекомендованных Конференциями к магистерской степени, но не утвержденных в ней. Поэтому Советы СПбДА и КДА чувствовали себя вполне уверенно, избрав своих выпускников, еще не утвержденных в магистерских степенях, на должности доцентов. Однако в августе 1870 г. Святейший Синод, обратив внимание на то, что параграфы Устава не исполняются, запретил допускать таких выпускников к преподаванию до утверждения их в степени магистра богословия, без особого разрешения высшего начальства[693]. После этого Советы, желая пополнить корпорацию лицом, еще не получившим степень магистра, каждый раз стали представлять ходатайства через правящих архиереев в Синод. Разрешения давались, но только в случае, если магистерские сочинения кандидатов на кафедры уже были представлены в Синод. До утверждения в магистерской степени эти кандидаты получали статус «исполняющих должность доцента» (и. д. доцента)[694]. В случае если диссертация еще не была доработана, Синод такого разрешения не давал. Но Устав 1869 г. позволял решить и эту проблему: неудавшиеся и. д. доцента были переведены на приват-доцентское положение, допускающее наличие лишь кандидатской степени[695]. Казалось бы, выход был найден, особенно когда было разрешено выплачивать «штатным» приват-доцентам оклады из штатных сумм их кафедр. Однако скудость содержания приват-доцен тов, с одной стороны, неустойчивость статуса, с другой – подразумевали получение магистерской степени в короткий срок.

Таким образом, в академических корпорациях начиная с 1869 г. появились новые разряды преподавателей: пишущих докторские диссертации и пишущих магистерские диссертации. Модифицированная система научно-богословской аттестации задавала «поле напряжения» между степенью, которой обладал тот или иной представитель этих разрядов, и преподавательской должностью, которую он занимал условно или которую хотел занять. Несмотря на некоторые проблемы и жесткость, система научно-богословской аттестации вскоре стала оказывать свое стимулирующее значение. Показателем жизнеспособности этого варианта научно-богословской аттестации явилось то, что докторские диссертации стали представляться не только ординарными профессорами, находящимися под угрозой увольнения, но и доцентами и экстраординарными профессорами. Так, в СПбДА из девяти докторских диссертаций, защищенных за время действия Устава 1869 г., только три были представлены ординарными профессорами, пять – экстраординарными профессорами (И. Ф. Нильским, М. О. Кояловичем, И. Е. Троицким, А. Л. Катанским, Ф. Г. Елеонским) и одна – доцентом – Н. А. Скабалановичем). Поддержали этот почин, хотя и не так активно, корпорации других академий. В МДА за этот период защитили докторские диссертации три экстраординарных профессора (Н. И. Субботин, А. П. Лебедев, Е. Е. Голубинский), в КДА – пять (Н. И. Петров, А. А. Олесницкий, С. М. Сольский, А. Д. Воронов, П. И. Линицкий), в КазДА – три экстраординарных профессора (И. С. Бердников, Н. И. Ивановский, Я. А. Богородский) и два доцента (Н. Я. Беляев, Ф. А. Курганов). Эти показатели свидетельствовали уже не об экстремальном, а о нормальном режиме научно-богословской аттестации.

Докторская степень, получаемая по новым правилам, ее связь с должностью ординарного профессора были очень важным показателем изменения и в системе научной аттестации, и в отношении к богословской науке. Главным критерием для получения старшей преподавательской должности становилось теперь не наличие священного сана, не выслуга лет, а научная активность. Это не умаляло значения священства для духовной школы, а повышало статус богословской науки в Церкви.

Святейший Синод тщательно следил, чтобы система научно-богословской аттестации не ослабила своего побудительного действия для ее высшей ступени. Поэтому, сочтя разумным и корректным отмену публичных защит докторских диссертаций в 1884 г.[696], Синод неизменно настаивал на обязательности представления на соискание докторской степени конкретных научных исследований, по крайней мере, от призванных к этому ученых-богословов. В тех случаях, когда Советы духовных академий принимали решение о присуждении докторской степени «по совокупности трудов» члену корпорации, Синод высказывал критическое замечание, хотя и утверждал это решение, не желая ставить в неловкое положение и Совет, и награждаемое лицо[697]. Такая уступка, по мнению церковной власти, могла ослабить научную результативность членов корпорации. В Уставе 1910–1911 гг. было даже специально указано, что без представления диссертации в степень доктора могут возводиться лица, известные своими учеными трудами, но не члены корпорации[698].

В определенном смысле было эффективным и соединение магистерской степени с должностью доцента. Неустойчивое положение приват-доцента (даже на штатной кафедре) в 1884 г. сменилось статусом исполняющего должность доцента (и. д. доцента). Срок пребывания в этом статусе ограничивался двумя годами, хотя на практике это часто не соблюдалось. Так, например, преподаватель психологии МДА П. П. Соколов – первый магистрант выпуска 1888 г., профессорский стипендиат – пребывал в звании и. д. доцента 17 лет, вплоть до 1906 г., когда защитил наконец магистерскую диссертацию и был утвержден в звании доцента. Причем в этом случае ситуацию трудно объяснить обычными проблемами академий: П. П. Соколов не менял специализацию, пребывал все годы на одной кафедре, предмет был ему интересен, занимался он им творчески: писал статьи, переводил труды по психологии иностранных авторов, в 1898/99 уч. г. даже организовал студенческий кружок по психологии[699]. Преподаватель той же академии Е. А. Воронцов (с 1909 г. священник) пребывал в статусе и. д. доцента десять лет (1900–1910), его коллеги по академии Ф. М. Россейкин – девять лет (1906–1915), П. В. Тихомиров – восемь лет (1895–1903).

Советы академий, хотя и понимали справедливость требований Устава и ненормальность длительного пребывания в статусе и. д. доцента, ходатайствовали перед Синодом о продлении срока представления магистерской диссертации. Такие ходатайства были весьма часты. Так, например, Совет МДА ходатайствовал в 1908 г. о продлении срока представления магистерской диссертации и. д. доцента Н. Л. Туницкому, в 1910 г. – С. П. Знаменскому и П. А. Флоренскому, в 1913 г. – А. М. Туберовскому[700].

Следует отметить, что получение докторских и магистерских степеней в академиях шло не так активно, как предполагалось в Уставах духовных академий. Показателем этого служило то, что должности экстраординарных профессоров, положенные по штату, были практически всегда заняты, ординарных же профессоров было чаще всего меньше, чем положено по штату. Ситуация с доцентами была несколько лучше, но это улучшение произошло уже при Уставах 1884 и 1910–1911 гг. Так, на исходе действия Устава 1869 г., в 1883 г. во всех четырех духовных академиях было 28 ординарных профессоров (при 36 положенных по штату), 35 экстраординарных (при 36 по штату), 22 доцента (при 32 по штату) и 31 нештатный преподаватель (26 приват-доцента, из них 14 на штатных кафедрах, остальные сверхштатные)[701]. Через 15 лет, в 1898 г., во всех четырех духовных академиях было 32 ординарных профессора (при 36 положенных по штату), 37 экстраординарных (при 36 по штату), 17 доцентов (при 36 по штату) и 17 и. д. доцента[702].

Тем не менее члены духовно-академических корпораций получали степени все же быстрее и активнее, чем их однокурсники, попадавшие на иные служения. Характерной чертой духовно-академической науки была малочисленность магистерских и практическое отсутствие докторских диссертаций выпускников, не входящих в состав корпораций духовных академий. Так, например, в 1895/96 и 1896/97 уч. гг. Святейшим Синодом было утверждено в степени магистра богословия: по представлению Совета СПбДА – четыре кандидата; КДА – один; МДА – одиннадцать; КазДА – восемь; в 1897/98 уч. г.: по представлению Совета СПбДА два кандидата, КДА – один, МДА – четыре, КазДА – пять. За 1895/96 и 1896/97 уч. гг. в степени доктора (богосло вия, церковной истории, церковного права) Святейшим Синодом было утверждено пять выпускников академий, и лишь один из них не являлся действительным членом преподавательской корпорации духовной академии – экстраординарный профессор Новороссийского университета А. И. Алмазов, да и тот недавно покинул КазДА. В 1897/98 уч.г. было утверждено четыре доктора (все – богословия), все четыре – по представлению Совета МДА, из них три – экстраординарных профессора МДА и один – Н. Н. Глубоковский – экстраординарный профессор СПбДА.

Если система научной аттестации была стимулом, побуждавшим средством, то для эффективного действия этого средства необходимо было обеспечить максимальные возможности для проведения исследований. Академии после 1869 г. могли предоставить своим преподавателям две главные привилегии: право на заказ источников и литературы из научных библиотек и научные командировки за границу.

Академии еще в начале XIX в. обладали богатыми библиотеками, которые отчасти были унаследованы от дореформенных академий или других духовных школ, отчасти сложились из пожертвований. Но если до 1869 г. преподаватели опирались в своих работах преимущественно на библиотеки своих академий, то после введения Устава, разумеется, запросы исследователей были гораздо шире и не могли удовлетворяться местными библиотеками. Каждый преподаватель академии мог заказать для приобретения в академическую библиотеку тот или иной журнал, монографию, словарь и прочие издания, как отечественные, так и зарубежные. Иногда это были книги, нужные самому преподавателю для научной работы, иногда – последние новинки или переизданные сочинения и журналы по преподаваемой им науке. Перечисление заказанных монографий, научных журналов, сборников занимает по нескольку страниц в протоколах и журналах советов академий. Подавляющее большинство заказов удовлетворялось. Сам библиотекарь следил за издательскими каталогами, особенно зарубежными, за библиотечными распродажами и вносил на решение Совета то или иное свое предложение.

Кроме того, преподаватели могли, пользуясь ходатайством Совета, заказывать рукописи и редкие книги, нужные им для научной работы, из библиотек российских научных центров и учебных заведений, как духовных, так и светских. Рукопись или книга просилась на несколько месяцев и обычно присылалась, если только ею в данный момент не пользовался кто-то из местных исследователей.

Одним из главных средств развития научной деятельности членов духовно-учебных корпораций, предоставленных Уставом 1869 г. и подтвержденных Уставами 1884 и 1910–1911 гг., были научные командировки. Совершались они и в российских пределах – в архивы и библиотеки других городов, на научные съезды. Но особый интерес представляли научные командировки за границу.

Нельзя сказать, что научные командировки были новым явлением для российского богословия[703]. Важной эпохой в его развитии было обучение малороссийского юношества философии и богословию в западных университетах и коллегиях в конце XVII – начале XVIII в. Можно по-разному оценивать ту пользу и те проблемы, которые внес этот вариант образования в русское богословие, но, несомненно, их вклад в развитие научно-образовательной системы России весьма значителен. Однако, как ни странно, после преобразования духовной школы в начале XIX в. русские богословы практически не ездили в научные командировки, хотя, казалось бы, это могло внести свежую струю в формирование новой научно-образовательной традиции. Тем более российские университеты этим средством не пренебрегали: в лучшие университеты Западной Европы ездили не только лица, оставленные при университете для приготовления к профессорскому званию», но и молодые преподаватели[704]. Многие члены корпораций духовных академий к 1840‑м гг. ощущали необходимость повышения уровня образовательного процесса и понимали, что внутренними силами этого повышения достичь практически невозможно. Надежда на самостоятельное развитие православного богословия базировалась на использовании, по крайней мере на начальном этапе, богословских трудов европейских ученых. Преподаватели духовных академий использовали эти труды достаточно активно, но часто с опозданием на целую эпоху, что делало зависимость от западной богословской науки особенно болезненной, ибо сопрягалось и с «выпадением» из современного контекста. Духовные академии на первом этапе своего развития после реформы 1808–1814 гг. занимались преимущественно учебной деятельностью, но научные перспективы никогда не опускались. А эти перспективы подразумевали возможность работать непосредственно с богословскими источниками и знакомиться с последними достижениями европейской науки.

В определенном смысле «делегатами» духовных академий за рубежом были их выпускники, направленные на служение в посольские церкви или в миссии[705]. Некоторые из этих лиц не только использовали предоставлявшуюся им возможность, но и пытались обратить внимание духовно-учебного начальства на этот путь приобщения к европейской богословской науке[706]. В начале 1850‑х гг. совершилась упомянутая выше единственная в эти годы заграничная командировка преподавателя духовной академии – магистра и бакалавра турецко-татарского языка КазДА Н. И. Ильминского. То есть заграничные командировки духовно-академических представителей к началу 1870‑х гг. не были принципиально новым явлением. Но до 1870‑х гг. такие командировки носили эпизодический характер и не могли стать серьезным подспорьем развития богословской науки и духовного образования. Для плодотворного проведения таких поездок нужно было не только расширение возможностей, но и система, позволяющая использовать результаты командировок для повышения научно-учебного уровня. Устав духовных академий 1869 г. наметил такую систему, но прорабатывать ее элементы и отрабатывать механизм организации командировок предстояло самим духовно-академическим корпорациям.

Командировки преподавателей духовных академий 1870–1910‑х гг. можно систематизировать по трем принципам: 1) по географическим направлениям; 2) по задачам, которые ставили перед собой путешественники; 3) по областям науки, которые они представляли.

Географический принцип позволяет выделить четыре наболее частых направления: в Западную Европу; на христианский Восток, к святым местам и древним архивам; в славянские земли (Болгария, Сербия); на нехристианский Восток (Монголия, Аравия). Среди задач, которые ставили перед собой ученые, отправляясь в командировки, можно выделить три группы: 1) посещение европейских университетов, слушание лекций, работа в научных семинарах, лабораториях, библиотеках и музеях; 2) поиск рукописей и древних книг и работа с ними в архивах и монастырских библиотеках; 3) полевые исследования, либо на раскопках, либо при живом общении, изучении языка, быта и нравов. Третий принцип систематизации представляет сложность, ибо не всегда можно четко разделить области богословской науки, которые представляли члены духовно-академических корпораций.

Научные командировки давались, по ходатайству Совета, с благословения Синода, обычно на год, в исключительных случаях, когда от этого зависела подготовка преподавателя по новой кафедре, – на два – и осуществлялись на средства из духовно-учебного капитала[707]. Иногда выделялись, по ходатайствам Советов, особые суммы: на приобретение во время командировок ценных источников, рукописей, книг, фотографических снимков и моделей с древнехристианских памятников[708].

Вот лишь некоторые примеры наиболее значимых командировок, имевших научные результаты, которые непосредственно или опосредованно представлялись на научную аттестацию. Первыми состоялись командировки по «западному» направлению – доцента СПбДА по кафедре метафизики М. И. Каринского (апрель 1871 – апрель 1872 г.), по «славянскому» – профессора МДА по кафедре истории Русской Церкви Е. Е. Голубинского (май 1872 – ноябрь 1873 г.) Обе поездки подтвердили действенность нового средства для развития науки в академиях[709]. М. И. Каринский ездил в Германию с «университетской» задачей: знакомился с состоянием немецкой философии, посещая университеты и библиотеки. Отчетом о командировке стала монография по последнему периоду германской философии[710]. Е. Е. Голубинский синтезировал «архивные» и «полевые» задачи: с одной стороны, он изучал литературные памятники стран, тесно связанных с русским православием (южных славян и греков), с другой – знакомился с их храмами, а также с современным состоянием жизни Православных Церквей. Плодами его командировки стало включение новых элементов в курс лекций по русской церковной истории, исследование о церковном просвещении у греков в XIII–XIX вв., а также приобретение для академической библиотеки редких изданий и рукописей[711]. Сам Е. Е. Голубинский, оценивая главные достоинства заграничных командировок в целом и своей в частности для развития науки, выделял: возможность самому исследователю познакомиться с древними памятниками и практически исследовать «церковную жизнь и церковные нравы и обычаи» народов, историей которых он занимается[712].

С этого времени научные путешествия стали заметным явлением в духовно-академической жизни. Интересна научная палитра командируемых и направления их поездок – профессор еврейского языка и библейской археологии КДА А. А. Олесницкий (Палестина, 1873/74 уч. г.), профессор новой гражданской истории МДА Д. Ф. Касицын (Германия и Италия, 1874/75 уч. г.), доцент по кафедре метафизики КазДА П. А. Милославский (Германия, 1874/75 уч. г.), доцент по кафедре Священного Писания Ветхого Завета СПбДА И. С. Якимов (Германия, 1876/77 уч. г.), приват-доцент по кафедре церковной археологии и литургики СПб-ДА Н. В. Покровский (Германия, Франция, Италия, Австрия, Чехия, 1876/77 уч. г.), доцент КазДА по кафедре церковной археологии и литургики Н. Ф. Красносельцев (Европа, 1881/82 уч. г.)[713]. В Европу для работы в лучших библиотеках и слушания лекций в университетах полезно было отправиться практически всем академическим преподавателям, но особенно тем, чьи науки имели преимущественное развитие на Западе, – библеистика, церковная история, археология, патрология, философия. На христианский Восток ездили преимущественно преподаватели-специалисты по библейской археологии, библейской истории, церковной археологии и литургике, патрологии, а также имевшие общее для всех представителей духовных академий благочестивое паломническое желание – посетить святыни христианской древности.

Особо следует отметить командировки церковных археологов и литургистов – Н. В. Покровского и Н. Ф. Красносельцева. Церковная археология в 1860‑е гг. в России начала бурно развиваться. Археологические съезды, устраиваемые начиная с 1869 г. регулярно, раз в три года, общие комиссии по сохранению и описанию памятников, экспедиции по отысканию источников соединили усилия светской и церковной науки. Особые надежды, возлагаемые даже светскими учеными на развитие церковной археологии в стенах духовной школы, требовали адекватного ответа: построения системы подготовки научных и преподавательских кадров, способных соединить знания историко-археологические и богословские[714]. Но в академиях эта наука лишь при Уставе 1869 г. получила особую кафедру, да и то в соединении с литургикой, и выработать новое направление, да еще стоящее на уровне мирового развития этой науки, уже серьезно и давно развиваемой в Европе, было очень непросто. Командировка Н. В. Покровского 1876/77 уч. г. в европейские университеты и музеи стала «ключевым» событием в истории отечественной церковной археологии. Она помогла Н. В. Покровскому выработать новое направление в преподавании, выработать свой особый – литургический – метод в исследовании памятников церковной древности, в учебный курс были введены изученные в лучших европейских музеях древнехристианские памятники, элементы наук, отсутствующих в академическом образовании, но необходимых для полноценных занятий археологией. Практические выводы о пользе музеев христианских древностей при учебных заведениях послужили начальным моментом организации Церковно-Археологического музея в СПбДА. Он был учрежден в 1879 г. и в некотором смысле последовал традиции КДА, однако его фонды формировались по определенной системе – Н. В. Покровским была разработана целая концепция музеев при высших учебных заведениях[715]. Аналогичное значение имела командировка Н. Ф. Красносельцева для развития церковной археологии и литургики в КазДА[716].

Командировка же И. С. Пальмова – выпускника СПбДА, только что защитившего магистерскую диссертацию[717], – была уникальной. Она предпринималась с конкретной целью – подготовки кандидата на проектируемую кафедру истории Славянских Церквей, продолжалась два года и положила основание церковно-исторической славистике в российских духовных академиях. Инициаторами этой поездки были профессоры И. Е. Троицкий, М. О. Коялович и В. И. Ламанский, при организации этой командировки и в переписке, ее сопровождающей, были сформулированы и высказаны определенные идеи и даже концепции по значению европейской науки для российского богословия. В 1882–1884 гг. И. С. Пальмов занимался в архивах и библиотеках Львова, Праги, Бауцена, Гернгута, Белграда, Вены, Загреба, Лайбаха, Болгарии, Константинополя, Афона, Афин, о. Патмоса и Румынии[718]. Результатом было открытие при кафедре новой общей церковной истории приват-доцентуры по истории славянских церквей и начало развития исторической славистики в академиях[719].

Наконец, ряд командировок членов корпорации СПбДА – протоиерея Иоанна Янышева и профессора И. Т. Осинина – был связан с присутствием на старокатолических конференциях, проходящих в 1871–1875 гг. в Мюнхене, Кельне, Бонне. Непосредственной организацией, посылающей их на конференции, был Петербургский отдел Общества любителей духовного просвещения, но его работа, обсуждения, богословское осмысление проблем диалога Русской Православной Церкви со старокатоликами были так тесно связаны с академией, что эти поездки можно занести «в актив» высшей духовной школы[720].

Особый подъем испытывала в эти годы экспериментальная психология, и преподаватели кафедр психологии и философии духовных академий были не чужды этого порыва. Они ехали преимущественно в Лейпциг, в знаменитый институт экспериментальной психологии профессора Вильгельма Вундта, в Геттинген, в школу профессора Георга Мюллера, в Берлин, слушать Генриха Эббингауза (до 1894 г.) и в Сорбонну, слушать Теодюля Рибо[721]. Философы посещали также лекции Эдуарда Целлера в Берлине и Жана Нуррисона в Париже[722]. На семинарах этих знаменитых ученых встречались представители всех стран, обсуждались проблемные вопросы и новые методы. Из философов, после первой поездки приват-доцента КазДА П. А. Милославского в 1874/75 уч. г., дважды ездил в Германию доцент, а затем профессор метафизики и логики МДА А. И. Введенский (1891/92, 1897/98 уч. гг.), в начале XX в. в командировки отправлялись приват-доцент МДА по кафедре истории философии П. В. Тихомиров (1903/04 уч. г.), профессорский стипендиат той же кафедры П. В. Нечаев (1908/09 уч. г.), доцент кафедры логики и метафизики СПбДА В. А. Беляев (1909/10 уч. г.)[723] Повышение уровня по экспериментальной психологии началось с поездки приват-доцента СПбДА В. С. Серебренникова (1892/93 уч. г.), затем традицию продолжили профессор кафедры психологии МДА П. П. Соколов (1906/07 уч. г.) и доцент кафедры психологии КДА И. П. Четвериков (1906/07, 1907/08 уч. гг.)[724] Эти поездки имели очень большое значение для изменения научной палитры в академиях – экспериментальная психология стала одной из наиболее популярных наук в студенческой среде. Этому способствовал и общий подъем интереса к экспериментальной психологии в России, но от преподавателей требовались компетентность, умение объяснить студентам суть новых идей и концепций, ввести стихийный интерес в конкретные аудиторные формы и возглавить движение. Конечно, далее составления рефератов и их обсуждения студенты не шли, но интерес был несомненен[725].

Филологические и церковно-исторические школы представляли интерес преимущественно для библеистов, патрологов и историков Церкви. Но командировки богословов-специалистов по этим направлениям системой не стали. В 1889 г. профессор Священного Писания Ветхого Завета П. А. Юнгеров ездил с ученой целью в Германию, слушал лекции профессоров Берлинского и Лейпцигского университетов[726], а в 1891 г. не удалась планируемая командировка А. П. Рождественского – и все. После кончины профессора П. А. де Лагарда в Геттингене школу ветхозаветной библеистики возглавил Адольф Ральфе. Но попыток отправиться на стажировку в Берлин российские библеисты более не предпринимали. Однако контакты с духовными академиями профессор Ральфе наладил сам, пригласив в 1910 г. профессора русского и церковнославянского языков и истории русской литературы СПбДА И. Е. Евсеева, как лучшего специалиста в славянской библеистике, участвовать в критическом издании «LXX Septuaginta – Unternehmen» – знаменитом библиологическом предприятии Геттингенского Королевского общества наук[727]. Из патрологов в командировку за границу съездил доцент МДА по кафедре патристики И. В. Попов (1901/02 уч. г.), посетив Берлинский и Мюнхенский университеты. Следует особо отметить, что И. В. Попов использовал командировку для повышения профессионального уровня не только как патролог, но и как методолог. Одним из плодов его поездки был внелекционный семинар для желающих студентов (чтение и разбор наиболее важных и сложных святоотеческих творений), другим – проект радикального преобразования духовно-академического процесса[728]. Но все же в этой области возможности стажировки были использованы слабо.

Вторую группу «западных» путешественников составляли те преподаватели, для которых сама Западная Европа с ее историей и современностью была предметом исследования – историки западных исповеда ний, новой гражданской истории. Здесь каждая академия имела свою традицию. В МДА после первой такой командировки «по местам научных занятий» профессора Д. Ф. Касицина был долгий перерыв. Только в начале XX в. коллеги по академии повторили его опыт: во Францию съездил профессор гражданской истории И. Д. Андреев (1903), в Германию, Францию, Бельгию и Австрию – для изучения памятников средневековой старины и современного устроения католических монастырей – профессор истории и обличения западных исповеданий А. П. Орлов (1909/10 уч. г.)[729] Все они, кроме изучения собственно памятников и сбора фактов, усердно работали в богатых библиотеках Германии и Франции. В КазДА активным путешественником был доцент, а затем профессор истории западных исповеданий В. А. Керенский. Первая его командировка состоялась в 1897 г., после этого он предпринимал поездки разной продолжительности в 1899, 1902, 1904, 1911–1913 гг., причем это были и исследовательские экспедиции, и стажировка в университетах, и работа в библиотеках, с целью обновления курса лекций, и, наконец, профессиональные командировки на старокатолические съезды[730].

Следует отметить, что участие в международных съездах в конце XIX – начале XX в. стало хотя и не частой, но крайне важной чертой жизни духовных школ. Вот только два характерных примера. В 1900 г. профессора МДА по кафедре сравнительного богословия С. С. Глаголева пригласили в качестве вице-президента на Всемирный конгресс религий в Париж, что свидетельствовало о признании достойного уровня российской науки[731]. В 1904 г. в духовные академии поступило приглашение прислать своих представителей на V Международный психологический съезд. И хотя Советы академий назначили представителей, Святейший Синод не благословил поездку – обстановка в психологических научных кругах, как показалось церковной власти, приняла направление, несовместимое с задачами духовной школы[732]. Это еще раз подчеркнуло непростую задачу – сочетание новых направлений в науке, иногда весьма спорных, посягающих на основы православного мировоззрения, с научно-церковной позицией.

Наконец, в Западную Европу ехали исследователи истории Древней Церкви и церковных древностей. Памятники церковной старины, хранящиеся в музеях Европы, составляли предмет изучения церковных археологов. После «судьбоносных» экспедиций Н. В. Покровского и Н. Ф. Красносельцева, существенно повлиявших на судьбу духовно-академической церковной археологии, такие поездки предпринимались еще несколько раз. В 1888/89 уч. г. ездил еще раз в европейские музеи и библиотеки Н. В. Покровский, постаравшийся использовать в этой командировке свой опыт и высокий профессионализм[733]. А после введения нового Устава духовных академий 1910–1911 гг., выделившего церковную археологию в отдельную кафедру, была предпринята целая кампания по подготовке молодых преподавателей-специалистов: в 1912/13 уч. г. исследовал музеи и хранилища Франции, Германии, Италии и. д. доцента СПбДА Н. В. Малицкий, а в 1913/14 уч. г. и в 1915 г. – доцент МДА Н. Д. Протасов[734].

Еще более заметным, важным и живительным для духовно-академической науки в эти годы становится «восточное» направление научных командировок, с целью поиска, изучения, описания источников. Этих поездок значительно больше, чем «западных», они предпринимаются и по направлению Советов, и по личной инициативе преподавателей-специалистов, и на деньги, выделяемые духовным ведомством, и на средства самих членов корпораций. Общая характерная черта «восточных» поездок – их практическое направление, либо поиск и изучение источников, либо внедрение в культурный контекст изучаемых народов. Здесь можно выделить две группы, но не по тематическому, а по географическому принципу.

Первое «восточное» направление – в страны древнего Православия, в Палестину, на Афон, в Грецию. В этом потоке можно выделить поездки с научными целями и паломнические путешествия. Но следует заметить, что и научные поездки были связаны с благоговейным поклонением святыням, а паломнические путешествия истинных ученых неизбежно подразумевали и научный интерес. Вот самые важные из этих экспедиций.

Четыре раза в Палестину и прилегающие к ней области был командируем для научных исследований профессор библейской археологии КДА А. А. Олесницкий: кроме 1873–1874, еще в 1886, 1889 и 1891 гг. В последний раз он участвовал в раскопках памятников Заиорданья. Его научный авторитет был признан Академией наук и Императорским Православным Палестинским обществом – и его приглашали в качестве специалиста-консультанта для проведения раскопок в Святой Земле[735].

Дважды ездил в Палестину профессор КазДА Н. Ф. Красносельцев: в 1885 г. паломническая поездка привела его к открытию богатств Патриаршей библиотеки, в 1888 г. было совершено уже упомянутое описание славянских рукописей этого собрания[736]. В 1886 г. предпринял паломническую поездку в Святую Землю профессор КДА по кафедре библейской истории Ф. Я. Покровский[737]. В 1888 г. профессор КазДА по кафедре Священного Писания Ветхого Завета П. А. Юнгеров также предпринял поездку с ученой целью в Палестину, причем указал на профессиональную необходимость изучения святых мест для специалиста его профиля[738].

В 1893 г. профессор библейской археологии и еврейского языка КазДА С. А. Терновский был командирован в Палестину на целый год. Интересно, что это полностью изменило мнение профессора о преподаваемой им науке. Первоначально профессор Терновский понимал библейскую археологию как науку исключительно книжную, основанную на текстах Библии как единственном источнике, а свою задачу видел прежде всего в ознакомлении своих слушателей со строем жизни и бытом еврейского народа по священным книгам. Попав в Святую Землю, он установил научный контакт с архитектором Конрадом Шиком, автором всемирно известной реконструкции ветхозаветного Храма. Кабинетный ученый увидел реальную землю, на которой происходили священные события и которая может дать дополнительное свидетельство об этих событиях. Результатом стал главный труд профессора Терновского – переработанный систематический курс лекций по библейской археологии и мастерски разработанная система «священной географии»[739]. МДА командировала в 1899 г. на год для приготовления к кафедре библейской истории профессорского стипендиата Ивана Петровых, будущего митрополита Иосифа[740]. Опыт МДА – приготовление к преподаванию по кафедре, связанной с библейской реальностью, в библейских местах, – переняла КазДА. В 1908 г. доцент Е. Я. Полянский, назначенный на кафедру библейской археологии и еврейского языка, был командирован в Палестину на год[741]. Действующий профессор кафедры – С. А. Терновский – составил развернутое обоснование необходимости этой командировки, ссылаясь на свой опыт преподавания и посещения Святой Земли, как места библейских событий. В 1910 г. в Палестину отправился профессор истории Древней Церкви В. И. Протопопов – исследовать памятники первых веков христианства[742].

Девять раз совершал экспедиции по поиску и описанию древних литургических рукописей в библиотеках и хранилищах православного Востока профессор церковной археологии и литургики КДА А. А. Дмитриевский: летом 1886 г., в 1887/88 уч. г., в 1889, 1891, 1893, 1896, 1897, 1898, 1903 гг. Он исследовал литургические памятники архивов и библиотек Афона, Иерусалима, Синая, Афин, Фессалоник, Смирны, Патмоса, Халки, Трапезунда, библиотек Италии, Франции, Германии. Исследованные им рукописи евхологиев, типиков, орологиев исчислялись сотнями. Четкий план работы, согласно которому он проводил исследование, был уникален для высшей духовной школы тех лет и открывал новую эпоху в историко-литургических исследованиях, несмотря на то что в те годы в этой области вообще был подъем. Одним из плодов его поездок стало уникальное научно-аналитическое описание огромного количества рукописей, другим – методологическая система, разработанная профессором Дмитриевским для исследования рукописей и ставшая значительным вкладом не только в отечественную, но и в мировую историческую литургику[743].

Неоднократно ездил на православный Восток – и в командировки, и по собственному почину – профессор СПбДА И. И. Соколов. Византинист, знаток истории православного монашества, профессор Соколов в результате своих поисков убедился в необходимости заняться исследованием источников позднего периода Византийской империи (XI–XIV вв.), призывал учредить в академиях специальные кафедры – истории православной Греко-Восточной Церкви от разделения Церквей до настоящего времени, чтобы «смотреть на Православный Восток не сквозь тусклые и фальшивые западные очки, а изучать предмет самостоятельно, беспристрастно, при свете и на основании архивных данных»[744]. При этом И. И. Соколов считал чрезвычайно важным изучать и современную жизнь Православных Поместных Церквей, их церковно-канонические особенности, богослужебный строй[745].

Доцент КДА по кафедре гомилетики священник Николай Гроссу поддержал это стремление – сближение с братскими православными народами: летом 1909 г. он предпринял путешествие по Востоку с про фессиональной целью – не только изучить памятники древне-христианского проповедничества, хранящиеся в архивах и библиотеках, но и «ознакомиться с постановкой церковной проповеди в Православных Церквах»[746].

Интересно, что в эти же страны преподаватели академий ездили для изучения не только древних христианских святынь и памятников, но и ислама. В 1897 и 1909–1910 гг. КазДА отправляла на Ближний Восток практиканта арабского языка и выходца из Сирии П. К. Жузе. Местный житель, получивший высшее богословское образование, поставил перед собой задачу не только новыми глазами посмотреть на положение христиан в Палестине, но и «найти в церковных книгохранилищах древние источники» по истории ислама, еще не введенные в научный оборот. Кроме того, эти командировки имели вполне реальные учебные плоды – русско-арабский словарь и учебник русского языка для арабов, представлявшие собой заметное явление в российской арабистике[747]. В 1909 г. КазДА отправила на два года в Сирию, Палестину, Египет, Джезду (Аравия) экстраординарного профессора М. А. Машанова – для изучения арабского языка и богословской мухаммеданской литературы[748].

Всегда был притягателен для российских богословов Афон – и как место поклонения святыням, приобщения к духовному опыту древних и современных подвижников веры, и как сокровищница источников богословской науки. Одним из частых посетителей монастырских библиотек Афона был А. А. Дмитриевский – и найденные там рукописи позволили решить многие научные загадки, восполнив литургическую церковную историю. В начале XX в. путешествия на Афон совершали многие преподаватели академий. Одним из наиболее плодотворных как в отношении исследований, так и в отношении налаживания связей с представителями православного монашества Святой горы было путешествие доцента МДА иеромонаха Пантелеимона (Успенского)[749].

Второе «восточное» направление, нехристианское, было менее заметно, но имело большое значение для развития миссионерских наук в духовных академиях, прежде всего Казанской. В 1911/12 уч. г. профессорский стипендиат при кафедре «истории и обличения ламайства» иеромонах Амфилохий (Скворцов) отправился с научной целью в Монголию и Забайкалье[750]. Это было очень важно для развития как научной миссиологии, так и «буддистского» направления востоковедения – к этому времени уже сложилось ясное представление, что исследованиями в этой области должны заниматься лица, имеющие высшее богословское образование. Опыт был удачным, и в 1912 г. иеромонах Амфилохий, уже в статусе и. д. доцента, был командирован по тому же направлению на два года, для научного изучения буддизма[751]. Это направление духовно-академической науки имело перспективы.

Все «восточные» поездки были разными и по задачам, и по итогам. Но их общим результатом стал значительный подъем библейско– и церковно-археологической, церковно-исторической, литургической и миссионерской науки в духовных академиях.

Было еще несколько следствий «командировочного» явления для научного и учебного развития академий. Заграничные командировки требовали «живого» знания языков. Слабость выпускников духовных академий в разговорных европейских языках на рубеже XIX–XX вв. стала заметна и мешала благополучному обучению за границей. Поэтому в январе 1900 г. Совет КазДА, а за ним и Советы других академий приняли постановление о повышении значения баллов, полученных абитуриентами на вступительных экзаменах по новым языкам[752].

Многие члены преподавательских корпораций испытывали необходимость в летние вакационные месяцы поработать в заграничных библиотеках, более богатых, нежели российские. Для получения материальной помощи от духовного ведомства нужно было веское обоснование, подкрепленное ходатайством Совета. Поэтому в начале XX в. стали распространены кратковременные поездки за свой счет. В КДА эта традиция была наиболее основательна, и для подкрепления путешественников в 1908 г. там был даже учрежден особый фонд – на средства, пожертвованные по завещанию профессорами А. А. и М. А. Олесницкими[753].

Следует обратить особое внимание на обоснование зарубежных командировок, которое составляли члены корпораций. Если преподаватель-ученый понимал, что командировка за границу будет способствовать его научной деятельности, а иногда и просто необходима для нее, он излагал это в прошении в Совет. Прошения представляют сами по себе интересный источник. Мотивация предполагаемых поездок иллюстрирует видение членами духовно-академических корпораций состояния той или иной области богословия в научном и учебном отношении, главных проблем, а также того, что именно планирует он почерпнуть в своей научной поездке. Систематизируя последнее, то есть, чаемое, можно выделить три главных аргумента, приводимых наиболее часто:

1) путем слушания лекций в европейских университетах познакомиться с постановкой научно-учебного процесса на Западе;

2) с помощью научных занятий в библиотеках, книгохранилищах, музеях, архивах продвинуться в своих специально-научных занятиях (иногда указывалась конкретная диссертация, монография, научная работа, требующая такой работы; источники, которые необходимо разыскать);

3) личным наблюдением, общением и живым знакомством с церковной жизнью (богослужением, проповедью, церковно-просветительской и научно-богословской деятельностью) обогатить свое понимание христианства или иных мировых религий.

Иногда само прошение о ходатайстве Совета демонстрировало неплохое знание членов корпораций и об уровне развития преподаваемых ими областей богословия, и о самой системе преподавания в европейских университетах. Поэтому прошение представляло и достаточно конкретный план работы во время предполагаемой командировки. Примером может служить прошение о научной командировке в Германию, поданной в Совет МДА экстраординарным профессором академии по кафедре патристики И. В. Поповым[754]. Еще более интересен отчет И. В. Попова, представленный в Совет после командировки. В нем кратко изложены принципы преподавания патрологии, а также сведения о направлении и «духе преподавания» богословия в целом в двух немецких университетах: протестантском в Берлине и католическом в Мюнхене. И. В. Попов попытался выделить конфессиональные методические особенности[755]. Так, он отмечал, что в протестантских университетах Германии патрология не преподается как особый предмет, но заменяется: лекциями по истории догматов; специальными курсами, посвященными одному или нескольким выдающимся церковным писателям; практическими занятиями, состоящими в чтении памятников древнехристианской литературы. Это предоставило И. В. Попову возможность заново осмыслить место преподаваемой им патрологии в системе научного богословия, ее взаимоотношения с догматическим богословием, историей Церкви, историей христианской словесности. Важно аналитическое описание И. В. Поповым учебных форм, с трудом вводимых в духовно-учебный процесс в России – специальных курсов и практических занятий. И. В. Попов работал в течение семестра в семинаре профессора А. Гарнака по истории Церкви, на котором изучались письма святителя Киприана Карфагенского, а также в семинаре по истории христологии. В своих записках И. В. Попов разбирает методические приемы профессоров, систему работы с источниками, вовлечение участников семинара в активную работу, систему их отчетности. В католических школах – университете в Мюнхене и лицее в Регенсбурге – И. В. Попов также слушал специальные курсы – профессора Зиккенбергера по сочинениям мужей апостольских и профессора Веймана о новейших открытиях и спорах в области древнецерковной литературы. И. В. Попов обращал внимание на то, что подходы филологов к памятникам патристической литературы отличаются от изучения их специалистами-богословами, и этот иной подход имеет много полезно го и для богословия. Так, например, филологам богословие обязано изучением таких показателей, как объем эрудиции церковных писателей. Кроме того, И. В. Попов слушал курсы, которых в духовных академиях не было – греческой и латинской палеографии, истории философии, древней истории. Он постарался максимально познакомиться с организацией, методами и техническими приемами преподавания богословия в высших учебных заведениях на Западе. В результате И. В. Попов пришел к выводу, что успех и практических занятий, и специальных курсов зависит от таланта и научного авторитета профессора. Так, занятия профессора Гарнака чрезвычайно полезны для студентов, углубляют их знания в церковной истории, знакомят на практике с методами анализа источника, развивают научную проницательность и умение находить в источнике такие стороны, освещают эпоху, породившую его, приучают обдумывать каждое слово памятника, пристально всматриваться в каждое выражение. Есть семинары вялые, слушатели участвуют пассивно, и все практические занятия сводятся к написанию рефератов и критическому разбору их профессором. Но сами гибкие формы позволяют развить потенциальные способности преподавателей, проявиться творчеству, выработать новые методы.

Постепенно приобретали опыт и Советы, ходатайствующие перед Синодом, а иногда и имеющие непосредственный интерес к организуемым командировкам. Цели и задачи, а также маршруты командировок преподавателей определялись чаще всего самостоятельно, хотя члены Совета при рассмотрении ходатайства могли порекомендовать корректировку маршрута, расширение или конкретизацию задач, исходя из своего знакомства с зарубежной наукой, учеными, книгохранилищами и музеями, из личного опыта. Задание и маршрут для кандидатов на преподавательские кафедры и профессорских стипендиатов составлялись Советом или руководителем стипендиата с утверждением Совета. Но при отправлении всем командируемым давалась от Совета «инструкция» с примерным маршрутом и три задания: 1) научное – ознакомиться с основными направлениями преподаваемого им предмета в западной науке, 2) методологическое – уяснить положение этой науки среди других богословских наук, внутреннюю структуру, изучаемые вопросы, применяемые методы и т. д., 3) источниковедческое и историографическое – ознакомиться с доступными источниками и лучшими пособиями, составить каталог и по возвращении рекомендовать академической библиотеке.

В этом отношении интересно мнение о заграничных командировках профессора СПбДА В. В. Болотова. Сам он не был любителем путешествий и не признавал общекультурных и общепознавательных мероприятий как непозволительную трату времени и сил для ученого-специалиста. Заграничная «ссылка» – отрыв от библиотеки и трудовой кельи, – по его мнению, могла быть оправдана только великой пользой для академии. Поэтому надо выбирать в европейских университетах только лучших ученых, непревзойденных специалистов в своем деле, и задания командируемым формулировать очень конкретно и продуманно. Сам В. В. Болотов дважды принимал активное участие в формулировке заданий или «курировании» заграничных научных поездок. Первый раз – в 1882–1884 гг., в письмах к И. С. Пальмову, путешествующему с научной целью по славянским странам[756]. В. В. Болотов был оппонентом на магистерском диспуте И. С. Пальмова, передавал ему просьбы И. Е. Троицкого и не мог отстраниться от научной деятельности своего ближайшего коллеги и личного друга. В этих письмах В. В. Болотов, во-первых, укорял своего молодого коллегу (И. С. Пальмов был на два года и на два курса моложе В. В. Болотова) в том, что он в своей командировке слишком много времени уделял светскому общению, «славянофильским» беседам, которые лишь «болтовня приятного с самым бесполезным», вместо того чтобы сосредоточиться на изучении памятников и источников, на науке в тесном смысле слова – «Geschichte der Altslavischen Kirchen»[757]. Во-вторых, он призывал выбирать те города и университеты, которые имеют научные традиции и серьезный настрой. Так, Варшаву он считал «бестолковою (с почтенными, впрочем, исключениями)», а Германию – научным миром, который может обогатить как в отношении источников и научных книг, так и в отношении методологии. Важными качествами, которым стоит учиться у немцев, В. В. Болотов считал: умение работать с источниками, внимание к тексту, палеографическую подготовку, знание рукописного материала, просто работоспособность[758].

Второй раз В. В. Болотов попытался инициировать поездку за границу А. П. Рождественского – выпускника СПбДА 1890 г., рассматриваемого в качестве кандидата на замещение кафедры Священного Писания Ветхого Завета. В. В. Болотов настаивал на том, что это как раз тот случай, когда своими силами – доморощенных ориенталистов – обойтись невозможно, учиться еврейскому и другим семитским языкам нужно филологически в строгом смысле слова и только у лучшего специалиста в Европе, востоковеда и библеиста, знатока языков и выдающегося методолога – профессора Геттингенского университета де Лагарда[759]. В этом В. В. Болотов убеждал и самого А. П. Рождественского, указывая на то, что экзегету не достаточно такого «утилитарного» знания восточных языков и уровня работы с текстами, какими обладает сам В. В. Болотов[760]. К сожалению, эта поездка так и не была осуществлена, ибо профессор Пауль де Лагард скончался в том же 1891 г.

С В. В. Болотовым были согласны многие представители духовно-академических корпораций, также считавшие, что зарубежные командировки должны быть целенаправленными, подкрепленными профессиональным интересом и знанием, научно-учебным опытом. Именно поэтому многие преподаватели-специалисты при обсуждении проекта, связанного с командировками в РАИК, высказывали пожелание: использовать его не для стажировки профессорских стипендиатов, а для научной деятельности самих преподавателей[761]. И действительно, когда КазДА послала вместо стипендиата в РАИК и. д. доцента по кафедре гомилетики и истории проповедничества А. Ф. Преображенского – по необходимости, ибо стипендиата с подходящей специализацией на момент командировки в академии не было, – работа была вполне успешной. А. Ф. Преображенский разработал определенный план своей стажировки, сумел при этом учесть не только свои личные научные интересы, но и более широкие интересы преподаваемой им дисциплины. Поработав в библиотеке Иерусалимского подворья, он собрал интересные документы по новейшей истории Греческого Патриархата и, как и его предшественники, совершил поездку в Грецию и на Афон[762].

Серьезным препятствием в зарубежных командировках была скудость духовно-учебных капиталов и недостаточность средств у самих преподавателей духовных школ. Поэтому некоторые научные стремления оставались неудовлетворенными.

Так, в июне 1909 г. митрополит Московский Владимир (Богоявленский), по просьбе Совета МДА, ходатайствовал перед обер-прокурором о выделении и. д. доцента академии Николаю Туницкому пособия на двухмесячную поездку в течение летних каникул за границу. Н. Л. Туницкий, занимая кафедру русского и церковно-славянского языков (с палеографией) и истории русской литературы, собирался в Константинополь, в афонские славянские монастыри и в Македонию – изучать славянские и греческие рукописные памятники, необходимые для его научной работы. Испрашивалась небольшая сумма – 250 руб., однако она не была выделена. Обер-прокурор сетовал, что средства Святейшего Синода на духовно-учебную часть настолько ограничены, что их едва достает на покрытие штатных расходов по содержанию духовно-учебных заведений. Кроме того, назначение Туницкому пособия для заграничной поездки в каникулярное время может вызывать подобные же ходатайства и от других духовных академий[763].

Таким образом, российская высшая духовная школа на протяжении всего периода своей дореволюционной деятельности искала наиболее эффективные способы подготовки научно-педагогических кадров и дальнейшего повышения их уровня. Этот поиск был существенно стеснен условиями: ограниченностью средств, которые можно было вложить в систему подготовки кадров; малочисленностью духовно-академических корпораций, не позволяющей полноценно реализовывать и использовать тот или иной вариант подготовки кадров и чувствовать его эффективность или, напротив, недостаточность. Дополнительную проблему составляло жесткое единство Устава духовных академий, оставлявшее каждой академии мало свободы для поиска и использования накопленного опыта. Отсутствие центрального органа, специально занимающегося организацией научно-богословской деятельности, а также научных и методических богословских конференций, затрудняло обобщение, обсуждение и оперативное использование опыта и идей всей высшей духовной школы по подготовке научных кадров.

Задача подготовки кадров, естественная для любой научно-учебной системы, была особенно важна для российской духовной школы XIX – начала XX в. С одной стороны, духовное образование и богословская наука, в отличие от других областей знания, не могли активно привлекать к преподаванию и исследованиям иностранные силы. Поэтому важность формирования национальной православной научно-образовательной элиты и традиции ее должного образования для богословия повышалась. С другой стороны, XIX – начало XX в. было эпохой организационного и содержательного становления духовно-учебной и научно-богословской системы, ее частого реформирования и значительной смены преподавательского состава. Знания и опыт набирались в процессе, поспешные выводы и неверные оценки были неизбежны, но необходимо было сделать все возможное для предохранения от этих ошибок учебного процесса.

Разные варианты подготовки кадров заимствовались высшей духовной школой из опыта отечественных и зарубежных университетов, однако приобретали в ней своеобразные черты, определяемые специальными задачами, условиями, проблемами. Первые два варианта были замышлены как практическая подготовка к самостоятельному преподаванию и научной работе: адъюнкт-профессор, стажер и альтернативный или «дополнительный» преподаватель. Каждый из этих вариантов нес дополнительную нагрузку: сочетания с преподаванием активной и целенаправленной научной деятельности. Однако малое число штатных преподавательских единиц по сравнению с предметами, требующими преподавателей-специалистов, заставляло «стажеров» работать в качестве самостоятельных преподавателей и не позволяло целенаправленно заниматься повышением научного уровня. Скудость средств не позволяла полноценно реализовать и идею «дополнительных преподавателей», занимающихся разработкой отдельных разделов богословских наук. Последний вариант подготовки научно-педагогических кадров – институт «профессорских стипендиатов» – замышлялся как теоретическая подготовка. Впервые был поставлен акцент на научном руководстве и систематической научной подготовке с определенными задачами, планированием и отчетностью. Однако и в этом случае ограниченность штатного состава академий и отсутствие специальных научно-богословских учреждений не позволяли полноценно использовать подготовленные кадры. Кроме того, краткость срока стипендиатства – один год – не давала возможности сочетать общую научную подготовку в избранной области, написание магистерской диссертации и освоение методических приемов преподавания.

Лишь в отдельных случаях высшей духовной школе удавалось осуществлять полноценную подготовку выпускника к занятию кафедры, включающую теоретическую подготовку, знакомство с опытом отечественных и зарубежных университетов, возможность сбора материала для самостоятельной научной работы.

Все эти причины приводили к тому, что наиболее эффективным и реально значимым был период самоподготовки и самосовершенствования преподавателей, уже исполняющих свои обязанности. Их подготовка была целенаправленной, были конкретизированы запросы к тем или иным элементам подготовки, появлялось умение работать с источниками и литературой, оценки и интерпретации были более зрелыми, а отчасти и профессиональными. Однако регулярной системы повышения квалификации и стажировки молодых преподавателей в других академиях или российских университетах налажено не было, организация таковых зависела от личной инициативы и энтузиазма самих преподавателей.

Дополнительным и эффективным средством для повышения уровня научно-педагогических кадров стали научные командировки за границу уже работающих преподавателей. Их участие в учебном процессе зарубежных университетов и научная работа в библиотеках, архивах, музеях показали свою высокую эффективность. Но и эти командировки опирались на личную инициативу преподавателей-специалистов или на конкретные проекты духовно-академических Советов. Для всего Духовно-учебного ведомства они не стали системой, а отдельные командировки нередко были скованы ограниченностью средств духовно-учебных капиталов в целом и доходами самих преподавателей духовного ведомства.

Тем не менее, несмотря на проблемы и лишь частичное достижение желаемых результатов, поиск оптимальных моделей для подготовки научно-педагогических кадров в области богословия дал определенный опыт, а критическое осмысление этого опыта – ряд идей по построению более эффективных вариантов такой подготовки. Можно выделить и систематизировать наиболее значимые из этих идей:

– подготовка научно-педагогических кадров должна начинаться в процессе основного образовательного цикла, включая изучение общих принципов и методов богословской науки, а также практическое освоение элементов научно-богословского исследования;

– специальная подготовка научно-педагогических кадров должна продолжаться не менее двух-трех лет, проводиться под постоянным научным руководством со стороны ученого-специалиста и кураторством самой высшей богословской школы, обеспечиваться стипендиями;

– подготовка должна сочетать теоретические и практические элементы; под последними следует понимать привлечение стипендиатов к преподаванию и помощи в научном руководстве студентами;

– теоретическая подготовка должна, в свою очередь, сочетать самостоятельную научную работу над конкретной научной проблемой и углубление в специальную область богословия, то есть изучение источников, научных трудов, включая самые современные, научной и преподавательской методологии;

– подготовка научно-педагогических кадров должна сопровождаться непосредственным – практическим – изучением опыта отечественных и зарубежных научных школ и учебных институтов, при этом важно выбирать лучшие образцы и лучших специалистов в области подготовки стипендиата;

– должна быть продумана система использования специально подготовленных научно-педагогических кадров с учетом области их специализации.

Глава 3

Практическая деятельность системы научно-богословской аттестации в XIX – начале XX в.

3.1. Кандидатские и магистерские испытания

1814–1869 гг.

Учебный институт академии, возглавляемый ректором академии и управляемый ее Внутренним правлением, должен был готовить новые научно-педагогические кадры, а Конференция – проверять результаты этой подготовки посредством экзаменов (испытаний). Это единство научного и учебного центра, закрепленное реформой 1808–1814 гг., неразрывно сопрягало аттестацию научной квалификации со всем подготовительным процессом. При такой постановке естественным образом итоговые испытания, завершавшие учебный курс, становились экзаменами, проверяющими уровень научной квалификации.

Учебный курс академии вскоре после введения Устава 1814 г. разделился на два отделения (две ступени), каждое из которых продолжалось два года и завершалось испытаниями[764]. Устав рекомендовал проверять успехи студентов испытаниями двух видов: предварительными и решительными[765]. В связи с разделением курса обучения на два отделения такие испытания стали проводить в конце каждого двухлетнего отделения. Предварительные проводились самими преподавателями – профессорами классов, но в присутствии двух-трех членов Конференции «для отвращения могущего случиться пристрастия со стороны профессоров»[766]. Однако первые годы после преобразования академий и на таких испытаниях – летних, в конце учебного года, – иногда присутствовали преосвященные и ревизоры от КДУ. Так, например, через год после преобразования МДА, в июле 1815 г., К Д У отправила на ревизию этой академии своего члена, ректора СПбДА архимандрита Филарета (Дроздова). Испытаниям по всем изучаемым предметам был подвергнут первый – в 1814–1816 гг. единственный – курс[767].

Устав 1814 г. предполагал младшие ученые степени – кандидата богословия и магистра академии – для выпускников академии. Поэтому обычным условием для получения ученой степени являлся весь процесс обучения в духовной академии, завершавшийся выпускными – решительными – испытаниями. Ученая степень, которую мог получить выпускник, определялась местом в разрядном списке. При составлении разрядного списка студентов принимались во внимание их успехи, то есть оценки за переводные испытания, сочинения, проповеди и поведение, полученные в течение всего периода академического образования. Разрядный список формировался в процессе учебы: первый вариант составлялся в конце первого года обучения и в конце каждого последующего года в него вносились коррективы. Последние изменения вносились после выпускных экзаменов и их обсуждения на собрании академической Конференции. Те, кто по совокупности результатов попадал в первый разряд, становились потенциальными магистрами, кто попадал во второй разряд – кандидатами. Разумеется, реализоваться эта возможность должна была по представлении сочинения. Таким образом, не только выпускные экзамены академии, но и весь набор четырехлетних оценок за письменные работы, устные переводные и даже промежуточные, частные, экзамены, а также за поведение приобретал значение «кандидатского минимума» и «магистерского минимума». Такая важность всего учебного процесса в системе научно-богословской аттестации ставит перед необходимостью рассмотреть его в данной монографии более подробно.

Включение промежуточных результатов в сумму, определявшую получаемую ученую степень, должно было стимулировать усердие студентов в течение всего учебного времени. В реальности же эта идея приносила как положительные, так и отрицательные результаты. Положительной стороной было серьезное отношение и студентов, и преподавателей к сочинениям. «Умение писать» ценилось высоко, и написание многочисленных сочинений по всем наукам курса считалось главным средством развития творческих способностей студентов. Однако творческие способности развивались в определенном направлении – умение рассуждать по любым вопросам, как богословским, так и общеинтеллектуальным, основываясь, конечно, на определенных фактах, источниках и диалектических построениях. В 1820–30‑х гг. для самостоятельных студенческих сочинений давались в основном темы, сформулированные в лучших традициях средневековой западной учености, в 1840–60‑х гг. ситуация менялась, но медленно. Темы для сочинений в середине 1850‑х гг. формулировались соответствующим образом: «О причинах…», «Представить суждение о…», «Какое значение имело…», «Как примирить…», «Как объяснить, что…», «Как оценить…». Работа над «рассуждениями» формировала некоторые элементы научного подхода: работа с источниками, умение выбирать из них нужные сведения, сравнивать определенные данные, искать причинно-следственные связи. Вырабатывалась определенная самостоятельность и систематичность мышления. Но излишняя увлеченность «рассуждениями» формально-отвлеченного характера стала со временем препятствовать научно-исследовательским тенденциям в академическом образовании. В начале 1862 г. ректор МДА протоиерей Александр Горский, видя, как студенты тяготятся традиционными «рассуждениями», а элементы научного исследования вырабатываются слабо, предполагал давать научные сочинения или статьи для критического разбора и сравнительного анализа[768]. Это должно было подготовить студента к написанию выпускного сочинения, которое к тому времени уже предполагалось научной работой.

Число сочинений, которые студенты писали в течение учебного года, менялось на протяжении всего времени действия Устава 1814 г. Так как в самом Уставе ничего не было сказано ни о количестве сочинений, ни о времени, отпускаемом на их написание, эти параметры менялись, причем как централизованно, так и внутри каждой академии. Число сочинений за год колебалось: большую часть эпохи Устава 1814 г. сочинения писались каждый месяц учебного времени (девять за год), в 1859 г. число сочинений было официально сокращено до шести, однако в 1866 г. вновь увеличено. Но так как требования к сочинениям со временем повышались, то вопрос о сокращении числа сочинений был весьма актуален. О студенческом усердии при написании сочинений на всех этапах вспоминали практически все выпускники академий[769]. Но была и оборотная сторона. Парадоксальной академической традицией посещение лекций было поставлено в противовес трудоемкой работе над сочинениями. Архиепископ Савва (Тихомиров), вспоминая студенческие годы в МДА, сетовал на свои неопустительные посещения лекций, к которому его обязывала добросовестность взрослого человека, «священническая совесть» и опасение оскорбить «почтенных наставников»: «…не мог серьезно заниматься сочинениями, при утомленных силах». Его более молодые и менее добросовестные однокурсники, пропускавшие лекции, больше «сберегали времени и сил для занятий сочинениями»[770].

Виноваты были, конечно, не только сочинения, но и недостаточно продуманная система экзаменов. Система подготовки к экзаменам, принципы составления экзаменационных вопросов и ответов студентов менялась – такие решения могла принимать сама академия в лице Конференции или общего совещания преподавателей. Так, например, в МДА в 1840–50‑х гг. на экзамен выносился не весь прочитанный в курсе материал, а отдельные вопросы, на которые сами преподаватели, читавшие лекции, писали и «сдавали» предварительно ответы – «записки» или «статьи»[771]. Ответы выдавались студентам, что, как кажется, мало соответствовало заявленному в 1808–1814 гг. стремлению к «учености». В проекте Устава духовных академий 1809 г. оговаривалась «метода» академического учения, главными принципами которой были развитие собственных сил и деятельности разума. Освоение материала, преподанного на лекциях, подразумевало систематичность, творчество, самостоятельность и хорошее знание источников[772]. Однако, если учесть, что на экзамене кроме выученных ответов дополнительными вопросами в большей или меньшей степени проверялось общее владение материалом, экзамены представляются более значимым мероприятием. Сходная системы была в эти годы и в других академиях. В академических экзаменах этих лет была еще одна странность: спрашивались не все студенты, а избранные, поэтому даже подготовленные студенты надеялись избежать личной ответственности. Кроме устных экзаменов проводи лись и письменные – «экспромты»[773]. К началу 1860‑х гг. корпорации всех академий стали замечать падение уровня знаний выпускников, с одной стороны, небрежение в посещении лекций – с другой. Увлеченные «рассуждениями» в сочинениях, студенты относились слишком легкомысленно к фактическому знанию, а тот анализ этого фактического материала, который пытались проводить преподаватели на лекциях, вовсе ускользал от их внимания. Об этом писал бакалавр МДА по классу философии своему отцу, магистру (1818) и бывшему преподавателю академии[774].

Отношение преподавателей к этой проблеме было неоднозначным: было досадно читать в полупустой аудитории лекции, на подготовку которых тратилось много сил и времени, но насильно загнанные слушатели вдохновляли мало. Преподаватель по истории Русской Церкви Е. Е. Голубинский признавался в воспоминаниях, что в начале его преподавания в МДА с 1861 г. «по временам чувствовалась горькая обида на студентов» за их равнодушие к лекциям, но он «считал недостойным порядочного ученого и порядочного профессора зазывать на лекции балаганным способом»[775]. Разумеется, предвидя перспективу получения готовых записок от преподавателей, студенты не считали себя должными тратить время на посещение лекций, когда в келье ждало начатое сочинение.

Ситуацию периодически старались исправить ректоры и инспекторы, ревнующие об учебной дисциплине: режим устрожался, студентов отправляли на лекции, но при ослаблении общей дисциплины аудитории вновь пустели. Были предприняты попытки усовершенствовать экзаменационный процесс и подготовку к экзаменам. В МДА в 1860 г. решили отводить на написание каждого сочинения определенный период: сочинение по тому или иному предмету давалось каждый месяц, на его написание после объявления тем отводилось строго 20 дней, ос тальные же 10 дней в месяц студенты должны были посвящать усердным занятиям по читаемым курсам – чтению рекомендованной литературы и повторению того, что сказано в классе[776]. Но необходимо было не только выделить время, но и побудить студентов в это время заниматься тем, для чего оно выделялось. Периодически во всех академиях принимались решения выделять часть лекционного времени на повторение пройденного и репетиции. Некоторые преподаватели пытались это осуществить: спрашивать у студентов «отчета» по тому, что было прочитано и даже по тем источникам и сочинения, которые были рекомендованы для самостоятельного чтения, а результаты учитывать при составлении списков[777]. В 1862 г. в МДА общее совещание преподавателей приняло решение изменить экзаменационную систему: 1) преподавателям к экзамену не составлять ни записок, ни тем более конкретных ответов на вопросы; 2) выносить на экзамены не отдельные темы, а все, что пройдено; 3) спрашивать всех студентов по всем предметам и «ответам на экзамене придавать значение при составлении списка»[778].

Но при любых условиях итоговые экзамены – в конце первого отделения по небогословским предметам, в конце второго отделения по богословским – имели очень важное значение. В первые десятилетия действия Устава 1814 г., когда система курсовых сочинений, представляемых на ученую степень, еще не развилась и диссертации представляли собой лишь письменные ответы на вопросы, экзамены были главным завершающим моментом академического образования или последним рубежом научно-богословской аттестации. Согласно Уставу, на предварительных испытаниях должны были присутствовать представители Конференции. Устав не уточнял, должны это быть внешние ее члены или внутренние, но разумнее было первое, ибо внутренние члены Конференции сами были преподавателями и экзаменаторами. По Уставу этих представителей должна была назначать Конференция, но на практике каждая академия действовала по своей традиции. Так, например, в МДА в 1820‑40‑е гг. «депутаты» от Конференции на предварительные испытания избирались в собраниях Конференции[779], а в 1850‑х гг. ректор сам приглашал на «частные» испытания по богословию студентов старшего курса кого-то из внешних членов Конференции, бывших в городе.

Ректоры МДА для повышения статуса этих испытаний часто приглашали единственного в Москве доктора богословия, кроме митрополита Московского Филарета (Дроздова), выпускника (1822) и бывшего бакалавра (1822–1827) МДА протоиерея Петра Терновского. Протоиерей П. Терновский занимал до 1858 г. кафедру богословия в Московском университете, поэтому имел опыт университетского проведения экзаменов, а после 1858 г. служил настоятелем московской церкви Святых апостолов Петра и Павла на Басманной, поэтому охотно соглашался вновь приобщиться к учено-научному процессу[780]. Нередко и правящий архиерей посещал эти предварительные испытания. Так, например, бывали на таковых в МДА митрополит Московский Филарет (Дроздов) (1821–1867), митрополиты Санкт-Петербургские Никанор (Клементьевский) (1848–1856), Григорий (Постников) (1856–1860), Исидор (Никольский) (с 1860 г.), митрополиты Киевские Евгений (Болховитинов) (1822–1837) и Филарет (Амфитеатров) (1837–1857), архиепископ Казанский Григорий (Постников) (1848–1856)[781].

«Решительные» или «публичные» испытания проводились по окончании всех предварительных, торжественно, в присутствии не только внутренних, но и внешних членов Конференции. Возглавлял комиссию иногда правящий архиерей, иногда кто-то из викарных епископов. Эти экзамены были единственной демонстрацией учебных успехов каждой академии, поэтому на них приглашались и важные лица академического города, не имевшие отношения к академии. Экзамены были испытаниями не только для выпускников, но и для преподавателей – тем более что с выпуском совмещалась обычно ревизия академии с проверкой программ, конспектов, записок[782]. Экзамен состоял из двух смысловых частей: из ответов студентов на вопросы, составленные преподавателем данного предмета, а также на вопросы, которые могли задавать все члены комиссии, то есть Конференции, но задавал обычно архиерей. Вопросов некоторых архиереев, особенно известных ученостью и строгостью, боялись не только студенты, но и преподаватели. Так, напри мер, всегда были серьезным испытанием для членов корпорации МДА экзамены с участием святителя Филарета (Дроздова).

После проведения итоговых экзаменов Конференции составляли окончательные разрядные списки выпускников. В первые годы деятельности преобразованных академий это деление на разряды и означало утверждение в той или иной степени. Однако уже с конца 1820‑х гг. итоговое – «курсовое» – сочинение приобретает большее значение, и определение в разряд становится потенциальной возможностью получения ученой степени. Те студенты, которые попадали по сумме баллов в 1‑й разряд, но сочинение их не могло быть признано магистерским, получали статус «старшего кандидата», то есть потенциального магистра. В этот же разряд попадали и потенциальные магистры с другими промахами и соответствующими условиями. Об условиях, которые ставились перед этими выпускниками, и их судьбе см. 3.3.

Устав 1814 г. включил в обязанности Конференции проводить испытания на соискание ученых степеней кандидата богословия и магистра академии не только для студентов академий, но и для любых выпускников семинарий, из монашествующих или белого духовенства, заявивших о таком желании[783]. Такое желание лицами, не кончившими академию, заявлялось крайне редко. Так, в 1820 г. «исправляющий должность профессора физики и математики» в Вологодской ДС священник Михаил Васильевский, из студентов семинарии, был допущен Конференцией СПбДА до экзаменов на степень, но не смог их выдержать удовлетворительно[784].

1869–1884 гг.

Новый Устав 1869 г. изменил всю экзаменационно-оценочную систему в академиях. Кандидатское сочинение писалось теперь на 3‑м курсе, а 4‑й курс выделялся в особую образовательную ступень. Специальных кандидатских экзаменов не вводилось, таковыми считались выпускные экзамены 3‑го курса. Устав неопределенно говорил о тех, кто может быть удостоен перевода на 4‑й курс: окончившие «в третьем курсе испытание с отличным успехом» (§ 136). В 1874 г. Учебный комитет признал достаточными для степени кандидата богословия – и, следовательно, для перевода на 4‑й курс – «в среднем выводе по всем предметам академического курса», за исключением новых языков, не менее «4» и по каждому предмету не менее «3». Для получения звания действительного студента достаточно было последнего требования – «не менее «3» по каждому предмету». При этом подчеркивалось, что в академиях нет разделений предметов на главные и дополнительные (как в университетах), поэтому для получения ученой степени важны успехи по всем предметам академического курса[785]. Таким образом, «кандидатский минимум» стал включать, как и в дореформенный период, оценки не только по выпускным экзаменам 3‑го курса, но по всем предшествующим (переводным) экзаменам. Но эти требования были не столь высоки, поэтому в реальности выпущенных после 3‑го курса со званием действительного студента было мало, особенно после того как процесс стабилизировался. Так, например, в СПбДА таковых было: в 1875 г. – 2, в 1876 г. – 3, в 1877 г. – 4, в 1878 г. – 2, в 1879 г. – 7, в 1880 г. – 1, в 1881 г. – 1, в 1882 г. – 5, в 1883 г. – ни одного, в 1884 г. – 1[786]. Не хуже дело было и в младшей академии – Казанской: в 1875 и 1876 гг. – ни одного действительного студента, в 1877 г. – 2, в 1878 г. – 1, в 1879 г. – ни одного, в 1880 г. – 2, в 1881 г. – ни одного, в 1882 г. – 3, в 1883 г. – 2, в 1884 г. – 2[787]. Следует иметь в виду, что некоторые из действительных студентов в дальнейшем сдавали дополнительные экзамены или представляли новое кандидатское сочинение и получали степень кандидата богословия.

Для магистерской степени Уставом 1869 г. были введены особые – магистерские – экзамены, которые проводились в конце 4‑го курса. Сдавались они по группе наук, избранной студентом для специализации – как научной, так и преподавательской. К этим экзаменам студенты должны были готовиться на протяжении всего учебного года на специальных практических занятиях.

Эти занятия выпускного курса представляли наибольшую учебную проблему при введении Устава 1869 г. Первый опыт 4‑го курса в условиях нового Устава (в СПбДА и КДА – в 1870/71 уч.г., а в МДА и КазДА – в 1871/72 уч.г.) не был показательным, ибо составляли его студенты, учившиеся по особым программам. До следующего – полноценного по своей новизне – 4‑го курса оставалось еще два года, и за это время неопределенные указания Устава (§ 133, 137, 138) должны были приобрести более конкретную и реальную форму.

На 4‑й курс Устав 1869 г. возлагал большие надежды: именно этот год должен был быть венцом всего нового процесса обучения, выявить его достоинства и недостатки. 4‑й курс мыслился как особый, более высокий, уровень образования: показавшие себя зрелыми и достойными выпускники-трехгодичники получали возможность подготовки к будущей деятельности – ученых-богословов и педагогов. На введении этого положения настоял протоиерей Иоанн Янышев, считавший эту возможность – сделать первое серьезное научное исследование под кровом академии – очень важной для каждого духовного выпускника и для традиций богословия. Он мыслил 4‑й курс как зачаток научно-исследовательских институтов, лабораторий богословской науки, способствующих ее развитию[788]. Но реакция преподавателей академий на это нововведение была неоднозначна.

Идеальным результатом 4‑го курса был магистр, написавший и защитивший на публичном диспуте диссертацию; изучивший источники и исследования по избранной группе наук, освоивший педагогические приемы и показавший способность преподавать эти науки в духовных академиях и семинариях на современном научном уровне. Но как практически осуществлять одновременное выполнение этих задач, каждая из которых требовала много времени и сил, Устав не объяснял. Оставлялся на самостоятельное решение корпораций и вопрос о совмещении на «специально-практических лекциях» научной и педагогической подготовки. Все эти проблемы могли решаться только на практике.

Советам было предложено разработать и представить в Синод на утверждение подробные правила, регламентирующие жизнь выпускников[789]. Представленные правила были утверждены Святейшим Синодом, но для временного руководства, до составления общих правил для всех академий. Таким образом, заявленная самостоятельность академий в процессе введения Устава постепенно умалялась, а централизация вновь набирала силу. Окончательное решение вопроса о постановке 4‑го курса затягивалось, и общие правила были выработаны лишь к 1874 г., к завершению первого «цикла».

Педагогическая подготовка, хотя и была лишь одной из трех задач, возлагаемых на 4‑й курс, в первые годы проведения реформы затмила задачу научную. Но и с наукой возникали серьезные проблемы. Устав 1869 г. не позволял приобрести магистерскую степень, минуя кандидатскую, но в качестве магистерской диссертации можно было представить доработанное кандидатское сочинение. Однако повышение требований к магистерским диссертациям, условие их обязательной публикации и публичной защиты делали затруднительным даже этот вариант. Кроме того, многие студенты были вполне удовлетворены кандидатской степенью. Но кандидатскую степень и право преподавания в семинарии мог получить лишь тот, кто окончит 4‑й курс, сдаст – успешно или неуспешно – магистерские экзамены и прочитает удовлетворительно пробные лекции по избранным к преподаванию наукам (§ 133, 136–140). После 3‑го курса можно было выйти из академии лишь в звании действительного студента и с правом преподавания в духовном училище, которое имели и выпускники семинарии.

Группы наук для магистерского экзамена и порядок этого экзамена Устав не определял: это предполагалось разработать практически[790]. В 1871 г. первый вариант таких групп был предложен Советом СПбДА. После рассмотрения Учебным комитетом этот вариант был утвержден Святейшим Синодом для временного руководства самой СПбДА, затем и всем остальным академиям[791]. На протяжении четырех лет академии отрабатывали групповую специализацию и систему магистерских экзаменов. Основных проблем было две: 1) состав предметов магистерского экзамена, 2) смысл и требования этого экзамена.

Учебный комитет настаивал на том, чтобы группы специализации соответствовали семинарским учебным планам, то есть учитывали соединение предметов в кафедры и не включали предметов, не преподаваемых в семинарии. Так, были «забракованы» в качестве специально изучаемых наук предложенные Советом СПбДА библейская археология, сравнительное богословие, учение о русском расколе, библейская история, славянские наречия. Восстал Учебный комитет и против разделения церковной и гражданской истории, преподаваемой в семинарии одним педагогом. Логику предложил разделить с психологией, соединив ее со словесностью и историей литературы; а психологию, историю философии и основное богословие – с педагогикой, по семинарскому варианту.

Проблему составляла и специализация по общеобязательным предметам. Во всех академиях дискутировали по вопросу: могут ли студенты церковно-исторического или церковно-практического отделений специализироваться по Священному Писанию, принадлежавшему организационно к богословскому отделению, а студенты богословского отделения – по древним языкам, принадлежавшим к церковно-практическому отделению?[792] Учебный комитет пытался настоять на самом простом порядке – административной принадлежности к отделению, но пришлось учесть интересы науки и свободу выбора студентов и разрешить специализацию всем отделениям по всем общеобязательным предметам. Проявилась «нечеткость» Устава по отношению к небогословским наукам: по ним готовились преподаватели, но не давались магистерские степени. Было решено в каждую группу специализации по небогословским предметам включать богословский предмет, по которому можно было писать диссертацию и получить богословскую магистерскую степень.

Наконец в 1874 г., после окончательного обсуждения, Учебный комитет составил итоговый документ, утвержденный Святейшим Синодом. По положению Синода 1874 г. было предложено восемь специ альных групп для 4‑го курса: 1) Священное Писание и древний язык: еврейский – для студентов богословского отделения и греческий – для студентов других отделений; 2) богословие основное, догматическое и нравственное; 3) пастырское богословие, гомилетика, литургика и каноническое право; 4) всеобщая церковная история и история Русской Церкви; 5) всеобщая гражданская и русская история и один из богословских предметов; 6) словесность с историей литературы и логика и один из богословских предметов; 7) психология, история философии и педагогика и один из богословских предметов; 8) один из древних языков и один из богословских предметов[793].

Еще меньше ясности было с проведением магистерских экзаменов. С одной стороны, магистерский экзамен по уровню требований должен быть выше кандидатского, да и не хотелось превращать выпускной курс исключительно в педагогический, не имеющий научно-богословского значения. С другой стороны, у академий не было опыта проведения магистерских экзаменов и четкого понимания, как можно проверить ученую «зрелость». Учебный комитет дал общее указание: экзамен должен проверять «основательную ученую подготовку к получению степени магистра». Но первые опыты магистерских экзаменов показали, что построить новую систему непросто: бóльшая часть из них проводилась на уровне и по схеме обычных экзаменов, к тому же в упрощенном варианте. Еще более «расслабляла» вскоре установившаяся система оценок: «удовлетворительно» или «неудовлетворительно», без дифференциации. Каждый экзаменуемый выбирал заранее один раздел по сдаваемому предмету, раздробив его на несколько частных вопросов, и «докладывал» на экзамене. Экзаменаторы не возражали: традиция была сильна, да и объяснительная записка к Уставу говорила об углубленных занятиях студента по одному из разделов науки. Студенты 1‑го после реформенного набора в МДА (1870–1874 гг.) сдавали в конце 4‑го курса шесть экзаменов. При этом лишь об одном – по истории Русской Церкви, проводимом Е. Е. Голубинским, – смогли сказать: «…по серьезности вопросов он, действительно, походил на магистерский, чего не было заметно доселе»[794]. Корпорация столичной академии, ежегодно анализируя результаты магистерских экзаменов, пыталась сформулировать более четкие требования к выпускникам, учитывающие и весь «комплекс» богословских знаний, полученный за четыре года академии, и специально-научную подготовку последнего курса[795]. Но и эти усилия имели лишь относительный успех.

Магистерский экзамен для тех, кто не искал магистерской степени, был бесполезен, хотя пройти его было необходимо: без него не могли быть получены степень кандидата и право преподавания в семинарии[796]. Статистика свидетельствует о том, что сдать магистерские экзамены было несложно: большая часть выпускников получала право на защиту магистерской диссертации без повторных испытаний. В СПбДА из 34 студентов 1‑го набора по правилам Устава 1869 г. (XXX курс, выпуск 1873 г.) это право получили 25; в 1874 г. – 21 из 26; в 1875 г. – 34 из 36; в 1876 г. – 29 из 36; в 1877 г. – все 39; в 1878 г. – 26 из 32; в 1879 г. – 37 из 44; в 1880 г. – 28 из 35; в 1881 г. – 34 из 51; в 1882 г. – 37 из 49; в 1883 г. – 60 из 74; в 1884 г. – 58 из 77. В МДА из 28 студентов 1‑го набора по правилам Устава 1869 г. (XXIX курс, выпуск 1874 г.) это право получили 22; в 1875 г. – 25 из 30; в 1876 г. – 32 из 35; в 1877 г. – 23 из 37; в 1878 г. – 33 из 37; в 1879 г. – 40 из 45; в 1880 г. – 39 из 43; в 1881 г. – 38 из 42; в 1882 г. – 42 из 46; в 1883 г. – 54 из 58; в 1884 г. – 58 из 66. В КазДА из 24 студентов 1‑го набора по правилам Устава 1869 г. (XV курс, выпуск 1874 г.), это право получили 19; в 1875 г. – 15 из 18; в 1876 г. – 19 из 28; в 1877 г. – 19 из 22; в 1878 г. – 22 из 27; в 1879 г. – 22 из 25; в 1880 г. – 18 из 26; в 1881 г. – 16 из 17; в 1882 г. – 27 из 32; в 1883 г. – 22 из 30; в 1884 г. – все 34.

Однако для тех, кто не получал на магистерском экзамене положительных оценок по всем предметам своей специально-практической группы, но в дальнейшем представлял магистерскую диссертацию, до пуск к защите осложнялся. Соискателю необходимо было вновь сдавать магистерские экзамены, причем не только по тем предметам, по которым они получили неудовлетворительные оценки, но по «одной из групп предметов, согласно утвержденной Святейшим Синодом таблице испытаний на эту степень»[797]. Иногда это условие становилось непреодолимым препятствием, ибо готовиться вновь к экзаменам, да еще со столь неопределенными требованиями, было непросто. Так, например, выпускник церковно-исторического отделения МДА 1877 г. Александр Синайский в 1881 г. предоставил в Совет МДА рукописное сочинение «Отношение Древне-Русской Церкви к латинству» на соискание степени магистра. Однако в свое время он получил неудовлетворительный балл на магистерском экзамене по своему специальному предмету – истории Русской Церкви, и Совет потребовал нового магистерского экзамена. Диссертация так и не была защищена, хотя А. Л. Синайский, в будущем протоиерей, а затем архимандрит Августин, стал довольно известным исследователем и автором нескольких монографий[798].

Уставные положения, регламентирующие занятия выпускного курса, оказались слишком неопределенными, и корпорации не были готовы к ним в должной степени. Учебный комитет не мог четко представить свое мнение и занимал двойственную позицию: с одной стороны, настаивал на праве и обязанности духовных академий развивать науку и приобщать к этому студентов выпускного курса, с другой – отстаивал преимущественно интересы средней школы, педагогические.

Таким образом, в первые годы действия Устава 1869 г. организация занятий на выпускном курсе составляла для духовных академий серьезную проблему. Отсутствие конкретных указаний Устава по этому воп росу позволяло академиям творчески искать решений поставленных задач. Но отсутствие опыта и занятость преподавателей в первые годы действия Устава 1869 г. своими собственными научно-аттестационными проблемами не позволяли им специально заниматься методическим совершенствованием.

Совершенствование системы узкой специализации имело смысл, если только духовно-учебное ведомство обеспечивало применение выпускников-специалистов в области изучаемых ими наук. Однако уже весной 1871 г., в преддверии 1‑го выпуска преобразованных СПбДА и КДА, реальные сведения жестко указали полную «несостыковку» запросов семинарий и предложений академий. Был издан указ, в котором «узость» педагогической специализации расширялась: дозволялось держать пробные преподавательские лекции по всем общеобязательным и отделенским предметам[799]. Выпуски академий в начале 1870‑х гг. были немногочисленны, а вакантных мест в семинариях было много, поэтому выпускники могли выбирать, «принимая во внимание как предметы преподавания, так и географические и бытовые условия того города, где находилось место службы»[800]. При этом часть семинарских заявок оказывалась неудовлетворенной, но академии, заранее сообщая об этом семинарским правлениям, снимали с себя ответственность, предоставляя семинариям право обратиться в другие академии. Спасать систему решили усилением централизации: определением Святейшего Синода, Высочайше утвержденным 25 мая 1874 г., распределение выпускников академий было изъято из ведомства Советов академий и сосредоточено в Учебном комитете[801].

1884–1918 гг.

Устав духовных академий 1884 г. аннулировал особое положение 4‑го курса, особые магистерские экзамены и, соответственно, специальные занятия по подготовке к ним. Кандидатское сочинение писалось на 4‑м курсе, но при успешном проведении исследования и отличной оценке рецензента могло стать и магистерским – после напечатания и защиты на коллоквиуме. Как и до 1869 г., и кандидатскими, и магистерскими экзаменами становились выпускные экзамены в конце 4‑го курса, но, как и прежде, в «минимум» включался весь набор четырехлетних оценок за устные переводные экзамены и письменные работы. При составлении разрядного списка студентов на 4‑м курсе принимались во внимание их успехи за все время академического образования, а список определял потенциальную степень или звание действительного студента[802]. Для тех, кто получал право защищать магистерскую диссертацию без нового испытания, было введено именование «кандидат-магистрант».

Первый же выпуск, произведенный по правилам нового Устава (1885), показал усложненность новой системы по сравнению с магистерскими экзаменами. В этом году в СПбДА из 96 студентов, утвержденных в степени кандидата богословия, лишь 30 получили право на получение степени магистра без нового устного испытания; в МДА – из такого же числа кандидатов только 17 получили права магистрантов; в КазДА – 6 из 41. Конечно, этот выпуск попал в особенно трудное положение, ибо Святейший Синод обязал студентов выпускного курса выслушать лекции и сдать экзамены по всем предметам, которые не входили по Уставу 1869 г. в их отделение. Поэтому выпускники 1885 г. сдавали по 11–12 экзаменов сверх нормы, причем после «ускоренных», сильно сокращенных лекционных курсов, и никакое снисхождение экзаменаторов не могло нормализовать эту ситуацию. В дальнейшем – после выхода курсов, которые Устав 1884 г. застал на середине академического пути, – ситуация постепенно улучшилась. Но обобщения делать сложно, ибо доля магистрантов среди кандидатов-выпускников зависела от академии: если в СПбДА некоторые годы магистранты составляли около половины, а иногда даже большинство из кандидатов-выпускников, то в МДА они составляли меньшинство (за исключением одного года – 1893‑го). Значение имел, разумеется, и состав студентов, но и требовательность преподавательской корпорации на выпускных экзаменах. Приведем данные по этим двум академиям за 12 первых лет после введения Устава 1884 г.[803] В СПбДА в 1886 г. магистранты составили 37 из 87 кандидатов; в 1887 г. – 28 из 58; в 1888 г. – 34 из 45; в 1889 г. – 42 из 54; в 1890 г. – 47 из 65; в 1891 г. – 29 из 43; в 1892 г. – 19 из 32; в 1893 г. – 38 из 49; в 1894 г. – 30 из 42; в 1896 г. – 25 из 49; в 1897 г. – 24 из 57. В МДА в 1886 г. магистранты составили 26 из 104 кандидатов; в 1887 г. – 17 из 72; в 1888 г. – 16 из 59; в 1889 г. – 11 из 56; в 1890 г. – 12 из 42; в 1891 г. – 14 из 41; в 1892 г. – 17 из 44; в 1893 г. – 19 из 37; в 1894 г. – 19 из 50; в 1895 г. – 13 из 60; в 1896 г. – 21 из 68; в 1897 г. – 19 из 51. КазДА – «младшая», имевшая меньший состав курсов, так же, как и МДА, не была щедра на «магистрантские» льготы: в 1886 г. она выпустила 4 магистрантов из общего числа 44 кандидатов; в 1887 г. – 5 из 41; в 1888 г. – 4 из 26; в 1889 г. – 6 из 42; в 1890 г. – 4 из 27; в 1891 г. – 1 из 32; в 1892 г. – 3 из 22; в 1893 г. – 3 из 28; в 1894 г. – 4 из 28; в 1895 г. – 7 из 32; в 1896 г. – 13 из 40; в 1897 г. – 9 из 53.

Интересно сравнить эти данные с соответствующей статистикой за первые годы действия Устава 1910–1911 гг., ибо и он даровал выпускникам право защищать магистерскую диссертацию без нового выпускного испытания на тех же условиях. В СПбДА в 1912 г. магистранты составили 27 из 53 выпускников-кандидатов; в 1913 г. – 21 из 58; в 1914 г. – 18 из 57. В МДА в 1912 г. магистранты составили 27 из 53 выпускников-кандидатов; в 1913 г. – 21 из 58; в 1914 г. – 18 из 57. Данные за последующие годы не показательны, ибо условия изменились в связи с начавшейся войной. Следует иметь в виду, что ежегодно были студенты, не получавшие при выпуске ученой степени, а оканчивающие курс со званием действительного студента. Некоторые из них в дальнейшем получали степень кандидата богословия, иногда через несколько лет.

Советы академий пытались использовать место в разрядном списке для регламентации учебного процесса. Так, например, Совет МДА в начале 1890‑х гг. разработал систему понижения в разрядном списке за нарушение учебной дисциплины и поведение: не подавшие в назначенный срок семестровое сочинение без уважительной причины понижались в разрядном списке на три номера, не подавшие два сочинения – на шесть номеров, не подавшие все три положенных сочинения за год – соответственно на девять номеров; получившие по поведению пониженный балл «4» понижались на пять номеров[804]. И все это, таким образом, влияло на «кандидатский минимум».

Баллы, соответствующие 1‑му и 2‑му выпускному разряду, в Уставе 1884 г. определялись понятиям «отличные», «хорошие», «удовлетворительные успехи»: «отличные успехи» за все четыре года давали право на 1‑й разряд и степень магистра без новых испытаний, «очень хорошие и хорошие» – на 2‑й разряд и степень кандидата (по представлении и оценке достоинства соответствующего сочинения), «посредственные успехи» и неудовлетворительное сочинение – звание действительного студента. В условиях действия Устава 1884 г. под «отличными» успехами, дающими право на получение степени магистра без новых испытаний, считался средний вывод по всем устным экзаменам и сочинениям за весь учебный курс не ниже 4½, «очень хорошими и хорошими», дающими право на степень кандидата – не ниже 4, на звание действительного студента – не ниже 3[805]. Неопределенность была не только в назначении баллов, но и в некоторых возникавших ситуациях. Поэтому в Уставе 1910–1911 гг. более детально прописывались все возможные исходы[806].

Согласно первому варианту этого Устава, Высочайше утвержденному 2 апреля 1910 г., студенты, не получившие за все время обучения в академии ни одного неудовлетворительного балла и представившие удовлетворительное сочинение, получали степень кандидата богословия. При этом имеющие в среднем выводе за все годы обучения не менее 4½ причислялись к 1‑му разряду, не менее 3½ – ко 2‑му разряду. Студенты, показавшие за годы обучения в академии удовлетворительные или лучшие успехи, но представившие сочинение, не удовлетворительное для степени кандидата богословия, или не представившие такового по уважительной причине, получали звание действительного студента. Не представившие сочинение без уважительной причины выпускались из академии даже без такового звания, со свидетельством о выслушании академических наук. В Уставе были оговорены и возможности дальнейшего научного роста. Не представившие сочинения должного уровня для получения кандидатской степени должны были его представить, не имевшие должных успехов для получения кандидатской степени должны были получить соответствующий балл по устным испытаниям или письменным работам, по которым такового балла не имели. Редакция Устава духовных академий 1910 г., проведенная в 1911 г., отчасти коснулась и положений научно-богословской аттестации, а именно баллов, получаемых студентами академий в течение учебного курса, и причисления выпускников к разрядам (§ 168 и 174 Устава 1910 г.). Однако при этой редакции возникло некоторое несоответствие. § 165 и 171 новой редакции Устава 1911 г., заменившие при исправлении указанные параграфы Устава, утвержденного 2 апреля 1910 г., образовали некоторую вилку. Если в Уставе 1910 г. § 168 гласил: «Студенты 4‑го курса, представившие удовлетворительное курсовое сочинение и за все время пре бывания в академии не получившие ни одного неудовлетворительного или слабого балла, утверждаются в степени кандидата богословия и причисляются: при среднем выводе за все года обучения не менее 4 к первому разряду, а при среднем выводе не менее 3 к второму». Ему соответствовал и § 174: «Кандидаты богословия, числящиеся по первому разряду, пользуются правом на получение степени магистра богословия без новых устных испытаний. Числящиеся по второму разряду должны, для удостоения степени магистра богословия, выдержать новое устное испытание по тем предметам, по коим они получили балл низке 4» (курсив здесь и далее мой – Н. С.)

Однако в 1911 г. признано было необходимым повысить требования по отношению к магистрантам, и поэтому § 168 Устава 1910 г. заменил соответствующий ему § 165, отредактированный следующим образом: «Студенты 4‑го курса, представившие удовлетворительное курсовое сочинение и за все время пребывания в академии не получившие ни одного неудовлетворительного балла, утверждаются в степени кандидата богословия и причисляются: при среднем выводе за все года обучения не менее 4½ – к первому разряду, а при среднем выводе не менее 3½ – к второму». Однако при этом и в § 174 новой редакции Устава 1911 г., соответствующем § 171 Устава 1910 г., должно было быть учтено это и заменено на «…по коим они получили балл ниже 4½». Но этого не было сделано, и получилась некоторая вилка. В 1912 г. Совет МДА выявил в действующем Уставе духовных академий это несоответствие и возбудил ходатайство пред Синодом о разъяснении: как быть, если какой-нибудь студент, имеющий в течение академического курса по всем предметам «один и тот же балл 4»? Как имеющий в среднем выводе менее 4½, на основании § 165 он будет причислен ко 2‑му разряду и затем пожелает искать степени магистра богословия. По каким же предметам Совет академии, в силу § 171, должен будет требовать от него новых испытаний? Синод дал ответ, что «какой-либо несогласованности между § 165 и 171 Устава духовных академий не усматривается», но разъяснения, как быть в указанной Советом гипотетической ситуации, не дал[807]. Совет МДА, приняв указ Синода «к сведению и руководству», оставил решение выявленной проблемы до конкретного случая. Первый раз такой случай представился Совету КДА в 1914 г. Совет этой академии, не запрашивая дополнительно Синод, самостоятельно принял компромиссное решение – причислять выпускников академии к трем разрядам: 1) к 1‑му, с предоставлением права на получение степени магистра богословия без новых устных испытаний; 2) ко 2‑му, также с предоставлением права на получение степени магистра богословия без новых устных испытаний; 3) ко 2‑му, но с обязательством для удостоения степени магистра богословия выдержать новое устное испытание по тем предметам, по коим получен балл низке 4[808]. Однако Совет МДА оказался в 1915 г. в более сложной ситуации. Выпускник-кандидат академии этого года болгарский уроженец Дмитрий Дюлгеров, имевший в среднем выводе за все годы обучения менее 4½, удостоен был Советом МДА степени кандидата богословия с причислением ко 2‑му разряду и, следовательно, с обязательством при соискании магистерской степени держать новые устные испытания по тем предметам, по которым он получил в свое время балл ниже 4. Однако Дюлгеров не имел в течение всего курса по устным испытаниям ни одного балла ниже 4, и, следовательно, дисциплин для его дополнительных испытаний не было. И хотя магистерского сочинения он не представлял, но обратился в Учебный комитет при Святейшем Синоде с прошением о причислении его, на основании указанных обстоятельств, к 1‑му разряду (до нужной суммы, дающей средний вывод 4½, ему не хватало 0,04 балла)[809]. Однако Совет МДА ответил на запрос председателя Учебного комитета архиепископа Финляндского и Выборгского Сергия (Страгородского) просьбой содействовать разрешению этого противоречия в целом.

Если студенты не сдавали или сдавали неудовлетворительно выпускные экзамены или имели задолжности по письменным работам, они не удостаивались даже звания действительного студента – выпускались без всяких степеней и званий[810].

Но если студент не являлся одиозной личностью, то Совет обычно разрешал ему впоследствии сдать устные испытания и представить письменные работы. В случае благополучного исполнения только этих условий, но без предоставления кандидатского сочинения, они удостаивались звания действительного студента. В случае же представления и сочинения на степень кандидата такие искатели могли получить и эту степень. Такой «хвост» из неуспешных выпускников или задолжников тянулся практически за каждым курсом во всех академиях: большая часть решала свою судьбу в ближайшие один – три года, но отдельные представители могли сдавать свои задолжности еще несколько лет.

Так, например, в июне 1909 г. в МДА сложилась катастрофическая ситуация: из 55 студентов 4‑го курса лишь 24 студента сдали все устные испытания и представили все письменные работы (и даже из них двое не представили выпускных сочинений)[811]. Суждение о 31 задолжнике было перенесено на сентябрь.

Уставы 1884 и 1910–1911 гг. не оговаривали, в отличие от Устава 1869 г., порядка получения ученых степеней внешними лицами, не имевшими высшего духовного образования[812]. Главное обоснование этому было сформулировано обер-прокурором К. П. Победоносцевым при представлении окончательного варианта Устава 1884 г. императору: «Академия есть учреждение, устроенное не исключительно для одного богословского образования, но и для нравственного воспитания в известном, соответствующем интересам Церкви, настроении или направлении»[813]. К тому же такой способ приобретения ученых богословских степеней был признан не полезным ни для Церкви, ни для богословской науки: степень должна венчать полноценное, систематическое образование, реализованное в самостоятельном научном исследовании. Разумеется, это не лишало любого человека возможности заниматься богословием, писать и печатать научные работы, но при желании получить какую-то научную аттестацию своего богословского уровня он должен был пройти образовательно-научную лестницу духовной академии.

Однако для вольнослушателей академий оставалась возможность «включиться» в официальный процесс немного позднее, не с 1‑го курса. Вольнослушатели, допускаемые к слушанию академических лекций на основании § 115 Устава 1884 г. и § 150 Устава 1910 г. по усмотрению епархиального архиерея, не пользовались правом подвергаться переводным испытаниям и подавать сочинения на соискание ученой степени. В 1890‑е гг. практиковалась такая система: совет академии ходатайствовал пред Синодом о разрешении благонадежному вольнослушателю наравне со студентами представлять на данные темы сочинения и сдавать ежегодно экзамены по всем предметам академического курса, а по окончании курса и представлении выпускного сочинения удостаиваться соответствующей степени.

Были даже случаи экстерната: по разрешению Святейшего Синода некоторые вольнослушатели допускались к ускоренной сдаче экзаме нов по богословским предметам академического курса для получения по представлении диссертации степени кандидата богословия. Так, например, указом от 13 августа 1893 г. Синод разрешил действительному статскому советнику лекарю Александру Колесову (59 лет) поступить вольнослушателем в МДА и сдать в течение двух лет экзамены по всем богословским предметам академического курса для «получения, по представлении диссертации, степени кандидата богословия». Во внимание принимался возраст просителя и его желание «посвятить остаток дней своих служению Православной Церкви»[814].

Прошения в Синод от женатого духовенства, желавшего получить высшее богословское образование и ученую степень кандидата богословия, поступали нередко. Особенно участились они в конце 1890‑х – начале 1900‑х гг. Указом от 18 сентября 1901 г. Синод поручал архиереям академических городов предложить Советам их академий высказать свои соображения по этому вопросу. Советы почти единодушно считали, что система приема женатого духовенства в духовные академии в качестве вольнослушателей, с правом сдачи в конце четырехгодичного академического курса всех экзаменов и подачи выпускного сочинения, не отвечает интересам духовного образования и богословской науки. При таком режиме академии лишаются даже той возможности, которая имеется по отношению к другим студентам: регулярно проверять получаемые знания на ежегодных испытаниях и выправлять недостатки в семестровых сочинениях. Советы предлагали допускать женатых священников, окончивших духовные семинарии по 1‑му разряду, к поступлению в академии на общих основаниях[815].

Однако указом Святейшего Синода от 8 апреля 1902 г. академиям было строго указано на то, что вольнослушатели не имеют права сдавать экзамены и получать кандидатскую степень. Но оставалась возможность, испросив благословение Совета академии, договариваться с преподавателями и неофициально сдавать письменные работы. На старших курсах, уже уверившись, что им нужно официальное подтверждение их богословских знаний, они сдавали вступительные испытания и становились легальными, полноправными студентами 1‑го курса, а после сдачи всех переводных экзаменов по прослушанным предметам, и того курса, с которым слушали лекции. Обречено на такой вариант было женатое духовенство, которое не допускалось к обычному поступлению в академию. Такие случаи бывали, хотя и нечасто. Так, например, летом 1909 г. в МДА сдавали вступительные экзамены четыре вольнослушателя, окончивших 3‑й курс: священник и три диакона[816]. На протяжении трех курсов (1906–1909) они усердно посещали лекции и неофициально сдавали все письменные работы. Решив вопрос положительно, Совет МДА ходатайствовал перед митрополитом Московским Владимиром (Богоявленским) о допущении этих четверых клириков к сдаче всех устных переводных экзаменов по предметам 1, 2, 3‑го курсов и в случае успешной сдачи о зачислении их на 4‑й курс[817]. Все четверо благополучно окончили академию и получили ученые степени кандидата богословия, а двое – даже с правом на получение степени магистра богословия без новых устных испытаний[818].

Бывали и особые случаи. Так, в марте 1898 г. в Совет МДА поступило прошение от преподавателя Московского синодального училища священника Василия Металлова, не имевшего высшего духовного образования, с просьбой допустить его до необходимых испытаний для получения степени кандидата богословия. Священник В. Металлов учился на протяжении двух лет в МДА, причем при действии Устава 1869 г. (1882–1884), но покинул академию после 2‑го курса, а теперь хотел получить степень кандидата богословия. Совет МДА, опираясь на действовавший Устав 1884 г., позволявший получать степень кандидата богословия и звание действительного студента только при окончании полного академического курса и объяснительную записку к нему с обоснованием этого требования, не нашел оснований для удовлетворения просьбы священника Металлова. Но после обращения о. В. Металлова непосредственно в Синод в июне того же года в Совет МДА поступил указ Синода, разрешавший Совету допустить, «в виде изъятия из общих правил», священника В. Металлова к необходимым испытаниям «как известного своими трудами по церковному пению». Совет МДА в принципе допустил соискателя до необходимых испытаний, но решение о конкретном времени их проведения отложил до представления кандидатского сочинения[819]. Следует отметить, что эта ситуация разрешилась успешно, хотя и не быстро. Поданное в 1900 г. кандидатское сочинение было оценено рецензентом, ректором академии епископом Арсением (Стадницким) положительно, и священник В. Металлов был допущен к сдаче испытаний, причем для этого специально были назначены комиссии. Соискателю надо было выдержать устные испытания по 17 предметам, которых он не изучал в бытность студентом, и эта сессия увенчалась успехом: в 1901 г. о. В. Металлов получил степень кандидата богословия[820]. В 1914 г., будучи уже протоиереем московского Казанского собора, он был даже удостоен степени магистра богословия[821].

Среди студентов духовных академий были особые разряды студентов: студенты-иностранцы и студенты, уже имевшие высшее образование, полученное в одном из российских университетов или равных им по уровню заведениях. Специфика их доакадемического образования ставила вопросы о коррекции по отношению к ним некоторых требований, в том числе связанных с переводными экзаменами, то есть входившими в общий набор «кандидатского» или «магистерского минимума». Но если для поступления этих лиц в академии были сформулированы и даже внесены в уставные положения определенные требования и послабления, то с процессом обучения было сложнее. Лица, окончившие университеты, порой просили освободить их от экзаменов по тем небогословским предметам, которые они изучали на своих факультетах. Решение Синода и Советов в таких случаях было дифференцированным. Так, например, студент МДА Сергей Нарбеков (1908–1911), окончивший до поступления в академию историко-филологический факультет университета, был не только освобожден от изучения древних и новых языков, а также исторических и филологических наук, отметки по которым были в его университетском дипломе, но и получил разрешение закончить академию за три года (с зачислением при поступлении сразу на 2‑й курс)[822]. С другой стороны, студенту той же академии Виктору Машковскому (1905–1909), окончившему университетское отделение Лицея в память цесаревича Николая, Синодом было предоставлено право «быть освобожденным от экзаменов» в академии по небогословским предметам, пройденным в лицее. Однако Совет МДА обязал его прослушать и сдать экзамен по психологии, несмотря на то что Машковский слушал психологию в курсе уголовного права[823].

Окончание академии со званием действительного студента с определенными условиями подразумевало возможность получить степень кандидата богословия в дальнейшем. Если причиной были неудовлетворительные оценки по устным экзаменам или семестровым сочинениям, их следовало пересдать. Однако были случаи многократных попыток таких пересдач, поэтому Советы академий пытались каким-то образом систематизировать этот процесс. Так, например, Совет МДА в 1895 г. разработал «Правила касательно значения неудовлетворительных баллов по ответам и сочинениям студентов академии», согласно которым «право подвергаться испытанию предоставляется всего один раз»[824]. Но срок этой единственной возможности не оговаривался. Однако и здесь случались исключения. Так, например, сербский уроженец Симон Саввич окончил МДА в 1902 г. со званием действительного студента «с правом на получение степени кандидата богословия по сдаче новых устных испытаний и представлении новых семестровых сочинений по тем предметам, по коим он в течение академического курса не оказал успехов, соответствующих сей степени»[825]. Пересдав устные испытания, представив новые семестровые сочинения и получив удовлетворительные баллы (от 3 – до 4–), он, по его мнению, выполнил поставленные условия и ходатайствовал об утверждении в степени кандидата. Однако одно из сочинений он переписывал дважды, то есть попадал под прещение указанных «Правил». С. Саввич сетовал на то, что занимает скудно оплачиваемую и не позволяющую ему явиться в Россию должность преподавателя в Призренской семинарии в Старой Сербии, то есть занимается именно тем, ради чего его направляли в российскую духовную академию. Совет МДА оказал ему снисхождение «как иностранному уроженцу» и, по предложению ректора епископа Евдокима (Мещерского), ходатайствовал – и успешно – перед митрополитом Московским об утверждении в виде исключения Симона Савича в степени кандидата богословия[826].

Были, правда, нечасто, и случаи пересдач экзаменов выпускниками в других академиях. Так, например, весной 1894 г. в Совет МДА поступило прошение от священника московской Благовещенской церкви, что на Бережках, Иоанна Святославского, действительного студента КазДА 1893 г. выпуска. При выпуске ему было дано право получения степени кандидата богословия «по выдержании одного нового испытания по догматическому богословию». Служа в Москве, о. Иоанн находил более удобным держать экзамен именно в МДА. Так как со стороны КазДА не имелось препятствий к такому решению вопроса, разрешение было дано[827].

Окончание академии кандидатом без права «на получение степени магистра без нового устного испытания» также не было непреодолимым препятствием для защиты магистерской диссертации. Для получения такого права надо было только «удовлетворить условиям» § 137 Устава 1884 г., в дальнейшем – § 174 Устава 1910 г., то есть выдержать устное испытание по тем предметам, по которым успехи не соответствовали искомой степени магистра, и получить соответствующий балл.

Бывали случаи, когда выпускник, имевший довольно серьезный список испытаний, которые он должен был пересдать на балл не менее 4½, для получения степени магистра. Некоторые выдерживали это, представляли удовлетворительную диссертацию и все же получали степень магистра богословия. Так, например, выпускник МДА 1892 г. Петр Полянский для получения магистерской степени должен был пересдать девять экзаменов и благополучно это сделал[828].

Действительный студент МДА выпуска 1898 г. Леонид Багрецов для получения степени кандидата богословия должен был сдать новые устные испытания по пятнадцати предметам академического курса и представить одно семестровое сочинение. К лету 1901 г. им было сдано только три экзамена из этого списка[829]. Но еще через год, к лету 1902 г., все экзамены им были сданы.

Однако разрешение на такую переэкзаменовку Советы давали лишь тогда, когда это имело смысл, то есть по представлении в Совет сочинения на степень магистра. Разрешение давалось даже до рассмотре ния сочинения, но сдавать экзамены можно было во время приемных и переводных экзаменов студентов. Конечно, на такой шаг решались немногие, особенно если пересдавать надо было много экзаменов, но случаи бывали. Так, например, в 1905 г. в Совет МДА представил рукописное сочинение на соискание степени магистра выпускник академии 1886 г. протоиерей московского Покровского и Василия Блаженного собора Иоанн Кузнецов[830]. Случай был непростой: академическая успеваемость протоиерея Иоанна в годы учебы была не очень высока, и для достижения необходимого уровня ему надо было пересдать восемь устных экзаменов и подать шесть новых семестровых сочинений и одну проповедь, причем все экзамены, сочинения и проповедь должны быть оценены не ниже чем на 4½. Впрочем, протоиерею Иоанну этот подвиг не понадобился, ибо его сочинение было сочтено недостаточным для искомой степени магистра богословия[831].

Бывали случаи, когда Советы академий, с особого разрешения Святейшего Синода, отменяли требование особых магистерских экзаменов даже для тех выпускников, которые кончили курс просто кандидатами, без права «на получение степени магистра без нового устного испытания». Так, например, Совет СПбДА в 1913 г. допустил до защиты магистерской диссертации без сдачи дополнительных магистерских испытаний протоиерея Димитрия Якшича, 54‑го по списку кандидата академии 1897 г. выпуска[832]. К этому времени протоиерей Димитрий немало потрудился на благо Церкви и богословской науки: был членом Комиссии по старокатолическому вопросу при Святейшем Синоде, с 1906 г. служил священником русского собора в Вене, затем настоятелем храма Святого Симеона Дивногорца в Дрездене. Во время служения в Вене он окончил философский факультет Венского университета и получил степень доктора философии – все это было сочтено достаточным, чтобы освободить протоиерея Д. Якшича от нового устного испытания.

В 1915 г. Совет МДА оказал такое же снисхождение священнику можайского Николаевского собора Димитрию Лебедеву. У о. Димитрия была непростая научная судьба: он окончил МДА в 1898 г. со званием действительного студента, в 1904 г., представив сочинение, стал кандидатом богословия, но без прав магистранта[833]. В декабре 1912 г. он подал в Совет МДА сочинение на соискание степени магистра богословия. Для выполнения требований § 137 Устава 1884 г., при действии которого окончил академию священник Д. Лебедев, прежде принятия к рассмотрению его магистерской диссертации, Совет потребовал от него сдачи новых устных испытаний по пятнадцати предметам академического курса, по которым он за время пребывания в академии получил балл ниже 4½, а также двух новых проповедей и пяти семестровых сочинений взамен отмеченных баллом ниже 4½[834]. Однако в апреле священник Д. Лебедев подал в Совет 15 научных брошюр и статей, напечатанных им в журналах «Христианское чтение», «Труды Киевской духовной академии», «Богословский вестник», «Византийский временник», «Христианский Восток», в основном посвященных изучению церковного календаря и пасхалий, с просьбой принять их взамен требуемых сочинений и, если они заслужат одобрение, ходатайствовать перед Синодом о разрешении защищать магистерскую диссертацию без предварительной сдачи экзамена[835]. Отзывы рецензентов – инспектора МДА и экстраординарного профессора по первой кафедре Священного Писания Нового Завета архимандрита Илариона (Троицкого) и ординарного профессора по кафедре греческого языка С. И. Соболевского – о магистерском сочинении соискателя были весьма высоки[836]. Назначенная Советом комиссия в составе архимандрита Илариона, профессоров М. Д. Муретова и А. П. Орлова, рассмотрев представленные научные брошюры и статьи, а также учитывая многочисленные отзывы на работы священника Д. Лебедева в отечественной и зарубежной богословской литературе, пришла к выводу, что «требовать студенческих экзаменов от серьезного ученого, каким заявил себя о. Д. А. Лебедев своими высокой ценности научными трудами» неразумно, а «наука от такого требования не только не получит прибыли, но потерпит убыток»[837]. Синод признал ходатайство обоснованным, диссертация была успешно защищена, а священник Димитрий Лебедев утвержден в искомой степени и приглашен в академию на кафедру истории Древней Церкви[838].

Таким образом, одной из специфических черт системы научно-богословской аттестации было отсутствие специальных кандидатских и магистерских экзаменов почти на всем периоде их деятельности. Как кажется на первый взгляд, в качестве таковых просто выступали выпускные экзамены. Однако это не совсем так, ибо в набор оценок, определяющих право на получение кандидатской или магистерской степени, входили и все оценки по переводным экзаменам и письменным работам за все четыре курса. Это имело свои плюсы и минусы. Положительным было то, что определяющей была серьезная работа и глубокие знания, получаемые на протяжении всего времени обучения. Однако такой порядок не позволял сделать экзаменационную проверку более серьезного уровня – не учебного, а научного. Единственное исключение составлял период действия Устава 1869 г., когда были введены особые магистерские экзамены со специальной подготовкой к ним на выпускном курсе. Однако этот эксперимент не был в должной степени подготовлен, критерии оценки были неопределенными, а отсутствие опыта и краткое время действия Устава 1869 г. не позволили проверить жизненность и полезность специальных экзаменов для научно-богословской аттестации.

Докторская степень на всем периоде действия Устава 1814 г. присуждалась без предварительных испытаний, а за исключением 15 лет действия Устава 1869 г. – и без публичной защиты.

Еще одной специфической чертой научно-богословской аттестации было то, что в «кандидатский минимум», а большую часть времени и в «магистерский» включалась оценка по поведению, то есть учитывался уровень нравственности соискателя. В параграфах Устава 1814 г. оговаривались определенные условия нравственного достоинства и для до ктора богословия. Это желание – совместить научные и нравственные достоинства ученых-богословов – вызывало неоднозначное отношение членов преподавательских и студенческих корпораций духовных академий и недоумения со стороны представителей других областей науки. Тем не менее в этом требовании была попытка формализовать понимание того, что истина открывается лишь «чистым сердцем», а возрастание в познании истины неразрывно связано с нравственным совершенствованием.

3.2. Подготовка диссертации

Место диссертационного исследования в системе научной аттестации и специализации выпускников духовных академий. Тема диссертации

1814–1869 гг.

При действии Устава 1814 г. выпускное сочинение, которое писалось на протяжении последнего года обучения в академии (второй год высшего отделения), становилось для одних выпускников магистерской, а для других – кандидатской диссертацией. Однако никакого специального времени на написание этой диссертации не выделялось, и студентам приходилось писать ее параллельно обычным занятиям. Единственное послабление, которое давалось в этом учебном году, – это уменьшение количества рядовых сочинений, написание которых сопровождало в высшей духовной школе чтение лекционных курсов.

Как уже указывалось, ни «Начертание правил», ни Устав 1814 г. ничего не говорили о выпускном сочинении и тем более о каких-либо конкретных требованиях к нему. Под «диссертациями», которые упоминаются в положениях Устава, понимались письменные экзамены – рассуждения по тому или иному вопросу. В первые годы деятельности системы научно-богословской аттестации и выпускные диссертации представляли собой не очень обширные «рассуждения», требующие усердия и размышления, но не научного исследования как такового. При этом в качестве магистерской диссертации можно было подать одно или несколько наиболее успешных и серьезных сочинений, написанных за время обучения в академии. Однако и в это время некоторые выпускники представляли при выпуске работы, свидетельствовавшие об исследовательских талантах их авторов и обращавшие на себя особое внимание. Так, уже студент I курса преобразованной СПбДА Г. П. Павский представил при выпуске на степень магистра в 1814 г. серьезную работу – «археологический, филологический и герменевтический обзор книги Псалмов»[839]. Работа была опубликована в том же году, но этот случай был неординарным: Г. П. Павский на протяжении всех лет обучения в академии не только был первым в разрядном списке, но проявил филологические способности, склонность к переводу и исследованию библейских текстов, удивлявшие преподавателей[840].

Статус выпускного сочинения как особой работы, завершавшей процесс академического образования и представлявшей самостоятельное исследование, формировался несколько лет и даже десятилетий после введения Устава, на практике. Главное значение в возникновении такого понимания выпускного (или «курсового») сочинения сыграло желание привлечь студенческие силы к проведению конкретных исследований. Курсы в академиях были большие (30–60 студентов), но все эти силы в значительной степени так и оставались вне богословской науки как таковой. После учебного курса, так и не вкусив собственно научных занятий, большая часть этих молодых сил попадала или в провинциальные семинарии, или на приходское служение. Многие из выпускников академий публиковали по окончании курса статьи в местных изданиях, некоторые прослыли в истории епархий как «насадители и распространители высокого духовного просвещения»[841], но к чаемому развитию богословской учености это приводило лишь отчасти. Начало научной работы должно было быть положено в академии. Студенты академий писали много: в СПбДА, начиная со II курса и на протяжении нескольких выпусков, даже издавались специальные сборники под заглавием «Некоторые опыты упражнений воспитанников Санкт-Петербургской духовной академии», в которых печатались, по определению КДУ и под ответственностью Конференции академии, лучшие проповеди студентов и рассуждения богословского и церковно-исторического характера[842]. Подобные же опыты проводили МДА и КДА, и эти сборники остались памятниками личных дарований лучших студентов, их серьезных занятий и успехов в изучении богословских наук. Но при всей серьезности это были ученические опыты. Лучшей возможностью для самостоятельного научного исследования было итоговое сочинение. Повышение значения выпускной работы происходит во второй половине 1820‑х гг., причем независимо во всех трех академиях, преобразованных к тому времени. Когда в 1825 г. возникли проблемы с присуждением магистерских степеней выпускникам VI курса СПбДА, ректор академии архимандрит Григорий (Постников) представил членам КДУ четыре тома «Опытов упражнений студентов Санкт-Петербургской духовной академии», подтверждавших основательность претензий академии на ученые богословские степени. Это было достойным свидетельством плодотворности высшей духовной школы, и студентам следующего, VII курса, были выдвинуты более серьезные требования к выпускному сочинению[843]. В МДА инициатором более серьезных курсовых работ выпускников в это же время был архиепископ (с 1826 г. митрополит) Филарет (Дроздов)[844]. В КДА это начинание поощрил митрополит Евгений (Болховитинов), который собирал для академии коллекцию исторических памятников и предлагал студентам темы, подразумевавшие научные проблемы церковно-исторического и церковно-практического характера. При этом митрополит Евгений считал, что академическая деятельность должна прежде всего служить развитию науки, особенно отечественной церковной истории. Он дал распоряжение выбирать для курсовых рассуждений студентов не отвлеченные темы, а реальные, подразумевающие обработку конкретных источников и решение конкретных вопросов[845]. Именно в это время успешное курсовое «рассуждение» постепенно приобретало статус особого условия для получения магистерской степени, которое ставилось перед старшими кандидатами. Это требование было выдвинуто по отношению к девяти старшим кандидатам VII курса СПбДА (1827 г. выпуска) и четырем старшим кандидатам VI курса МДА (1828 г. выпуска): им было предоставлено право на получение степени магистра по выслуге двух лет училищной службы с одобрением начальства и «с представлением новых рассуждений по духовной учености»[846]. С этого времени значение выпускного сочинения начинает возрастать.

С середины 1830‑х гг. темы выпускных работ стали постепенно меняться. Все большее место занимали церковно-исторические исследования, в научный оборот вводились архивные источники, рукописи, требовалась работа с широким кругом литературы. Выпускные сочинения студентов академий становились все более значительными по объему, работа с источниками и литературой, обработка выписок, написание текста, его совершенствование и многократное переписывание занимало много времени. Повышались и требования, особенно к магистерским диссертациям. Даже самые усердные студенты, попавшие в 1‑й разряд, часто подавали выпускные работы, не отвечающие, на взгляд рецензентов, магистерскому уровню. Были и такие, кто просто не успевал подать работу вовремя.

Однако и в этот период, в конце 1830‑40‑х гг. сочинения выпускников академий, представляемые на степень магистра богословия, очень разнятся и по выбору темы (широта, конкретность, «проблемность», новизна и пр.), и по исследовательской глубине, и по качеству выполнения. Но общая тенденция – от «рассуждений» к исследованиям. Такой вывод можно сделать при изучении отдельных магистерских сочинений выпускников, кончавших духовные академии в эти годы. Показательны также отзывы, которые давали на магистерские сочинения «независимые эксперты», то есть рецензенты, назначаемые от Синода (с 1839 г.). Так, например, среди 15 магистерских сочинений выпускников IX курса КДА, представленных в 1839 г. Синодом на отзыв святителю Филарету (Дроздову), немного тем для традиционных «рассуждений», но, напротив, большая часть – для конкретных исследований[847]. Однако и в эти годы случалось представление на степень магистра не одной диссертации, а двух-трех текущих сочинений. Примером является представление двух богословских сочинений и одной проповеди выпускником этого же курса Яковом Амфитеатровым (будущим архиепископом Антонием): «О посте», «Опыт догматического учения веры из церковно богослужебных книг», «Слово на день поминовения Петра Могилы». Святитель Филарет высказал некоторые критические замечания к сочинениям, но оценил их как «порядочные», «православные» и достойные степени магистра[848]. Его однокурсник Петр Козмин представил на степень магистра два сочинения: «История Литургии Восточной Православно-Кафолической Церкви» и «Об Иоанне Максимовиче, архиепископе Тобольском, и его творениях». Эти работы, особенно первая, заслужили подробный разбор рецензента со множеством критических замечаний и пожеланием «переработки». Тем не менее святитель Филарет отметил и то, что сочинения были написаны «с немалым трудом и пособиями», обладали определенными достоинствами и могут быть удостоены степени магистра «за трудолюбие»[849].

К 1850‑м гг. написание выпускного сочинения составляло главное занятие студентов последнего года академического образования. Для предварительной работы темы выпускникам давались теперь не в начале четвертого года обучения, а в конце третьего, в июне[850]. Однако процесс написания этих сочинений представлял немало сложностей, причем не только интеллектуальных, но и организационных.

Первой и очень серьезной проблемой для студента был выбор темы для выпускного сочинения. Никакой предварительной предметной специализации в академиях не было, и студент мог полагаться только на «склонность» к тому или иному предмету, проявившуюся в процессе изучения основных базовых курсов. Но и этот выбор не всегда мог быть осуществлен: единого правила не было, и в академиях были разные традиции выбора студентами преподавателя и темы или, напротив, самими профессорами – студентов. В большинстве случаев студенту предоставлялось право выбора темы и преподавателя-руководителя (проверяющего). Но в МДА, например, как ни странно, этого права лишались лучшие студенты: профессоры богословских и философских наук давали им темы для выпускных работ, практически не учитывая интересы самих студентов[851]. Это было обусловлено надеждой на то, что толковый студент сможет добросовестно изучить вопрос, который кажется важ ным и интересным самому профессору, был так или иначе связан с его работой. В 1850‑х гг. даже выработалась определенная система: в одном выпуске первому по успеваемости студенту давал тему профессор богословского класса, в другом – профессор философского класса[852]. Но этот порядок распространялся только на студентов, занимавших первые места в разрядном списке. Для остальных в большинстве случаев выбор темы и, соответственно, преподавателя-рецензента был более свободным. Так, например, студенты, желавшие после выпуска из академии принять священный сан или уже его имевшие (из вдового духовенства, иеромонахи), нередко выбирали темы по пастырскому богословию[853].

Но так как полная свобода в выборе темы приводила к перегрузкам одних преподавателей и отсутствию выпускников у других, в некоторых случаях предпринимались попытки упорядочить процесс «сверху». Многое зависело от ректора, его понятия о системе распределения студентов по профессорам и о праве студентов на реализацию своих научных интересов. Иногда интересы студентов не принимались вовсе во внимание, что, конечно, вызывало некоторое разочарование, хотя и принималось со смирением. Примером такой властности может служить ректор СПбДА архимандрит (с 1865 г. епископ) Иоанн (Соколов) (1864–1866), нарушивший в столичной академии традицию свободного выбора студентами тем для выпускных сочинений. Главным аргументом архимандрита Иоанна было то, что выпускники академии должны «знать все, писать обо всем, быть способными к преподаванию всякой науки». Историк академии пишет на основании воспоминаний современников, что «вышло какое-то смешение вавилонское», ибо к моменту написания выпускного сочинения научные интересы студентов в какой-то степени определились, а некоторые старательно учили иностранные языки, ориентируясь на источники или основную историографию в выбранной области специализации[854].

Выпускные сочинения писались только на богословские темы, допускались и философские, по близости к богословию. Таким образом, остальные академические науки не могли иметь для студентов научного интереса, и это усугубляло проблему «небогословских наук в высшей духовной школе». Если Конференции допускали темы магистерских сочинений, не имевшие богословского аспекта, то получали замечания от Синода. Так, например, были сделаны замечания за то, что студентам были предложены темы: «История сельских приходов в России», исследование «древних русских заговоров, как явления религиозного» и т. д. Профессор КазДА П. В. Знаменский, преподававший русскую церковную и гражданскую историю, с печалью писал, что неприятие таких тем препятствует, с одной стороны, введению в научный оборот целого пласта источников, которыми русские богословы и церковные историки как раз в первую очередь и должны заниматься. С другой стороны – и это не менее опасно, – проблемы, которые требуют богословского изучения, остаются без такового[855].

Вторую сложность представлял сам процесс написания выпускного сочинения. При обычном учебном режиме времени на это практически не выделялось. Студенты освобождали себе дни и часы простым пропуском занятий, но, разумеется, над этим думали и преподавательские корпорации. Идеи по усовершенствованию этого процесса появлялись, но централизация духовно-учебной системы подразумевала, что решение о любом изменении принимает КДУ (до 1839 г.) или Святейший Синод (после 1839 г.). Наиболее мобильна была в этом СПбДА, имевшая возможность непосредственного ходатайства ректора и быстрого получения разрешения Святейшего Синода. Так, в 1855 г., при ректорстве епископа Макария (Булгакова), в этой академии максимально уплотнили учебный график первых трех лет, перенеся в младшее отделение часть богословских предметов (патристику, церковную археологию, церковную словесность), освободив время для написания курсового сочинения[856].

При действии Устава 1814 г. выпускное сочинение было единственным элементом научной специализации студента. Несмотря на то что со временем это сочинение приобретало все большее значение, а лучшие студенты усердно работали с литературой, часто и с источниками по теме сочинения, эта специализация крайне редко учитывалась при распределении выпускников на духовно-учебные места. Дисциплина, которую в дальнейшем приходилось преподавать выпускнику, чаще всего никак не была связана с темой выпускного сочинения. Причем эта проблема была актуальна и в 1850–60‑е гг., когда сочинения стали серьезными и трудоемкими, и даже для тех выпускников, которые пополняли корпорации самих академий. Поэтому даже та специализация, которая так или иначе намечалась в выпускном сочинении, в дальнейшем не подкреплялась и не реализовывалась. Так, например, выпускник КДА 1837 г. С. С. Гогоцкий, представивший выпускное сочинение по полемическому богословию «Критическое обозрение учения Римской Церкви о видимой главе Церкви», был определен сперва бакалавром немецкого языка, затем перемещен на философский класс[857]. Первый магистр МДА 1838 г. иеромонах Евгений (Сахаров-Платонов) писал диссертацию по нравственному богословию «О связи греха с болезнями и смертью»[858], но был оставлен в академии бакалавром герменевтики и библейской археологии по классу истолковательного богословия[859]. Выпускник СПбДА 1851 г. И. А. Чистович, писавший на ученую степень магистра сочинение «Святой пророк Илия», был определен бакалавром церковно-исторического класса, причем читал лекции по русской церковной и гражданской истории, а через два года (1853) был переведен бакалавром философии и опытной психологии[860]. Магистр МДА 1858 г. П. И. Горский-Платонов писал диссертацию по сравнительному богословию, изучая историю и материалы Тридентского Собора (1545–1547, 1551–1552, 1562–1563)[861]. Однако оставлен в родной академии он был бакалавром по классу Священного Писания, а заодно и преподавателем еврейского языка. Все дальнейшие научные занятия П. И. Горского-Платонова были связаны с еврейским языком и библейской археологией: он много занимался практическим переводом, комментированием и анализом трудов других переводчиков, составлял еврейский лексикон, но значительных оригинальных научных сочинений так и не создал[862]. Выпускник КазДА 1864 г. И. С. Бердников писал выпускное сочинение по теме, предложенной бакалавром обличительного богословия иеромонахом Хрисанфом (Ретивцевым) – «Материя и сила в происхождении и бытии мира». Работа была посвящена богословскому разбору учения немецкого философа-материалиста Людвига Бюхнера (1824–1899) – апологета «социального дарвинизма» – и требовала углубления в западное богословие, философию, отчасти естественные науки. Но И. С. Бердников – первый магистр X курса – был оставлен при академии бакалавром литургики и каноники[863].

Разумеется, были и счастливые случаи – продолжения преподавательской специализации в области, начатой магистерским сочинением, или хотя бы частичного продолжения. Магистр МДА 1852 г. выпуска В. Д. Кудрявцев-Платонов, выбравший без всякого для себя сомнения философскую тему магистерской работы – «О единстве рода человеческого», стал бакалавром, а вскоре и преемником профессора философского класса протоиерея Феодора Голубинского. Первый магистр СПбДА 1865 г. выпуска Н. П. Рождественский, писавший диссертацию на тему «О древности человеческого рода»[864], был назначен бакалавром основного богословия в КазДА. Выпускник МДА 1858 г. Е. Е. Голубинский, представивший на степень магистра диссертацию «Об образе действования православных государей греко-римских в IV, V, VI вв. в пользу Церкви, против еретиков и раскольников»[865], проработав два года в Вифанской ДС, в 1860 г. был приглашен читать лекции в альма-матер по русской церковной истории. Разумеется, история Византийской Церкви IV–VI вв. и история Русской Церкви подразумевали изучение разных источников, и в этом отношении добросовестный лектор осваи вал новое поприще в экстремальном режиме. Но церковно-исторические методы, освоенные или выработанные в процессе магистерского исследования, понимание церковной традиции, принятой Русью, проблематики церковно-государственных отношений и внутренней жизни Церкви, развивавшихся в этой традиции, очень помогали на начальном этапе.

Однако бакалаврская судьба была переменчива, и даже начальное определение на тот или иной предмет не гарантировало стабильности, причем перемещения совершались не только внутри одного класса – богословского, философского, исторического, словесного, но и между классами. Так, например, выпускник КДА 1841 г. иеромонах Макарий (Булгаков), с большим успехом представивший в качестве магистерской диссертации историю родной академии[866], был с учетом этого определен первым преподавателем церковной и гражданской русской истории. Однако через год он был переведен в СПбДА, причем бакалавром богословия, с поручением читать основное и догматическое богословие. Уже упомянутый выше бакалавр СПбДА И. А. Чистович сменил через два года после начала преподавательской деятельности (1853) русскую церковную и гражданскую историю на философию и опытную психологию.

Бывали и перемены преподаваемого предмета к лучшему, то есть ближе к научным интересам молодого преподавателя. Так, например, было в КДА с философским направлением: представители киевской философской школы В. Н. Карпов, П. С. Авсенев, С. С. Гогоцкий, прежде чем найти свое поприще, побывали бакалаврами французского, польского, немецкого языков[867].

Что касается докторских диссертаций предреформенного (до 1869 г.) периода, то о выборе их тем говорить достаточно сложно. Специально – для написания и представления сочинения на ученую степень – не писалась ни одна докторская работа. Но из 30 докторов богословия, получивших степень до 1869 г., можно выделить тех, кому степень была присуждена за конкретное сочинение. Все эти сочинения можно разделить на две группы: 1) пособия и учебники по богословским курсам для академий или других учебных заведений, составленные ввиду учебной необходимости; 2) конкретные разделы из таких курсов, проработанных более глубоко и научно и оформленные в виде отдельных трактатов. К первой группе относится, например, первый учебник на русском языке по нравственному богословию, составленный магистром I курса СПбДА (1814) иереем (с 1825 г. протоиереем) Иоакимом Кочетовым для для лекций в Императорском Александровском лицее[868]. К этой же группе относятся лекции по Священной герменевтике, составленные на латинском языке ректором Санкт-Петербургской ДС архимандритом Иоанном (Доброзраковым), магистром II курса СПбДА (1817) в пору служения его в академии бакалавром богословских наук[869]. Были удостоены докторской степени два лекционных курса по догматическому богословию: в 1837 г. профессора богословия Московского университета протоиерея Петра Терновского, магистра III курса МДА (1822), и в 1848 г. ректора Киевской ДС архимандрита Антония (Амфитеатрова), магистра IX курса КДА (1839)[870]. Включение в 1840–50‑х гг. в программы академий новых предметов потребовало составления учебных руководств, и авторы некоторых из них также были удостоены докторских степеней: инспектор СПбДА архимандрит Макарий (Булгаков), магистр X курса КДА (1841) – за учебник по Введению в православное богословие; его преемник по инспекторству архимандрит Иоанн (Соколов), магистр XIII курса МДА (1842) – за учебник по церковному законоведению; преемник их обоих архимандрит Кирилл (Наумов), магистр XVII курса СПбДА (1847) – за учебник по пастырскому богословию; профессор богословия Киевского университета святого князя Владимира протоиерей Назарий Фаворов, магистр XII курса КДА (1845) – за учебник по гомилетике[871]. Наконец, необходимо упомянуть о получении докторской степени за учебно-научный курс по патристике архиепископом Черниговским и Нежинским Филаретом (Гумилевским), магистром VII курса МДА (1830)[872]. Хотя этот грандиозный труд был опубликован в 1859 г., его основа была заложена еще в те годы, когда преосвященный Филарет был профессором и ректором МДА (1830–1841). Он не читал курса патристики, ибо этот предмет стал самостоятельным в 1841 г., когда преосвященный Филарет был поставлен на Рижскую кафедру. Но как раз архиепископ Филарет был инициатором введения этого предмета в академиях, а также автором первого проекта издания в МДА особой серии «Творений святых отцов в русском переводе».

Ко второй группе можно отнести более специальные работы. Первой по времени является сочинение бакалавра СПбДА иеромонаха Григория (Постникова), магистра I курса СПбДА (1814), «Commentatio de Prophetis in genere» (докторская степень 1817 г.). Профессор философии КДА протоиерей Иоанн Скворцов, магистр II курса СПбДА (1817), разрабатывая по заказу КДУ новый курс философии, с особым научным усердием обработал раздел, посвященный И. Канту. Вторым сочинением протоиерея Иоанна, включенным в его «докторский набор», было специально составленное толкование на Послание апостола Павла к Ефессянам. За оба эти сочинения вкупе он был удостоен в 1833 г. докторской степени. Такой же научной награды были удостоены два сочинения по сравнительному богословию – оба посвященные католическому учению, в 1859 г. архиепископа Могилевского и Мстиславского Анатолия (Мартыновского), магистра II курса КДА (1825), а в 1869 г. ректора КазДА архимандрита Никанора (Бровковича), магистра XIX курса СПбДА (1851)[873].

Все эти сочинения подходили под уставные определения круга «докторских трудов»: первые как открытие «новых способов улучшить ка кую-нибудь из наук, к духовной учености относящуюся»; вторые как сочинения на тему, избранную сочинителем, и имеющие «особенное влияние на пользу церковную»[874]. Однако эти одиночные сочинения, представляемые на докторские степени каждый раз по особому случаю, не составляли надежного пути для развития богословской науки. Их тематика относилась больше к учебно-профессорской сфере, нежели к научно-исследовательской.

Тематика работ, увенчанных докторской степенью, хотя и была скудна по численности, характерно отражала состояние науки в духовных академиях. Несмотря на то что авторитет академий, как «вертограда наук» духовных, не подвергался сомнению в церковных кругах, в конце 1850–60‑х гг. ощущался недостаточный уровень развития этих наук. Тем не менее именно в последнее предреформенное десятилетие академиями было начато несколько серьезных и масштабных научных проектов, которые способствовали активизации научных сил академий. Эти проекты подразумевали в числе прочих результатов и представление ряда научных исследований по конкретным вопросам в виде диссертаций на ученые богословские степени разных уровней.

Новый этап перевода Библии на русский язык, начавшийся в 1857–1858 гг., вызвал интерес к научной работе в области библеистики. Он дал опыт организации процесса перевода, совместной научной работы всех академий, академий и Синода. Были сформированы оптимальные по составу комитеты из профессоров Священного Писания и знатоков греческого и еврейского языков, выработана определенная переводческая и исследовательская методология, последовательность обсуждений. Этот процесс показал и недостаток научного опыта: не были четко сформулированы критерии выбора текстов при переводе Ветхого Завета (еврейский или греческий), принципы перевода[875]. Активизация научной работы в области библеистики выделила ряд конкретных вопросов, требующих исследования.

В 1857 г. СПбДА по предложению митрополита Григория (Постникова) предприняла перевод на русский язык византийских историков VIII–XV вв., мало доступных для ученых исследований по редкости изданий. СПбДА удалось перевести, отредактировать и выпустить несколько томов историков XI–XIII вв. Это положило начало исследованиям в области позднего этапа истории Византии, ее церковных проблем и богословских идей, поставило вопросы источниковедческого 351 характера. Но через три года, в декабре 1860 г., издание и сам перевод были приостановлены Святейшим Синодом[876]. Хотя переводы осуществлялись в основном силами преподавателей, были отдельные попытки привлечь к этому процессу лучших знатоков греческого языка из студентов. В СПбДА в 1857–1858 гг. бакалавру греческого языка, природному греку архимандриту Григорию (Веглерису) удалось оживить интерес студентов к изучению. Наиболее успешные привлекались к переводу византийских авторов. Этот опыт открыл перспективы и студенческих исследований в области византинистики. Но перевод архимандрита Григория в КДА прервал развитие этого опыта[877].

КазДА, реализуя свое миссионерское направление, переводила богослужебную и катехизическую литературу на инородческие языки: начавшись по практической необходимости, эти переводы открыли перед академической наукой широкий простор для исследований[878]. Проблемы, связанные с миссионерской деятельностью, дали целый спектр тем для исследований студентов и преподавателей. Начиная с 1850 г. эти темы предлагались студентам последнего года для магистерских и кандидатских сочинений, и многие из этих работ представляли серьезные исторические, критические, апологетические исследования мусульманства, а также работы полемико-методологического характера. Некоторые из них, причем не только магистерские, но и кандидатские, были впоследствии опубликованы в «Миссионерском противомусульманском сборнике»[879]. Наиболее значимыми были признаны выпускные сочинения магистров III курса (1850) Егора Виноградова и Василия Петрова, их однокурсников старших кандидатов Александра Хрусталева и Николая Разумова и кандидата Александра Леопольдова; магистров IV курса (1852) Николая Ильина и Павла Раева и кандидата с их курса Александра Филимонова; кандидата V курса (1854) Матвея Боголепова; магистра VI курса (1856) Ивана Тихова-Александровского; старшего кандидата VII курса (1858) Якова Фортунатова и кандидата этого же курса Федора Кудеевского; магистра IX курса (1862) Евфимия Малова; магистра XII курса (1868) Александра Заборовского; магистра XIII курса (1870) Николая Остроумова[880].

Конкретные церковные и государственные проблемы, требующие богословского и церковно-исторического анализа, подчеркнули важность наличия в академиях профессоров-специалистов по самым разным вопросам. Примером может служить церковно-историческая экспертиза проблем, связанных с положением в западных губерниях. Польское восстание 1863 г. обнажило много проблем, связанных с западными губерниями и униатским вопросом, требующих церковно-исторического научного исследования. К сбору и анализу соответствующих материалов был привлечен профессор СПбДА М. О. Коялович, уже известный исследованиями по истории унии и западнорусских церковных братств[881]. Работа оказалась плодотворной для богословской и исторической науки: в течение 1862–1866 гг. профессору Кояловичу удалось не только собрать и систематизировать все доступные докумен ты официальных архивов, относящиеся к истории Западного края России, но и стать компетентным консультантом и ученым-специалистом в церковных и богословских вопросах, прямо или косвенно связанных с униатством. В 1865 г. Санкт-Петербургской археографической комиссией было издано составленное М. О. Кояловичем «Собрание документов, объясняющих историю Западного края России и его отношения к России и к Польше», с переводом на французский язык; в 1867 г. – «Дневник Люблинского сейма 1569 г.». В том же году проф. Коялович издал по поручению Академии наук «Дневник последнего похода Стефана Батория на Россию и дипломатическую переписку того времени (1580–1582 гг.)». В 1864 г., в связи с обострением положения, связанным с усмирением польского бунта, им были читаны закрытые лекции для избранного круга лиц. В 1862–1867 гг. профессором Кояловичем было опубликовано несколько десятков статей в духовных и светских журналах: «Христианском чтении», «Страннике», «Дне», «Русском инвалиде» и др. Эти работы легли в основу докторской диссертации, которая была представлена М. О. Кояловичем вскоре после принятия нового Устава[882]. Но особые научные задачи, которые ставила перед академиями высшая церковная или государственная власть, не могли служить единственным «приращением» академической науки. Перспективы самостоятельного научного развития наиболее дальновидные богословы видели в расширении источниковой базы. В конце 1850 – начале 1860‑х гг. активизировалась разработка источников в разных областях богословской науки, изучались и описывались фонды епархиальных и монастырских библиотек, архивов, музеев. КДА старалась направить своих преподавателей, выпускников, а иногда и студентов в археографическую комиссию: практическая работа давала обширный материал для систематизации, проводилось научное описание с научным комментарием и справочным аппаратом. Так, например, преподаватели КДА занимались в эти годы описанием рукописей Киевской Софийской библиотеки[883]. Правда, строить на основании этих материалов научные исследования в эти годы удавалось редко, в основном закладывалась база для будущих научно-исследовательских работ. В 1850‑х гг. в КазДА была перемещена библиотека Соловецкого монастыря. Фрагментарные разработки соловецких рукописей в отдельных исследованиях преподавателей и студентов академии начались уже в эти годы, но это был подготовительный этап: ввести эти рукописи в научный оборот и начать их систематическое изучение предстояло в дальнейшем[884]. Корпорация КазДА составляла проекты изучения и издания, но не имела средств и опыта.

Профессор МДА А. В. Горский и ее выпускник К. И. Невоструев закончили в 1862 г. научное описание Синодальной библиотеки, начатой еще в 1849 г.[885] Эти работы помимо самостоятельной ценности давали направление новым исследованиям. Так, работа протоиерея Александра Горского и К. И. Невоструева поставила ряд интересных вопросов перед славянской библеистикой, которые в дальнейшем вылились в серьезные научные исследования.

В 1859 г. по предложению митрополита Новгородского и Санкт-Петербургского Григория (Постникова) Святейший Синод принял постановление о передаче в СПбДА библиотек Новгородского Софийского собора и Кирилло-Белозерского монастыря – двух из самых богатейших книжных собраний Древней Руси. Из Софийского собора было передано до 1570 рукописных и 485 старопечатных книг, представлявших широкий спектр разножанровых священных текстов, сочинений русских богословов и церковных деятелей, литургических, канонических, церковно-исторических памятников. В первые годы с источниками этой библиотеки проводились лишь отдельные изыскания, однако в дальнейшем наиболее интересные с богословской, церковно-исторической и церковно-словесной точек зрения источники этой библиотеки составили основу для научной работы преподавателей и студентов.

Знамением времени было активное участие преподавателей и выпускников академий в духовной журналистике – как в качестве авторов, так и в качестве издателей. Если в 1857 г. издавалось всего 4 духовных журнала, то к 1867 г. общее число духовных журналов и газет было 36, из них 11 журналов и 25 епархиальных ведомостей[886]. Преподаватели академий получили возможность публиковать результаты своих научных изысканий, представляя их на обсуждение читателей, интересующихся богословской наукой, а также своих коллег из других академий, образованного духовенства из выпускников академий, епископата. Таким образом, постепенно складывалась неофициальная система научной аттестации, хотя никак не формализованная и не связанная с теми или иными знаками научной компетентности и привилегиями[887]. Издатели – бывшие воспитанники академий – предприняли и публикацию лучших магистерских сочинений, хранящихся в академических архивах[888]. Это вырабатывало новые традиции, ставило вопрос о соответствии богословских работ современным научным требованиям и сравнении их с достижениями в смежных областях науки. Журналы создали поприще для публикации предварительных материалов к научным диссертациям, статей, а также частей самих диссертаций. Соискатели ученых степеней оценили это вскоре после реформы 1869 г. Но академические журналы по-прежнему не окупались и не имели возможности поддержать своих авторов[889].

Накануне реформы 1869 г. члены академических корпораций, подводя итоги развития богословской науки за истекшие 60 лет, выделяли ее новые черты: 1) введение исторического метода, 2) усиление критического направления, 3) стремление к более специальному изучению, выражавшееся как в дифференциации учебных курсов, так и в отдельных трудах академических ученых[890]. Все эти черты лишь начали проявляться, не имели ясно выраженного развития, но за ними виделось будущее академической науки. Плоды развития этих тенденций вскоре стали представляться на суд научно-богословской аттестации.

Главными недостатками богословской науки предреформенных лет были признаны скудное количество и низкое качество специальных трудов по конкретным разделам и вопросам богословия. Разумеется, решение этой проблемы было очень непростым и даже при правильном направлении и усердной работе включало в себя несколько этапов. Одним из важнейших этапов на этом пути было умение выявлять теоретические богословские проблемы и определять актуальные практические вопросы, требующие применения богословской науки, и формулировать первые и вторые в виде исследовательских задач.

1869–1918 гг.

Специализация – научная и учебная – была ключевым понятием реформы 1869 г. Но на первом этапе продолжала иметь силу дореформенная традиция – заявленная специализация должна была принести плоды лишь в перспективе. Поэтому пополнение духовно-академических корпораций, вызванное самим преобразованием 1869–1870 гг. и должное отвечать его призыву, формировалось из лучших выпускников последних предреформенных лет практически без учета тематики их выпускных сочинений. При проведении реформы в каждой академии оказались праздные кафедры: в СПбДА – шесть кафедр, в КДА – че тыре, в МДА – три в КазДА – девять[891]. Советам пришлось проявить усердие, при этом как-то учесть темы магистерских работ было очень сложно, тем более привычный универсализм дореформенных академий допускал любые перестановки и назначения. Не вызывала сомнения особая склонность и даже опытность в философии магистра МДА М. И. Каринского, избранного на кафедру метафизики в СПбДА; выпускник КазДА Н. П. Остроумов проявлял особую ревность к миссионерским наукам, писал соответствующую магистерскую работу и был рекомендован Н. И. Ильминским, покинувшим академию, в качестве преемника. Попавший на кафедру церковной археологии и литургики в КазДА Н. Ф. Красносельцев писал магистерское сочинение по миссионерской теме, а по окончании академии преподавал в Самарской ДС Священное Писание. Магистр СПбДА В. Г. Рождественский, преподававший в КазДА философские предметы, в 1869 г. попал в СПбДА на кафедру Священного Писания Нового Завета. Выпускник (1870) и магистр (1871) МДА А. П. Лебедев, писавший магистерскую диссертацию по основному богословию («Превосходство откровенного учения о творении мира перед всеми другими объяснениями его происхождения»), был определен на кафедру древней церковной истории. Его однокурсник А. П. Смирнов, писавший магистерское сочинение по истории Русской Церкви[892], сразу после выпуска был определен на кафедру библейской истории Ветхого и Нового Заветов и преподавал ее вплоть до своей кончины в 1896 г. Первые статьи этих преподавателей представляли фрагменты из магистерских диссертаций, через два-три года кафедральной специализации появились научные статьи по преподаваемому предмету[893].

Однако и в дальнейшем, несмотря на акцент, поставленный Уставом 1869 г. на сочетании научной и преподавательской специализации членов духовно-академических корпораций, это выполнялось не всегда. Оставлять на преподавательские места старались лучших выпускников, первых по успеваемости. Разумеется, в период действия Устава 1869 г. чаще всего учитывали специализацию по отделению: не слушавший того или иного предмета в академии редко мог быстро составить по этому предмету хороший курс лекций. Иногда при этом удавалось учесть групповую специализацию выпускника на 4‑м курсе. Если и кандидатское сочинение, и предполагаемая магистерская диссертация писались по тому предмету, на который планировался выпускник, – это была удача, но не столь частая. Так, например, в 1875 г. Совет МДА пригласил на кафедру гомилетики и истории проповедничества и пастырского богословия выпускника академии 1874 г. Василия Кипарисова, преподававшего греческий язык в Литовской ДС. Тема кандидатского сочинения В. Ф. Кипарисова относилась к области церковного права – «Понятие о терпимости, индифферентизме и фанатизме на основании церковных правил и государственных законов», причем оно было удостоено премии митрополита Иосифа Литовского. Но В. Ф. Кипарисов изучал на 4‑м курсе группу предметов, включавшую пастырское богословие, гомилетику, литургику и каноническое право, поэтому мог с полным основанием считаться специалистом. Для чтения лекций надо было представить и защитить диссертацию pro venia legendi, и В. Ф. Кипарисов просил совета инспектора академии С. К. Смирнова о возможной теме. С одной стороны, легче было представить в качестве требуемой диссертации часть кандидатского сочинения, с другой стороны, требовалось представить диссертацию, наиболее близкую к предмету предстоящего преподавания[894]. Интересно, что В. Ф. Кипарисов и в дальнейшем продолжал заниматься научными исследованиями в области церковного права, стараясь одновременно поднимать на должный уровень преподаваемые им дисциплины[895].

Диссертации, представляемые на ученые степени, в условиях Устава 1869 г. были тесно сопряжены со всей введенной системой специализации, поставлены в ее центр и ею подкреплены. На уровне идеи все было стройно и логично. Кандидатская работа была связана со специализацией 1–3‑го курсов по отделениям. Магистерская диссертация, с одной стороны, была связана со специализацией 4‑го курса по группам, с другой – она же открывала перспективу для преподавателя-специалиста на кафедру. Докторская диссертация была связана со специализацией преподавателей по кафедре и свидетельствовала о научном совершенствовании в преподаваемой дисциплине. Установленное Уставом требование докторской степени для должности ординарного профессора меняло само отношение к высшим ученым богословским степеням[896]:

1) утверждалась связь науки и высшего богословского образования,

2) корпорация духовной академии настойчиво побуждалась к конкретным научным исследованиям и литературной производительности.

Разумеется, пафос специализации и научного подъема должны были отразиться – и очень значительно – не только на организационной части научно-аттестационной системы, но и на отношении к диссертациям преподавателей и студентов. Само положение Устава 1869 г. о написании кандидатской диссертации на 3‑м курсе было принято неоднозначно. Еще в отзывах архиереев на проект Устава 1869 г. было высказано сомнение в том, что полезно сокращение высшего богословского образования до трех лет и написание работы на год раньше[897]. После введения Устава этому положению решительно воспротивился ректор МДА протоиерей Александр Горский. Несмотря на его послушание, которым о. Александр обычно отвечал на распоряжения начальства, на этот раз он нашел новый порядок «вредным для дела академического образования». Написание кандидатского сочинения на 3‑м курсе сокращает «спокойное освоение курса» до двух лет, ибо пишущие диссертации студенты «манкируют лекции». При настойчивом предложении Учебного комитета – представить результаты кандидатских сочинений – Совету МДА пришлось даже пойти на некоторую «хитрость»: были представлены лучшие из всех семестровых сочинений каждого студента за все время обучения[898].

Но разумеется, таким образом можно было «прикрыть» переходный период, при стабилизации процесса это было невозможно, и пришлось привыкать к новой системе. Срок подачи кандидатских диссертаций устанавливали довольно ранний, так как преподаватели должны были успеть их проверить. Обычно Советы устанавливали либо конкретную дату в начале апреля, либо связывали это, по традиции духовных школ, с Пасхой: по завершении пасхальных каникул, за которые студенты успевали сделать последний рывок и, так или иначе, завершить выпускную работу. Так как студенты иногда пытались лично уговорить преподавателя, рецензирующего их кандидатское сочинение, и подать сочинение позднее, с середины 1870‑х гг. Советы обычно принимали решение: не допускать не подавших сочинение до выпускных экзаменов. Так как успех сочинения и экзамена определял дальнейшую судьбу студента – принимают ли его на 4‑й курс или выпускают со званием действительного студента, – случаи нарушения этих правил были крайне редки.

Новые принципы высшего духовного образования и общий научный подъем так или иначе должны были повлиять и на тематику диссертационных работ. Призыв к развитию специальных богословских исследований уже не мог удовлетворяться школьными выпускными работами. Можно было предполагать, что дореформенные проблемы, связанные с выбором тем для выпускных сочинений и их написанием, перенесутся на 3‑й курс, на кандидатские диссертации. При этом, правда, была надежда, что специализация студентов 1–3‑го курсов по отделениям отчасти упростит выбор тем для самостоятельной работы: был круг наук, к которым каждый студент имел особое отношение. После преобразования академий по новому Уставу (1869–1870) темы кандидатских работ предлагались всеми преподавателями – как богословских, так и небогословских кафедр. Как казалось, настрой на развитие всех наук, требования от всех преподавателей получения ученых степеней подразумевал это. Поэтому в числе кандидатских, представленных в 1872–1875 гг., было немало тем по гражданской истории, всеобщей словесности. Особенно это было заметно в тех академиях, в которых на указанных кафедрах были деятельные преподаватели, любившие работать со студентами: например, преподаватели кафедр русской гражданской истории в КазДА – П. В. Знаменский, а в МДА – В. О. Ключев ский. По данным ими темам писались такие кандидатские работы, как «Ближний боярин Афанасий Лаврентьевич Ордын-Нащокин», «Ближний боярин Артамон Сергеевич Матвеев» и др. При ревизии академий 1874–1875 гг., проводимой, по поручению Синода, архиепископом Макарием (Булгаковым), на «гуманитарность» тем некоторых кандидатских диссертаций было обращено особое внимание. В ревизорском отчете архиепископ Макарий указал, что «все ученые степени в духовных академиях обуславливаются собственно богословскою ученостию», то и темы, предлагаемые для выпускных работ, должны предоставлять авторам возможность «доказывать богословские познания»[899]. Поэтому после 1875 г. все темы кандидатских работ имели богословский характер, по крайней мере в ближайшее после ревизии десятилетие.

Следует отметить, что именно в эти годы, после преобразования академий, те общецерковные или внутриакадемические проекты, которые постепенно вызревали в дореформенное время, получили заметное развитие. И это заметным образом сказалось на тематике кандидатских сочинений. Так, например, в связи с переводом Священного Писания на русский язык оживилась духовно-академическая библеистика, что не могло не сказаться и на темах кандидатских сочинений. Во всех четырех академиях каждый год стали появляться темы по тем или иным вопросам, связанным и с изучением Священного Писания, с его текстологией, толкованиями. Священное Писание было самым популярным предметом среди общеобязательных: по нему писали кандидатские работы студенты всех трех отделений – богословского, церковно-исторического и церковно-практического. Однако успешность этих работ в значительной степени зависела от умения преподавателя выделить конкретную проблему, которая может быть решена в кандидатской работе в течение одного года и силами студента 3‑го курса. Иначе получались поверхностно-обзорные работы, систематизирующие чужие исследования, но не дающие никакого прироста науке. Так, почти в каждой академии писались выпускные сочинения на широкие и никак не конкретизированные темы – по той или иной книге Ветхого Завета или посланию Нового Завета, соборному или святого апостола Павла.

Очень много выпускных работ писалось по истории Русской Церкви с использованием архивных материалов. Во всей полноте начали реализовываться перспективы изучения церковных архивов, которые наметились в конце 1850‑х – начале 1860‑х гг. В КазДА среди выпускных работ можно выделить значительное число направленных на ис следование материалов Соловецкой библиотеки. Причем темы, связанные с изучением ее документов, давались по разным кафедрам: русской церковной истории, истории и обличения русского раскола, истории русской литературы, канонического права, церковной археологии и литургики, гомилетики и истории проповедничества, нравственного и пастырского богословия, а также кафедрам Священного Писания, догматического богословия[900].

Дореформенный призыв – помочь богословскими исследованиями решению актуальных проблем церковной жизни – также оказал определенное влияние на тематику кандидатских работ. Так, например, корпорация КазДА старалась реализовать кроме общей предназначенности высших духовных школ и особое – миссионерское – задание академии. Миссионерские кафедры оказались в результате реформы 1869 г. в довольно тяжелом положении: КазДА было отказано в особом миссионерском отделении, несмотря на особое ходатайство Казанского архиепископа Антония, и было разрешено лишь преподавание миссионерских предметов сверх общего расписания[901]. Миссионерские кафедры имели опору только в кафедральных средствах и энтузиазме конк ретных лиц, и, казалось бы, ждать научного развития при таких условиях не приходилось. Действительно, преподавание противобуддистских предметов продолжалось лишь до конца 1870/71 уч. г. Противомусульманская кафедра действовала, хотя были потери – академию покинул Н. И. Ильминский, и в его лице академия потеряла не только талантливого ученого, но перспективного преподавателя и методолога. Но, несмотря на это, миссионерская тематика составляла одну из наиболее плодотворных составляющих палитры кандидатских диссертаций[902].

Однако, несмотря на эти пожелания – развивать прикладные аспекты богословской науки, – не все темы, ориентированные на решение актуальных проблем церковной жизни, вызывали одобрение. Так, в 1875 г. Святейший Синод выразил недовольство тем, что студентам для выпускных работ даются темы, близкие к современности. Поводом послужила тема кандидатской работы, которая писалась в КазДА и была посвящена изучению материалов недавно окончившего свою работу комитета по подготовке реформы церковного суда[903]. Комитет по разработке реформы церковного суда работал в Петербурге в 1872–1875 гг. под председательством того же архиепископа Макария (Булгакова). Проблемы, поднятые в заседаниях комитета, были столь сложны и имели такую богатую палитру мнений и исторических примеров, что исследования в этой области были необходимы. Но тема, в которой прямо ставился вопрос о проекте, выработанном комитетом, оказалась неприемлемой. Такие темы, как считали члены Синода, более уместны для публицистики, а не для научно-богословских исследований. Кроме того, студенты не могут иметь «надлежащей опытности» для изучения таких тем: если церковной или государственной власти нужно будет изучение этого вопроса, этим должны будут заниматься более опытные лица – преподаватели духовных академий. В данном случае следует, конечно, учитывать, что и сама работа указанного комитета, и выработанный проект вызвали в церковной среде столько споров, критических отзывов, что ввергать в это неопытных исследователей, видимо, было малопродуктивно и даже небезопасно.

Однако более серьезные сложности возникли с магистерскими работами. Прежде всего возникли вопросы с выбором тем для магистерских работ. Должна ли магистерская диссертация быть однозначно связана со специализацией выпускного курса, то есть писаться непременно по одной из дисциплин группы специализации? Могут ли выбираться темы по общеобразовательным предметам – Священному Писанию обоих Заветов, основному богословию, философским наукам? Эти науки, хотя и читались для всех студентов курса, организационно принадлежали к тому или иному отделению. Вставал и традиционный вопрос о написании работ по небогословским кафедрам. Наконец, если темы для кандидатских работ формулировали, как и раньше, преподаватели, то кто должен формулировать темы магистерских работ – высшего, самостоятельного уровня? Проблему составил и сам вопрос о написании магистерских работ на 4‑м курсе: требования к ним не были определены в Уставе, не было ясно и то, является ли обязательным для студентов выпускного курса написание этого сочинения, если выпускник не претендует на степень магистра. Учебный комитет в 1871 г. сделал заявление: хотя педагогические занятия имели бы «больше простора», если бы не соединялись с написанием магистерской диссертации, следует ввести в круг занятий выпускного курса написание диссертаций[904]. Для Учебного комитета, который был заинтересован прежде всего в преподавателях для семинарий, это была немалая жертва. Все эти вопросы вызвали в 1870–1872 гг. бурную дискуссию в самих академиях, завершившуюся итоговым положением, в котором магистерская диссертация декларировалась как свободный творческий труд ученого-специалиста. Горячим сторонником активизации студентов к написанию диссертаций был ректор СПбДА протоиерей Иоанн Янышев, считавший эту возможность – сделать первое серьезное научное исследование под кровом академии – очень важной для каждого духовного выпускника и для традиций богословия[905].

В результате была составлена следующая концепция по магистерским диссертациям:

1) студентов следует побуждать писать на 4‑м курсе магистерские диссертации, всячески содействуя этому процессу;

2) но нельзя принуждать их писать магистерские работы, тем более применять меры наказания в виде лишения кандидатства или права преподавания в семинариях;

3) темы для магистерских диссертаций могут выбираться лишь по богословским предметам, своего отделения или общеобязательным, преимущественно же – по предметам специальных занятий выпускного курса;

4) тема должна формулироваться совместными усилиями студента и преподавателя-специалиста[906].

Как только первые курсы, учившиеся по новому Уставу, приступили к занятиям на 4‑м курсе, возникали серьезные сомнения, смогут ли студенты 4‑го курса написать за год магистерское сочинение. Разнообразие занятий – подготовка по группе наук к магистерскому экзамену, подготовка к преподаванию – оставляло слишком мало времени даже для более скромной задачи: создания серьезного задела для диссертации, который потом можно было бы доработать для публикации, представления на соискание ученой степени и защиты. Ожидали практической проверки, первых примеров. Первые курсы, набранные по правилам нового Устава, оканчивали полный цикл обучения в 1873 г. (СПбДА и КДА) и в 1874 г. (МДА и КазДА). В 1873 г. выпускник СПбДА Н. А. Скабаланович в полноте реализовал замысел Устава. В конце 4‑го курса он представил магистерскую диссертацию «Об Апокризисе Христофора Филалета», построенную на критическом анализе источников конца XVI в., глубоком изучении церковно-исторического контекста и самой личности автора главного источника с полноценным историографическим обзором[907]. Н. А. Скабаланович успешно защитил диссертацию, вызвав удовлетворение Совета академии и всей корпорации, и был оставлен на кафедре новой общей гражданской истории в звании доцента[908]. Диссертация была первым свидетельством жизненности уставных положений о магистерских степенях, пользы специализации, возможности быстрого включения молодых богословских сил в специальные научные исследования. Это чрезвычайно ободрило не только корпорацию СПбДА, но и всех, кто так или иначе был связан с высшей духовной школой[909].

Другой вариант магистерской диссертации представил в том же году выпускник КДА С. А. Терновский. Он окончил академию в 1871 г., то есть учился при новом Уставе только половину академического курса, да и магистерскую работу представил к защите через два года после окончания академии. Но новизну и подтверждение новых принципов научно-богословской работы представляла сама работа. Практическая работа в Обществе Нестора Летописца и Киевской археографической комиссии дала С. А. Терновскому возможность опубликовать на средства комиссии памятник XVII в. «Икона» (Архив Юго-Западной России. Ч. I. Т. V), с предисловием, обширным введением и комментариями. Церковно-историческое отделение после некоторых сомнений дало согласие на его рассмотрение в качестве магистерской диссертации. После публичной защиты искомая степень была присуждена, но работа вызвала дискуссию о требованиях к магистерским диссертациям. Было отрадно, что выпускники академий активно участвуют в разработке источников, практических археологических и археографических трудах, но в диссертации было мало анализа, собственных выводов автора и других привычных элементов научной работы. Был поставлен вопрос: могут ли такие работы претендовать на присуждение ученой степени магистра богословия?

В 1874 г. и две оставшиеся академии провели первые магистерские диспуты, хотя работы были представлены выпускниками не этого года, а 1872‑го: приват-доцентом МДА Н. Ф. Каптеревым и приват-доцентом КазДА П. А. Милославским. Первый автор изучал архиерейские чиновники Древней Руси, второй – следы учения о странствованиях и переселениях душ в раннем христианстве[910]. Обе работы при всех заме ченных недостатках и неопытности авторов были не «рассуждениями», а настоящими научными исследованиями, построенными на изучении источников. Они свидетельствовали и о том, что авторы владеют определенными методами научного анализа, умеют работать с литературой, делать выводы.

Однако процесс написания магистерских работ шел медленно: диссертации представлялись, но не более одной-двух в год, да и не каждый год. Еще реже представлялись диссертации непосредственных выпускников: не каждый год во всех четырех академиях была хотя бы одна подготовленная магистерская диссертация. Суровые требования, публикация делали сложным ее написание в течение года. Даже самые усердные студенты, прилагавшие к написанию магистерского сочинения все силы, не справлялись с этой работой за год, но заканчивали работу через два-три года, а иногда и более. Из выпуска 1874 г. в МДА первая магистерская диссертация была защищена через семь лет после выпуска, в 1881 г., В. А. Соколовым[911]. Из выпуска 1876 г. первым защитил магистерскую работу Н. И. Троицкий – в сентябре 1878 г., проработав над ней усидчиво три года. М. Д. Муретов – один из лучших студентов МДА 1877 г. выпуска, будущий профессор Священного Писания Нового Завета, – защитил магистерскую диссертацию лишь через восемь лет после выпуска, в 1885 г.[912] В СПбДА, с наибольшим «энтузиазмом» относившейся к написанию диссертаций, за десятилетие действия нового Устава до 1879 г. было защищено всего пять магистерских диссертаций: кроме уже упомянутого Н. А. Скабаллановича в 1874 г. – И. С. Якимов и А. Ф. Гусев, в 1875 г. – М. В. Симашкевич и С. В. Кохомский[913].

Большинство магистерских работ, написанных выпускниками, представляли собой переработанное кандидатское сочинение: только при двухлетней работе над темой удавалось провести более или менее серьезное исследование. Но кандидатские темы при этом должны были иметь «магистерскую перспективу», поэтому особая ответственность ложилась на преподавателей, представлявших эти темы и отделения, которые их обсуждали и утверждали. Но даже у преподавателей, мно гие из которых сами только начинали исследовательскую деятельность, а некоторые так и продолжали следовать дореформенным понятиям о выпускных «рассуждениях», не всегда это получалось успешно.

Помощь студентам со стороны преподавателей-специалистов вообще значила очень много. В СПбДА при настоятельных призывах ректора протоиерея И. Л. Янышева члены корпорации повысили свое внимание к кандидатским работам, и результат последовал: в 1879 г. пять выпускников – Н. М. Богородский, Ф. П. Елеонский, А. П. Мальцев, М. В. Чельцов, В. В. Болотов – представили в конце обучения магистерские диссертации, признанные Советом достойными защиты. Были успехи к этому времени и в других академиях. В МДА в 1880 г. при окончании 4‑го курса представили диссертации четверо студентов церковно-исторического отделения: И. П. Знаменский, А. П. Доброклонский, И. В. Преображенский, Н. П. Розанов. 18 сентября 1883 г. профессор МДА И. Д. Мансветов отмечал в письме члену Учебного комитета И. В. Помяловскому: «…пред нами стоит несколько диспутов… стремление к магистерской степени заметно усиливается»[914]. Не все преподаватели, увлеченные собственными научными исследованиями, любили заниматься «отработкой» магистерских диссертаций. Так, например, в МДА было твердое мнение, что «у Е. Е. Голубинского получить степень магистра можно только силком, против желания профессора»[915]. В этих словах была доля истины – преподавателям самим надо было писать диссертации, готовить лекции, «факультативное» научное руководство не всегда укладывалось в этот режим. Но если преподаватель чувствовал к студенту научный интерес, ждал от него исследовательских успехов, ситуация менялась. Так, уже упомянутый Е. Е. Голубинский сказал студенту четвертого курса МДА Н. Ф. Каптереву, что «охотно даст… степень магистра», если тот разработает «как следует» тему «Светские архиерейские чиновники в древней Руси». При этом, правда, ученые советы Е. Е. Голубинского не всегда были понятны и легко исполнимы для начинающего исследователя, и постоянными советами и объяснениями Н. Ф. Каптерева поддерживал не Голубинский, а ректор протоиерей Александр Горский[916].

Этой «незаботливостью» ведущих профессоров о магистерской ориентации студентов 4‑го курса и выпускников академий многие объяс няли малое количество магистерских защит, отсутствие полноценных научных школ и вообще медленное развитие науки в духовных академиях[917]. Не удавалось активизировать процесс написания магистерских работ и со стороны Советов академий: и после 1874 г. они не могли точно сформулировать требований к студентам 4‑го курса относительно их работы над магистерской диссертацией. В 1880 г. Совет КазДА, удрученный малым числом магистерских диссертаций – а к 1880 г. в КазДА было защищено лишь семь магистерских диссертаций по правилам Устава 1869 г., – обязал студентов представлять к 1 октября темы магистерских работ. Но так как дальнейшей регламентации процесса написания работы ввести не решились, ситуация мало изменилась[918].

Докторские диссертации должны были представлять более серьезные и фундаментальные работы, но при этом быть специальными исследованиями. Первые докторские степени были получены в СПбДА ординарным профессором кафедры древней церковной истории И. В. Чельцовым и экстраординарным профессором кафедры русской гражданской истории И. Ф. Нильским на второй год преобразования, в 1870 г. Как первое сочинение, посвященное древним формам Символа веры, так и второе, представлявшее исследование семейной жизни в русском расколе, были проведены до реформы 1869 г. и опубликованы в год реформы[919]. Но темы были специальные, подразумевали научные проблемы, требующие богословского исследования, при этом сочетались с профилями кафедр, занимаемых диссертантами. Поэтому, хотя эти работы и не являлись собственно плодом новой научно-богословской эпохи, они достаточно значимо ее отражали.

В последующие годы докторские диссертации представили широкий спектр исследовательской деятельности членов корпораций и выпускников академий. Были среди них и фундаментальные работы, которые открывали новые перспективы в богословской науке, базировались на изучении значительных комплексов источников, представляли специальные методы. Так, например, в 1876 г. в МДА магистр КДА 1853 г. выпуска архимандрит Сергий (Спасский) представил первый том «Полного месяцеслова Востока»[920]. Название могло предполагать «месяцеслов» в непосредственном отношении, то есть имена всех святых, расположенные по времени их памяти, в виде календаря. Однако таковым был второй том «Месяцеслова», напечатанный годом позднее. Первый же том, представленный на соискание докторской степени, представлял критический обзор источников агиологии, восточной и западной, определение подлинности, времени написания и научной значимости древнейших месяцесловов, календарей и прологов, систематизацию и анализ этого материала, выводы относительно истории агиологии, происхождения печатных и рукописных ее источников, их взаимного отношения. Научная и церковно-практическая значимость работы не вызывала сомнений, при этом многоплановость работы и разработка нового направления – агиологии, доселе слабо отраженного в русском богословии, определяла именно докторский уровень.

Работой такого же плана была докторская диссертация 1873 г. – ординарного профессора КазДА И. Я. Порфирьева, посвященная апокрифическим сказаниям о ветхозаветных лицах и событиях[921].

Однако среди докторских диссертаций были и работы, мало отличавшиеся по тематике от магистерских, посвященные исследованию одного источника, конкретного события, исторической личности. Примерами могут служить работы: профессора КазДА М. Я. Красина, посвященное анализу сочинения блаженного Августина «De civitate Dei» с точки зрения апологии христианства в борьбе с язычеством; профессора КДА И. И. Малышевского об отношениях Александрийского патриарха Мелетия Пигаса с Русской Церковью, и др.[922] Разумеется, уровень докторских диссертаций чаще всего был выше, чем у магистерских: сказывался опыт зрелого преподавателя, в той или иной степени занимавшегося научными исследованиями не один год. Но так как в таких случаях тема показателем не являлась, следовало определить и сформулировать более тонкие, содержательные критерии.

Реформа 1869 г. поставила перед духовными академиями задачу: развитие специальных исследований в разных областях богословия. На специальное изучение конкретной области богословия, конкретных вопросов была направлена вся новая система образования. Положительные черты такой постановки образования стали вскоре заметны: появились специальные исследования, разрабатывались источники, западная богословская литература стала критически оцениваться, с большим или меньшим успехом стали вырабатываться специальные научно-богословские методы. Однако со временем стала заметна и оборотная сторона специализации: сужение научного кругозора, неумение адекватно определить иерархию проблем и место изучаемого вопроса в научном богословии в целом, бедность ассоциаций, повышенное внимание к мелким вопросам и деталям.

Особое устроение выпускного курса не исполнило всех возложенных на него надежд: педагогические занятия были недостаточно «практичны» и не подкреплены системой распределения, магистерские экзамены не выдерживали заявленного научного уровня, число магистерских диссертаций резко сократилось по сравнению с дореформенным, предоставленная творческая свобода многими студентами использовалась не по назначению. Однако этот 15-летний опыт имел два значительных достижения: 1) начала вырабатываться система целенаправленных исследований, в которой осуществлялось преемство богословской науки; 2) магистерская степень перешла из разряда ученических в разряд научных, подтвердив этот переход серьезными магистерскими исследованиями.

По уже указанным выше причинам в начале 1880‑х гг. был поставлен вопрос об исправлении замеченных недостатков Устава 1869 г. Это исправление привело к новой реформе духовных академий. При обсуждении этой новой реформы в 1881–1882 гг. академии немало говорили и писали о проблемах, связанных с выбором тем научных диссертаций, а также о необходимости более серьезно подходить к подготовке студентов к научной работе, к написанию диссертации[923]. Необходимо обратить внимание еще на одно частное мнение, принадлежавшее архиепископу Сергию (Ляпидевскому) – председателю Комитета, учрежденного для составления официального проекта нового Устава. Преосвященный отрицал полезность любой учебной специализации – не только в варианте Устава 1869 г., но и в варианте Устава 1814 г., то есть в виде выпускного сочинения[924]. Архиепископ Сергий предлагал отменить выпускное сочинение, давая кандидатскую степень за лучшее из написанных студентом семестровых сочинений, магистерскую же диссертацию писать по окончании курса, причем сохранить предъявляемые к ней высокие требования.

С отменой специализации, проведенной реформой 1884 г., изменилась и система научно-аттестационных работ. Кандидатское сочинение, как и до 1869 г., писалось на последнем, 4‑м курсе. Оно же могло стать и магистерской диссертацией в случае признания рецензентами и Советом академии. Но при этом кандидатская степень все же присуждалась, а диссертация должна была готовиться к печати, после же напечатания защищаться на коллоквиуме. Могла магистерская диссертация писаться и заново, на новую тему. Относительно докторской диссертации никаких изменений не произошло, кроме отмены ее публичной защиты и дифференциации по трем направлениям[925].

Кандидатская и магистерская диссертации могли теперь, после отмены специализации, писаться по любым богословским кафедрам. Но во избежание недоразумений с темами диссертаций и Устав 1884 г., и его преемник, Устав 1910–1911 гг., четко определяли: для получения ученой степени пишется курсовое (выпускное) сочинение «на тему богословского содержания (характера)» (курсив мой – Н. С.)[926]. При этом темы для диссертаций должны были предлагаться преподавателями-специалистами, рассматриваться Советом академии и утверждаться ректором под его личную ответственность[927]. Однако и уставное указание, и обсуждение диссертационных тем старшими членами корпораций, и ректорская ответственность, как будет ясно из дальнейшего, проблем с небогословскими темами не сняли.

Насколько часто реализовывалось данное выпускникам право – представить сразу магистерскую диссертацию? В разных академиях Советы подходили к этому вопросу по-разному, но почти в каждом выпуске были студенты, которым рекомендовалось «обрабатывать работу для печати» и готовить к защите.

Но таких работ были единицы, большая же часть выпускных диссертаций писалась с большим трудом. Диссертации стоили студентам тяжелого труда, но не всегда удовлетворяли и самих авторов, и преподавателей-рецензентов. Главной причиной была неготовность студентов определить свои склонности в процессе обучения, отсутствие специаль ной ориентации. Эта проблема, актуальная для эпохи Устава 1814 г., отчасти начала разрешаться в период действия Устава 1869 г., однако при Уставе 1884 г. она вернулась во всей полноте. Темы кандидатских сочинений для выпускников предлагались преподавателями в конце предшествующего учебного года, обсуждались Советом академии и утверждались епархиальным архиереем. В начале года студенты должны были выбрать тему и заявить об этом в Совет. Однако студенты колебались, выбор задерживался, и Советы вынуждены были напоминать об этом после своего первого заседания в учебном году.

В феврале 1889 г. указом Синода в Советы академий были разосланы «Правила для рассмотрения сочинений, представляемых на соискание ученых богословских степеней», которые часто называют дополнением к Уставу 1884 г.[928] «Правила» обращали внимание на недостатки богословских сочинений, представляемых на ученые богословские степени, и выдвигали два требования: 1) верность православию и 2) соответствие темы и содержания искомой степени. Верность православию должна быть засвидетельствована отсутствием каких-либо смущений для православного читателя. То есть сочинения должны быть «согласны с духом и учением православной Церкви», не иметь неправильных взглядов на «происхождение, характер и значение тех или других церковных учреждений и памятников, преданий, обычаев»; не отрицать, «хотя бы и с видимостью научных оснований», тех событий, к которым «церковное предание и народное верование» привыкли относиться как к достоверным; рассматривать события священной истории и действия священных лиц с должным благоговением, и т. д.[929] Диссертации должны обладать такой полнотой и определенностью изложения, «при которой не оставалось бы сомнения в истинности православного учения», и точностью выражений, «которые устраняли бы всякий повод к ложным вопросам»[930]. Тема и содержание должны отвечать богословской ученой степени, то есть разрабатывать вопросы богословские, а не имеющие лишь «отдаленное отношение к богословию», использовать соответствующие методы и делать богословские выводы. При этом указывалось, что целью ограничений не является стеснение «ученой изыскательности» академий в богословии или общеобразовательных науках: все благонамеренные труды будут ценимы по достоинству.

«Правила» не содержали ничего принципиально нового: проблемы с богословскими диссертациями возникали, как было указано выше, и в 1870‑х гг. Но они еще раз подтверждали существование двух серьезных проблем в области научно-богословских исследований: определение самой области богословских исследований и соотнесение свободы научных исследований и церковной ответственности автора.

Но, назвав проблемы, «Правила» 1889 г. этих проблем не решили. И после 1889 г. темы «небогословские», по крайней мере, укоряемые за это, встречались как в кандидатских, так и в магистерских диссертациях. Со стороны Синода неоднократно предпринимались попытки ограничить тематику работ, принимаемых Советами духовных академий на соискание ученых степеней, чисто богословской областью. Аргументация приводилась прежняя: ученые богословские степени могут даваться только за те работы, которые относятся к этой области науки.

Иногда Советы, определив тему диссертации как богословскую, допустив диссертацию до защиты и присудив ученую степень, получали от Синода отказ в утверждении степени и критические замечания. Так, в 1909 г. Синодом было отказано в утверждении магистерской степени и. д. доцента Д. Г. Коновалова, присужденной Советом МДА 24 октября 1908 г. за сочинение о религиозном экстазе в русском мистическом сектантстве[931]. В отзыве рецензента от Синода – архиепископа Антония (Храповицкого) – говорилось, что диссертация, как «не имеющая богословского характера», совершенно не удовлетворяет обязательным требованиям для диссертаций, представляемых на соискание богословских ученых степеней. Кроме того, «патологические явления сектантского экстаза» в диссертации, по мнению рецензента, сопоставлялись с «проявлением истинной боговдохновенности и богослужебными действиями в древне-христианской Церкви», а такие суждения были не только «неприемлемы для православной богословской науки, но и соблазнительно-кощунственны»[932]. Таким образом, диссертация Д. Г. Коновалова дважды вступала в противоречие с «Правилами» 1889 г.

В связи с этим случаем и с замечаниями архиереев-ревизоров, сделанных во время проведения ревизий духовных академий в 1908 г., в 1909 г. Синод вновь указал академиям, что для курсовых (кандидатских) сочинений студентам часто даются темы, не соответствующие задачам богословского образования. Советам было настойчиво рекомендовано руководствоваться при утверждении тем для работ, подаваемых на соискание ученых богословских степеней, «Правилами» 1889 г., а также было установлено, чтобы темы кандидатских сочинений по рассмотрении Советами академий предоставлялись на утверждение епархиальных архиереев[933].

У преподавателей небогословских кафедр оставалась еще возможность получения ученых степеней, соответствующих их кафедрам, на факультетах российских университетов. Однако эти случаи были крайне редки. Кроме уже упомянутых двух случаев – получения профессором КДА Ф. А. Терновским степени доктора русской истории (1877) и профессором СПбДА М. И. Каринским степени доктора философии (1880) (см. 1.3) – удалось выявить только три случая «университетского остепенения» преподавателей духовных академий. В 1892 г. ординарный профессор КазДА П. В. Знаменский получил степень доктора русской истории от Московского университета за его фундаментальную историю родной академии[934]. В 1901 г. экстраординарный профессор КДА В. Н. Малинин удостоился степени доктора русской словесности от историко-филологического факультета Санкт-Петербургского университета за источниковедческую работу по посланию старца Филофея[935]. В 1907 г. ординарный профессор КДА Н. И. Петров был удостоен степени доктора русского языка и словесности honoris causa от Совета Императорского Харьковского университета. Получение последней степени было вызвано не необходимостью, ибо Н. И. Петров еще в 1875 г. получил степень доктора богословия[936], а исключительно уважением университетских коллег. Однако получать ученую степень, не имея профильного образования, было довольно сложно. Легче в этом отношении было членам духовно-академических корпораций, окончившим университеты и занявшим гуманитарные кафедры в академиях. Так, например, было с преподавателями гражданской русской истории в МДА В. О. Ключевским и его преемником М. М. Богословским[937].

Сложности, возникавшие в академиях в связи с темами диссертационных работ, не исчерпывались проблемой небогословских исследований в богословии. В 1899 г. из Синода последовал еще один указ по поводу выбора тем для диссертаций, представляемых на соискание богословских ученых степеней[938]. При рассмотрении очередной магистерской диссертации члены Синода пришли к выводу, что в исследованиях, представляемых на ученые богословские степени, недопустимо касаться лиц и событий, близких к настоящему времени. В указе приводились примеры подобных тем без фамилий авторов: «Миссионер высокопреосвященнейший Владимир, архиепископ Казанский и Свияжский», «Церковно-гражданские законоположения относительно православного духовенства в царствование императора Александра II». Кроме обычной деликатности по отношению к лицам, еще живущим, в указе приводился и научный аргумент: события, последствия которых не успели еще обнаружиться во всей полноте, не могут быть изучены полноценно, а оценка их не может быть дана объективно и правильно. Первая из упомянутых в указе диссертаций, автором которой являлся и. д. доцента КазДА по кафедре калмыцкого языка и миссионер-практик И. И. Ястребов (выпускник КазДА 1892 г.)[939], была посвящена Казанскому архиепископу Владимиру (Петрову) (1828–1897), известному миссионеру, скончавшемуся за год до публикации и защиты диссертации. Так как И. И. Ястребов и в своей миссионерской деятельности общался с епархиальным архиереем, разбирал его миссионерские записки, работа писалась и по письменным материалам, и по личным воспоминаниям – самого автора и еще здравствовавших сподвижников владыки Владимира. При всех сомнениях в допустимости столь «современных» тем для диссертаций, представляемых на соискание ученых богословских степеней, И. И. Ястре бов был утвержден в степени даже быстрее, чем обычно, – через месяц[940]. Вторая из упоминаемых в указе работ, автором которой был преподаватель Таврической ДС Н. П. Руновский (выпускник КазДА 1896 г.), была посвящена событиям 20–30-летней давности и затрагивала царствование, окончившееся 17 лет назад (1855–1881). Несмотря на критическое замечание Синода, и этот автор был утвержден в магистерской степени через четыре месяца после коллоквиума[941].

На основании этого указа Совет МДА тотчас же прекратил дело о рассмотрении сочинения пресвитера Московского придворного Благовещенского собора Николая Извекова по Православной Церкви в Литовской епархии в 1839–1889 гг., поданного на соискание ученой степени доктора церковной истории[942]. События десятилетней давности, хотя и относящиеся к уже окончившемуся царствованию, но еще имевшие реальное продолжение, были сочтены современными. Через три года, в 1902 г., профессор КазДА Н. И. Ивановский, ссылаясь на этот указ Синода, дал отрицательный отзыв на докторскую диссертацию профессора богословия Томского университета протоиерея Димитрия Беликова, посвященную истории Томского старообрядческого раскола в 1834–1880 гг. Работа была посвящена злободневной и сложной теме: по данным первой всеобщей переписи населения Российской империи 1897 г., опубликованным в 1901 г., Томская губерния оказалась самой обильной по Сибири «старообрядцами и уклоняющимися» (около 42 %) – немногим более 99 тыс. человек. Протоиерей Димитрий Беликов, проводя анализ местных архивных материалов, пытался не только представить очерк развития «томского раскола», но и дать комментарий данным переписи и сделать некоторые выводы. Несмотря на указ 1899 г. и отрицательный отзыв одного из рецензентов, протоиерею Димитрию Беликову была присуждена степень доктора церковной истории, и Синод утвердил это присуждение[943].

Тем не менее, вопрос о корректности изучения церковных проблем, связанных с современными событиями, церковно-историческими методами оставался открытым. Последствия изучаемых событий не проявились до конца, полноценная источниковая база еще не была сформирована. Все это грозило не только неверным пониманием причинно-следственных связей, но и более глубокими ошибками – смешением случайного, временного, и фундаментального, сущностного. Однако современные проблемы церковной жизни требовали решений, а для применения всего церковного опыта и богословского наследия требовалась верная научная оценка происходящего. Поэтому вопрос о выработке особых методов исследования для современного «среза» церковной жизни во всех ее областях, то есть получения достоверной информации, формирования источников, в которых можно отразить и зафиксировать эту информацию, их анализа стало одной из перспективных задач богословской науки. Исследования по современной церковной тематике, проведенные корректно с общенаучной и специально-богословской точек зрения, представляли собой не только поприще для применения богословского опыта Церкви, но и обогащение этого опыта.

В середине 1890‑х гг. при разработке несостоявшейся реформы духовных академий немало говорилось и о проблеме диссертаций, их места в специализации студентов академий, их тематике. Наиболее яркими и четко сформулированными в эти годы являлись идеи профессоров СПбДА В. В. Болотова и Н. Н. Глубоковского. Профессор В. В. Болотов считал, что причиной слабости и малочисленности как кандидатских, так и магистерских диссертаций выпускников духовных академий является, с одной стороны, неверно построенная система научного «восхождения», то есть последовательности научных работ каждого студента, с другой стороны, отсутствие системы научного руководства. Он предлагал кандидатскую диссертацию перенести на 3‑й курс, как это было при Уставе 1869 г. Тогда из отзыва на кандидатскую работу автор сможет сделать выводы и скорректировать в магистерской диссертации недостатки, замеченные в кандидатской. На 4‑м курсе сверх обычных положенных лекций В. В. Болотов предлагал назначить студентам особые занятия под руководством преподавателя, причем связать их с написанием магистерской работы – семинар научного руководителя. Выпускной курс должен давать свободу творческой работе, но под контролем и в тесном контакте с руководителем. Профессор-руководитель должен постепенно вести студента к высотам научного знания и мастерству научной работы, ставя промежуточные задачи и вопросы, корректировать опыты студента и давать образцы в виде своих научных орудий. Тогда научные диссертации студентов будут поставлены на надежное основание, а не будут «колоссом на глиняных ногах»[944].

Профессор Н. Н. Глубоковский в своей аналитической записке 1896 г. усматривал две основных причины, которыми обусловлена вялость научно-богословской деятельности академических выпускников. Первой причиной являлось несоответствие требований, предъявляемых к научной работе, представляемой на ученую богословскую степень, и системы предшествующего образования[945]. Глубоковский утверждал это не голословно, а на основании анализа тех отзывов, которые давали преподаватели-рецензенты на выпускные сочинения. Практически во всех сочинениях, за редким исключением, замечается узость научного взгляда, то есть недостаточная освещенность изучаемого вопроса с общей точки зрения, а также слабость раскрытия «всего соприкосновенного», что выходит за узкие границы данной темы, но существенно для ее полной разработки. Выпускная научная работа должна представлять зрелый плод всего академического образования, а все предшествующие знания и занятия должны быть направлены к этой цели. Н. Н. Глубоковский критиковал и систему «жесткой» специализации Устава 1869 г., ведущую к фрагментарности знаний и узости научного видения, и отсутствие специализации Устава 1884 г., ведущее к многопредметности и недостаточной глубине специально-богословских знаний и методов. Он предлагал свою систему, отличную от обоих «крайних вариантов», и определил ей особое название – сосредоточение (см. 2.1). Второй причиной сравнительной малочисленности магистерских диссертаций Н. Н. Глубоковский считал неразумное определение тем для кандидатских и магистерских работ. Их глобальность не позволяет изучить и осмыслить проблему за год и даже за два, учебная задача этих опытов достигается лишь отчасти, богословская же наука практически ничего не получает. В русском школьном богословии, по мнению Н. Н. Глубо ковского, нет «ни научной постепенности, ни научного преемства», а потому и научное развитие совершается слабо, «не оставляя научного наследства и не создавая научного предания»[946]. При этом Глубоковский имел в виду как постепенность и преемство в работах одного исследователя, так и преемство работ разных авторов в том или ином вопросе или научном направлении. Профессор должен таким образом выделять из одной крупной научной проблемы конкретные темы для самостоятельных исследований своих учеников и младших коллег, чтобы их совокупность составляла решение общей проблемы.

Н. Н. Глубоковский касался и больной темы духовных академий – сочинений на небогословские темы. Но он предлагал нетрадиционное решение этой проблемы: так как важность светских наук для богословского образования признавалась всеми Уставами[947], необходимы и специальные исследования по этим наукам в богословском смысле[948].

Советы при рассмотрении диссертаций неоднократно указывали на то, о чем говорил в 1896 г. Н. Н. Глубоковский: необходимость не брать для магистерских диссертаций чересчур «широкие» темы, а конкретизировать их по хронологическому, тематическому, личностному или источниковому принципу. Такая конкретизация тем проводилась авторами диссертаций, приводилась в виде советов рецензентов. Это имело положительное значение: легче было выделить главную проблему, поставить цель и задачи, работа приобретала глубину, тема могла быть раскрыта более полно. Однако жесткое ограничение исследовательского внимания выделенным вопросом имело и минусы. Так, например, магистерская диссертация кандидата МДА (1897) и преподавателя Холмской ДС М. П. Кобрина была посвящена изучению «дня очищения» в Ветхом Завете[949]. Тема была конкретная, имела важное значение для Ветхого Завета, по ней отсутствовали специальные исследования не только в русской, но и в западной богословской литературе. Автор еще более ограничивал свою задачу, ориентируясь лишь на библейско-археологическое изучение, то есть «как и когда праздновался день очищения, как совершались различные его церемонии, откуда получил он свое начало и какое имел значение для еврейского народа». При этом он сознательно отстранялся от «догматической стороны очищения», от изучения вопроса о возможности очищения от грехов в Ветхом Завете и пр.[950] Рецензент – и. д. доцента П. В. Тихомиров – отметил у диссертанта «хорошую способность к критике», «начитанность в литературе и пособиях своего вопроса», самостоятельную работу с источниками. Однако он заметил и «узость научного кругозора автора»: за пределами своего вопроса он мало чем интересуется, не пытается поставить свой вопрос в связь с более широкими проблемами библейской науки и богословской мысли. Диссертант слаб в способности обобщения: анализ не завершается синтезом, полученные сведения так и остаются набором разных сведений. Автор не умеет делать выводы: когда надо получить плод какого-нибудь рассуждения или обозрения, автор лишь повторяет в более кратких словах сказанное раньше[951].

У некоторых выпускников академий выстраивалось преемство магистерской и кандидатской диссертаций: тема магистерской работы либо совпадала с темой кандидатской работы, либо была ее модификацией. Например, выпускник (кандидат-магистрант) МДА 1895 г. Дмитрий Брянцев писал кандидатское сочинение на тему, предложенную И. Н. Корсунским: «Царствование императора Алексея I Комнина в церковно-историческом отношении», и в третьей-четвертой главах излагалось дело Иоанна Итала. В качестве магистерской диссертации он через 10 лет по окончании академии, будучи преподавателем Рижской ДС, избрал тему: «Иоанн Итал и его философско-богословские воззрения, осужденные Византийской Церковью»[952].

Выпускник МДА 1896 г. Николай Чистосердов в 1900 г. просил Совет разрешения переработать кандидатскую работу «Сведения о церковных писателях у историка Сократа» в магистерскую диссертацию, изменив тему. Теперь тема звучала: «Церковная история Сократа как источник Патрологии», так как автор собирался поставить перед собой более сложную задачу – разбора всех патрологических сведений, содержащихся в истории Сократа[953].

Идеальным же вариантом была еще более длинная цепь преемства научных работ: одно из семестровых сочинений, по которым студент определяет свою научную склонность и интерес к определенной теме; затем выпускная кандидатская работа, в процессе написания которой автор изучает историографию проблемы, основные источники, проблематику темы; магистерская диссертация, развивающая или углубляющая кандидатское исследование; наконец, докторская работа, представляющая зрелый научный труд, базирующаяся на хорошем фундаменте и представляющая серьезный вклад в богословскую науку. Примером может служить такое преемство работ профессора МДА М. М. Тареева. Под руководством профессора МДА по кафедре Священного Писания Нового Завета М. Д. Муретова он писал семестровое сочинение «Искушение Господа в пустыне», затем – кандидатское сочинение «Искушение Господа от Диавола в пустыне в связи со всею земною жизнью Христа как единым искупительным подвигом Богочеловека»[954]. Продолжением была магистерская диссертация с непростой судьбой, в окончательном варианте названная «Искушение Господа нашего Иисуса Христа», и докторская в виде двух сочинений: «Уничижение Господа нашего Иисуса Христа. Филип. 2:5–11. Экзегетическое и историко-критическое исследование» и «Философия евангельской истории. Жизнь Иисуса Христа – слава Божия. Pendant к исследованию «Уничижение Господа нашего Иисуса Христа»[955].

5 июня 1895 г. Святейший Синод указал Советам духовных академий, что дозволять выпускникам перерабатывать их кандидатские диссертации для соискания магистерской степени следует «с большой осторожностью», то есть только после обсуждения этого вопроса на Совете и каждый раз особого разрешения правящего архиерея[956]. Совет обычно давал такое разрешение, особенно если кандидатское сочинение было отмечено высшим баллом («5»), и ходатайствовал перед епархиальным архиереем об утверждении темы. В отдельных случаях разрешали перерабатывать и сочинения, оцененные на 4½ и даже 4+. Если такого разрешения не было испрошено, а выпускники все же дорабатывали кандидатское сочинение и подавали на соискание магистерской степени, Совет представлял дело «на благоусмотрение и утверждение» архиерея и только после этого давал ему ход. Так, например, поступил Совет МДА в 1899 г., при подаче сочинений на соискание степени магистра богословия выпускниками МДА 1894 г. священником Димитрием Садовским и 1890 г. Матвеем Азбукиным[957].

Для диссертаций последних десятилетий XIX в., особенно магистерских, характерны попытки точного определения жанра исследования. Иногда это обозначалось в самом названии, иногда заявлялось во введении к диссертации: «библейско-исторический апологетический очерк»; «библиографически-литературный очерк», «историко-экзегетическое исследование», «церковно-исторический очерк», «этико-богословское исследование», «историко-догматический очерк», «опыт догматико-экзегетического исследования», «библейско-археологическое исследование», «экзегетическое исследование», «опыт апологетически-эстетического исследования». Однако содержание не всегда соответствовало заявленному жанру, а предметная ориентация самими авторами понималась не всегда верно. Рецензенты иногда отмечали это в своих отзывах, но единой точки зрения не было и у представителей одной корпорации. Так, например, разошлись мнения рецензентов в отзывах на магистерскую диссертацию преподавателя Вифанской ДС Д. И. Введенского «Учение Ветхого Завета о грехе», представленную в 1900 г. в Совет МДА. Диссертация заявлялась как «опыт систематического экзегеза». Первым рецензентом – экстраординарным профессором по кафедре Священного Писания Ветхого Завета В. Н. Мышцыным – отмечалась «правильная постановка вопроса и вполне научный метод исследования». Но он считал, что ветхозаветный библейский материал по теме необходимо привести в систему, с одной стороны, от догматических и философских умозрений, с другой стороны, не навязывая ветхозаветному представлению понятий новозаветных и церковных[958]. Другой рецензент – ординарный профессор по кафедре Священного Писания Нового Завета М. Д. Муретов – считал, что преднамеренное отстранение автора от Нового Завета и древнехристианской литературы «искусственно, а частию и едва ли законно». Ветхий Завет не ставит задачей «раскрытие учения о грехе» – оно дается как раз в Новом Завете, а с догматической стороны осмысляется в первые века бытия Церкви. Вопросы христианского богословия могут быть плодотворно исследуемы по отношению к Ветхому Завету только в неразрывной и всесторонней связи как с новозаветным учением, так и вообще с историей догмата в древнехристианской Церкви. С другой стороны, автор, заявляя себя экзегетом, относится к Ветхому Завету как к единому источнику, практически не соотнося тот или иной тезис со священной книгой, откуда он взят, с писателем, временем и местом ее написания, не занимается сравнительным анализом ответов, полученных из разных священных книг. То есть подход у него не библейско-экзегетический, а библейско-догматический[959].

Но если жанр работы, представляемой на ученую степень, выходил за пределы традиционных, это нередко вызывало сомнение. Так, в декабре 1908 г. в Совет МДА поступило прошение и. д. доцента по кафедре истории философии П. А. Флоренского. Он планировал представить в качестве магистерской диссертации перевод на русский язык богословско-философских творений неоплатоника Ямвлиха, снабженный подстрочными примечаниями, комментариями, вступительной статьей, рядом экзегетических и историко-философских экскурсов, а также приложением параллельных мест из других мыслителей той же школы. За образец П. А. Флоренский собирался взять перевод Плотиновых «Эннеад», выполненный Л. Буйе. П. А. Флоренский приводил ряд аргументов, согласно которым, по его мнению, подобные работы были не только полезны, но и необходимы для отечественного богословия. Совет поддержал прошение П. А. Флоренского, но он все же представил в 1914 г. на соискание магистерской степени другое исследование, более традиционное по форме, – о православной Теодицее[960].

С развитием научных исследований расширялась и палитра их тематики. Выделение новых направлений в богословских исследованиях или специфика конкретных тем определялись обычно тремя причинами: 1) введением в научный оборот новых комплексов источников; 2) внешним влиянием – западного богословия или небогословских наук; 3) актуальными проблемами, которые вставали перед богословской наукой.

Так, например, ряд новых тем определился в связи с систематизацией и описанием архивных комплексов, переданных в духовные академии или хранящихся в церковных древлехранилищах. Примером может служить работа корпорации КазДА с Соловецкой библиотекой и корпорации СПбДА с Новгородской Софийской библиотекой и библиотекой Кирилло-Белозерского монастыря. Изучение этих источников повлияло на развитие истории Русской Церкви, литургики, канонического права, славистики, церковной археологии. Достаточно назвать докторскую диссертацию профессора СПбДА Н. К. Никольского по истории Кирилло-Белозерского монастыря в XIV–XVII вв., а также включение в докторскую диссертацию профессора МДА А. П. Голубцова в качестве одной из составляющих работы по исследованию чиновника Новгородского Софийского собора[961]. На материалах этих библиотек писалось также немало магистерских и кандидатских диссертаций выпускниками СПбДА[962].

Существенно расширила диапазон русских богословских исследований возможность научных командировок за границу, работы с фондами библиотек и архивов Палестины, Афона, Патмоса, Афин и других восточных регионов, с одной стороны, западных музеев и хранилищ – с другой. О командировках преподавателей и профессорских стипендиатов духовных академий как средстве развития богословской науки говорилось выше (см. 2.2, 2.3). Однако следует обратить внимание на то, какое влияние оказывали эти командировки на изменение тематики диссертаций. Вот лишь несколько примеров. Девять раз совершал в 1886–1903 гг. экспедиции по поиску и описанию древних литургических рукописей в библиотеках и хранилищах Православного Востока профессор церковной археологии и литургики КДА А. А. Дмитриевский. Он исследовал литургические памятники архивов и библиотек Афона, Иерусалима, Синая, Афин, Фессалоник, Смирны, Патмоса, Халки, Трапезунда, библиотек Италии, Франции, Германии. Исследованные им рукописи евхологиев, типиков, орологиев исчислялись сотнями. Плодами его поездок стало уникальное научно-аналитическое описание огромного количества рукописей и методологическая система, разработанная для исследования рукописей. И хотя описание архивных рукописей было уже не новым делом для русского богословия, впервые научное описание само по себе стало рассматриваться как диссертационный жанр. Докторская диссертация А. А. Дмитриевского и другие его труды задали формы и принципы построения исследований двух типов – «историко-археологическое исследование» и «научное описание рукописей», – а также позволили определить научные требования к таким работам[963]. Традиция была закреплена диссертациями непосредственных учеников и преемников А. А. Дмитриевского[964].

Неоднократно ездил на православный Восток – и в командировки, и по собственному почину – профессор СПбДА И. И. Соколов. В результате своих поисков он убедился в необходимости заняться исследованием источников позднего периода Византийской империи (XI–XIV вв.), призывал учредить в академиях специальные кафедры – истории православной Греко-Восточной Церкви от разделения Церквей до настоящего времени[965]. Его вкладом в научно-аттестационный банк стали магистерская и докторская диссертации и многочисленные работы его учеников[966].

В эти же страны преподаватели академий ездили для изучения не только древних христианских святынь и памятников, но и ислама. В 1897 и 1909–1910 гг. КазДА отправляла на Ближний Восток практиканта арабского языка и выходца из Сирии П. К. Жузе. Эти командировки имели вполне реальные ученые плоды, в том числе магистерскую диссертацию по вероучению и истории мутазилитов[967].

Влияние западной науки было очень значимо на всем пути развития русской богословской науки. Исследования во многих ее областях были связаны с теми или иными идеями западного богословия – иногда в положительном отношении, иногда – в полемике с ними. Этот процесс стимулировал выработку самостоятельных православных взглядов и идей. Однако в данном случае речь идет о влиянии, расширяющем палитру богословских исследований, то есть жанры и тематику. Так, под влиянием западного богословия в конце XIX в. постепенно выделилось «восточно-филологическое» направление. Примером может служить кандидатская диссертация выпускника МДА 1900 г. Семена Бондаря «Арабский перевод книги пророка Амоса»[968]. В отзыве на это сочинение и. д. доцента по кафедре еврейского языка и библейской археологии М. В. Никольский[969] отмечал, что сочинение представляет собой «совершенно необычное в нашей богословской науке явление»: изучение текста на арабском языке, причем того, который не исследован в западной науке. Автор самостоятельно освоил арабский язык, основательно изучил сирийский, значительно углубил общие знания в еврейском – это сделало возможным изучать тексты на этих языках и заниматься сравнительным анализом списков с учетом синтаксических особенностей каждого языка, специфических оборотов. Однако рецензент отмечал и то, что недостатки работы, обличавшие в авторе самоучку, ставят вопрос о необходимости введения в духовных академиях систематических курсов по восточным языкам, причем базирующихся на хорошей филологической базе. Иначе широкий круг тем, перспективных именно для богословских исследований, будет закрыт для профессиональных богословов и обречен на чисто филологическое изучение[970].

Но, разумеется, наиболее действенным стимулом для расшерпния тематики богословских исследований и появления новых направлений были актуальные проблемы, встававшие в церковной жизни. В большей или меньшей степени все области богословия развивались таким путем и представляли плоды развития в виде диссертаций разного уровня – кандидаского, магистерского, докторского. Однако были события, проблемы, вопросы, которые оказывали особенно заметное влияние на появление новой тематики в диссертациях. Такое значение имел для духовных академий многоэтапный перевод Священного Писания на русский язык, особенно его последний период (1858–1876), завершившийся изданием синодального перевода. Разумеется, большее внимание привлекали книги Ветхого Завета. Это было связано, с одной стороны, с обсуждением исходных текстов перевода и трудами по рзъяснению сложных мест Писания. С другой стороны, новая датировка и трактовка ветхозаветных книг, которые предлагала западная наука, ставили вопросы перед развивающейся русской библеистикой. Результатом стали девять магистерских диссертаций в жанре «экзегетико-критических» или «библейско-археологических» исследований, представленных выпускниками всех четырех академий в течение десяти лет (1874–1884) и посвященных отдельным книгам Ветхого Завета или изучению конкретных вопросов ветхозаветной истории[971]. Разумеется, и книги Нового Завет не оставилсь без внимания, причем особое внимание было обращено на вопросы их происхождения, подлинности, авторства[972].

Еще одной богословской областью, которая бурно развивалась в ответ на церковно-практические вопросы, было каноническое право. И это тоже расширяло тематику работ, представляемых на научно-богословскую аттестацию. Болезненной темой синодального периода была тема церковной власти, ее отношениях с государственной властью. Попытки осмыслить этот вопрос, найти ответы на него в православной традиции, историческом опыте Церкви имели выражение, в частности, в ряде диссертаций, представленных на докторские и магистерские богословские степени[973]. Отразились на тематике диссертаций и конкретные события церковной жизни: подготовка реформы церковного суда в 1860‑х гг.[974]; подготовка Поместного Собора в 1905–1917 гг.[975]; дискуссии о возможности второго брака для духовенства[976].

Наконец, яркие примеры расширения диссертационной тематике под влиянием событий церковной жизни представляет изучение старообрядческого раскола, секстантства и западных исповеданий. Так, одна из самых болезненных проблем Русской Церкви и Российского государства – старообрядческий раскол – изучался, начиная с 1820‑х гг. Однако с течением времени стало ясно, что необходимо более глубокое понимание исторических корней раскола, его генезиса, источников, богословской специфики, с одной стороны, нюансов отношений разных старообрядческих толков с Русской Православной Церковью и Российским государством – с другой. Поэтому после 1869 г. палитра исследований по расколу существенно расширилась, появился ряд докторских и магистерских исследований[977]. Конкретные вопросы предлагались в качестве тем для кандидатских диссертаций выпускников[978]. При этом ряд диссертаций был посвящен систематизации и осмыслению уже накопленных богословских исследований по расколу, идей и систем в этой области[979]. В них была представлена определенная рефлексия русс кого богословия по данной теме, хотя авторы были лишь выпускниками академий и труды их были далеки от совершества. Умение выявить, систематизировать и критически оценить исследования в определенной области науки чрезвычайно важно для начинающиего ученого – это понимали многие преподаватели академий, и этим было обусловлено включение подобных тем в предлагаемые студентам списки. Особый интерес такие работы и отзывы на них представляют для изучения научной аттестации, ибо позволяют одновременно увидеть три научных «слоя»: проведенные за определенный период времени богословские исследования, изучение их молодым ученым следующего поколения и, наконец, оценку этого изучения более опытным и знающим коллегой-преподавателем[980].

Диалог Русской Православной Церкви со старокатолическим движением, начавшийся в начале 1870‑х гг., поставил перед необходимостью проводить дополнительные исследования в области конфессиональных различий. В Санкт-Петербурге был учрежден особый отдел Общества любителей духовного просвещения для обсуждения богословских проблем, встающих в контексте этого диалога, и некоторые преподаватели СПбДА были включены в состав этого отдела. Одним из следствий этих обсуждений стало привлечение к исследованиям студентов и выпускников академии: в 1870‑е гг. в ней было защищено несколько магистерских диссертаций по вопросу об исхождении Святого Духа в догмате о Пресвятой Троице[981]. Диалог с Англиканской Церковью, который с разной степенью активности продолжался на протяжении второй половины XIX– начала XX в., вызвал целый спектр разных исследований. Следует обратить особое внимание на две докторских диссертации: профессора МДА В. А. Соколова и профессора КДА А. И. Булгакова о законности и действительности англиканской иерархии[982]. Эти исследования были проведены в связи изданием папой Львом XIII буллы о недействительности англиканских рукоположений[983]. На выпад быстро отреагировали сами англиканские иерархи, обратившись за богословской помощью к Православным Церквам, и Русская Церковь должны была испольнить экспертную роль. Привлекались к этим исследованиям и студенты: ряд кандидатских диссертаций был написан по конкретным вопросам, связанным с проблемами старокатолицизма и англиканства[984]. И в этой области следует обратить внимание на диссертации-«рефлексии», перед авторами которых была поставлена задача выявления вклада русского богословия в изучение вопроса и, напротив, влияния изучаемой проблемы на развитие русской богословской науки[985].

Иногда, правда, случалось наоборот: упорные исследования в той или иной области, отражением которых являлись представляемые на аттестацию диссертации, влекли за собой общецерковные научно-богословские или издательские проекты. Примером может служить подготовка критического издания славянского перевода Библии. Тексты славянских переводов Священного Писания всегда привлекали внимание русских библеистов и славистов[986]. По инициативе специалистов, прежде всего, профессора ПгДА И. Е. Евсеева, в 1915 г. при столичной академии была учреждена Комиссия по научному изданию славянской Библии[987].

Требования к диссертациям

Как уже указывалось, ни «Начертание правил», ни Устав 1814 г. ничего не говорили о каких-либо требованиях к выпускному сочинению. Кандидатские и магистерские сочинения были очень разные как по широте тематики, так и по степени использования первоисточников, научному уровню, степени обработки, объему. Хотя общая тенденция – постепенный переход от рассуждений к более конкретным исследованиям, введение в работу новой научной литературы, понятие «источника» – в той или иной мере определяли отношение к выпускным сочинениям студентов и преподавателей. Но диапазон этого отношения, а, следовательно, и уровня выпускных сочинений, был очень велик.

Уже в конце 1820‑х гг. выпускниками академий готовились иногда сочинения, вызывавшие удивления у признанных научных авторитетов тех лет. Так, например, митрополит Киевский Евгений (Болхови тинов), рассматривая магистерское сочинение выпускника КДА 1827 г. Ф. С. Шимкевича «О просвещении древних евреев, или об их успехах в изящных искусствах и науках», был поражен необыкновенной начитанностью автора, его историческими и словесными познаниями, умению выявлять и истинные научные причины тех или иных исторических явлений[988]. Было опубликовано и признано полезным и с научно-богословской, и с церковно-практической точек зрения выпускное сочинение магистра той же академии 1831 г. выпуска Ореста Новицкого «О духоборцах»[989]. Магистерская диссертация иеромонаха Макария (Булгакова) 1841 г. выпуска КДА составила событие в русской исторической литературе тех лет и стала основанием для назначения его первым преподавателем вновь учрежденной кафедры церковной и гражданской русской истории[990]. Выпускное сочинение его однокурсника иеромонаха Михаила (Монастырева) по Посланию святого апостола Павла к Колоссянам даже изменило его положение в разрядном списке: по списку, составленному Конференцией КДА, он стоял третьим, а митрополит Московский Филарет (Дроздов), читавший от Синода его диссертацию, отозвался с высокой похвалой об этой работе и «указал автору первое место»[991]. Василий Нечаев, окончивший в 1848 г. МДА, представил магистерское сочинение «Святой Дмитрий, митрополит Ростовский», написанное на тему, предложенную профессором А. В. Горским. Сочинение строилось на анализе трудов святителя, изучении исторических документов, исследовании традиции, положенной святителем в русской церковной литературе[992]. Магистр СПбДА 1855 г. Михаил Коялович опубликовал свою диссертацию «Литовская церковная уния» через несколько лет после окончания курса, и она стала столь заметным явлением в церковно-исторической науке, что молодой бакалавр был признан ведущим специалистом в проблемах западнорусской церковной истории[993]. Выпускник МДА 1856 г. иеромонах Хрисанф (Ретивцев) на примере пастырей Церкви IV в. попытался изучить вопрос, особенно актуальный для второй половины 1850‑х гг.: деятельность духовенства по от ношению к общественной жизни[994]. Выпускник той же академии 1860 г. Парфений Репловский представил магистерское сочинение «Иосиф Флавий», вызвавшее интерес не только изложением взглядов самого древнего историка, но и попыткой критической оценки этих взглядов[995]. Окончивший в 1865 г. СПбДА Павел Николаевский после публикации своего магистерского сочинения на тему «Русская проповедь в XV и XVI веках» получил репутацию самостоятельного серьезного исследователя. Разумеется, все эти оценки выпускных работ студентов духовных академий давались с точки зрения современной им науки, поэтому называть их научными исследованиями следует с учетом научного контекста тех лет, уровня развития богословия и науки в целом, самого понятия «исследование». Однако то, что некоторые выпускные сочинения становились серьезным вкладом даже в современную им науку, отчасти свидетельствовало о возможности выпускников заниматься наукой даже в сложных духовно-учебных условиях и открывало перспективы роста в этом направлении. Однако это были отдельные работы, не являющиеся показателем общего научного уровня выпускников, и глобальных проблем, связанных с научной работой в академиях и аттестацией ее результатов, не решали. По-прежнему многие работы, даже увенчанные учеными богословскими степенями, представляли собой то «рассуждения» в духе старинной диалектики, то компиляции трудов иностранных авторов, оправдывавшиеся недоступностью первоисточников.

Повышение уровня работ имело и еще одно следствие, печальное для самого учебного процесса: затягивание выпускниками срока подачи сочинений. Если в 1840–50‑х гг. неподача выпускного сочинения в назначенный срок была редким событием, то в 1860–х гг. это стало столь распространенным явлением, что и корпорации академий, и Святейший Синод пытались вырабатывать специальные меры по изменению этой ситуации.

После 1869 г. кандидатское сочинение приобрело значение «пробы пера», которая позволяла самому студенту проверить свою способность к научной работе, умение работать и представлять полученные результаты в адекватной форме. Неудовлетворительная оценка за кандидатское сочинение закрывала путь на 4‑й курс, но неудовлетворительные оценки были редки, и на 4‑й курс переводили подавляющее большинство. Поэтому ориентировались преимущественно не на оценку, а на рецен зию. Хотя к выпускному сочинению 3‑го курса не могло еще предъявляться полноценных научных требований, вскоре преподаватели стали находить в нем особый смысл. Проверяя кандидатское сочинение, преподаватели могли заметить способных и трудолюбивых студентов, рекомендовать им продолжить работу над магистерской диссертацией. Появлялась возможность более тесного и целенаправленного научного руководства[996]. Ректор СПбДА протоиерей Иоанн Янышев, возлагая на эти сочинения большие надежды, старался побудить преподавателей внимательно проверять эти работы и писать обстоятельные рецензии. Эти рецензии должны были восполнить все недостатки научного руководства и помочь студентам на магистерском этапе[997].

Ко всем диссертациям на две высшие степени – магистерскую и докторскую – после 1869 г. предъявлялись полноценные научные требования. Хотя, разумеется, бывали исключения (см. 3.3 и 3.5).

Никаких требований к объему диссертаций официально не предъявлялось. Некоторыми представителями духовно-академических корпораций выдвигались предложения по установлению примерных норм для объема печатных магистерских и докторских диссертаций. Так, например, в 1905 г. профессор МДА М. Д. Муретов в своем проекте нового Устава полагал: объем магистерской диссертации – около 10 печатных листов, докторской – не менее 10–15 печатных листов[998]. Но это предложение было никак не учтено и даже не обсуждалось. Работы были чаще всего довольно объемными. Разумеется, кандидатские – рукописные – работы трудно сравнивать по объему, все зависит от почерка, формата. Тем не менее в 1870–1910‑х гг. самые скромные по объему работы составляли от 100 до 200 страниц рукописного текста. Некоторые работы были колоссальны по объему: например, кандидатское сочинение выпускника МДА 1891 г. Ивана Богданова на тему «Взгляд первых расколоучителей на Церковь Греко-Российскую» составляло три книги большого формата общим объемом 1492 страницы, писанных мелким почерком[999]. Магистерские и докторские диссертации, представляемые в виде печатных монографий, также были различны по объему: от 150 страниц печатного текста до двух-трехтомных исследований общим объемом до 1000 страниц.

Разумеется, интерес представляют содержательные требования к диссертационным работам. Устав 1814 г. содержал только указания, какое сочинение может претендовать на докторскую степень: 1) разрешение одной из задач, предложенных конференцией; 2) открытие новых способов улучшить одну из наук, относящихся к духовной учености; 3) сочинение на самостоятельно выбранную автором тему, но которое может иметь особое влияние на пользу Церкви[1000]. Но на практике докторская степень не всегда присуждалась за конкретное сочинение, система же «представления» авторского богословского труда на докторскую степень вообще не сложилась.

Позднейшие Уставы, несмотря на все более серьезное отношение к системе научной аттестации, повышении уровня исследований и требований к ним, официально содержательных требований к диссертационным работам не сформулировали.

Но, выделяя те замечания, которые содержались в соответствующих указах Святейшего Синода, и те указания, пожелания, которые рецензенты делали в своих отзывах, можно реконструировать определенную систему требований к этим работам и проиллюстрировать ее на конкретных примерах. Требования, предъявляемые к диссертациям, можно разделить на: 1) предъявляемые к тематике работ; 2) к самостоятельности исследования; 3) к научной значимости обработки материалов, источников, полученных результатов; 4) к полноте изучения заявленной проблемы; 5) к адекватности научных выводов; 6) к изложению проведенного исследования в виде диссертационного сочинения и его литературной обработке.

Научное руководство и его значение для подготовки диссертации

Одним из сложных, а порой и болезненных моментов во всей научной деятельности академий было отсутствие полноценной и стабильной действующей системы научного руководства. В условиях Устава 1814 г. выпускное сочинение, как и все текущие сочинения, писали не «под руководством того или иного преподавателя», а «тому или иному преподавателю». Это не означало, что студенты были предоставлены в процессе работы сами себе, но степень участия преподавателя, давшего тему диссертации, в этом процессе, определялась лишь личным рвением преподавателя и его пониманием своих обязанностей. Мог даваться начальный список источников и литературы, некоторые указания, направление изучения темы, иногда в процессе написания.

Хотя научное руководство не было обязательным элементом подготовки магистерских диссертаций, Советы академий никогда не отказывали в помощи своим выпускникам, желавшим дорабатывать кандидатское сочинение и нуждавшимся в каких-то дополнительных знаниях. Так, например, некоторые выпускники, осознавая недостаточность полученных знаний по небогословским наукам и желая их пополнить на соответствующих факультетах университетов, просили ходатайства Совета. Совет, как правило, не отказывал.

Внимательные и заботливые преподаватели сознавали себя настоящими научными руководителями и не оставляли своих студентов и по окончании академии, не только давая научные советы, но и принимая участие в устройстве судьбы. В частности, предлагали их кандидатуры на вакантные кафедры в академии. Так, например, профессор МДА по кафедре церковного права А. Ф. Лавров-Платонов (будущий архиепископ Литовский и Виленский) в 1875 г. предложил на освободившуюся кафедру пастырского богословия, гомилетики и истории проповедничества «своего» кандидата и магистранта выпускника академии 1874 г. Василия Кипарисова, хотя и писавшего работы по церковному праву[1001]. Профессор МДА по кафедре патристики И. В. Попов настойчиво хотел ввести в корпорацию академии выпускника LVI курса МДА (1901) и профессорского стипендиата 1901/02 уч. г. Александра Мишина, писавшего у него кандидатское сочинение. Зимой 1901/02 г., находясь в Берлине с научными целями, И. В. Попов рекомендовал Мишина в качестве кандидата на замещение кафедры русского и церковно-славянского языка и истории русской литературы. Затем, в 1904 г., И. В. Попов рекомендовал его же на вакантную кафедру гомилетики[1002].

Профессор СПбДА Н. Н. Глубоковский переписывался со многими выпускниками, которым он давал темы кандидатских и магистерских диссертаций. Он помогал им советами, сообщал о новостях богослов ской науки, академической жизни. Иногда эта переписка становилась настоящим научным руководством новых работ выпускников. Так, например, он руководил написанием магистерской диссертации выпускника СПбДА 1896 г. и преподавателя Полтавской ДС Н. И. Сагарды. Магистерская диссертация писалась на основе кандидатской, по Первому посланию святого апостола и евангелиста Иоанна Богослова. Н. И. Сагарда и Н. Н. Глубоковский, рецензировавший кандидатскую работу, имели свои мнения о перспективах дальнейшего развития темы, и переписка отражает творческий процесс помощи опытного ученого молодому коллеге[1003].

Были примеры научного руководства, воплощавшие самые высокие представления и об отношении учителя и ученика, и о духовной школе, где традиция неизбежно должна передаваться в личностном общении. Эти отношения не могли регламентироваться положениями Уставов, хотя последние и могли облегчать или усложнять первые. Каждая академия имела такие примеры и дорожила этими традициями. Вот лишь некоторые примеры, не претендующие на исчерпывающий перечень. СПбДА, опираясь на традиции руководства, заложенные святителем Филаретом (Дроздовым) и архимандритом Григорием (Постниковым), имела в дальнейшем протоиерея Иоанна Янышева, И. Е. Троицкого, В. В. Болотова, Н. В. Покровского, Н. Н. Глубоковского, И. И. Соколова. МДА, заложив основу научного преемства первыми столпами – протоиереем Феодором Голубинским и его сподвижниками, продолжила и развила ее возрастившими плеяды учеников протоиереем Александром Горским, В. Д. Кудрявцевым, А. П. Лебедевым, Е. Е. Голубинским, И. Д. Мансветовым, М. Д. Муретовым. КДА, ориентируясь на лучшие образцы жертвенного воспитания учеников, представленные епископом Иннокентием (Борисовым) и протоиереем Иоанном Скворцовым, продолжила ее Н. И. Петровым, В. Ф. Певницким, И. И. Малышевским. Корпорация КазДА, несмотря на свою начальную зависимость от других академий, к моменту проведения реформы 1869 г. уже выработала понятие о помощи начинающим ученым. И хотя здесь, как и в других академиях, очень долго не было четко действующей системы научного руководства, образцы были: примером могут служить профессора П. В. Знаменский, Н. И. Ильминский, Г. С. Саблуков, И. Я. Порфирь ев, И. С. Бердников, позднее – Н. И. Ивановский, С. А. Терновский, В. И. Несмелов, П. А. Юнгеров, И. М. Покровский.

Не всегда научное руководство было непосредственным, то есть осуществлялось тем преподавателем, который предлагал тему для диссертации. Корпорация духовной академии была непростым, но достаточно целостным организмом, поэтому не только научные традиции, принципы, методы, но и конкретные советы по написаию диссертаций давались нередко членами корпорации, имевшими особый статус или «харизму» руководителя. Примерами первого могут служить ректоры академий, включавшие в понимание своих задач и задачу «всеобщего руководителя» для студентов и молодых преподавателей академии, в том числе и в их первых научных работах. В СПбДА так понимал свою роль ректор академии протоиерей Иоанн Янышев (1866–1883)[1004]; в МДА – ректор академии протоиерей Александр Горский (1862–1875), «папаша», к которому обращалась за советами многие диссертанты академии[1005]; в КДА – ректор академии архимандрит (с 1885 г. епископ) Сильвестр (Малеванский) (1883–1898)[1006]; в КазДА – ректоры прото иерей Александр Владимирский (1871–1905) и архимандрит (с 1897 г. епископ) Антоний (Храповицкий) (1895–1900)[1007].

Добрым примером второго варианта – научного руководства, обусловленного корпорационной ответственностью, – был профессор СПбДА В. В. Болотов. Его личные контакты с молодыми коллегами, зафиксированные в воспоминаниях, а также его письма начинающим богословам являются замечательным памятником строгого, но бережного отношения к формирующемуся ученому. Советы, содержащиеся в этих письмах, составляют тот набор требований, которые можно назвать принципами истинной науки и которые непременно должны учитываться при аттестации ее достижений. Так, В. В. Болотов советовал всем начинающим ученым быть предусмотрительными в выборе области научных занятий: путем самоанализа, учитывая интересы и успехи, проявившиеся за годы учебы, определять ту область, в которой он может быть наиболее полезен богословской науке. Очень строго В. В. Болотов подходил к выбору темы исследования: с его точки зрения, нельзя писать ничего, что не делало бы вклада в науку. Он видел только один путь получения научного знания: опираться на источники, а не чужие мнения – их только учитывать. В процессе работы необходимо овладеть всеми знаниями и умениями, которые требуются в проводимом исследовании (языки, смежные и даже далекие от богословия науки). Немаловажным В. В. Болотов считал и умение представлять исследование в виде диссертации на ученую степень: при этом необходимо сочетать исчерпывающее изложение, не оставляющее никаких значимых вопросов, и аскетизм, не допускающий никаких лишних отступлений[1008]. Разумеется, во всей полноте эти требования могли относиться к работам уже состоявшихся ученых, поэтому советы В. В. Болотова давались «на вырост». В период же ученичества – дело руководителя не только определить тему для первой работы молодого ученого, но и указать перспективы дальнейшего научного роста. Профессор-руководитель должен задаться целью «вести» студента к высотам научного знания и мастерству научной работы, а для этого следует ставить промежуточные задачи, вопросы, на которые ведомый должен отвечать, корректировать опы ты студента, давать образцы в виде своих научных орудий[1009]. Кроме того, зрелый ученый должен уметь выделять из серьезной научной проблемы конкретные вопросы для исследований своих учеников, дабы несколько диссертаций вкупе давали более значимый научный результат.

Тем не менее, организация системы научного руководства представляла для академий немалую сложность и после 1869 г. В середине 1890‑х гг., при подготовке неосуществившейся реформы духовных академий, В. В. Болотов настаивал на том, что на 4‑м курсе, сверх обычных положенных лекций, надо назначить студентам особые занятия под руководством преподавателя – семинар научного руководителя. Выпускной курс должен давать свободу творческой работе, но под контролем и в тесном контакте с руководителем. Лишь постоянное научное руководство даст возможность излечить одну из главных бед академий – формализм, ведущий к безответственности профессоров и студентов, усилить научное влияние преподавательской корпорации на студенческую среду, выработать традицию[1010].

Завершение диссертации

Завершение магистерской диссертации даже у лучших выпускников академий иногда затягивалось надолго. Как было показано выше, не так заметно стимулировала этот процесс и специализация, введенная Уставом 1869 г., помогавшая выпускникам академии в профессиональной ориентации и задававшая общий научно-исследовательский пафос. Например, первый курс МДА, набранный после преобразования академии в 1870 г. (XXIX курс, 1874 г. выпуска) дошел до выпуска в количестве 29 человек. Несмотря на то что студенты были сильные, несколько человек были оставлены в самой академии, магистерские степени получили только четверо, причем через 7–13 лет после выпуска: В. А. Соколов – в 1881 г., И. Н. Корсунский – в 1882 г., М. А. Остроумов – в 1887 г.[1011] При этом уловить какую-то закономерность сложно: все эти выпускники были оставлены или вскоре после выпуска включены в корпорацию МДА, имели возможность пользоваться библиотекой и помощью наставников. Единственной причиной такого долгого срока написания работ может служить то, что это был первый курс, полностью проучившийся при новом Уставе, и при всем научном пафосе и желании не было еще опыта использования преимуществ этого Устава. Но бывали и более долгие по времени пути к магистерской степени, даже у лучших выпускников. Так, например, выпускник СПбДА 1874 г. и и. д. доцента академии А. И. Пономарев получил магистерскую степень через 12 лет после выпуска, в 1886 г.[1012], выпускник той же академии 1877 г. законоучитель Главного немецкого училища священник Александр Рождественский – также через 12 лет, в 1889 г.[1013] Выпускник КазДА 1874 г. архимандрит Николай (Адоратский) получил магистерскую степень через 14 лет после выпуска, в 1888 г., будучи уже ректором Ставропольской ДС[1014], выпускник той же академии 1876 г. преподаватель Курской ДС Н. В. Штернов – тоже через 14 лет, в 1890 г.[1015] Выпускник КДА 1892 г. и и. д. доцента академии П. П. Кудрявцев стал магистром богословия через 16 лет после выпуска, в 1908 г.[1016] Выпускник МДА 1894 г. протоиерей Димитрий Садовский защитил магистерскую диссертацию со второй подачи через 19 лет после выпуска, в 1915 г.[1017]; первый магистрант той же академии 1892 г. выпуска Л. Ф. Свидерский, бывший в 1892/93 уч. г. профессорским стипендиатом и распределенный по его окончании преподавателем в Донскую ДС, защитил магистерскую диссертацию лишь в 1913 г., через 21 год после окончания академии[1018]; а выпускник МДА 1880 г. выпуска протоиерей Михаил Фивейский – с третьей подачи через 37 лет после выпуска, осенью 1917 г.[1019]

Еще сложнее уловить какую-то закономерность в представлении докторских диссертаций и их временной отдаленности от магистерской защиты. Единственное, что можно отметить: докторские диссертации представлялись в основном членами корпораций самих академий, хотя, конечно, было и немалое число выпускников, служащих в иных местах и пополнивших ряды докторов богословских наук. К чести упомянутого XXIX курса МДА следует отметить, что все четыре магистра богословия стали и докторами: В. А. Соколов – в 1898 г. (доктор богословия); И. Н. Корсунский – тоже в 1898 г. (доктор богословия); В. Ф. Кипарисов – в 1897 г. (доктор богословия); М. А. Остроумов – в 1894 г. (доктор канонического права)[1020]. Трое первых были к этому времени экстраординарными профессорами МДА, а М. А. Остроумов – профессором церковного права Императорского Харьковского университета. Интересно отметить, что последовательность получения докторских защит оказалась противоположная: получивший позже всех магистерскую степень М. А. Остроумов стал доктором раньше своих однокурсников, а получивший раньше всех магистерскую степень В. А. Соколов – последним из всех.

За 1895/96 и 1896/97 уч. гг. в степени доктора (богословия, церковной истории, церковного права) Святейшим Синодом было утверждено 5 выпускников академий, и лишь один из них не являлся действительным членом преподавательской корпорации духовной академии – экстра ординарный профессор Новороссийского университета А. И. Алмазов, да и тот недавно покинул КазДА. В 1897/98 уч. г. было утверждено 4 доктора (все – богословия), все 4 – по представлению Совета МДА, из них 3 – экстраординарных профессора МДА и 1 – Н. Н. Глубоковский – экстраординарный профессор СПбДА[1021].

Таким образом, срок завершения диссертаций, как и их уровень, зависели от целого ряда условий. Играли свою роль «начальные условия», то есть: удачный выбор темы, ее соответствие интересам и знаниям студента, конкретность и перспективность проблемы, обеспеченность ее источниками и литературой. Уровень и научная культура магистерской работы зависела в определенной степени от контакта с преподавателем, предложившим тему кандидатской работы, если она так или иначе продолжалась или развивалась в магистерской диссертации. Так как после окончания академии многие выпускники попадали на служение в провинциальные епархии, с плохими библиотеками, дальнейший ход работы определялся и степенью разработки темы в стенах академии: в кандидатском сочинении или непосредственно в магистерском, в годы стипендиатства. Но так как «запасти» источники и литературу можно было не всегда, завершение работы зависело от условий деятельности выпускника после академии: доступности необходимых для работы источников, наличия библиотеки, степени занятости. Разумеется, в лучших условиях были преподаватели академий. Наконец, весь процесс и уровень работы зависел, конечно, от личных способностей выпускника, его склонности к научной работе, творческого настроя и упорства.

3.3. Присуждение ученой степени

Подача диссертации и ее рецензирование

1814–1869 гг.

Если творческую основу научно-богословской аттестации, разумеется, составляли работы, подаваемые на соискание ученых степеней, то центром самой системы аттестации были органы, оценивающие эти диссертации и присуждавшие ученые степени: до 1869 г. – Конференции, после 1869 г. – Советы духовных академий.

Рассмотрим процесс присуждения младших ученых степеней – магистра академии и кандидата богословия – и звания действительного студента при действии Устава 1814 г. Как только выпускное сочинение приобрело статус особой значимой работы и повысились требования к ней, стал систематизироваться процесс ее оценки. Выпускные сочинения должны были подаваться заранее, чтобы до выпускных экзаменов их успели прочитать все назначенные рецензенты. Начиная с середины 1820‑х и до 1863 г. постепенно сложился процесс этого «чтения»: сначала выпускные сочинения проверяли академические бакалавры, в отдельных случаях – профессора, затем сочинения, предполагаемые на магистерскую степень, просматривали ректор и правящий архиерей. Желание не «уронить» честь академии побуждало ректора или архиерея академического города – он же являлся председателем Конференции – внимательно относиться к магистерским сочинениям. Так как сочинения представлялись в Синод, пропускать слабое сочинение не хотелось. Считалось, что со степенью магистра должны кончать студенты, которые все четыре года учебы в академии стояли в списках в 1‑м разряде. Но они иногда подавали слабые курсовые сочинения. В таком случае нередко проверяющим бакалаврам давались указания «подправлять» сочинения потенциальных магистров. Иногда этим занимался сам ректор или даже правящий архиерей. Проверяющие бакалавры серьезно работали над исправлением таких сочинений, обсуждали этот процесс в своем круге, и это помогало так или иначе вырабатывать какие-то критерии[1022]. Хотя каких-либо конкретных научных требований к магистерским сочинениям не предъявляли (см. 3.2), но, разумеется, в этих обсуждениях устанавливались определенные для своего времени требования и к общему уровню работы, и к содержанию, и к корректности мыслей и выражений. После всех прочтений на заседании Конференции обсуждалось, соответствуют ли сочинения тех, кто уже «шел» на степень магистра, этой степени. Отмечались и те сочинения, которые никак не могли соответствовать даже степени кандидата богословия.

После окончания всех экзаменов, проверки и обсуждения выпускных сочинений составлялся последний вариант разрядного списка. Этот список просматривал и корректировал епархиальный архиерей, опираясь на свое впечатление от знаний выпускников, полученное на экзаменах и при просмотре выпускных сочинений. Так, например, митрополит Московский Филарет (Дроздов) всегда вносил в списки коррективы. Это же делали и другие архиереи – например, архиепископ Казанский Антоний (Амфитеатров). Но список обсуждался на окончательном заседании Конференции, поэтому члены корпорации могли высказать свое мнение и, несмотря на авторитет архиерея, отстоять свой вариант, составленный в процессе учебы и экзаменов.

После решения о присуждении степеней списки утвержденных в степени кандидата и списки рекомендованных к возведению в степень магистра с приложением самих магистерских сочинений посылались в КДУ, а после 1839 г. – в Синод[1023]. Длительная процедура утверждения в степенях магистров (см. 3.4) затягивалась самое меньшее на год, а иногда и более. Такое «условное магистерство» приводило к сложностям в чинопроизводстве выпускников, и в 1862 г. Святейший Синод предложил Конференциям академий представить мнения об устранении этого неудобства. Все Конференции видели выход в предоставлении им права не только присуждения, но и окончательного утверждения в степенях магистров, немедленно по окончании выпускных экзаменов. Для того чтобы Синод имел представление о «направлении образования» в духовных академиях, предлагалось посылать магистерские сочинения в Синод постфактум для осведомления. Но Святейший Синод скорректировал это предложение, и указом Синода от 21 мая 1863 г. порядок присуждения магистерских степеней был изменен, но не совсем так, как предлагали Конференции. Право утверждения оставалось за Синодом, но в Синод теперь должны были посылаться не сами магистерские диссертации, а лишь списки выпускников, которым Конференциями была присуждена степень магистра, и отзывы на эти выпускные сочинения-диссертации. Устанавливалась и новая система прочтения выпускных сочинений в самих академиях. Теперь сочинение читал и оценивал преподаватель, по предмету которого писалась работа, затем по очереди и независимо друг от друга – два члена Конференции. В отзывах последних кроме научных достоинств сочинения должно было отмечаться точное соответствие его православному вероучению, а если в этом есть сомнения, то точные указания, на чем сомнения основаны. На основании всех этих отзывов Конференцией присуждалась магистерская степень, а на утверждение в Синод посылались все три отзыва без сочинения. Таким образом, доверие к Конференциям как аттестующим органам повышалось: их научная компетентность не ставилась теперь под сомнение, а Синод лишь брал на себя ответственность, оценивая, насколько допустимы для присуждения ученой степени магистра православной духовной академии те «сомнительные» места, которые указаны в отзыве. Но так было в случае единогласного мнения Конференции о соответствии диссертации степени магистра, если же возникали разногласия, Синод брал на себя роль арбитра и уже обращался к самой диссертации. О таких случаях см. 3.4.

Однако троекратное прочтение одного экземпляра рукописного сочинения требовало продолжительного времени. Поэтому для получения желаемого результата – ускорения окончательного утверждения в магистерских степенях – либо надо было сделать срок подачи выпускных сочинений более ранним, либо читать и оценивать выпускные сочинения уже после выпускных экзаменов. Но при первом варианте сокращался срок написания выпускных работ, а сочинения и так к началу 1860‑х гг. писались трудно. Если же сократить срок проверки выпускных сочинений, то это чревато понижением к ним внимания и падением требований к аттестуемым диссертациям. При втором варианте приходилось выпускать студентов без степеней, а это означало и затягивание их распределения на духовно-учебные места – очередной учебный год семинарии должны были начинать без новых наставников. Неудобство предложенной Синодом системы отмечалось во всех академиях. Конференция МДА, поддержанная митрополитом Московским Филаретом (Дроздовым), представила директору ДУУ князю С. Н. Урусову свои предложения по ее коррекции. Выдвигалось три предложения: 1) распределять выпускников на духовно-учебные места, не дожидаясь присуждения ученых степеней, но поставив для Конференций ограничение: окончательное присуждение степеней должно отлагаться не далее четырех месяцев после выпускных экзаменов; 2) распределять на места только студентов, представивших выпускные сочинения, и на основании предварительного разрядного списка; 3) для максимального учета склонностей и способностей выпускников просить высшее начальство предварительно представлять в Конференции списки духовно-учебных вакансий[1024]. Святейший Синод, признав разумным это предложение, закрепил этот проект в виде правила с начала 1864/65 уч. г.

Однако сами студенты не позволяли Конференциям исполнять это правило во всей полноте: не справляясь с написанием выпускных сочинений, они стали затягивать подачу сочинений, а без поданного сочинения распределение на места было бессмысленным. С одной стороны, это затягивание было связано и с общим ослаблением дисциплины в академиях в конце 1850‑х – начале 1860‑х гг. – новизна эпохи возбуждала молодые умы, но влияла на них не всегда положительно: этот печальный факт с тревогой отмечался начальствующими и учащими[1025]. С другой стороны, необходимость неофициально увеличить срок, отпу щенный на написание диссертаций, был связан с более серьезным подходом к выпускным сочинениям, использованием при их написании не только чужих исследований, но и источников, в том числе рукописных. Так, бóльшая часть студентов из выпусков 1864 г. (МДА и КазДА), 1865 г. (СПбДА и КДА), 1866 г. (МДА и КазДА) подавали диссертации в Конференции в «растянутом» режиме (на протяжении трех лет, вплоть до 1869 г.), а из выпускников 1867 г. ни один не подал сочинение вовремя[1026]. Меры прещения, исходившие от Святейшего Синода и реализуемые по мере сил Конференцией (см. 3.4), – не имели успеха. Шла разработка новой реформы духовных академий, общая нестабильность не только не способствовала восстановлению порядка, но и вносила новые ноты перемен и значительного ослабления привычной ответственности. Увещания начальствующих и учащих в академиях имели очень ограниченный успех. Конференции находились в непростом положении: с одной стороны, они старались исполнять указания Синода, с другой стороны, понимая сложности своих студентов, старались не обострять ситуацию и как-то сохранить возможность для выпускников получить магистерскую или кандидатскую степень даже через некоторое время после выпуска.

В самом «нестабильном» положении оказались выпускники 1869–1870 гг.: им было разрешено подать диссертации и получить ученые степени по старому Уставу. Следует отметить, что, несмотря на все угрозы Синода, почти никто из выпускников не подал сочинений вовремя, но очень многие сделали это в ближайшие годы. И даже те, кто подавал сочинение по прошествии четырех, семи, девяти и даже шестнадцати лет по окончании академии, получали степени по старому порядку: без публичной защиты, на основании отзывов трех рецензентов. Несмотря на то что «новые магистры», прошедшие публичную защиту, утверждались в степени епархиальным архиереем, «старые магистры», то есть окончившие до 1869–1970 гг., утверждались в таковой Синодом.

Совершенно иным был процесс «докторского остепенения». Необходимо было положить начало чреде докторов в этой области науки, дабы первые могли свидетельствовать о достоинствах богословской учености последующих. Из двух вариантов – привлечь к возведению в высшую богословскую ученую степень докторов «смежных» гуманитарных наук или положить самостоятельное начало – был выбран второй. «Открытие» ученой степени доктора православного богословия состоя лось 13 августа 1814 г., на первом торжественном заседании Конференции СПбДА. Этим же заседанием открывалась и сама Конференция, как ученая коллегия, обладающая и правами специализированного диссертационного совета. Учреждение Конференции СПбДА последовало в 1809 г., вскоре после открытия самой академии по правилам нового Устава. Однако до 1814 г. Конференция состояла лишь из действительных членов и занималась преимущественно учебным процессом. В 1814 г. по случаю окончания первого курса преобразованной академии и возведения выпускников в ученые степени КДУ решила дать Конференции полный вид, определенный Уставом, то есть положить «последний камень во главу и совершение новосозидаемой обители духовного просвещения»[1027]. Конференция была пополнена девятью почетными членами – членами Государственного совета, КДУ и лицами, имеющими особое значение для российского просвещения. Этим составом ученой коллегии подчеркивалось, что высшая духовная школа в лице первой академии, устроенной по новому Уставу, сеет «семена полезных знаний не токмо для Церкви, но и для отечества»[1028]. А то, что Конференция обретает свой полный состав именно в связи с первым присуждением ученых богословских степеней, подчеркивало как общецерковную, так и общегосударственную значимость этих степеней и статуса их обладателей.

На первом торжественном заседании 13 августа всей совокупностью нового ученого учреждения – Конференции – были избраны три почетных доктора богословия, обладающих правом избрания и других в сию степень, по существующим правилам. Этими почетными докторами стали: митрополит Амвросий (Подобедов), архиепископы Черниговский Михаил (Десницкий) и Минский и Литовский Серафим (Глаголевский). Эти первые доктора избрали еще трех докторов, уже не почетных, а реальных, удостоенных высшей богословской степени за заслуги перед богословской наукой и духовно-учебную деятельность. Избранными докторами стали: ректор СПбДА и профессор богословия архимандрит Филарет (Дроздов), инспектор СПбДА архимандрит Фи ларет (Амфитеатров) и ректор Санкт-Петербургской ДС архимандрит Иннокентий (Смирнов)[1029].

Однако в дальнейшем представление докторских диссертаций было столь нечастым, что говорить об отработанной системе довольно сложно. Тем не менее определенные правила были: предложение возвести то или иное лицо в достоинство доктора богословия должно было поступить от доктора же богословия, а рекомендацию (отзыв) должны были дать еще два доктора богословия. Были и особые случаи, когда предложение избрать в докторское достоинство принималось от лица, не имеющего таковой. Так, в 1857 г. профессор богословия Афинского университета Георгий Маврокордато был возведен в докторское достоинство Конференцией СПбДА по предложению настоятеля посольской церкви в Афинах архимандрита Антонина (Капустина) – магистра КДА (1843).

Конференция, не имевшая в своем составе достаточного числа докторов богословия, лишь ходатайствовала о присуждении степени доктора богословия, а КДУ или Синод присуждали. Так, например, вынуждена была поступить Конференция КДА в 1833 г., когда она имела в своем составе лишь одного доктора богословия – ректора академии архимандрита Иннокентия (Борисова) – и представляла на докторскую степень профессора философии протоиерея Иоанна Скворцова. Так же была вынуждена поступить эта Конференция при трех следующих представлениях на степень доктора богословия: в 1848 г. – ректора Киевской ДС архимандрита Антония (Амфитеатрова), в 1859 г. – архиепископа Могилевского и Мстиславского Анатолия (Мартыновского), в 1862 г. – профессора богословия Киевского университета протоиерея Назария Фаворова. Во всех этих случаях в составе Конференции было два доктора богословия – митрополит Киевский Филарет (Амфитеатров) (на кафедре 1837–1857 гг.) и протоиерей Иоанн Скворцов. Этого было достаточно для отзывов о научном труде, за который Конференция предлагала присудить докторскую степень, но не для избрания «общим согласием или большинством голосов членов Конференции», о котором говорилось в Уставе 1814 г.[1030] Таким же образом присуждалась Синодом степень доктора богословия по ходатайству епархиального архиерея, личному или подкрепленному авторитетом кого-либо из докторов богословия. Примером таких ходатайств могут служить все три случая присуждения докторской степени через Конференцию МДА – в 1837 г. профессору богословия Московского университета протоиерею Петру Терновскому, в 1863 г. иерею Владимиру Гетте, в 1865 г. ректору академии протоиерею Александру Горскому, а также единственный случай присуждения докторской степени через Конференцию КазДА – в 1869 г., ректору академии архимандриту Никанору (Бровковичу). За трех первых докторантов ходатайствовал митрополит Московский Филарет (Дроздов), за последнего – архиепископ Казанский Антоний (Амфитеатров). Оба архиерея были докторами богословия, поэтому их мнение могло считаться отзывом, но Конференции самостоятельно не могли присудить эти степени. В Конференции МДА был с 1837 г. еще один доктор богословия – упомянутый протоиерей Петр Терновский, в Конференции КазДА, кроме преосвященного Антония, докторов не было. О некоторых из этих случаев см. 3.5.

Но, несмотря на некоторую несамостоятельность Конференций в присуждении докторских степеней, докторские дипломы и кресты присылались КДУ или Синодом в конференции и вручались именно от Конференций. Поэтому все эти доктора считались в активе той или иной Конференции. Но «докторская результативность» Конференций была невелика: если Конференция СПбДА все же имела на своем счету 21 доктора богословия, из которых 4 было явно почетных, а 17 – с разными вариантами аттестуемых научных результатов, то остальные Конференции были менее плодотворны в этом отношении. Конференция МДА за все время своей деятельности возвела в докторское достоинство всего трех лиц: двоих из своих же магистров, а третьего – иностранного; Конференция КДА – пятерых: одного магистра СПбДА, одного – МДА и трех своих; Конференция КазДА – единственного, своего ректора и магистра СПбДА.

1869–1918 гг.

Как уж было указано выше, Советы духовных академий, введенные Уставом 1869 г., были одновременно и диссертационными Советами. Именно они присуждали ученые степени всех ступеней и звание действительного студента при Уставах 1869, 1884 и 1910–1911 гг. Научно-аттестационная деятельность академических Советов была достаточно активной и трудоемкой. Внешним взглядом она в основном определялась по количеству присужденных ученых степеней, но это была лишь «верхушка айсберга». Через рассмотрение Советов проходило гораздо больше сочинений, подаваемых на соискание ученых степеней всех ступеней, ибо отрицательные решения Советов бывали нередко.

Рассмотрим последовательно путь диссертационного сочинения от момента подачи на соискание ученой степени до окончательного решения, если защиты не было, или до защиты, если таковая происходила.

При Уставе 1869 г. первый этап рассмотрения кандидатских, магистерских и докторских сочинений проходил в рамках отделения и состоял из отзыва одного рецензента и обсуждения на общем собрании преподавателей отделения.

Кандидатское сочинение студента 3‑го курса рецензировал один преподаватель, причем, как и прежде, тот, который давал тему и отчасти руководил написанием сочинения. Рецензия и решение о соответствии или несоответствии сочинения кандидатской степени рассматривались на заседании соответствующего отделения, затем результаты обсуждались на заседании Совета академии и подавались на утверждение епархиальному преосвященному.

Применение новых правил к магистерским степеням задержалось: как было указано выше, выпускникам 1869 г. (СПбДА и КДА) и 1870 г. (МДА и КазДА) Святейший Синод разрешил получать ученые степени по прежнему Уставу, дав к тому же отсрочку в подаче сочинений до 1872 г. Единственной новизной было то, что и кандидатские степени подавались на утверждение Святейшего Синода. Советы пытались ввести для этих выпускников еще одну новую черту – печатать рецензии на курсовые сочинения, магистерские и кандидатские, в протоколах Советов. Но весьма полезные для автора указания на недостатки дисгармонировали с заключительным выводом об удовлетворительности сочинения для присуждения ученой степени. Поэтому в 1872 г. Святейший Синод отказался утвердить постановление Совета КазДА о присуждении степеней, после этого все академии отказались от печатания отзывов. Бóльшая часть выпускников 1869–1870 гг. сумела завершить сочинения и получить кандидатскую или магистерскую степень, хотя подача сочинений растянулась до 1875 г., а отдельные представители «прежней академической эпохи» подавали сочинения и спустя десятилетия[1031]. Выше приводился пример получения в 1882 г. магистерской степени выпускником МДА 1858 г. Во всех этих случаях неуклонно соблюдались правила Устава 1814 г., с учетом коррекции 1863 г.: диссертация читалась тремя рецензентами, на основании их отзывов Совет академии принимал решение о присуждении степени и просил епархиального архиерея ходатайствовать перед Синодом об утверждении соискателя в искомой степени.

Но для соискателей «новых» магистерских и докторских степеней – выпускников, окончивших академии после 1870 г., и преподавателей – предзащитный процесс принципиально изменился. За четыре года введения реформы 1869 г. в жизнь академий был разработан особый регламент мероприятий, связанных с защитой диссертации. Этот порядок представления диссертации, допуска ее к защите, самой защиты, присуждения ученой степени был закреплен в 1874 г. «Положением об испытаниях на ученые степени»[1032]. Диссертация подавалась ректору академии, символизирующему единство академии и ее научной деятельности, несмотря на принадлежность преподавателей и студентов к разным отделениям. Ректор передавал работу в соответствующее отделение, а через него – на рассмотрение специалистов. Первым рецензентом магистерской диссертации был преподаватель «той науки, по которой написано сочинение»[1033]. На основании его отзыва и обсуждения на общем собрании отделение формулировало свое заключение о соответствии уровня работы искомой степени. С этим заключением и составленным отзывом преподавателя-специалиста представители отделения выходили в Совет академии, который проводил повторное обсуждение работы. Если результат был положительным, диссертация допускалась к публичной защите.

После одобрения Совета диссертация печаталась и в определенном количестве экземпляров (при действии Устава 1869 г. – 50) представлялась в Совет. После этого Совет принимал решение о допуске диссертанта к публичной защите и предоставлял ректору по соглашению с магистрантом назначить день для диспута и объявить о том заблаговременно «во всеобщее сведение». Отделению же поручалось назначить для диспута не менее двух официальных оппонентов. Одним из оппонентов отделение обычно назначало рецензента, вторым – члена отделения, наиболее близкого по специализации к теме диссертации. На приведение в исполнение этих определений испрашивалось архипастырское соизволение епархиального архиерея, при этом преосвященному предоставлялся экземпляр самой диссертации с отзывом на нее. Следует обратить внимание на то, что как рецензенты, так и оппоненты назначались без учета их официального научного статуса: рецензентом и оппонентом магистерской и даже докторской диссертации нередко был приват-доцент, имевший только степень кандидата.

Если студенты 4‑го курса представляли магистерскую диссертацию при окончании курса, то в случае ее одобрения отделением они пользовались правом пособия при ее напечатании из штатной академической суммы, специально на это назначаемой[1034]. При этом и сами диссертации, и тезисы к защите печатались под собственно цензурой академий[1035].

Очень скоро академии ощутили проблемы, связанные с повысившейся ответственностью – представлением научных диссертаций на внешний суд. Эти проблемы усугублялись тем, что ординарные профессоры должны были в короткие сроки представить докторские диссертации. Конечно, провести серьезное исследование за два-три года было практически невозможно. Надежды возлагались на то, что старшие преподаватели академий занимались научными исследованиями в академическом затворе и до реформы 1869 г., и теперь остается лишь предъявить готовые результаты или, может быть, провести научно-литературную обработку результатов уже осуществленных исследований. Кое-какие результаты, конечно, у профессоров-богословов были, но некоторые из них вызывали сомнения в своей адекватности, доскональности, верности выводов. Все это требовало проверки и осмысления. Но времени ни на то, ни на другое не оставалось, и приходилось предъявлять рабочие выводы, которые, естественно, могли содержать ошибки. Первые послереформенные годы подтвердили эту опасность.

В ноябре 1872 г. богословское отделение КДА представило в Совет академии диссертацию, написанную ректором – архимандритом Филаретом (Филаретовым). Сочинение по библеистике – «Происхождение книги Иова»[1036]. Совет признал диссертацию достойной степени доктора богословия, однако митрополит Киевский Арсений (Москвин), не отрицая научного достоинства работы в филологическом отношении, счел тон и выводы автора не соответствующими боговдохновенному характеру Священного Писания. Необоснованным показалось изменение датировки книги, употребление слов и выражений, «неприличных и несвойственных боговдохновенному характеру» обсуждаемой книги – «комбинация, адвокатура, драма, прогресс, рельеф», манера «изображать исторические факты». Были и более существенные претензии: увлечение автора открытиями «отрицательной германской школы» библеистики, не придававшей большого значения древним преданиям иудейскому и христианскому, привело его к противоречиям с православным взглядом. Как пример подобного противоречия, преосвященный Арсений указывал на неверный перевод классического места (Иов. 19:25–27): архимандрит Филарет, вслед за новыми западными экзегетами, понимал эти стихи как ожидание Иова «во плоти» увидеть Бога защитника на земле (когда Он «на земле явится»), а не в традициях древней Церкви, как проявление веры Иова в воскресение плоти и будущую жизнь (когда Он «устоит над прахом» или «восторжествует над тлением»). Митрополит Арсений предлагал удостоить ректора академии степени доктора богословия, но не допускать до публичной защиты, которая послужит соблазном для людей малосведущих и молодых ученых[1037]. Святейший Синод поручил архимандриту Филарету переработать диссертацию, однако диссертация так и не была защищена[1038].

Были случаи, когда и само отделение, и Совет не решались рекомендовать докторское сочинение к защите. В конце 1872 г. с подобной сложностью встретилась СПбДА. Ректор академии – протоиерей Иоанн Янышев – представил докторскую диссертацию «Состояние учения о совести, свободе и благодати и попытки к разъяснению этого учения», состоявшую в критическом разборе определений этих понятий у преподобного Иоанна Дамаскина, в патриарших грамотах, «Православном исповедании» митрополита Петра Могилы, Катехизисе, а также в современных догматических руководствах. Автор приходил к печальному выводу о том, что «достаточно определенного учения» эти книги не содержат, и пытался составить новые определения. Критический вывод работы и «несовпадение» основных мыслей диссертации с существующими воззрениями Православной Церкви относительно символических книг вызвали смущение членов богословского отделения. Отделение, а затем и Совет СПбДА, ссылаясь на недостаточную компетентность для решения вопроса о символических книгах Пра вославной Церкви, представил сочинение о. ректора на рассмотрение Синода[1039]. Сочинение было послано Синодом на рассмотрение в МДА, последовало длительное обсуждение. По причине «значительного несходства» учения, изложенного в диссертации, с традиционным православным сочинение было отклонено[1040].

В начале 1873 г. в Совет СПбДА была представлена докторская диссертация магистра МДА (1856 г. выпуска) и ректора Петербургской ДС архимандрита Хрисанфа (Ретивцева) – первый том «Истории древних религий». Диссертация была отправлена на рассмотрение в богословское отделение, которое дало положительное заключение, хотя работа подверглась строгой критике рецензента – преподавателя основного богословия доцента Н. П. Рождественского. Не отрицая достоинств сочинения и блестящего изложения, рецензент находил в работе слишком сильную зависимость от западных сочинений, представлявших нетрадиционный взгляд на развитие религий и место христианства в этом процессе. Совет СПбДА после долгой дискуссии все же рекомендовал диссертацию архимандрита Хрисанфа к публичной защите. Однако столичный митрополит Исидор (Никольский) счел, что критические замечания в адрес богословского сочинения ректора семинарии, высказанные публично, дискредитируют академическую науку, и защита была отменена. Архимандрит Хрисанф получил докторскую степень лишь через пять лет, в 1878 г., будучи уже епископом Нижегородским[1041].

Весной 1873 г. и КазДА встретилась с проблемой неоднозначной оценки докторской диссертации. Докторское сочинение профессора по кафедре русской гражданской истории П. В. Знаменского «Приходское духовенство в России со времени реформы Петра»[1042] было одобрено церковно-историческим отделением и Советом академии, но вызвало недовольство архиепископа Казанского Антония (Амфитеатрова). Преосвященный Антоний не приветствовал новый метод церковно-исторического исследования, примененный автором: полное беспристрастие в изложении фактов, почерпнутых из источников. Такое изложение, без особых комментариев, создает ложное впечатление преобладания в истории Русской Церкви темных сторон над светлыми. Профессор П. В. Знаменский, в отличие от предыдущих диссертантов, был допущен к докторскому диспуту, успешно защитил диссертацию и был утвержден в степени доктора богословия[1043]. Но в связи с этой защитой было поставлено два вопроса: 1) допустимо ли критическое исследование проблемных сторон церковной жизни без особых – апологетических – комментариев; 2) следует ли эти проблемы, тем более находящиеся еще в стадии исследования и требующие научного обсуждения в круге специалистов, выносить на публичные доклады в столь разнообразной и не всегда компетентной аудитории?

«Скорбная хроника» этих лет «по части докторства» вызывала у членов преподавательских корпораций опасение за судьбу академий: «террор теперь ужасный»[1044]. Однако члены корпораций были учеными и смогли увидеть в этих событиях проявление реальных проблем, требующих изучения и обсуждения. Отверженные диссертации 1872–1873 гг. вызвали в академических и околоакадемических кругах дискуссию и о требованиях, предъявляемых к сочинениям, представляемым на высшую богословскую степень, и о богословской науке в целом. Эта дискуссия позволила сформулировать несколько вопросов, связанных с научно-богословскими исследованиями. Прежде всего следовало более четко определить поприще богословской науки, то есть понять, какие темы могут и должны предлагаться для научно-богословского изучения. Еще более сложный вопрос был связан с методами богословских исследований и соотнесением их с методами, уже выработанными гуманитарной наукой. Разумеется, активное введение историко-критических и филолого-критических методов поставило вопрос об адекватности их применения в богословии, а также об интерпретации получаемых результатов. Вставала проблема научной беспристрастности и научного критицизма: большинство богословов-исследователей не сомневалось в их неразрывной связи с наукой в целом, но сложнее было это утверждать в отношении конкретного исследователя, не застрахованного от определенного субъективизма. Ряд вопросов был связан непосредственно с системой научно-богословской аттестации и новыми формами ее деятельности. Должны ли все результаты научно-богословских исследований, представляемые на аттестацию, непременно печататься и публично защищаться, или же наука имеет право на «лабораторию научного исследователя», в которой промежуточные результаты обсуждаются кругом специалистов? Противники публичных защит в качестве исторического прецедента приводили опыт Древней Церкви: было учение огласительное, начальное, было и тайноводственное, сокровенное. Наконец, были поставлены вопросы, основанные на сравнении Уставов 1814 и 1869 г. Согласно первому, богословское докторство было неразрывно соединено с церковным авторитетом и церковным учительством. Согласно второму, право на богословское докторство дает научное исследование по специальному богословскому вопросу и сочинение, признанное удовлетворительным с точки зрения научной компетентности. Какой из вариантов более адекватен для богословской учености?

Те ординарные профессора, которые не могли за три отпущенных года подтвердить свою научную состоятельность докторской степенью, должны были либо уходить на пенсию, если выходил срок, либо менять место службы. Поэтому в академиях неоднократно вставал вопрос: не следует ли, принимая в расчет многолетнюю самоотверженную работу на ниве высшего духовного образования, пойти на некоторое снижение требований по отношению к научным работам заслуженных профессоров? Так, например, в корпорации КДА этот вопрос обсуждался в связи с диссертацией ординарного профессора КДА Н. И. Щеголева. 2‑й магистр XIV курса КДА (1849), бакалавр патрологии, затем церковной истории (1857), профессор Н. И. Щеголев всю жизнь отдал академии. Как только в 1860 г. был в академии учрежден журнал – «Труды Киевской духовной академии», – он регулярно печатал там статьи, но, кроме этих нескольких статей, научных достижений не имел[1045]. В указанный срок Н. И. Щеголев представил сочинение «Призвание Авраама и церковно-историческое значение этого события», признанное церковно-историческим отделением и Советом академии недостаточным для докторской степени[1046]. Профессор В. Ф. Певницкий, пытаясь изменить решение Совета, приводил следующие аргументы: 1) хотя сочинение не содержит «громоздкой учености» и подробного раскрытия исторических фактов, оно самостоятельно и показывает логику автора и владение материалом; 2) в оценке сочинения, необходимого для должности, которую профессор успешно и самоотверженно исполнял в течение 25 лет, следует учитывать и прежнюю полезную деятельность, не предавая его позору разжалования. Совет КДА, не признавая сочинение Н. И. Щеголева отвечающим требованиям докторской степени, никак не мог принять окончательного решения. Однако ревизующий КДА в июне 1874 г. архиепископ Макарий (Булгаков) указал Совету на это неисполнение Устава 1869 г., и профессор Щеголев был уволен. Но, несмотря на желание поддержать коллег и учесть все их заслуги на благо духовного просвещения, на компромисс ни отделения, ни Советы духовных академий не шли: богословская наука требовала большего, и новую эпоху определяла так дорого достающаяся академиям научная объективность.

После того как в 1884 г. структура академий была изменена – ликвидированы отделения, изменен состав Совета, – все дела, связанные с рецензированием, обсуждением, защитой диссертации, были сосредоточены в Советах академий. Это положение сохранилось и при Уставе 1910–1911 гг.

Ситуация с кандидатскими работами, перемещенными в 1884 г. на 4‑й курс, изменилась не столь значительно. Кандидатские сочинения, так же, как и раньше, рецензировались преподавателем, давшим тему. Однако в начале XX в. неоднократно высказывалось пожелание двойного рецензирования. Это было связано с требованием более объективной оценки представляемых выпускных работ и с желанием «охра нить» преподавателей, ибо были случаи жалоб студентов на необъективность того или иного рецензента. В 1904 г. такое правило ввела КДА. В уже упомянутом указе от 18 июня 1909 г. Синод обращал внимание Советов на распределение сочинений по преподавателям: оно должно быть более равномерным, а большое число пишущих по одной и той же кафедре объяснялось не интересом к предмету, а излишней снис ходительностью профессора. Во избежание подобных явлений Советам было предложено установить, по примеру КДА, порядок прочтения каждого кандидатского сочинения двумя преподавателями. Рецензентам – составлять отзывы о прочитанных сочинениях, более полные и основательные, с выяснением положительного научного значения сочинения и указанием всех недостатков, а Советам – печатать отзывы полностью, без сокращений[1047]. Кроме того, в этом же указе обращалось внимание на недопустимую лояльность, проявляемую к кандидатским сочинениям выпускников, и на необходимость повышения требований к ним, «дабы не удостаивались ученой степени люди, богословски неподготовленные». Для того чтобы преподаватели имели возможность внимательно рассматривать и разбирать поданные им работы, Советам было строго указано установить обязательный срок для представления кандидатских 1 мая, и только после этого срока производить экзамены студентов 4‑го курса.

Многочисленные случаи задержек при подаче кандидатских работ побуждали Советы академий неоднократно издавать указания, что не подавшие выпускное сочинение до 1 мая, 30 апреля, 20 апреля или даже 5 апреля будут выпускаться из академии со званием действительного студента[1048]. Иногда студенты пытались обойти эти строгости и напрямую подавать кандидатские преподавателям, которые должны были их читать. При этом, пользуясь снисходительностью преподавателей, сочинения задерживались, подавались по частям, выпрашивались на доработку. Поэтому Советы, пытаясь привести этот процесс в систему, издавали иногда более подробное регламентированное предписание. Так, например, Совет МДА в результате ревизии 1895 г., проведенной членом Учебного комитета П. Нечаевым только в этой академии, получил критический указ Синода с перечислением недостатков во всех сторонах жизни академии. И хотя корпорация и Совет сочли часть замечаний несправедливыми, было решено внести коррективы в учебную дисциплину, в частности, выпускного курса. Поэтому в сентябре 1895 г. Совет издал распоряжение, в котором по шагам был прописан порядок подачи кандидатских сочинений: 1) подача кандидатских диссертаций не позднее 5 апреля; 2) подача их только членам специально для этого составленной комиссии, и больше никому; 3) сочинения, представлен ные в черновом виде, возвращаются через инспектора, а их авторы считаются не подавшими сочинения; 4) сведения о всех студентах, не подавших сочинения к установленному сроку, подаются в Совет; 5) части сочинений, поступающие в виде продолжения, остаются без движения; 6) никакие объяснения о неподаче сочинений не принимаются; 7) все страницы сочинения должны быть строго пронумерованы[1049].

Что касается магистерских и докторских диссертаций, то и при Уставе 1884 г., и при Уставе 1910–1911 гг. основными этапами на пути к защите были: 1) подача диссертации в Совет и согласие Совета принять ее к рассмотрению; 2) назначение рецензентов Советом или его председателем – ректором, недостатки, отмеченные в их рецензиях, выводы рецензентов о достоинстве представленной диссертации; 3) обсуждение отзывов на заседании Совета и решение о присуждении степени (для докторских диссертаций) или допуске к коллоквиуму (для магистерских диссертаций). Если работа подавалась в рукописи, то было промежуточное решение – разрешение к печати, а после представления печатных экземпляров – к защите. При определенных условиях печататься диссертация могла на суммы Совета, специально ассигнуемые ежегодно для печатания протоколов Совета и магистерских диссертаций. Святейший Синод указал Советам академий, что печатать на казенный счет можно магистерские диссертации тех выпускников, которые предоставят таковые в рукописном виде не позднее двух лет по окончании курса[1050]. Если эти условия не удовлетворялись, то диссертант печатал работу за свой счет[1051]. В любом случае не позднее чем за две недели до защиты (для магистерской диссертации) диссертант был обязан представить ректору академии требуемое число экземпляров напечатанной диссертации[1052]. Кроме самой диссертации, для защиты требовалось напечатать своеобразный автореферат – тезисы, выражающие сущность работы.

Интересно, что, несмотря на изменение Уставов, общих, то есть принимаемых централизованно, подобно «Положению об испытаниях на ученые степени» 1874 г., положений об испытаниях на ученые степени больше не составлялось. Поэтому в вопросах научной аттестации Советы руководствовались знаменитым «Положением» 1874 г., параграфами действующего Устава и теми определениями Синода, которые конкретизировали, дополняли, корректировали положения действующего Устава.

На каждом из указанных выше трех этапов встречались свои сложности, которые, с одной стороны, препятствовали иногда получению степени, с другой – позволяли более четко определить область научно-богословских исследований, выработать критерии аттестации этих исследований, наконец, совершенствовать саму систему научно-богословской аттестации.

Главным камнем преткновения на первом этапе – принятия диссертации к рассмотрению – могла стать тема работы. Наиболее частой проблемой, как и раньше, было несоответствие темы богословской области, то есть специализации степени. После издания «Правил» 1889 г., подтвердивших и усугубивших требование Устава 1884 г., Советы старались руководствоваться ими и ссылаться на них в случае отказа тому или иному соискателю в приеме диссертации на рассмотрение. Причем иногда так поступали даже по отношению к уже известным ученым.

Так, в сентябре 1898 г. в Совет МДА поступило сочинение выпускника XLI курса (1886) и магистра академии (1891) С. А. Белокурова, посвященное истории библиотеки московских государей в XVI столетии, с просьбой принять его в качестве диссертации на соискании степени доктора церковной истории[1053]. С. А. Белокуров был к этому времени уже признанным ученым, который обработал и издал много архивных документов по истории России и Русской Православной Церкви, преимущественно XVI–XVII вв., имел немало оригинальных серьезных научных трудов по проблемам русских церковных соборов, школ, литературы, библиографии, русского раскола, сношений Русской Церкви с другими Восточными Церквами, церковно-юридических отношений и т. д.[1054] Но Совет, руководствуясь Уставом духовных академий 1884 г., «Правилами» 1889 г. и подтверждавшим их указом Святейшего Синода от 30 января 1896 г., отказался принять работу на рассмотрение. Все указанные документы обращали внимание Советов духовных академий на то, что сочинения на ученую степень пишутся на темы богословского содержания. После же подробного ознакомления членов Совета с сочинением С. А. Белокурова было решено, что «богословского элемента» в работе недостаточно. Поэтому сочинение не может быть принято в качестве диссертации на соискание степени доктора церковной истории[1055]. В 1904 г. Совет КДА удостоит С. А. Белокурова степени доктора церковной истории за «многочисленные труды в области церковной истории и археологии» (см. 3.5).

Каждый такой отказ, особенно столь уважаемым ученым, давался Совету не просто, а после долгих обсуждений. Полезность для богословской науки некоторых гуманитарных исследований для членов Совета была несомненна, но оставалась проблема соотнесения этих исследований со специализацией богословских ученых степеней.

Однако были случаи отказа не только по причине небогословской тематики работы. Отвергались и те работы, которые касались вопросов, слишком близких к современности. Как уже указывалось (см. 3.2), в 1899 г. Советом МДА было отказано в рассмотрении диссертации протоиерею Николаю Извекову, представившему на соискание степени доктора церковной истории диссертацию по недалекому прошлому Литовской епархии. И в этом случае Советы академий, исполняя указы Синода, разделяли опасения о возможной некорректности научно-богословского исследования, направленного на современные проблемы. Однако если Синод, как утверждающая инстанция, высказывал опасения, то Советы, как ученые коллегии, должны были думать о разработке научных методов и подходов к корректному решению научных проблем, связанных с современностью. Поэтому даже отвергаемые работы в таких обсуждениях давали Советам определенную перспективу на будущее.

В случаях, когда Советы решались принять на рассмотрение сочинение, представленное на соискание ученой степени, но опасались сомнений Синода в адекватности темы, они сами проводили ее обоснование. Так, в 1901 г. Совет МДА рассматривал сочинение учителя Рыльского ДУ, кандидата КДА Ивана Розанова «Христианские религии в понимании Шлейермахера. Опыт критико-апологетического иссле дования», представленное на соискание степени магистра богословия. Предполагаемый рецензент – экстраординарный профессор по кафедре введения в круг богословских наук С. С. Глаголев, – прежде чем принять работу на рассмотрение, отметил обоснованность выбора темы. Из опасения, что изложение неправославных мнений, хотя бы и основательно опровергнутых, может породить смущение и соблазн в умах некоторых читателей, у нас инославные теории христианства большею частью остаются без рассмотрения. Но образованное общество знакомится с нехристианскими воззрениями на христианство другими путями и, не находя опровержения этим воззрениям в нашей богословской литературе, увлекается ими. Работа Розанова есть богословская дань для борьбы с этим увлечением. Само имя Шлейермахера мало знакомо в России, но многие положения его системы находят сочувствие у части образованного общества России. Отрицание практического значения догматов, признание права за отрицанием сверхъестественного элемента в христианской религии распространены в России довольно широко – и критический разбор системы Шлейермахера, показывающий, что такое отрицание неизбежным логическим путем приводит к отрицанию религии вообще, является полезным вкладом в русскую апологетическую литературу[1056].

Уже упомянутые «Правила» 1889 г., выдвинув определенные требования к тематике и содержанию сочинений, представляемых на соискание ученых степеней, скорректировали и сам процесс принятия сочинения. С одной стороны, акцент делался на профессиональной оценке, с другой – на ответственности Совета академии. Каждое сочинение на ученую степень должен был сначала читать, с оценкой и отзывом, наставник, по предмету которого написано сочинение, затем – один из членов Совета по назначению ректора академии. Впрочем, часто ректоры, не желавшие обижать членов Совета диктаторством, прислушивались к пожеланиям и использовали свое право формально, назначая тех вторых рецензентов, которых желал Совет. О таком подходе к решению этого вопроса писал, например, в 1897 г. в своем дневнике ректор МДА епископ Арсений (Стадницкий)[1057].

Так как требования к специализации первого рецензента были отнесены к диссертациям всех уровней, с точным соблюдением первого требования случались сложности: если магистерскую или докторскую диссертацию представлял сам преподаватель «по предмету которого писалось сочинение», первым рецензентом бывал его коллега с близкой кафедры.

Так, например, экстраординарный профессор МДА по кафедре введения в круг богословских наук С. С. Глаголев в сентябре 1900 г. представил в Совет академии на соискание докторской степени сочинение «Сверхестественное Откровение и естественное Богопознание вне истинной Церкви». Совет передал диссертацию на рассмотрение экстраординарному профессору академии по кафедре Священного Писания Ветхого Завета В. Н. Мышцыну, ректор назначил вторым рецензентом члена Совета экстраординарного профессора по кафедре патристики И. В. Попова[1058].

И. д. доцента той же академии по кафедре теории словесности и истории иностранных литератур Н. Г. Городенский представил в 1903 г. диссертацию на соискание магистерской степени по теме «Нравственное сознание человека». Первым рецензентом, естественно, стал экстраординарный профессор по кафедре нравственного богословия М. М. Тареев. Вторым был назначен экстраординарный профессор по кафедре патристики И. В. Попов[1059]. Следует иметь в виду, что второй рецензент – И. В. Попов – хотя и занимал кафедру патристики, свою магистерскую диссертацию писал по нравственному богословию[1060]. Но неизвестно, учитывал ли ректор епископ Арсений (Стадницкий) этот факт при назначении И. В. Попова вторым рецензентом.

В 19 05 г. в Совет МДА представил магистерскую диссертацию на тему «Вера. Психологический очерк» и. д. доцента по кафедре психологии П. П. Соколов[1061]. Наиболее близким по тематике был определен экстраординарный профессор по кафедре истории философии П. В. Тихомиров – он стал первым рецензентом, вторым – из членов Совета – был назначен заслуженный ординарный профессор по кафедре церковного права Н. А. Заозерский.

В июне 1909 г. в Совет МДА было представлено рукописное сочинение и. д. доцента академии по кафедре русского и церковнославянского языков (с палеографией) и истории русской литературы Н. Л. Туницкого о литературной деятельности св. Климента Словенского[1062]. Совет назначил наиболее близкого к теме преподавателя по кафедре истории Русской Церкви С. И. Смирнова, ректор назначил вторым рецензентом члена Совета М. Д. Муретова – профессора по кафедре Священного Писания Нового Завета.

Впрочем, темы диссертаций, представляемых членами академических корпораций, не всегда относились к тематике занимаемой кафедры, а определялись специализацией их выпускного – кандидатского – сочинения или личными научными интересами. Так, например, в 1903 г. и. д. доцента МДА по кафедре истории философии П. В. Тихомиров представил диссертацию на соискание степени магистра богословия по теме «Пророк Малахия». Первым рецензентом, естественно, стал экстраординарный профессор по кафедре Священного Писания Ветхого Завета В. Н. Мышцын, вторым – и. д. доцента по кафедре еврейского языка и библейской археологии Е. А. Воронцов[1063].

Назначение официальным рецензентом не требовало наличия у этого лица ученой степени такого же ранга, на которую претендовал соискатель. Таким образом, экстраординарный профессор или доцент, не имевший докторской степени, мог рецензировать докторскую диссертацию, и. д. доцента, не имевший магистерской степени, – рецензировать магистерскую диссертацию и оппонировать на ее защите, и даже рецензировать докторскую диссертацию. Так, например, рецензия докторской диссертации по нравственному богословию М. А. Олесницкого, представленная в Совет МДА на соискание докторской степени, была поручена и. д. доцента, не имевшему даже магистерской степени, Н. Городенскому и имевшему лишь магистерскую степень экстраординарному профессору по кафедре введения в круг богословских наук С. С. Глаголеву[1064].

Выбор рецензентов для докторских диссертаций после 1884 г., когда была отменена их защита, составлял особую проблему. Если магистерские диссертации все же защищались в коллоквиумах, то судьба докторских, хотя и они обсуждались на заседаниях Совета, в основном определялась отзывами. Корпорационная замкнутость системы научно-богословской аттестации настораживала многих преподавателей академий. Кроме ограниченного числа специалистов и, следовательно, трудностей, возникавших с адекватной оценкой научных достоинств той или иной специальной диссертации, такая традиция была чревата двумя опасностями. Пользуясь сложившимися в тесном коллективе отношениями, некоторые диссертанты высказывали пожелания по кандидатурам рецензентов. С другой стороны, существовавшая иногда в корпорациях «партийность», определяемая отчасти и научными взглядами, отчасти – личными отношениями, также мешала объективной научной оценке представляемых диссертаций. Об этом с печалью писал, например, в 1897 г. в своем дневнике ректор МДА епископ Арсений (Стадницкий)[1065].

Бывали даже случаи «взаимного рецензирования», то есть рецензентом диссертации назначался член корпорации, который в свое время имел рецензентом нынешнего соискателя. Однако и в этих ситуациях результат был непредсказуем.

Так, например, в 1891 г. в МДА одним из рецензентов (и оппонентов) магистерской диссертации и. д. доцента по кафедре Священного Писания Ветхого Завета А. А. Жданова был экстраординарный профессор МДА по кафедре Священного Писания Нового Завета М. Д. Муретов. М. Д. Муретов дал положительный и весьма похвальный отзыв, диссертация была защищена, и А. А. Жданов утвержден в степени магистра богословия. Более того, М. Д. Муретов выдвинул монографию А. А. Жданова на Макарьевскую премию, которая и была последнему присуждена в 1892 г.[1066] Однако в том же году, когда докторская диссертация М. Д. Муретова была дана на рецензирование А. А. Жданову, отзыв был отрицательным. А. А. Жданов ставил в вину Муретову нечеткость в определении предмета исследования – что именно понимает автор под «ветхозаветным храмом»; неправильные переводы с еврейского, уступающие синодальному переводу, с которым полемизировал Муретов; неверные интерпретации древних авторов, в частности Филона Александрийского и Иосифа Флавия. Неверным и искусственным был признан основной метод диссертанта: пользоваться описанием устройства всех трех ветхозаветных храмов – Соломона, Зоровавеля и Ирода, – восполняя пробелы одного описания другими. Критику вызвал и выбор историографической традиции, на которую опирался Муретов: излишнее доверие к трудам предшествующих русских исследователей-археологов, в частности, к трудам профессора КДА А. А. Олесницкого, и, напротив, недостаточное использование «текстуально-критических и экзегетических трудов», посвященных книгам Исход, Царств, Паралипоменон и Иезекииля. Неоправданным считал Жданов и «идейный пафос» Муретова: попытки «поставить храм в связь с историей еврейской теософии» и выявить «генетическую зависимость позднейших иудейско-раввинских идей» от наружного вида храма. В результате подробного рассмотрения представленного сочинения и сравнительного анализа с имеющимися данными Жданов приходил к выводу о том, что «критико-экзегетическая задача труда выполнена неудовлетворительно», предложенная новая реставрация храма «стоит ниже «общепринятой», «основной принцип реставрации ложен» и «ведет к затемнению свидетельств Библии»[1067].

Второй рецензент – экстраординарный профессор по кафедре библейской истории А. П. Смирнов – дал положительный отзыв. Отмечая отдельные недостатки сочинения, он не сомневался, что его ученые достоинства дают право на степень доктора богословия[1068]. Председатель Совета – ректор академии архимандрит Антоний (Храповицкий) – высказал свое мнение не только о самой диссертации, но и об отрицательном отзыве А. А. Жданова. Он отметил ряд несоответствий в этом отзыве, фрагментарность высказанных претензий и общее мнение о соответствии представленного сочинения искомой степени доктора бого словия[1069]. Совет МДА, ознакомившись с диссертацией и отзывами, путем голосования большинством принял решение об удостоении М. Д. Муретова степени доктора богословия. Синод послал диссертацию на дополнительный отзыв в Совет КазДА[1070]. Профессором по кафедре еврейского языка и библейской археологии КазДА С. А. Терновским был дан положительный отзыв на диссертацию, и Совет КазДА единогласно признал М. Д. Муретова достойным ученой степени доктора богословия[1071]. Отзыв Совета КазДА был представлен в Синод, и М. Д. Муретов был утвержден в ученой степени доктора богословия[1072].

Но ситуация с диссертаций М. Д. Муретова 1892 г. поставила два вопроса, связанных непосредственно с системой аттестации: 1) что делать Совету в случае противоположных мнений рецензентов; 2) как поступать Синоду в случае, если к поступающему делу о присуждении докторской диссертации прилагаются отзывы рецензентов с противоположными мнениями?

Но разумеется, наряду с такими специфическими случаями основная часть подаваемых работ шла обычным путем, и рецензентами с большей или меньшей глубиной и подробностью, но корректно и адекватно оценивались достоинства работы. Рецензии магистерских и докторских диссертаций этих лет – конца XIX – начала XX в. – представляют немалый интерес. Какие же достоинства, по мнению рецензентов, давали право на степень магистра? Прежде всего сочинение на ученую степень магистра должно было быть не учебным, а научным исследованием, то есть основываться на критически проверенных результатах науки и делать в них некоторый «прирост» или «вклад». Главное, что отмечали авторы практически всех рецензий, – работал ли автор с источниками или судил о предмете исследования исключительно по книгам, относящимся к его области. Разумеется, владение историографией как отечественной, так и иностранной, умение критически использовать достижения предшественников ценилось и ставилось в непременную обязанность. Однако это не должно было составлять главный смысл диссертации на ученую степень: она должна быть самостоятельным исследованием. Оценивалась логика исследования, умение владеть материалом и управлять мыслью, выбирать нужное, а не поражать обилием фактов и цитат, отделять существенное для проблемы исследования – то есть истинно научный подход, а не эрудиция. Очень важна была объективность суждений, то есть умение отрешиться, с одной стороны, от влияния ученых авторитетов, с другой – от личных вкусов, убеждений, априорных теорий, могущих склонить исследователя в известную сторону ранее беспристрастного изучения предмета. Научно-богословское исследование в данном случае определяло особенно сложное положение для автора, ибо, с одной стороны, предъявляло к нему требование исследовать истину, а не исповедовать веру, с другой стороны, твердо знать, что правильное исследование истины всегда приведет к ней же. Разумеется, преимуществом признавались тщательность и доскональность разработки предмета, использование всех доступных достижений науки, причем не только богословской, а всего того, что может помочь в поиске истины в предмете исследования. Рецензенты строго проверяли, использовал ли автор в своем богословском исследовании весь необходимый критический, исторический, филологический аппарат, сумел ли он овладеть материалом и осмыслить его, проложив верный путь среди обилия фактов. Выносилось суждение об адекватности использования известных методов и умение разрабатывать на их базе свои – специальные для конкретного исследования. Немалое место занимало в рецензиях обсуждение точности терминологического аппарата, используемого автором, четкости формулировок[1073].

Относительно докторских исследований ситуация была и проще, и сложнее. Проще, ибо труды, подаваемые на докторские степени, чаще всего были фундаментальными исследованиями, ибо их авторы уже были проверены магистерской диссертацией, со всеми рецензиями, доработками и обсуждениями. Поэтому в них встречалось гораздо меньше несоответствий научным требованиям. Слабые работы, которые в принципе не могли претендовать на вклад в науку и духовное просвещение, на соискание докторской степени подавались довольно редко. Однако требования, предъявляемые к докторской диссертации, были несравненно выше, чем к магистерской, хотя на практике это не всегда выполнялось. Докторская работа должна была не только представлять конкретное научно-богословское исследование, но делать фундамен тальный вклад в ту или иную область богословия, не только проводить анализ конкретного источника или группы документов, но базироваться на изучении целых комплексов источников, учитывать широкий контекст – как богословский, так и общенаучный, делать вклад в методологию богословских исследований. Кроме того, докторская диссертация должна была открывать перспективы для новых исследований – в этом должно проявляться ее научное «учительство», предводительство молодыми исследователями[1074].

Иногда «фундаментальность» докторских диссертаций понималась как включение в итоговый труд всех предыдущих научных исследований, идей и достижений автора. Такой вариант некоторым авторам и рецензентам казался альтернативой научной новизны. Это, например, в 1903 г. отмечал профессор МДА А. И. Введенский в отзыве на докторскую диссертацию по основному богословию профессора богословия Харьковского университета протоиерея Тимофея Буткевича, выпускника (1880) и магистра (1885) МДА[1075]. Хотя, как утверждал А. И. Введенский, «специалисту, который годами просиживает над вопросами, входящими в область обсуждаемой… книги», исследование протоиерея Т. Буткевича не даст «чего-либо существенно нового», оно является достойным докторской степени по «полноте и правильности научного освещения» целой области основного богословия – сущности и происхождения религии. Критическое обозрение и систематизация неправильных мнений по теме диссертации свидетельствуют о той зрелости ученого, которая и может быть аттестована докторской степенью[1076].

Разумеется, не все магистерские и докторские диссертации, подаваемые в Советы, удовлетворяли этим критериям. Тогда рецензенты, как правило очень подробно, указывали недостатки работ, высказывали личное мнение о важности этих недостатков и соответствии или несоответствии самой работы искомой степени. Чаще всего Совет доверял назначенным рецензентам. В случае несоответствия диссертации требуемому уровню Совет либо просто констатировал прекращение дела, либо рекомендовал доработать и представить исправленный вариант.

Иногда молодых богословов подводила уверенность в том, что, познакомившись с историко-критическими и филолого-критическими методами на примере западных богословских исследований, они с успехом могут применять их самостоятельно. Так, в 1902 г. Совет МДА признал неудовлетворительным для степени магистра богословия сочинение кандидата МДА (1896) и преподавателя Полтавского ЕЖУ Афанасия Грановского «Книга Премудрости Соломоновой, как памятник греческого языка своего времени». Рецензенты – и. д. доцента по кафедре еврейского языка и библейской археологии Е. А. Воронцов и экстраординарный профессор по кафедре Священного Писания Ветхого Завета В. Н. Мышцын – выделили главное препятствие: работа представляет собой узкофилологическое исследование и не может претендовать на присуждение богословской ученой степени. Собственно богословская – «библиологическая» – часть представляет лишь краткие и известные исагогические сведения о книге Премудрости Соломоновой, изложенные по чужим исследованиям. Оригинальная же часть работы посвящена филологическим проблемам: этимологическому, синтаксическому, стилистическому, терминологическому анализу текста. Однако специальной филологической подготовки автор не имел – его «филологическая опытность» ограничивалась несколькими филологическими трудами и немногими комментариями – поэтому и с точки зрения филологии работа не смогла стать научным исследованием. Автор выделил такой узкоспециальный предмет, о каковом, по мнению рецензентов, и западная библиология не имела серьезных монографий, и это дерзновение при отсутствии специального образования было обречено на провал[1077].

Некоторые работы, представляемые на соискание ученых степеней, даже фундаментальные по внешним критериям – глобальности задач, объему, солидным спискам источников, – рецензенты не могли признать научными исследованиями. Так, в 1915 г., согласно отзывам рецензентов, Совет МДА не принял к защите сразу три диссертации: настоятеля московского придворного Архангельского собора протоиерея Николая Извекова и директора народных училищ Таврической губернии Сергея Маргаритова – на степень доктора церковной истории и протоиерея московского Покровского и Василия Блаженного собора Иоанна Кузнецова – на степень магистра богословия. Сочинения были признаны не соответствующими искомым степеням, и дела о соискании были прекращены. В отзывах на сочинение протоиерея Николая Извекова о церквах Московского Кремля и приложенных восьми брошюрах по отдельным кремлевским храмам (общим объемом 697 страниц печатного текста) рецензенты – доцент академии по кафедре церковной археологии Н. Д. Протасов и ординарный профессор по кафедре истории Русской Церкви С. И. Смирнов – отмечали главный недостаток: отсутствие собственно научного исследования. Ценный материал, который собрал автор, не дал прироста научного знания. Отсутствие исторического контекста, церковно-археологического и церковно-исторического анализа, критического подхода к источникам, обоснования хронологических рамок, определения места изучаемых предметов в церковной истории, церковного зодчества, иконописания превратило работу в пересказ источников, внешнее описание, каталог, подробную инвентарную опись кремлевских храмов[1078].

Рецензент сочинения С. Д. Маргаритова – и. д. доцента по кафедре истории и обличения русского сектантства А. В. Ремезов – отмечал прежде всего неоправданное дерзновение автора. Само название сочинения – «История русских мистических и рационалистических сект» – обнаруживает или полную неосведомленность соискателя в современном состоянии данного предмета, или «крайнюю самоуверенность, доходящую до попыток творить из ничего». История русского сектантства как научная дисциплина едва начала развиваться, не накопила источников, не приступила к их анализу – то есть план автора обречен на неудачу. В действительности, по мнению рецензента, книга С. Д. Маргаритова представляла собой учебник по истории русского сектантства – а скорее, просто обзор русских сект – для духовных семинарий или начинающих миссионеров, без какого-либо научного исследования, анализа, внесения новых методов и взглядов и даже попыток углубиться «во внутренний сокровенный смысл описываемых явлений». Кроме того, изложение построено не на имеющихся источниках, хотя и в недостаточном количестве, а на полемических статьях и брошюрах – это умаляет значение книги и в качестве учебника[1079].

Оба соискателя были магистрами богословия: протоиерей Николай Извеков защитил магистерскую диссертацию в 1885 г., С. Д. Маргаритов – в 1898 г.[1080] Но докторский уровень оказался для них непреодолим.

Третье сочинение, представленное уже во второй раз на соискание магистерской степени, вновь подверглось жесткой критике. Рецензенты – доцент академии по кафедре церковной археологии Н. Д. Протасов и ординарный профессор по кафедре истории Русской Церкви С. И. Смирнов – опять не находили в этом сочинении качеств, определяющих научное исследование. «Разбор» житийных списков и служб блаженным Василию и Иоанну не представлял ни системы, ни анализа в собственном смысле слова, причем не учитывал существовавших исследований. Выяснение дат и мест рождения и кончины блаженных не давало никаких новых сведений и противоречило научному методу. Попытка издания житийных текстов не отвечала требованиям научно-критических изданий, отсутствовал текстологический анализ, контекст, разбор сюжетов сказаний и возможных параллелей[1081].

В августе 1916 г. в Совет КДА поступило печатное сочинение преподавателя Курской ДС Георгия Булгакова «Теория православно-христианской пастырской проповеди. Этика гомилетики. Опыт систематического курса»[1082] с двойной просьбой: утвердить заглавие книги в качестве темы магистерской диссертации и рассмотреть ее на предмет соискания соответствующей ученой степени. Г. Булгаков был выпускником академии 1907 г., и представленная книга являлась систематизированным опытом девятилетнего преподавания гомилетики в семинарии. Однако, отметив принципиальную полезность таких трудов, исходящих от преподавателей семинарий, Совет КДА не счел возможным принять это сочинение в качестве научного труда[1083].

Иногда сами авторы на основании тех или иных соображений просили прекратить или приостановить дело о рассмотрении диссертации. В одних случаях это было понятное желание усовершенствования работы, если автор находил дополнительные материалы, в других случаях – критические мнения о поданной работе, появившиеся в печати или в неофициальных дискуссиях. Так, например, в 1900 г. преподаватель Симбирской ДС Александр Яхонтов просил Совет МДА приоста новить дело по рассмотрению его сочинения «Жития святых, как образовательно-воспитательное средство, и их значение для русской школы с древнейших времен», поданного в качестве диссертации на соискание степени магистра богословия, ибо он встретил «новые и важные материалы и желал на основании их внести в свое сочинение дополнения и поправки»[1084]. По той же причине в январе 1910 г. преподаватель Суздальского ДУ Евгений Воскресенский просил Совет МДА возвратить ему поданную магистерскую диссертацию «Религиозно-нравственные, исторические и политические воззрения древне-русских летописцев»: он собирался включить в нее рассмотрение вновь изданных летописей и новых ученых трудов по этой теме[1085]. Однако ни та, ни другая диссертации больше в Совет не подавались и защищены не были.

В некоторых работах выпускников академий заметно проявлялась старая болезнь русского богословия – сильная зависимость от западного богословия, неумение критически оценить эти достижения, оторваться от них и обратиться к источникам. Старшие богословы – преподаватели академий – в основном научились на собственном опыте, опираясь на достижения европейского богословия, проводить исследования самостоятельно. Тем более они хотели видеть это в своих преемниках, включившихся в научно-богословский процесс на более высоком уровне его развития. Поэтому компилятивные диссертации удостаивались суровых критических отзывов.

В мае 1899 г. Советом МДА было признано неудовлетворительным для степени магистра богословия сочинение кандидата МДА (1887) и преподавателя Данковского ДУ П. Ф. Волынского по книге пророка Амоса. Оба рецензента – ординарный профессор по кафедре Священного Писания Нового Завета М. Д. Муретов и экстраординарный профессор по кафедре Священного Писания Ветхого Завета В. Н. Мышцын – оценивали представленное сочинение с двух сторон: его самостоятельных достоинств и соответствия уровню современной библеистики – и ни в том, ни в другом не находили оснований для присуждения степени. Исследование заявлялось как исагогико-экзегетическое. Однако исагогическая часть представляла собой поверхностную компиляцию сведений о книге и ее авторе из русских и иностранных пособий – прежде всего библейского словаря протоиерея Павла Солярского и знаменитого комментария на книгу Амоса Г. Бау ра[1086], практически без привлечения первоисточников. Экзегетическая же была построена по принципу «известной школьной диктовки», с текстом на одной стороне и грамматическим разбором на другой, с заимствованным из иностранных пособий грамматическим разбором еврейских слов. Отсутствовал собственно экзегезис «идейно-богословского характера», контекстно-историческое освещение книги пророка Амоса[1087]. Оба рецензента были едины в выводе: «рабская зависимость» от иностранных комментариев полувековой давности, к тому же стоящая по уровню существенно ниже этих комментариев, даже после значительной переделки не может претендовать на ученую степень. Слабость и невостребованность труда усугублялась еще и тем, что в 1897 г. профессором КазДА П. А. Юнгеровым была представлена и издана докторская диссертация о той же книге Амоса[1088].

Неудачи при первой подаче диссертаций и советы по переработке, исходящие от преподавательской корпорации, были вполне объяснимы, особенно на уровне магистерских работ. Эти советы были своеобразным продолжением научного руководства, которое лишь отчасти осуществлялось в течение учебного курса. Выпускники академий дорабатывали или писали свои магистерские диссертации, как правило, без какого-либо реального научного руководства. Это приводило и к слабому уровню работы в целом, и к плохой научной обработке собранного материала, и к неадекватной оценке уровня своей работы и степени ее готовности. В таком случае отрицательный отзыв рецензентов, их замечания и советы были полезны и становились элементом научного руководства. С учетом этих замечаний некоторые соискатели, потерпев неудачу при первой подаче работы, усердно дорабатывали ее и в дальнейшем успешно защищали.

Так, например, выпускник МДА 1894 г. священник Димитрий Садовский подал первый раз свою работу о гомилетических трудах блаженного Августина в Совет МДА в декабре 1899 г., будучи епархиальным наблюдателем церковно-приходских школ Омской епархии. Рецензенты – экстраординарный профессор по кафедре гомилетики и исто рии проповедничества и инспектор академии архимандрит Евдоким (Мещерский) и экстраординарный профессор по кафедре патристики И. В. Попов – дали отрицательные отзывы. Работа была успешно защищена через 15 лет, в феврале 1915 г., когда ее автор был уже протоиереем и инспектором Владимирской ДС[1089]. Но не всегда у соискателя хватало сил, терпения и умения на новый этап совершенствования работы.

В том же декабре 1899 г. в тот же Совет МДА подал свое сочинение о литературной борьбе христианства с остатками язычества на соискание магистерской степени выпускник МДА 1890 г. и учитель 1‑го Орловского ДУ Матвей Азбукин[1090]. Поданный в Совет текст представлял собой напечатанное в журнале «Русский Филологический вестник» кандидатское сочинение автора 1890 г. на ту же тему, отзыв на которое был дан профессором Г. А. Воскресенским[1091]. Поводом представить непереработанное кандидатское сочинение в качестве магистерской диссертации был высокий отзыв академика А. Н. Пыпина о напечатанном очерке[1092]. Однако рецензенты – ординарный профессор по кафедре русского и славянского языка (с палеографией) и истории русской литературы Г. А. Воскресенский и и. д. доцента по кафедре истории Русской Церкви С. И. Смирнов, – соглашаясь с ценностью темы, указывали на серьезные методические промахи. Отсутствие подробного текстологического анализа, обоснованной периодизации, изучения вопросов о месте, времени происхождения, авторстве используемых литературных памятников, анализе исторического и литературного контекста было простительно для выпускного кандидатского сочинения, но не могло удовлетворять требованиям, предъявляемым к серьезному научному исследованию, каким должна быть магистерская диссертация. Чтобы представлять научную ценность, сочинение должно было быть значительно переработано[1093]. Но эта переработка так и не была проведена.

Однако удаленность от академических центров была не единственной проблемой, связанной с процессом написания богословских дис сертаций. Сам процесс доработки кандидатских сочинений до магистерского уровня шел совершенно самостоятельно, причем даже у тех выпускников академий, которые попадали в состав духовно-академических корпораций. Не было не только научного руководства, но и никаких обсуждений работы в процессе ее написания. Поэтому те научно-богословские силы и исследовательский опыт, которыми располагала каждая духовно-академическая корпорация, не могли полноценно использоваться молодыми представителями этих корпораций. Конечно, опыт передавался и в процессе обсуждения научных и учебных проблем. Но младшие члены корпораций – и. д. доцентов – не входили в состав советов, на заседаниях которых происходили наиболее важные обсуждения. Поэтому те советы, которые старшие представители корпораций давали своим молодым коллегам, определялись исключительно личными контактами.

Этим объясняются те странные ситуации, когда магистерские диссертации, представляемые в Советы членами корпораций, признавались не отвечающими уровню искомой степени. Так случилось с представленным в сентябре 1909 г. сочинением и. д. доцента по кафедре древней гражданской истории Ф. М. Россейкина о патриархе Константинопольском Фотии. Он защитил магистерскую диссертацию только в 1915 г.[1094]

Некоторые диссертации подавались в Совет неоднократно, при этом каждый раз назначались рецензенты, а Совет проводил обсуждение их отзывов. Примером может служить пятнадцатилетний процесс получения магистерской степени протоиереем Михаилом Фивейским, кандидатом МДА 1880 г. выпуска. Он окончил церковно-историческое отделение академии, служил в московских храмах, несколько лет (1883–1888) был секретарем Совета и Правления МДА, был известен своими исследованиями по английской и шотландской проповеди, в частности по трудам проповедника Эдварда Ирвинга и его последователей[1095], перевел с английского ряд трудов по Новому Завету: «Жизнь Христа» Фаррара и его же книгу об апостоле Павле, «Жизнь Иисуса Христа» Я. Гейка, «Жизнь и время Иисуса Мессии» А. Эдершейма. В 1902 г. он представил в Совет МДА рукопись сочинения «Духовные дарования в первоначальной Христианской Церкви: Опыт объяснения 12–14 глав Первого послания святого апостола Павла к Коринфянам»[1096]. Рецензенты отмечали смелость автора, взявшегося за столь сложную тему, которая претерпевала во все времена серьезные дискуссии в научной и околонаучной литературе. Свободно владея латинским, немецким, английским и французским языками, автор привел обширный и глубокий обзор филологической и толковательной иностранной литературы нового времени, рассмотрел все значимые специальные исследования и статьи по теме «языкоговорения». Правда, с отечественными богословскими сочинениями у него были некоторые пробелы (так, например, он не упомянул сочинения профессора СПбДА М. А. Голубева по посланиям святого апостола Павла к Коринфянам[1097]). Рецензенты отмечали широту научных взглядов протоиерея Михаила: он подробно рассмотрел основные теории, существующие в научной литературе по этой теме: экстатическую, гимнологическую, наконец, отеческую. Но некоторые неожиданные идеи автора не нашли понимания у рецензентов: например, его гипотеза, что коринфские христиане и сам апостол Павел были музыкантами, основываясь на одной из форм проявления глоссалии – песнопении, что апостол Павел не понимал ликаонского языка и др. Но в окончательной оценке мнения рецензентов разошлись: профессор по кафедре догматического богословия А. Д. Беляев считал, что сочинение после исправления ошибок и учета высказанных замечаний можно печатать и представлять на соискание магистерской степени, профессор же по кафедре Священного Писания Нового Завета М. Д. Муретов утверждал, что автор, представляя это небезынтересное сочинение в качестве магистерской диссертации, «не с достаточной ясностью сознает требующиеся от диссертации ученые качества». По мнению последнего, у автора отсутствует научный подход, критический анализ, исследование источника он часто подменяет пересказом мнений новейших западных авторов, а недостаток серьезной научной аргументации он прикрывает «сомнительными или даже просто выдуманными самим автором авторитетами». Диссертация была возвращена о. М. Фивейскому на доработку. Следующее представление – уже переработанного и напечатанного – труда последовало в 1907 г.[1098] Однако и повторное рецензирование не привело к успеху, и сочинение, хотя и было уже издано в виде монографии, было возвращено для возможной доработки. Искомую степень протоиерей Михаил получил лишь в 1917 г., причем представив монографию 1917 г. и восполнив ее только своей речью перед защитой[1099].

В собрании 8 апреля 1899 г. Совет МДА, выслушав отзывы рецензентов – ординарного профессора М. Д. Муретова и экстраординарного профессора И, В. Попова о магистерской диссертации священника Григория Мозолевского «Обличительная речь Господа нашего Иисуса Христа против книжников и фарисеев» (Харьков, 1896), постановил: предложить священнику Г. Мозолевскому переработать его магистерское сочинение согласно указаниям, сделанным в отзывах рецензентов. Однако новый вариант магистерского сочинения, представленный в 1901 г. в Совет и переданный тем же рецензентам, вызвал гораздо более жесткую оценку: автор исправил лишь отдельные, менее значительные, недостатки, сохранив более грубые ошибки и упущения. По-прежнему не было самостоятельной работы с источниками-комментариями, очень слабая текстуально-филологическая работа с самим текстом 23‑й главы Евангелия от Матфея, серьезные пробелы в знании современной научной литературы по теме. В этом рецензенты, а вслед за ними и Совет, усмотрели, во-первых, неспособность автора к научному исследованию, даже по указаниям рецензентов, во-вторых, упорное нежелание прислушаться к мнению рецензентов и рекомендации Совета. Поэтому диссертация была признана неудовлетворительной для степени магистра богословия, а дело о соискании степени прекращено[1100].

Но иногда, даже при положительных рецензиях и разрешении печатать работы, они так и не защищались. Такие случаи объяснялись либо изменением жизненной ситуации соискателя, либо какими-то иными причинами. Вряд ли авторов диссертаций пугали те критические замечания, которые даже в положительных отзывах указывали рецензенты, или пожелания сделать те или иные изменения и дополнения при публикации работ. Так как в документах Совета это никак не отмечалось, проследить дальнейшую судьбу этих диссертаций довольно сложно. Но примеры небезынтересны.

В декабре 1901 г. в Совет МДА поступило магистерское сочинение причисленного к канцелярии обер-прокурора Святейшего Синода сверх штата Александра Постникова, кандидата академии 1898 г. Рукопись «Юридическая теория доказательств, применявшаяся и применяющаяся в русском епархиальном судопроизводстве со времени учреждения Святейшего Синода» представляла исправленную и дополненную кандидатскую работу. Отзыв ординарного профессора по кафедре церковного права Н. А. Заозерского представлял собой подробный обзор работы, рассмотренных источников, предложенной систематизации, реконструкции целостного судебного процесса Духовной консистории по всем подведомственным ей делам. Рецензент отмечал, что работа представляет первую попытку этого рода в научной юридической и богословской литературе, не имеющей аналога. Не менее интересна, с точки зрения рецензента, юридически-философская сторона исследования – учение о русском церковном следственном процессе. Автор подробно и обстоятельно определял процессуальные юридические понятия, их границы, генезис. Был отмечен и главный недостаток: новизна подхода ввела автора в некоторое заблуждение, и в работе практически отсутствует историографическая составляющая: автор ссылался, и то случайно, лишь на два сочинения, в то время как при написании работы пользовался и другими пособиями, которые ему рекомендовал еще при написании кандидатской работы сам Н. А. Заозерский (монографией К. Гросса «Gross K. Die Beweistheorie in canonischen Prozess» и др.). Но итоговый вывод – о соответствии диссертации степени магистра богословия – был положителен. Второй рецензент – ординарный профессор по кафедре латинского языка и его словесности П. И. Цветков – также положительно оценил работу, отмечая новизну темы, полноту и обстоятельность изложения, отсутствие же историографии предлагал восполнить при публикации работы[1101]. Но защита так и не состоялась.

Иногда соискатели по тем или иным причинам сами забирали свои работы из Совета. Так, в сентябре 1900 г. в Совет МДА поступило сочинение на соискание степени магистра кандидата МДА (1899) и инспектора Томской ДС иеромонаха Александра (Григорьева) «Соборное послание святого апостола Иакова, брата Господня (введение и толкование)». Работа представляла собой кандидатское сочинение автора, дополненное лишь справками и отдельными замечаниями, в частности о разночтениях в древнеславянских списках текста послания. Рецензенты – ординарный профессор по кафедре Священного Писания Нового Завета М. Д. Муретов и экстраординарный профессор по кафедре

Священного Писания Ветхого Завета В. Н. Мышцын – не успели рассмотреть эту работу, ибо осенью 1902 г. иеромонах Александр, назначенный незадолго до этого членом Санкт-Петербургского духовно-цензурного комитета, попросил вернуть ему сочинение для доработки, ибо перемена служебных обстоятельств открыла, по его мнению, большую перспективу для научной работы и – что немаловажно – возможность напечатать сочинение с разрешения цензурного комитета[1102].

Таким образом, принятие на рассмотрение, рецензирование и обсуждение диссертаций, представляемых на соискание богословских степеней, позволяли и ученым корпорациям, и диссертационным Советам постепенно вырабатывать критерии аттестации научно-богословских исследований. Негативные случаи – несоответствие работ искомой степени – позволяли определить принципы, без которых работа не может быть признана научно-богословским исследованием или не соответствует тому или иному уровню компетентности.

Защита диссертации и решение о присуждении ученой степени

1814–1869 гг.

До 1869 г. никаких защит богословских диссертаций – ни на выпускные, кандидатские и магистерские, ни на докторские степени – не проводилось и не было предусмотрено. Присуждение звания действительного студента и выпускных степеней кандидата и магистра происходило на заседании Конференции исключительно на основании рецензий и отзывов, без какого-либо устного испытания диссертанта, даже без его участия. Присуждение каждой степени происходило путем голосования, как и предписывал Устав 1814 г. – «с общего согласия, или по большинству голосов»[1103]. Интересно, что при избрании кандидата или магистра богословия в Конференции правом решающего голоса обладали лишь члены Конференции, имевшие ученые степени от российских духовных академий. Иностранцы или обладатели светских ученых степеней имели лишь право совещательного голоса, причем в вопросах «по предметам испытания им известным»[1104].

Степень магистра богословия была выпускной, ее получали ежегодно десятки выпускников академий: по нечетным годам СПбДА и КДА, по четным – МДА и КазДА. О сложностях работы с выпускны ми сочинениями – как для авторов, так и для рецензентов – говорилось выше. Были проблемы и с решением о присуждаемой степени, и неоднозначность в оценке учебных достоинств выпускника породила некоторый «промежуточный» вариант выпускной аттестации – не магистр и не кандидат, а «старший кандидат». Форма окончания академии «старшим кандидатом» давала право на получение магистерской степени без нового устного испытания, но при определенном условии. Это условие формулировалось Конференцией, на основании тех недостатков, которые не позволили удостоить выпускника магистерской степени сразу при выпуске. В списках первых выпусков преобразованных академий обычным условием была добросовестная духовно-учебная служба: Конференции считали, что именно она является наиболее значимым критерием успешной подготовки и научно-учебной компетентности. Выделялся определенный срок службы по духовно-учебному ведомству – год (или два года, единственный раз в КазДА в 1848 г. этот срок был увеличен до четырех лет[1105]), после которого выпускник мог получить степень магистра, если было свидетельство, «одобрение» или «аттестация» местного (епархиального, духовно-учебного) начальства. Как уже указывалось (см. 3.2), начиная со второй половины 1820‑х гг., когда выпускное сочинение начинает приобретать большее значение, Конференции стали ставить перед старшими кандидатами иное условие: представление нового «основательного сочинения», «для удостоверения в усовершенствовании своих познаний»[1106]. Главным отличием старших кандидатов от обычных кандидатов оставалась возможность не сдавать нового устного испытания. Однако в СПбДА в 1865 г. Конференция поставила перед некоторыми выпускниками XXVI курса условие для получения магистерской степени, нарушающее это отличие: «после нового устного испытания по некоторым богословским предметам». Такое же условие поставила Конференция МДА в 1866 г. перед некоторыми выпускниками XXV курса. Конференция КДА поставила такое же условие в 1867 г. перед некоторыми выпускниками XXIII курса, конференция КазДА – в 1870 г. перед одним выпускником XIII курса. Это условие выделяло тех кандидатов, которые учились все четыре года хорошо и в промежуточных разрядных списках попадали в первый разряд, но выпускное испытание прошло для них неудачно. Наконец, довольно много выпускников последних предреформенных лет, не представивших выпускного сочинения или представивших его в недоработанном виде, получили от Конференций всех четырех академий такое задание – доработать и представить сочинение.

Со временем Конференции стали ставить условия и на кандидатском уровне. Градация была примерно та же: служба «с одобрением училищного и епархиального начальства», представление нового сочинения и сдача новых экзаменов.

Обращались ли «условные» магистры и кандидаты в Конференции за обещанным повышением своего статуса? Старшие кандидаты или действительные студенты, перед которыми ставилось условие ревностной службы по духовно-учебному ведомству, чаще всего выполняли это условие, и по решению Конференции академии им присуждалась магистерская или кандидатская степень. Утверждение таких «запоздалых» магистерских степеней КДУ (до 1839 г.) или Святейшим Синодом (1839–1869) проходило обычным порядком, как и при выпуске. Однако и в этом случае нельзя автоматически причислять этих лиц к магистерскому разряду, ибо некоторые покидали духовно-учебную службу, уходя на светские должности, не дождавшись «остепенения»[1107].

Гораздо сложнее была ситуация с теми старшими кандидатами или действительными студентами, которые для получения ученой степени должны были представить новое выпускное сочинение или заново сдать экзамен. Их судьба складывалась по-разному. Удаленные от академий выпускники на местах своей службы редко могли уследить за современными научными достижениями, не имели доступа к источникам и научной литературе. В таких случаях получение ученой степени совершалось нечасто. Те, кто оставался на тех или иных служениях близ родных академий, обращались в конференции чаще. Тем не менее в истории всех четырех Конференций были зафиксированы отдельные случаи представления новых сочинений, иногда по прошествии значительного периода времени, хотя и не всегда увенчиваемые желаемыми учеными степенями.

Так, старший кандидат СПбДА выпуска 1843 г. (XV курс) Петр Евдокимов подал новое сочинение через 17 лет, в 1860 г., будучи инспектором Александро-Невского ДУ, но все же получил степень магистра[1108]. Старший кандидат КазДА выпуска 1854 г. (V курс) Андрей Стеклов таким же образом получил степень магистра через 12 лет, в 1868 г., уже будучи протоиереем и кандидатом на должность ректора Нижегородской ДС. Старший кандидат той же академии выпуска 1860 г. (VIII курс) иеромонах Евсевий (Лещинский) дважды представлял новые сочинения, но так и не получил степени магистра. Более упорный старший кандидат КазДА выпуска 1866 г. (XI курс) Аполлон Можаровский получил магистерскую степень лишь в 1881 г., после подачи третьего сочинения, будучи в это время известным писателем и членом-соревнователем Общества истории и древностей российских[1109]. Выпускник КазДА 1864 г. (X курс) Петр Озерецкий, имевший возможность получить степень кандидата богословия при условии подачи нового сочинения, исполнил условие и получил степень лишь в 1873 г.

Были, правда, очень редкие, случаи ослабления начального требования – при условии особого ходатайства перед Конференцией о том или ином выпускнике высшего начальства. Так, например, перед старшим кандидатом СПбДА 1857 г. (XXII курс) Капитоном Белявским для получения степени магистра было поставлено условие: выслуга двух лет в духовно-учебном ведомстве. Однако степень магистра была ему присуждена уже через год, в 1858 г.[1110] В отдельных случаях ученую степень пытались получить студенты, не окончившие курса, а покинувшие академию до выпуска. Так, например, студент СПбДА XXIII курса (1855–1859) иеродиакон Акакий (Заклинский), покинувший академию, будучи в первом отделении, в 1864 г., выдержав все экзамены и представив сочинение, получил степень кандидата богословия.

Некоторые выпускники, окончившие духовные академии при Уставе 1814 г., пытались получить магистерскую или кандидатскую степень уже при новом Уставе 1869 г. При этом потенциальным магистрам было официально предоставлено право получения этой степени по старым правилам, без публичной защиты и особых магистерских экзаменов. Массовым было подобное «остепенение» через два-три года после окончания академии последних предреформенных выпусков: 1869 г. – в СПбДА и КДА и 1870 г. – в МДА и КазДА. Но многие из этих выпусков получали магистерские и кандидатские степени гораздо позднее, а значительная часть так и осталась без ученых богословских степеней.

Кроме того, «чистые» или «младшие» кандидаты, не имевшие права на получение магистерской степени без повторного выдерживания выпускных испытаний, иногда решались на повторение всего выпуск ного процесса. Они, получив разрешение, сдавали те экзамены, по которым не имели должного балла, и вновь представляли сочинение на магистерскую степень. Одним из наиболее ярких примеров выпускника академии, получившего ученую степень по прошествии значительного времени – через 26 лет после выпуска, является уже упомянутый протоиерей Александр Алексеевич Лебедев (см. 3.1). Он окончил МДА в 1858 г. (XXI курс) со степенью кандидата богословия без особых прав. По окончании академии он сразу был рукоположен, служил в церквах Екатерингофа, Кронштадта, Петербурга и был законоучителем ряда учебных заведений. В 1874–1882 гг. был настоятелем русской церкви в Праге. Пребывая в католической стране, о. Александр занялся богословским изучением особенностей католицизма[1111]. Одно из своих первых исследований – о разнице в учении Восточной и Западной Церквей о Деве Марии – он представил в МДА в качестве магистерского сочинения. Но для этого ему надо было выдержать устные экзамены по предметам Устава 1814 г., при действии которого он окончил академию. Переселившись в 1882 г. в Россию, протоиерей Александр успешно сдал устные экзамены, был удостоен Советом МДА степени магистра богословия и утвержден в ней Синодом[1112]. В дальнейшем протоиерей Александр стал настоятелем Казанского собора в Санкт-Петербурге и членом Учебного комитета при Святейшем Синоде.

Очень много зависело, с одной стороны, от «задела», с которым уходил выпускник из стен академии. Те, кто не получил магистерской степени по причине плохой «обработки» выпускного сочинения или конкретных ошибок в нем, но успел собрать материал, могли доработать его и на месте службы в любом городе. С другой стороны, иногда направление и плодотворность постакадемической научной деятельности определяло место служения, на которое попадал выпускник.

Плодотворность академий, выраженная в ученых сочинениях, до 1869 г. могла свидетельствоваться только Конференциями – при обсуждении и присуждении степеней. Разумеется, Конференции хотели представить лучшие результаты и внешним читателям. Были опыты публикации лучших магистерских сочинений выпускников уже в первые годы деятельности преобразованных академий. В СПбДА издавались «Некоторые опыты упражнений воспитанников Санкт-Петербургской Духовной Академии», в которых печатались по решению КДУ и под ответственностью академической конференции лучшие проповеди и рассуждения богословского и церковно-исторического характера. Издание началось со II академического курса (1814–1817) и продолжалось на протяжении нескольких курсов. Подобные «опыты» были предприняты в МДА с VI курса (1828), а в КДА по крайней мере с V курса (1832). Часть магистерских работ была опубликована позже, в начале 1860‑х гг., в новых духовных журналах, но по большей части академическая наука развивалась прикровенно. Большая часть магистерских и тем более кандидатских работ так и осталась достоянием архивов академий. Критерии, предъявляемые к статьям в академических журналах, некоторым казались слишком строгими[1113].

1869–1884 гг.

Коренным образом ситуация с защитой диссертаций, представляемых на ученые степени, изменилась в 1869 г. С этого времени защита магистерских работ, а на 15 лет (1869–1884) и докторских, стала если не самым важным, то самым заметным и эффектным моментом процесса научной аттестации.

Положение о публичных защитах магистерских и докторских диссертаций, ставшее одной из отличительных черт нового Устава, впервые появилось в проекте Комитета 1868 г., созданного для разработки новой реформы духовных академий[1114]. Как эта идея возникла в недрах духовного образования? С одной стороны, принципы действовавшей научно-богословской аттестации не во всем соответствовали принципам научной аттестации, уже отработанной к этому времени российскими университетами. Одно из главных отличий состояло в публичных защитах диссертаций, представляемых на соискание ученых степеней в духовных академиях: они проводились в университетах, но отсутствовали в духовных академиях. В состав Комитета 1868 г. входили представители светской высшей школы: профессор русской словесности Петербургского историко-филологического института и член Ученого комитета при Министерстве народного просвещения А. Д. Галахов и профессор полицейского права Санкт-Петербургского университета И. Е. Андреевский. Оба профессора активно участвовали в разработке университетского Устава 1863 г. и пожинали плоды его введения, поэтому могли прокомментировать плюсы и минусы тех или иных положений университетской научной системы. Объяснительная записка к проекту нового Устава духовных академий напоминала, что преобразование академий проводится вслед за университетской реформой 1863 г. Это было преамбулой к введению в духовно-академическую деятельность некоторых элементов научно-образовательного процесса, выработанных в университетах, в том числе публичных защит магистерских и докторских диссертаций[1115].

Однако предложение Комитета – публично защищать диссертации на соискание ученых богословских степеней – вызвало неоднозначную реакцию и среди епископата, и в духовно-учебных кругах. Так, архиепископ Казанский Антоний (Амфитеатров) в своем отзыве на проект нового Устава критиковал это положение, усматривая в нем стремление механически копировать университетскую систему. Другие архиереи также с сомнением относились к предлагаемому нововведению.

Но это положение проекта было включено и в окончательный вариант Устава 1869 г., и ординарные профессоры академий, которым надо было получить докторские степени в течение трех лет после введения Устава, первыми испытали на себе его плодотворные и проблемные черты. Естественно, что столичная – Санкт-Петербургская – академия должна была подать пример, тем более ее преобразовывали первой (вместе с Киевской, летом 1869 г.). И уже 23 октября 1869 г. ординарный профессор по кафедре общей церковной истории (древней) И. В. Чельцов обратился в новоучрежденный Совет академии с просьбой – разрешить ему представить на соискание докторской степени свое рассуждение «О древних формах символа веры»[1116]. При этом цер ковно-историческое отделение, к которому принадлежал И. В. Чельцов, представляло отзыв об этом сочинении экстраординарного профессора по кафедре общей церковной истории (новой) И. Е. Троицкого. При этом отделение предлагало Совету, если нужны «перекрестные» отзывы между отделениями, выделить двух рецензентов от богословского отделения – ординарного профессора по кафедре церковной археологии и литургики В. И. Долоцкого и доцента по кафедре догматического богословия А. Л. Катанского. Совет решил для первого раза ограничиться одним отзывом – И. Е. Троицкого, но просить полноценного и конструктивного отражения в нем всех достоинств сочинения, представляемого на соискание степени, его новизны, научной значимости[1117].

Совет назначил диспут на 21 декабря 1869 г., но Святейший Синод, опасаясь за непродуманность нового жанра научной работы, просил отложить. Прежде чем первый диспут состоится, должны быть определены правила его проведения, четко регламентированы действия всех участников – и все это представлено на утверждение Синода[1118]. Диспут состоялся лишь 27 сентября 1870 г. под председательством митрополита Новгородского и Санкт-Петербургского Исидора (Никольского) в присутствии почти всех членов Синода, обоих викарных епископов Санкт-Петербургской епархии – Тихона (Покровского) и Павла (Лебедева), членов Учебного комитета во главе с протоиереем Иосифом Васильевым, товарища министра Народного просвещения И. Д. Делянова, ректора столичного университета К. Ф. Кесслера и многих университетских профессоров при стечении столичного образованного общества и всех студентов академии. Очень важна была предварительная речь ректора СПбДА протоиерея Иоанна Янышева, в которой, с одной стороны, отмечалось значение богословия для науки и просвещения в целом, с другой – подчеркивалось, что теперь открылась большая возможность для участия общества в «умственной жизни Церкви». Сам диссертант и оба оппонента – И. Е. Троицкий и А. Л. Катанский – старались учесть в своих речах обе задачи диспутов: и представление лучших достижений богословской науки, и просвещение общества. Поэтому в речи были включены очерки иностранной и русской литературы по теме, главные достижения, важность исследуемого вопроса для богословия, истории[1119]. Правда, участник и один из официальных оппонентов А. Л. Катанский вспоминал спустя много лет, что долгий затвор духовной науки привел к неумению преподавателей академии держаться в общественных собраниях, оперативно отвечать на вопросы, вести научный диалог. Речи диссертанта и оппонентов на этом первом диспуте были мало связаны, ибо каждый говорил свое, заранее заготовленное[1120].

Тем не менее этот диспут задал тон – все остальные академии ждали с нетерпением примера, а столичная академия провела повторную «отладку» процесса через месяц, 25 октября того же года, на втором докторском диспуте экстраординарного профессора И. Ф. Нильского[1121]. Важна была и внешняя реакция – она была положительна, журналисты писали, что все было «очень солидно и с эффектной обстановкой»[1122]. Диспуты были важным событием и для академий, и для русской богословской науки: она явила свои плоды, в целом была признана серьезной, важной и интересной не только для узкого духовно-ученого круга[1123]. В лице профессоров И. В. Чельцова, И. Ф. Нильского и их последователей русское богословие получило первых докторов, не имевших священного сана, то есть степень доктора богословия приобрела новое значение – аттестации преимущественно научного достоинства, а не церковного учительства.

Второй вступила в эпоху докторских диспутов МДА. Из шести ординарных профессоров двое – Е. В. Амфитеатров и протоиерей Филарет Сергиевский – предпочли не получать докторской степени: первый уже должен бы вскоре выйти на пенсию, а второй предпочел принять предложенное ему ректорство Вифанской ДС. Двое профессоров – архимандрит Михаил (Лузин) и П. С. Казанский – решили представить на соискание степени свои старые работы с некоторыми дополнения ми, а двое – В. Д. Кудрявцев-Платонов и С. К. Смирнов – писали новые работы, хотя отчасти на основе имеющихся исследований.

Первая проведенная в МДА публичная защита – архимандрита Михаила (Лузина) – была построена не просто как диссертационный диспут, но как торжество истинной православной науки, не боящейся правды, если это научная правда. По крайней мере, внешне защита сочинения «О Евангелиях и евангельской истории», написанного по поводу книги Ренана «Жизнь Иисуса», проходила именно так[1124]. Хотя некоторые члены корпорации МДА считали, что пафоса в этом диспуте было больше, чем научного интереса, все присутствовавшие с удовлетворением констатировали, что русское богословие способно уже вполне самостоятельно давать оценку достижениям западной науки, формулировать собственные православные убеждения и подходы в области библеистики. Свое понимание задач научно-богословских исследований и смысла их обсуждения на публичных диспутах высказал сам диссертант. На богословской науке лежит ответственность и за правильные ориентиры всей науки, и за убеждения общества. Но эту задачу можно выполнить не внешними мерами, а полным и тщательным изучением западной богословской науки и развитием отечественной, а для этого нужно доверие к делателям науки, даже если будут ошибки и падения, простор для мысли и слова, открытые обсуждения и споры[1125]. Этот настрой был небесполезен и для студентов академии, посещавших с большим интересом все диспуты[1126].

Показательна была защита еще одного московского профессора церковно-исторического отделения – Н. И. Субботина, состоявшаяся через три года, в 1874 г. Диссертация была посвящена изучению предпосылок, причин и истории учреждения Австрийской старообрядческой иерархии[1127]. Исследование было построено на анализе источников, хотя работа и вызывала немало критических замечаний специалистов. На диспуте кроме официальных оппонентов высказывались специалисты по расколу, некоторые из которых не были согласны с выводами диссертанта и даже с его подходом к этому болезненному для Русской Православной Церкви вопросу. Поэтому выступил ряд неофициальных оппонентов: протоиерей И. Г. Виноградов, П. И. Мельников и др. Но все прошло благополучно: если диспутант и не убедил своих оппонентов, то по крайней мере вышел из споров с достоинством[1128].

Первый диспут в КДА, состоявшийся в 1872 г., ярко продемонстрировал специфику этой активной формы научного общения. К защите была представлена диссертация профессора по кафедре патристики К. И. Скворцова, посвященная одному из самых загадочных явлений церковной письменности – корпусу сочинений, надписанному именем Дионисия Ареопагита, «Ареопагитикам»[1129]. Исследование было новаторским и по методам – может быть, первый раз историко-критические методы так твердо были введены в российскую богословскую науку, – и по выводам: К. И. Скворцов первым в русской науке утверждал неаутентичность «Ареопагитиков». На диспут собрались главные представители церковной среды Киева под предводительством митрополита Киевского Арсения (Москвина) и викарного епископа Чигиринского Порфирия (Успенского), университетские профессоры, образованное общество. И после запланированных речей диспутанта и официальных оппонентов началась бурная дискуссия между К. И. Скворцовым и его сторонниками, с одной стороны, и епископом Порфирием – с другой. Неофициальный оппонент очень жестоко критиковал и точку зрения диссертанта, и сам подход – подвергать сомнению авторство сочинения, закрепленное в предании. Этот спор, особенно интересный тем, что епископ Порфирий сам был ученым смелым и очень сведущим, насторожил митрополита Арсения, считавшего еще до принятия Устава, что подобным дискуссиям место не в публичных залах, а в специальных научных собраниях[1130].

Первый докторский диспут в КазДА состоялся 13 мая 1873 г., на исходе срока, положенного на «остепенение» ординарных профессоров. Уже упомянутую выше диссертацию по истории Русской Церкви защищал профессор П. В. Знаменский. Тема – проблемы приходского духовенства, причем в синодальный период, от Петра I и до современности – была острая и особенно злободневная для 1860–70‑х гг., периода Великих реформ[1131]. Несмотря на опасения архиепископа Казанского Антония (Амфитеатрова), что тема диссертации слишком проблемна для публичного обсуждения, диспут прошел интересно и благополучно[1132]. Через неделю в КазДА последовал второй докторский диспут, ординарного профессора И. Я. Порфирьева, по ветхозаветным апокрифам. И эта тема, хотя и была специфична для широкого круга лиц, интересующихся богословием и посетивших диспут, вызвала дискуссию. Причем члены корпорации, уже получившие опыт на предыдущей защите, чувствовали себя достаточно ответственно и могли обсуждать научные проблемы, связанные с темой работы, не смущаясь присутствием гостей и студентов академии[1133].

Конечно, не каждый диспут был триумфом богословской науки. Сами члены преподавательских корпораций весьма трезво оценивали успехи своих коллег: в дневниках и личной переписке нередко можно встретить невысокие оценки даже положительно окончившихся диспутов. Так, профессор МДА А. Ф. Лавров-Платонов сообщал Е. Е. Голубинскому о «жалчайшем» докторском диспуте профессора СПбДА Е. И. Ловягина, состоявшемся 5 ноября 1872 г. Диссертация была посвящена изучению вопроса о заимствовании классических писателей у библейских, и в выводах автор отрицал наличие этих заимствований. Диспут был горячим, ибо в корпорации СПбДА были разные мнения по этому вопросу, как и принципиально разные подходы к его решению. «Докторант избит был решительно Чельцовым и Хвольсоном… Доктором признан»[1134]. Разумеется, следует иметь в виду, что это писали не внешние по отношению к богословской науке лица, а участники ее разработки. Поэтому в оценках «профессиональных», для своего круга, довольно жестко критиковались любые промахи – это было нормальным процессом роста и совершенствования.

Были «срывы» – хотя и нечасто, неловкие ситуации, связанные с высказываниями на самих диспутах или с их организацией. Так, в МДА был сорван диспут профессора П. С. Казанского, назначенный на 28 марта 1873 г. К защите предлагалось сочинение П. С. Казанского по истории православного монашества в Египте[1135]. Коллизия была предсказуема, ибо проблема была заявлена еще при обсуждении диссертации на заседании церковно-исторического отделения, повторена на заседании Совета академии. Молодые преподаватели, настроенные на углубление новых тенденций в церковно-исторической науке, введении в исследовательскую практику историко-критических методов, считали представленную диссертацию трудом, относящимся к предыдущей эпохе российской богословской науки. Потому представление этой диссертации на публичное обсуждение в качестве плода новой научной эпохи казалось им неадекватным и вредным. Но старшая часть корпорации рассматривала докторские диспуты не только как начало новой эпохи, но и как завершение предыдущей, в которой ординарные профессоры потрудились на благо российского богословия, многое сделали и имели право на представление своих трудов и на увенчание их учеными степенями. Тем более это относилось к заслуженным профессорам, не имевшим священного сана и лишенным в предшествующие годы возможности получить степень доктора богословия. Но эти споры и «падение академии» принесло много переживаний ректору протоиерею Александру Горскому. Диспут все же состоялся 3 октября того же года, но и на нем – в дискуссии докторанта и оппонента А. П. Лебедева – проявилось резкое противостояние двух подходов к церковной истории, переходящее границы научного спора. «Не делают чести Московской академии, столь славной многими именами и трудами, те ненаучные интересы, которые так явственно сказались в деле г. Казанского»[1136].

Диссертационные диспуты, как докторские, так и магистерские, на протяжении всей эпохи действия Устава духовных академий 1869 г. привлекали интерес не только высшей церковной иерархии и местного священства, но и представителей светской науки, образованной и простой публики. Так, в удаленный от Москвы Сергиев Посад приезжали архиереи, иногда даже несколько – митрополит Московский, викарии, бывшие в Москве проездом архиереи других епархий, ректоры Московской и Вифанской ДС, архимандриты московских монастырей и протоиереи соборов, светские лица, интересовавшиеся духовной ученостью, и публицисты. Наряду с ними приходили наместник лавры архимандрит Антоний (Медведев) и некоторые представители образованной братии. Посещали диспуты и студенты и, хотя им было запрещено задавать вопросы и делать какие-либо комментарии к происходящему, громкими аплодисментами, увлекающими всю публику, «оживляли» обстановку. Преподаватели и студенты МДА вспоминают, что завсегдатаями диспутов были: протоиереи В. П. Нечаев, И. Г. Виноградов, П. А. Преображенский; бывшие члены корпорации: Н. К. Соколов, Н. П. Гиляров-Платонов; отчасти связанные с богословием: Ю. Ф. Самарин, Н. П. Аксаков, М. П. Погодин, П. И. Мельников и др. Святитель Иннокентий хотя и приезжал, но участия в диспутах не принимал[1137]. Это было слишком необычно для старых духовных школ, нарушало серьезность дискуссии, заставляло диспутанта и оппонентов обращать внимание не только на существо аргументов, но и на удачную форму их изложения, иногда провоцировало неоправданную остроту фраз, то есть чересчур «популяризировало» богословскую науку, лишая ее благоговейного покрова. Соблазняло и публичное ниспровержение авторитетов[1138].

Не все ординарные профессоры смогли выполнить суровое условие Устава 1869 г., выйти на защиту и получить требуемую степень. В СПбДА подтвердить свои ординатуры докторской степенью удалось лишь троим: И. В. Чельцову, И. А. Чистовичу, Е. И. Ловягину. В МДА из семи ординарных профессоров на момент введения нового Устава (ректор имел докторскую степень) защитили докторскую диссертацию четверо: инспектор академии архимандрит Михаил (Лузин), П. С. Казанский, С. К. Смирнов, В. Д. Кудрявцев-Платонов. Ординарный профессор МДА протоиерей Ф. А. Сергиевский, оставив службу в академии, был назначен ректором Вифанской семинарии (для семинарского ректорства было достаточно степени магистра), хотя вплоть до 1875 г. преподавал в академии «по приглашению» пастырское богословие и гомилетику[1139]. На тех же условиях читал лекции до конца 1875 г. уволенный на пенсию по возрасту профессор словесности Е. В. Амфитеатров[1140]. Профессор Д. Ф. Голубинский с упразднением ординарной кафедры физико-математических наук стал экстраординарным профессором естественно-научной апологетики. В КДА докторскими степенями подтвердили свои ординатуры Д. В. Поспехов, И. И. Малышевский, В. Ф. Певницкий, К. И. Скворцов. О. ректору и прочим профессорам этого сделать не удалось. В КазДА из пяти ординарных профессоров (ректор академии архимандрит Никанор (Бровкович) имел докторскую степень) защитили докторские диссертации трое: П. В. Знаменский, И. Я. Порфирьев, М. Я. Красин. Ординарные профессоры КазДА И. П. Гвоздев и Н. П. Соколов не представили требуемого сочинения: И. П. Гвоздев скончался в 1873 г., Н. П. Соколов оставил в том же году службу.

В целом публичная защита научных сочинений имела положительные результаты: во-первых, «возбудила замечательную энергию… в духовно-ученом сословии», во-вторых, общество перестало упрекать духовные школы в замкнутости и считать их гнездом схоластики, в-третьих, присутствие на ученых диспутах представителей разных групп общества не могло не развивать более серьезного и осмысленного отношения к богословским вопросам[1141]. Последнее было особенно важно при отношении к вопросам религии в образованном обществе в 1870‑80‑х гг. Необходимость представлять на аттестацию конкретные научные труды заметно пробудила ученую деятельность преподавателей.

Но новые формы научной деятельности духовных академий – обязательная публикация, публичная защита – выявили проблемы, и довольно серьезные. Вопрос о соответствии набирающей силу богословской науки православной традиции был непраздным. Разрешение 1867 г. духовным академиям выписывать из-за границы научную литературу и периодику без цензуры существенно расширило горизонт преподавателей академий и пополнило библиотеки современными иноконфессиональными исследованиями в разных областях. Необходимость представить докторскую работу в течение трех лет не давала возможности ординарным профессорам, не имевшим готового подходящего сочинения, тщательно и взвешенно оценивать новые идеи и выводы, как собственные, так и почерпнутые из серьезных западных трудов. Кроме того, научное исследование подразумевало беспристрастность автора и право ставить любые вопросы, если они содействуют выяснению истины, но этим правом надо было учиться пользоваться. Адаптация научно-критических методов православным богословским сознанием, синтез церковного опыта богословия с рациональными научными методами ставили задачи, требующие решения.

Первые магистерские диспуты состоялись лишь в 1873 г. В этом году состоялось два магистерских диспута: в СПбДА – выпускника того же года Н. А. Скабалановича, в КДА – приват-доцента С. А. Терновского. В 1874 г. публично были защищены еще три магистерские диссертации: в МДА – приват-доцентом Н. Ф. Каптеревым, в КДА – приват-доцентом М. А. Олесницким, в КазДА – приват-доцентом П. А. Милославским[1142].

К магистерским диспутам готовились очень тщательно, боясь опорочить академию и богословскую науку. В МДА первый магистерский диспут, выпавший на долю недавнего выпускника, приват-доцента Н. Ф. Каптерева, стоил немало сил и самому диссертанту, и ректору академии протоиерею Александру Горскому. Сочинение «Светские архиерейские чиновники в древней Руси» получило положительный отзыв Е. Е. Голубинского, было напечатано, составлены тезисы, речь. Но протоиерей Александр Горский чрезвычайно волновался перед первым «выходом в свет», по которому будут судить и о духовной науке, и «как это новое дело поставлено в нашей Академии». Поэтому он заставлял диспутанта перепроверять все источники, речь и тезисы, исправляя все, что может вызвать недоумение, непонимание, ненужные вопросы.

Несколько раз речь диссертанта была заслушана самим о. Александром и теми членами корпорации, которые разделяли его волнение[1143]. Диспут прошел успешно, к общему утешению корпорации, а гости констатировали, что молодые академические силы свидетельствуют о перспективах богословской науки.

Магистерские, как и докторские, диспуты вызывали интерес общества, особенно в первые годы действия Устава, исполняя и апологетическую задачу. На первом магистерском диспуте в КазДА в 1874 г. – приват-доцента метафизики П. А. Милославского – в качестве главного достоинства диссертации был отмечен новый метод разработки богословия, способный «влить в богословскую науку дух и жизнь и сообщить ей общечеловеческий интерес»[1144].

Успешные магистерские диспуты были важны и тем, что усиливали усердие студентов академий по отношению к науке в целом и написанию магистерских диссертаций на 4‑м курсе в частности. Писать магистерскую диссертацию могли и хотели не все, но лучшие студенты, вдохновленные успехами старших коллег, старались использовать все возможности и представить в конце учебного года магистерское сочинение. В 1876 г. в КДА удачные защиты магистерских диссертаций двух выпускников этого же года – Н. М. Дроздова и А. П. Красовского – вызвали триумфаторские настроения. Пресса, сочувствующая Уставу 1869 г., констатировала: «Новый Устав… успел достаточно привиться и уже принести свои плоды… По словам людей компетентных, уровень развития и знакомство с науками в среде студентов заметно повысились…»[1145]

Однако была и оборотная сторона. Так как в качестве диссертаций представлялись порой спорные работы, а корпорациям академий не хватало опыта ведения научных дискуссий, споры на защитах были порой чересчур горячи. И присутствовавших студентов порой соблазняло публичное ниспровержение авторитетов. Так, например, в КДА в апреле 1878 г. довольно в резкой форме проходили магистерские диспуты приват-доцентов Ф. Ф. Гусева и П. Троепольского, и реакция студентов насторожила даже молодых членов преподавательской корпорации[1146].

В конце периода действия Устава 1869 г., когда в системе диспутов уже привыкли и высказали все похвалы и возражения в их адрес, в 1883 г. в МДА состоялась защита магистерской диссертации приват-доцента МДА В. Ф. Кипарисова, посвященная проблеме, дискутируемой в русском обществе, начиная с 1860‑х гг. – свободы совести[1147]. Работа, правда, была церковно-исторической: в ней для изучения выделялся определенный временной период – первые века бытия Церкви, с I по IX в. Автор был уже опытным преподавателем – окончив МДА в 1874 г., он с 1875 г. занимал в ней кафедру гомилетики с историей проповедничества и пастырского богословия. Несмотря на то что кафедральная специализация не совпадала с темой представленной диссертации, церковное право было главной сферой научной деятельности В. Ф. Кипарисова начиная со студенческих времен. Диспут продемонстрировал не только глубину представленного исследования, но и зрелость диссертанта как исследователя. Пока обсуждались непосредственно текст и выводы диссертации, участники дискуссии не выходили за пределы научно-исследовательских проблем. Так, с большим интересом обсуждалась оценка автором Миланского эдикта 313 г. как манифеста всеобщей свободы вероисповедания, с которым Церковь приобретает статус юридического лица, а христианство уравнивается в правах с другими религиями. Неменьшее внимание привлекли следующие «ключевые» моменты развития темы в контексте отношений Церкви и государства: эдикты императора Констанция против язычества – В. Ф. Кипарисов настаивал на том, что они усиливались, а их апогеем стал закон, установивший смертную казнь за совершение жертвоприношения; церковно-государственные отношения в царствование Юлиана; общие закономерности религиозной политики Феодосия Великого и др. Однако дело этим не ограничилось, и возник ряд вопросов, связанных с современными отношениями Церкви и государства в России. Интерес усиливался и тем, что подобные вопросы были затронуты на состояв шихся в 1881 г. в КазДА докторских диспутах доцента Ф. А. Курганова и экстраординарного профессора И. С. Бердникова[1148]. Некоторые участники дискуссии высказывали потом сомнение, следует ли обсуждать такие вопросы на диспутах. Причем причины сомнений указывались разные: одни считали, что публичные диспуты не место для обсуждения злободневных вопросов, другие – что форма диспута неизбежно провоцирует не научное, а «публицистическое» обсуждение[1149].

Уже после утверждения нового Устава 1884 г., 28 мая, в СПбДА состоялся последний докторский диспут – защита диссертации экстраординарного профессора Ф. Г. Елеонского по библейской истории[1150]. Диспут прошел с подъемом, и присутствовавшие выражали сожаление о конце «этого прекрасного учреждения»[1151]. 22 апреля и 7 июня в столичной же академии состоялись последние магистерские диспуты – выпускников академии 1883 г. Г. Е. Труссмана и Ф. А. Тихомирова[1152]. Был повод подвести итоги уходящей эпохе Устава 1869 г., и в несомненный актив нельзя было не внести оживление в богословской науке, большое число специальных исследований, появившихся за 15 лет его действия, «замечательную энергию», возбужденную в духовно-учебном сословии. Кроме того, расширение контактов ученых-богословов с наукой светской, публикация богословских сочинений, активизация журналов духовных академий, публичные защиты в определенной степени усилили влияние богословской науки на образованное общество. С одной стороны, академии перестали считать «гнездилищем схоластики и обскурантизма», ибо они явили свои плоды миру, с другой – и интересующаяся богословскими вопросами часть общества стала относиться к этим вопросам более серьезно и осмысленно. Однако следует иметь в виду: на последнем магистерском диспуте в МДА 25 января 1884 г. вы пускника 1878 г. Н. Д. Молчанова прений было мало, оппоненты читали по тетради. Это вызвало скептическое замечание профессора МДА А. Д. Беляева: «Диспуты, значит, потеряли интерес»[1153].

Таким образом, Устав 1869 г. стимулировал в академиях научно-богословскую деятельность. Появилось значительное число специальных исследований, которых так не хватало русской богословской науке на предыдущем этапе ее развития. Многие ранее темные и недоуменные вопросы подверглись тщательному и добросовестному изучению, чему содействовала публикация и открытая защита исследования. Русская богословская наука училась ставить вопросы, нетрадиционные для прежних духовных трудов, но являвшиеся шагом в направлении построения научного, а не формально-отвлеченного богословия. Были разобраны и опровергнуты некоторые выводы отрицательной критики, посягающие на достоверность богословских истин. Авторы обсуждаемых на диспутах работ, оппоненты и слушатели были поставлены перед необходимостью расширять свою богословскую эрудицию как в свидетельствах Писания и Предания, так и в современной богословской науке. Разрабатывалась русская богословская терминология, и необходимость излагать положения работы понятным языком и вести живую дискуссию по богословским вопросам стимулировала этот процесс.

Диспуты, на которых защищались диссертации этого времени, свидетельствовали о расширении эрудиции ученых-богословов, ибо практически каждая представленная диссертация содержала серьезные обзоры западноевропейской историографии, о самостоятельной работе с источниками, о попытках применения научно-критических методов, иногда плодотворных, иногда недостаточно компетентных. Эпоха публичных диспутов имела, несомненно, полезные стороны и для богословской науки в целом, и для каждого ученого, тем более что бóльшая часть из них была преподавателями. Однако те проблемы, которые отмечались участниками диспутов, причем уже в последние годы их проведения, ставили вопрос о совершенствовании этого элемента научно-богословской аттестации.

1884–1918 гг.

При обсуждении проекта нового Устава духовных академий в 1882 г. вопрос о защитах диссертаций, представляемых на соискание ученых степеней, оказался одним из наиболее болезненных. В Комитете, со зданном при Синоде для составления официального проекта Устава, основная дискуссия разгорелась при обсуждении публичности защит. Диапазон мнений был велик: от высоких похвал до категорического отрицания всякой пользы. Мнение большинства – магистерские диспуты преобразовать в коллоквиумы с официальными оппонентами и в присутствии Совета, а докторские упразднить, довольствуясь письменной рецензией. Однако это мнение не убедило четверых сторонников диспутов, подавших особое мнение. Член Комитета профессор и инспектор СПбДА И. Ф. Нильский решительно стоял за сохранение диспутов, указывая на пользу диспутов: 1) диспутанта это побуждает серьезно относиться к делу, 2) духовные академии рассеивают несправедливое мнение о них как о замкнутых сословных школах; 3) поддерживается интерес к науке в целом, 4) богословская наука имеет возможность раскрывать истинные сведения о ней в образованном обществе.

Его коллега по академии И. Е. Троицкий привел историческую справку: диспуты представляют средневековые учреждения, но не только западные, а и восточные. Они были популярны в Византии, в них принимали участие не только высшие сановники Церкви и государства, но и императоры. И на средневековых диспутах встречались проблемы, и в более резких формах, чем в духовных академиях, но к ним так привыкли и на проблемы не обращали никакого внимания. Ни для кого не унизительно выходить на кафедру и защищать ученую диссертацию, ибо она свидетельствует об уме и знаниях, которые возвышают всякого. Неудобства объясняются новизною дела, и должны пройти после того, как диспуты сделаются обычным явлением жизни духовных академий[1154].

В окончательном варианте Устава сохранилось мнение большинства. Публичная защита магистерских диссертаций сохранялась, но с ограничением ее «публичности»: лишь в присутствии Совета академии и приглашенных советом лиц (§ 136). Это мероприятие именовалось «коллоквиумом» и должно было стать более научным, нежели зрелищным и популярным, ограждая высокую богословскую науку от «печальных явлений» в виде «выражений остроумных и шутливых», «рукоплесканий, смеха и шиканья», веселья студентов и досужих зевак. Разделялись понятия популяризации и свидетельства о высоте науки в духовных академиях[1155].

Докторские публичные защиты отменялись: докторант уже доказал научную состоятельность и приобрел известность, к тому же диспут неудобен для лиц, занимающих видное место в церковной иерархии. Присуждение докторской степени происходило теперь в Святейшем Синоде на основании отзывов рецензентов, из академии и из Синода, и обсуждения Совета академии. Но требования к диссертации – сочинение должно быть напечатано, представлять собой особое научное исследование – сохранялись, хотя и с оговоркой: в докторскую степень может быть возведено лицо, «приобретшее известность отличными по своим достоинствам учеными трудами» (§ 142, 143).

Обер-прокурор Святейшего Синода К. П. Победоносцев, представляя окончательную редакцию Устава императору, постарался выделить основные его отличия от Устава 1869 г. Среди главных преимуществ нового Устава обер-прокурор назвал отмену публичных защит докторских богословских диссертаций и перенос защит магистерских диссертаций из публичных собраний в более компетентные заседания[1156]. В объяснительной записке к окончательному варианту Устава 1884 г. подчеркивалось: новый Устав не разрушает установившихся и окрепших в академиях традиций и порядков. Напротив, он санкционирует все, что выдержало искус опыта и показало свою целесообразность, устраняя то, что оказалось несостоятельным и нежелательным.

Новое положение о магистерских коллоквиумах было не совсем четким, хотя объяснительная записка к Уставу пыталась исправить эту неопределенность[1157]. Для оценки магистерских работ ситуация с защитами изменилась не столь сильно: исход дела решали по-прежнему отзывы специалистов-оппонентов, а дискуссия приняла лишь более академическую форму. Для докторских работ повысилось значение отзывов и обсуждения диссертации в Совете.

Так как кандидатские работы, перенесенные на 4‑й курс, не защищались, добавить к сказанному выше про их представление и оценку нечего. Проблемы, связанные с защитами, возникали на магистерском и докторском уровне. Изменения в системе научно-богословской аттестации на магистерском и докторской уровне, внесенные Уставом 1884 г., и после утверждения Устава вызывали дискуссии в духовно-учебной среде. Основным предметом обсуждений была отмена диссертационных диспутов.

Одни жалели об отмене этих «праздников академической науки». Другие, смущавшиеся «профанацией высоких истин» перед мало компетентной публикой, видели в новой системе преимущество: более профессиональное и серьезное научное обсуждение. Перенесение защиты магистерских работ в диссертационные Советы позволяло обсуждать недостатки и достоинства представляемых работ, а также поставленные в них проблемы богословской науки компетентным кругом и в более спокойной обстановке. Отмена публичной защиты докторских диссертаций переносила акцент на предварительное рассмотрение представленных работ и обсуждение их специалистами. Определенная часть учебно-богословских кругов и «сочувствующих» расценивала отмену диспутов как попытку возвращения богословской науки в новый «затвор», лишающий ее только установившейся связи с обществом. Однако поиск наиболее адекватной формы присуждения ученых степеней не был специфической проблемой духовных академий, но имел место и в светской науке. Публичная защита в виде диспута имела как своих сторонников, так и противников среди ученых и членов преподавательских корпораций.

Аргументация сторонников богословских публичных диспутов была традиционна, не раз повторявшаяся и при обсуждении этого вопроса в университетской среде: 1) способ выявить подлинность авторства главных идей работы, 2) всенародное признание ученых-богословов, 3) средство популяризации науки, 4) возможность уйти от субъективности, неизбежной при оценке рецензентом. Оппоненты этого мнения не видели в публичной защите диссертаций больших достоинств:

1) явный плагиат невозможен при известности авторов, а более тонкие заимствования идей может выявить лишь специалист-рецензент,

2) контроль общества за научными успехами на диспутах мало значителен: публика мало компетентна в богословии, 3) популяризация науки не может достигаться путем публичных прений по специальным научным исследованиям, диссертант имеет возможность представить свою работу лишь в виде отрывочных тезисов, для неподготовленной публики мало значимых. Поверхностно-эффектный блеск эрудиции, находчивость и умение завоевать внимание аудитории мало способствуют развитию богословской науки. Единственным актуальным аргументом оставалась опасность субъективности рецензентов при оценке достоинств работы, особенно докторских: рецензии поручались членам той же корпорации, диссертацию по теме кафедры диссертанта оценивали специалисты с других кафедр, менее сведущие и в самом вопросе, и в степени его научной разработанности.

Магистерские коллоквиумы постепенно свелись к заседаниям Совета академии, иногда «расширяемого» особо приглашенными лицами. «Правилами» 1889 г. возможность выбора внешних лиц для приглашения на диссертационный коллоквиум предоставлялась ректору академии. Но конечно, по этому вопросу ректор чаще всего советовался с членами Совета. Однако сужение круга обсуждающих не влекло за собой понижения уровня научных дискуссий. Сами члены преподавательских корпораций иногда называли эти мероприятия – по традиции и по существу – диспутами[1158]. Узкий профессиональный круг имел свои преимущества: снималась опасность неосторожными дискуссиями дискредитировать богословскую науку в глазах непосвященных, а обсуждение научно-богословских проблем компетентными лицами делало защиту не менее, а более серьезной. В качестве «приглашенных лиц» или «гостей» часто выступали викарии епархии, где находилась академия, настоятели городских монастырей, бывшие члены академических корпораций или выпускники академий, преподающие в других местах или служащие на приходах. В речах соискателей, предварявших дискуссию, особое внимание обращалось теперь не на эффектность и апологетический пафос, но на специфику научно-богословской методологии, особенности исследования богословских и церковно-исторических источников, проблемы адаптации результатов иноконфессиональных и научно-критических исследований православным богословским сознанием[1159].

Разумеется, проблемы, связанные с автономностью присуждения ученых богословских степеней имели некоторые негативные последствия. На них уже было указано выше. Официальными оппонентами обычно становились рецензенты работы, только в исключительных случаях – например, когда один из рецензентов отсутствовал, был в командировке – назначался другой оппонент. Но круг был тот же: профессоры и преподаватели академической корпорации. Случаев приглашения оппонентов из других академий или со стороны не было: акт присуждения степени был автономным делом каждой корпорации. Более того, когда на защите кандидата (1898) и и. д. доцента МДА И. М. Громогласова в качестве оппонента выступил бывший профессор академии И. Д. Андреев, на момент защиты уже покинувший МДА и состоявший на службе в Московском университете, Синод сделал замечание Совету академии о «процедурном нарушении»[1160].

Хотя публичная защита докторских диссертаций была отменена, Советы академий не были лишены права обсуждения этих работ. И Советы старались сохранить верность науке и относиться, как и раньше, непредвзято к своим коллегам. Эту непредвзятость показали первые же годы действия Устава. Первая попытка получить докторскую степень по правилам нового Устава в КДА была предпринята в марте 1887 г. Экстраординарный профессор академии П. А. Лашкарев подал на соискание степени доктора канонического права свой учебник по каноническому праву[1161]. Эта попытка кончилась неудачей: Совет академии – на основании критического отзыва профессора М. Г. Ковальницкого – признал сочинение «неполезным для науки». Главная мысль, которую проводил автор в сочинении: «право нашей Церкви, образовавшееся на почве греко-римской и отчасти, пожалуй, византийской, есть продукт так называемой античной цивилизации, резко отличающейся от современной нам цивилизации народов европейских, есть продукт древней жизни и науки». Таким образом, все «церковное право» есть лишь очередная модификация старых религиозно-юридических норм, лишенная особой христианской независимости. И хотя сам профессор Лашкарев, объясняя свою неудачу сложными отношениями с корпорацией КДА, апеллировал к Синоду, решение Совета было подтверждено и высшей инстанцией[1162].

Вслед за этим в Киевской же академии была «провалена» попытка ректора МДА архимандрита Христофора (Смирнова) – магистра и бывшего преподавателя церковной археологии и литургики КДА – получить докторскую степень за четыре брошюры по иконографии[1163]. Бро шюры сочтены были рецензентами – доцентом кафедры церковной археологии и литургики А. А. Дмитриевским и экстраординарным профессором кафедры канонического права П. А. Лашкаревым – полезными популяризаторскими работами, но не серьезными научными исследованиями, и Совет академии согласился с этим мнением[1164].

Разумеется, со временем такая форма присуждения докторских степеней – без защит – стала проявлять негативные стороны, связанные с узостью корпорационного круга, отсутствием достаточного числа компетентных лиц для специальной дискуссии, личными отношениями внутри корпорации. Некоторые из этих сторон были проиллюстрированы выше. Но тем не менее в большинстве случаев научная принципиальность и преданность богословской науке преодолевали мелкие местные неурядицы, и ученые корпорации духовных академий оставались на должной высоте.

Таким образом, защиты и присуждения ученых богословских степеней были сопряжены со многими проблемами. Эти проблемы проявлялись в разнообразных ситуациях, получали неоднозначную оценку. Однако все проблемы позволяли так или иначе – путем реформ или последовательных и конструктивных изменений – совершенствовать деятельность этого уровня научно-богословской аттестации. Кроме того, при обсуждениях самих работ и отзывов на них на защитах или при вынесении решения Советом рефлексировался опыт, более четко определялись методы собственно научно-богословских исследований, постепенно складывалась традиция профессиональных научно-богословских дискуссий. А все это было признаком развития научного богословия.

3.4. Утверждение в ученой степени

1814–1869 гг.

Как уже было указано, органы, утверждавшие в ученых богословских степенях, могли располагаться на трех уровнях: академический, епархиальный и высший, или синодальный (см. 3.1). Сами академии в лице их ученых органов утверждали в 1814–1869 гг. в звании действительного студента и в ученой степени кандидата богословия, в 1869–1884 гг. только в звании действительного студента, а с 1884 г. утверждение и в этом звании было передано епархиальному архиерею. Было лишь два коротких периода, когда право окончательного утверждения в ученых богословских степенях всех уровней принадлежало самим академиям: с начала 1906 по февраль 1909 и с марта 1917 г. до конца существования системы научно-богословской аттестации. Кроме того, был период (1862–1869), когда утверждение магистерских степеней базировалось лишь на мнениях Конференций академий и отзывах о диссертациях без дополнительного рецензирования.

Для тех ученых степеней и званий, которые утверждались самими академиями, процессы присуждения и утверждения совпадали: решение о присуждении автоматически становилось и утверждением, и Правлению давалось указание выдать соответствующий аттестат или диплом.

В 1814–1869 гг. епархиальный архиерей, будучи председателем Конференции духовной академии, участвовал в присуждении и утверждении звания действительного студента и степени кандидата, для магистерских же степеней был промежуточной инстанцией. На практике архиерей иногда утверждал мнение Конференции, если не присутствовал на соответствующем заседании.

После 1869 г., когда Совет академии был дистанцирован от архиерея и действовал под председательством ректора академии, утверждение архиереем двух младших степеней становилось самостоятельным актом, отделенным от присуждения их Советом.

Высшими инстанциями, утверждавшими в старших ученых богословских степенях, были: центральные органы – до 1839 г. КДУ при Святейшем Синоде, а после 1839 и до весны 1917 г. Святейший Синод. На синодальном уровне утверждались всегда – за исключением кратких периодов с начала 1906 до февраля 1909 и с весны 1917 г. до конца синодальной системы – докторские степени, и большую часть времени – за исключением периода действия Устава 1869 г. – магистерские степени. Утверждение в ученых степенях на синодальном уровне – и в период деятельности КДУ, и в период непосредственного управления высшими духовными школами Синодом – не было автоматическим: каждый случай утверждения рассматривался отдельно. При этом до 1863 г. в КДУ или в Синод посылались не только списки выпускников, предназначенных на степень магистра, но и сами выпускные сочинения, и каждое сочинение в этой высшей инстанции читал дополнительный рецензент. До 1869 г. магистерских сочинений было много, поэтому обойтись в качестве рецензентов членами КДУ или Синода было трудно. Особенно болезненно это ощущалось начиная с 1840‑х гг., когда выпускные сочинения стали серьезнее по содержанию и больше по объему. Тем более состав Синода менялся, те члены Синода, которые еще работали в КДУ и чувствовали свою непосредственную ответственность за ход научно-образовательного процесса, постепенно уходили. Для новых членов Синода чтение большого числа магистерских сочинений, поступавших ежегодно из академий (по нечетным годам из СПбДА и КДА, по четным – из МДА и КазДА), было тяжелой дополнительной нагрузкой при обилии других синодальных дел. Поэтому начиная с середины 1840‑х гг. Синод чаще всего поручал читать магистерские диссертации епископам, которые имели академическое образование и были в свое время профессорами и ректорами академий. Так, например, часто посылали на прочтение выпускные сочинения архиепископу Иннокентию (Борисову), бывшему ректору КДА, епископу Могилевскому Евсевию (Орлинскому), бывшему ректору МДА и СПбДА. Ректорство при действии Устава 1814 г. в большинстве случаев определяло, кроме общего опыта, чтение лекций по богословскому классу. А так как выпускные работы в академиях писались на богословские темы, бывшие ректоры должны были быть компетентны в этой области. Разумеется, если это было справедливо в первые десятилетия действия Устава, уже к концу 1840‑х гг. богословский курс сильно дифференцировался, и профессоры богословия двадцати– и даже десятилетней давности не могли быть специалистами в развившихся областях богословской науки. Но рецензент от Синода выступал не в роли специалиста – для этого был преподаватель-специалист, читающий диссертацию первым, и даже не научный эксперт – для этого были рецензенты от ученой коллегии – Конференции.

Иногда бывали случаи поручения подобных рецензий представителям образованного столичного духовенства, чаще всего из членов Конференции СПбДА. Рецензент от Синода высказывал мнение об общем уровне работы, об умении автора определять роль и значение изучаемого вопроса в богословской науке, о корректности исследования с точки зрения православного богословия в целом, соответствии Преданию и церковному учению, о направлении мысли диссертанта. Но разумеется, для этого рецензент должен был иметь опыт выражения богословских интуиций в конкретных научно-богословских формах.

Так, в декабре 1850 г. епископ Самарский и Ставропольский Евсевий (Орлинский) писал профессору МДА А. В. Горскому о том, что оберпрокурор Н. А. Протасов прислал владыке Евсевию от Синода «на прочтение» 20 выпускных сочинений – 10 из КДА и 10 из КазДА, – представленных в качестве магистерских диссертаций. Епископ Евсевий был выпускником (1832), а потом профессором, инспектором (1838–1841), ректором (1841–1847) МДА и ректором СПбДА (1847–1850) и относился к учебному процессу серьезно. Поэтому он сетовал, что для внимательного прочтения 20 сочинений, в одном из которых 187 листов, «надобно употребить времени» более, «сколько можно… употребить, при других занятиях»[1165]. Следует иметь в виду, что КДА и КазДА выпускали в разные годы: КДА в четные, КазДА – в нечетные, так что сочетание сочинений из этих академий в одной «партии» показывает долгий процесс утверждения в степени магистра.

Конечно, окончательное решение об утверждении в степени принадлежало по-прежнему Синоду, и его члены обсуждали представленные архиереями отзывы в своих заседаниях. Но времени еще для одного чтения сочинения не было, сам рецензент не мог дать дополнительного комментария по работе, поэтому чаще всего эти отзывы и ложились в основу окончательного решения Синода об утверждении в магистерской степени. Однако в 1860‑х гг., при разработке новой духовно-учебной реформы, некоторые архиереи высказались критически об этом устранении членов Синода от чтения сочинений выпускников духовных академий. Так, например, епископ Смоленский Антоний (Амфитеатров) в отзыве на проект нового Устава духовных семинарий вспоминал с благодарностью эпоху КДУ, когда ее члены «наблюдали за ходом наук», сами рассматривали ученые труды, в частности магистерские диссертации выпускников академий. Синод же, не имея специального духовно-учебного или научно-богословского органа, отстранился от наблюдения за развитием богословской науки. Сперва Синод только изредка прибегал к «странному способу» рассылать представленные ему сочинения выпускников духовных академий «для рассмотрения и обсуждения епархиальным архиереям за 1000 верст». А через это теряется смысл рецензий Синода, так как нет «сосредоточения внимания и труда» высшего церковного начальства на проблемах богословской науки, нет «живого, сознательного стремления к определенной цели»[1166].

Чаще всего все представленные на степень магистров утверждались в таковой, хотя и с временной задержкой, но бывали и «отказы».

Массовый «отказ» произошел в тяжелом для академий 1825 г., когда в Святейшем Синоде и в КДУ возникли сомнения в правильном направлении духовно-академической деятельности[1167]. Ни один из выпускников СПбДА и КДА, представленных на степень магистра, не был утвержден КДУ. Этих выпускников утвердили в степени кандидата, но «с правом получить магистерскую степень без нового испытания, ежели заслужат одобрение от местного начальства за усердное прохождение должностей и доброе поведение»[1168]. Это решение вызвало, как писал святитель Филарет (Дроздов), в духовных академиях «неблагоприятное для учения уныние и недоумение о том, чем недовольно начальство и чего оно желает от училищ»[1169]. Срок «испытательного» прохождения должностей был назначен в два года. И действительно, по прошествии двух лет Конференции СПбДА и КДА, собрав аттестацию этих выпускников от их начальств, возобновили дело об утверждении 19 выпускников VI курса СПбДА и 12 выпускников II курса КДА в степени магистра. Аттестации были отличные, и утверждение вскоре последовало[1170]. Следует отметить, что правильность «направления» этих выпускников и воспитавших их академий была подтверждена дальнейшим церковным служением. В дальнейшем некоторые из них стали архиереями – митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский Исидор (Никольский), архиепископ Казанский Афанасий (Соколов), архиепископ Таврический и Симферопольский Елпидифор (Бенедиктов), архиепископ Могилевский Анатолий (Мартыновский), архиепископ Черниговский и Нежинский Нафанаил (Савченко), епископ Винницкий Евгений (Добротворский), епископ Винницкий Израиль (Лукин); ректорами семинарий – архимандрит Стефан (Зелятров); профессорами академий – протоиерей Дмитрий Вершинский, С. Ф. Соловьев, В. Н. Карпов.

Были и отдельные случаи отказов в утверждении магистров в степени. В 1841 г. Синод не утвердил в степени магистра выпускника СПбДА И. И. Лобовикова, оставленного в академии бакалавром греческого языка. Степень была дана через два года, причем И. И. Лобовикову, тогда уже бакалавру патристики, пришлось представить новое сочинение[1171].

В 1862 г. только трое выпускников КазДА были утверждены в степени магистра, в связи с делом о панихиде по жертвам с. Бездны.

Первые годы деятельности преобразованных академий утверждение в магистерских степенях происходило довольно быстро – менее полугода. В дальнейшем срок утверждения увеличился: чаще всего это происходило через год после выпуска, но иногда приходилось ждать около трех лет. Так, например, 12 выпускников КазДА V курса (1854), предназначенных Конференцией к магистерской степени, утверждали в таковой группами: первая группа была утверждена 20 апреля 1855 г., вторая – 8 ноября 1856 г., третья – 4 сентября 1861 г.[1172] Бывали случаи быстрого утверждения, но редко. Очень быстро утверждали магистров в первые годы царствования Александра II – 1856–1859: так, магистров МДА и КазДА выпуска 1856 г. утвердили уже в октябре того же года, а выпускников-магистров тех же академий 1858 г. – 1 сентября того же года, хотя и не всех[1173].

Упомянутое выше изменение в порядке утверждения магистерских диссертаций, проведенное в мае 1862 г., несколько скорректировало смысл прохождения работы через последнюю инстанцию. Так как по новому порядку Синод не получал самих магистерских сочинений, а только три отзыва о каждом, у членов Синода не было возможности даже заглянуть в само сочинение и оценить его уровень. Можно было ориентироваться только на сами отзывы, поэтому внимание обращалось преимущественно на противоречия в замечаниях и оценках рецензентов. Если таковые бывали, то Синод откладывал утверждение и просил Конференцию прислать само сочинение. В таком случае либо, как и раньше, диссертацию читал дополнительный рецензент от Синода, либо диссертация посылалась на дополнительный отзыв в конференцию другой академии. Так, например, было с магистерской диссертацией выпускника МДА 1866 г. (XXV курс) Александра Кудрявцева – сильного студента, второго по разрядному списку курса[1174]. Тема его выпускного сочинения формулировалась витиевато, хотя подразумевала вполне определенную проблему: «Рассмотрение Евангелия от Иоанна может ли подтвердить свидетельство древности, что Иоанн писал свое Евангелие, уже имея в виду другие Евагнгелия». Преподаватель специалист архимандрит Михаил (Лузин) и читавший сочинение член Конференции протоиерей Филарет Сергиевский дали противоречащие друг другу отзывы. При рассмотрении этого сочинения в Конференции МДА мнения разошлись, но Конференция приняла положительное решение о присуждении магистерской степени. Однако Синод отложил утверждение этого решения и указом от 31 января 1869 г. потребовал само сочинение Кудрявцева, передав его на рассмотрение в новый духовно-учебный орган – Учебный комитет. Учебный комитет, рассмотрев сочинение, нашел его недостаточным для получения степени магистра и предложил доработать оное. Но дело кончилось благополучно: А. Н. Кудрявцев переработал сочинение, представил его в Синод и был удостоен искомой степени магистра[1175].

Но изменение в порядке магистерской аттестации 1862 г. некоторыми архиереями оценивалось отрицательно. В уже упомянутом отзыве епископа Смоленского Антония (Амфитеатрова) этот способ утверждения в степенях раскритикован еще более жестко. Во-первых, как считал преосвященный автор, «чрез сие парализована та энергия, с какою в духовных академиях обычно занимались курсовыми сочинениями на ученые степени»: студенты не занимаются этим с должным усердием, а академическое начальство не обращает на это внимание, какого стоит это важное дело. Во-вторых, Синод лишился возможности знать, на каком уровне, «в каком духе и направлении» преподаются науки в академиях, какие выходят из них воспитанники. А поэтому Синод не может теперь замечать наиболее талантливых и образованных выпускников, чтобы при необходимости назначить их на соответствующее служение в Церкви. При этом епископ Антоний вовсе не считает, что Конференции не могут верно оценить уровень работ, ибо «нет ничего естественнее» для Конференций, чем такие ученые труды. Но их решение, по мнению архиерея, не должно признаваться «не требующим проверки». Что же касается дополнительных отзывов от других Конференций, то преосвященный Антоний считал это нарушением нормального хода вещей. Во-первых, решения одного ученого учреждения «не могут быть судимы и перерешаемы» другим учреждением, «равным ему». Во-вторых, конференции таким образом ставятся во «взаимные неблагоприятные между собой отношения», а это парализует общую работу, вместо того чтобы помогать ей. Наконец, если Синод получит противоречащие решения двух Конференций, возникнет новое затруднение: какому отдать предпочтение? Поверка мнений Конференций может поручаться только «высшей инстанции» и «большему авторитету». Преосвященный видел единственный выход: у Синода должен быть особый ученый орган, обладающий должной научной компетентностью и подкрепленный статусом и авторитетом Синода[1176].

Уклонение от духовно-учебной службы некоторых выпускников академий повлекло еще одно решение Святейшего Синода: связать утверждение в ученых степенях с обязательной службой выпускников. Указом Синода от 7 сентября 1864 г. было определено утверждать в ученых степенях не ранее как через четыре месяца после начала деятельности на месте назначения, но старшинство в степенях вести со дня присуждения их Конференциями.

Процесс магистерского «остепенения» становился все более косным: так, в СПбДА из выпускников 1865 г. большая часть была утверждена в степенях только через три года, а некоторые уже при действии нового Устава. Но не следует в этом винить исключительно Синод: сами выпускники все более затягивали подачу сочинений. Так, из выпускников СПбДА 1867 г. ни один не подал сочинение вовремя[1177]. Подобная ситуация наблюдалась и в других академиях, и в 1868 г. Святейший Синод вменил в обязанность Конференциям: 1) внушить студентам выпускных курсов, что нарушение сроков, установленных для подачи выпускных сочинений, недопустимо; 2) назначить крайний срок подачи сочинений на ученые степени для всех выпускников прошлых лет[1178]. Однако увещания Конференций не имели успеха: шла разработка новой реформы духовных академий, общая нестабильность не могла способствовать восстановлению порядка. Последняя попытка Святейшего Синода призвать «неостепененных» бывших выпускников академий к ответственности символизировала конец предреформенной системы: указом от 18 сентября 1869 г. назначался последний срок подачи сочинений на ученые степени – 15 августа 1870 г. Не исполнившие этого указа должны были перемещаться из семинарий на учительские вакансии в училища, а при желании получить ученую степень после назначенного срока – подвергаться, помимо представления сочинения, новым и са мым строгим экзаменам по всем предметам академического курса. Однако мера не была эффективной, да и угроза исполнена не была.

Система научно-богословской аттестации в 1814 г. была завершена учреждением высшей – докторской – степени. Однако присуждение этой степени, которое, согласно Уставу 1814 г., должно было проводиться Конференциями духовных академий, в большей степени зависело не от самих Конференций, а от высшего духовно-учебного и научно-богословского органа, КДУ или Святейшего Синода. Лица, возведенные в степень доктора богословия в 1814 г. (см. 3.3), были одновременно и утверждены в этой степени, ибо все члены КДУ присутствовали в заседании и были избраны почетными членами Конференции СПбДА.

Но в дальнейшем представление докторских диссертаций было столь нечастым, что говорить об отработанной системе не только избрания, но и утверждения довольно сложно. Малое число докторов богословия приводило к тому, что ученые органы духовных академий – Конференции – практически не могли сами присуждать высшую богословскую степень (см. 3.3). Это делало невозможным исполнение правил Устава 1814 г., относящихся к возведению в докторскую степень. То есть высший духовно-учебный и научно-аттестационный орган – КДУ (до 1839 г.) или Святейший Синод (после 1839 г.) – становился, по сути, не только органом утверждения, но и органом присуждения докторских степеней. Поэтому не только в источниках личного происхождения, но и в официальных документах часто указывалось, что то или иное лицо «получило степень доктора богословия от Синода».

Выше было показано, каким образом Конференции, не имевшие в своем составе достаточного числа докторов богословия, могли выдвигать претендентов на соискание степени доктора богословия (см. 3.3). Важно еще раз подчеркнуть, что в большинстве случаев именно КДУ или Синод присуждали докторскую степень. Были и случаи обратного порядка: сам высший научно-аттестационный орган предлагал Конференции избрать то или иное лицо доктором богословия. Так, например, именно от КДУ в Конференцию СПбДА поступило в 1822 г. предложение избрать в докторскую степень ректора КДА архимандрита Моисея (Антипова-Платонова) и ректора МДА архимандрита Кирилла (Богословского-Платонова), магистров СПбДА I курса. Тогда Конференция СПбДА была «действующей» для избрания докторов – в ее составе было три доктора богословия: столичный митрополит Серафим (Глаголевский), ректор академии архимандрит Григорий (Постников) и протоиерей Герасим Павский. Возможно, КДУ в данном случае руководствовалась дополнительным побуждением – исполнением положения Устава духовных академий 1814 г. о желательности докторского достоинства для ректоров академий. Правда, непонятно, почему это не стало традицией, по крайней мере, для ректоров академий, имевших значительные научно-богословские успехи. Так, например, ректор МДА архимандрит Филарет (Гумилевский) (1835–1841) уже в годы своего ректорства имел немало научных заслуг, им было составлено и несколько новых лекционных курсов – не компилятивных, а самостоятельных, основанных на хорошей научной базе: по истории Церкви, в том числе русской, по Священному Писанию, по пастырскому и нравственному богословию, по догматическому богословию. В 1839 г. им был составлен конспект по патристике, которую он предлагал ввести в академиях в качестве самостоятельного предмета. В дальнейшем эти курсы легли в основу его фундаментальных трудов[1179], за один из которых – «Историческое учение об отцах Церкви» – он и был в 1859 г. удостоен степени доктора богословия.

В результате система научно-богословской аттестации приобрела более централизованное устроение, чем предполагал Устав 1814 г. Это заложило и определенную традицию: Синод – высшая церковная власть – утверждением богословских степеней не просто подтверждал доверие ученым коллегиям, но отчасти брал на себя и функции этих ученых коллегий.

1869–1918 гг.

Реформа духовных академий 1869 г., изменившая организацию и деятельность всех уровней системы научно-богословской аттестации, скорректировала и процесс утверждения в ученых степенях. В 1869 г. управляющий орган академии, Совет, выполнявший и роль диссертационного Совета, был отделен от епархиального архиерея, и последний стал выступать в роли самостоятельной инстанции, утверждавшей решения Совета. Не следует думать, что это значительно сковывало свободу научно-аттестационной деятельности Советов академий. Ут верждение епархиальным архиереем – в 1869–1884 гг. в магистерских и кандидатских степенях, в 1884–1917 гг. (за исключением 1906–1909 гг.) в звании действительного студента и кандидатских степенях с разными привилегиями и условиями – заключалось в рассмотрении архиереем представленных ему журналов (протоколов) заседаний Совета. В эти журналы вносились и списки выпускников с указанием присужденных степеней, и рецензии на выпускные сочинения. За редким исключением епархиальные преосвященные утверждали эти решения Советов. Особые случаи – когда происходило какое-то отступление от общих правил присуждения – комментировались ректором академии, представлявшим журналы (протоколы) на подпись. Отказы в утверждении бывали чрезвычайно редко. Это объясняется отчасти тем, что епархиальный архиерей обычно был в курсе того, что происходило в его академии, поэтому все претензии и замечания к научным работам он мог сделать заранее. Разумеется, это относилось преимущественно к магистерским диссертациям, которые представлялись на публичную защиту после обсуждения на Совете академии и издания в виде монографии, когда и журналы (протоколы) этих обсуждений, и сами ученые сочинения уже были прочитаны архиереем.

Срок утверждения зависел, с одной стороны, от оперативности представления ректором журналов Совета епархиальному архиерею, с другой – от скорости просмотра архиереем представленных материалов. Самыми быстрыми были утверждения в магистерских степенях в 3–10‑дневные сроки. Так, приват-доцент МДА В. А. Соколов, защитивший магистерскую диссертацию по новой церковной истории 4 мая 1881 г., и помощник смотрителя Севского ДУ И. В. Преображенский, защитивший диссертацию на ту же степень по русской истории 5 мая того же года, были утверждены в этих степенях резолюциями митрополита Московского Макария (Булгакова) от 11 мая того же года[1180]. Приват-доцент КазДА А. А. Дмитриевский, защитивший диссертацию по литургике – истории богослужения в Русской Церкви в XVI в. – 11 декабря 1883 г., был утвержден в степени резолюцией архиепископа Казанского Палладия (Раева) от 14 декабря того же года. Помощник инспектора той же академии А. В. Попов, защитивший диссертацию по истории рус ской словесности 15 декабря 1883 г., был утвержден в степени резолюцией архиепископа Палладия от 22 декабря того же года[1181].

Хотя епархиальные архиереи не утверждали докторских степеней, но в обсуждении докторских работ до их публичных защит участвовали достаточно активно. При этом их мнение отнюдь не всегда совпадало с мнением Совета. Но так как официально Совет имел самостоятельность в вопросах одобрения сочинений к напечатанию и допуска к защите, архиерей мог лишь высказывать свое мнение по этим вопросам, советовать и рекомендовать[1182]. Так, например, поступали архиереи (см. 3.3): митрополит Киевский Арсений (Москвин) – при обсуждении в 1872–1873 гг. докторской диссертации ректора КДА Филарета (Филаретова); архиепископ Казанский Антоний (Амфитеатров) – при обсуждении в 1873 г. докторской диссертации профессора КазДА П. В. Знаменского; митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский Исидор (Никольский) – в том же 1873 г., при окончательном решении о защите докторской диссертации ректора Петербургской ДС архимандрита Хрисанфа (Ретивцева).

К магистерским степеням Святейший Синод при обычном ходе процесса не имел никакого отношения. Однако в случаях экстраординарных, когда соискатели магистерских степеней, окончившие академии после 1869 г., по тем или иным причинам просили о присуждении их без публичной защиты, Советы академий ходатайствовали о таком разрешении пред Синодом. Таких случаев было немного (см. 3.5).

Утверждение Святейшим Синодом в докторских степенях, присужденных Советами, при Уставе 1869 г. не было болезненным процессом: все дела об утверждении уже присужденных степеней решались положительно. Причем такое же положительное решение Синод принял при утверждении в докторской степени профессора КазДА П. В. Знаменского, несмотря на то что это представление было сделано с особым мнением преосвященного Антония, написанным в противовес постановлению Совета[1183]. В этот период докторские степени утверждались довольно быстро: так, например, первая докторская степень, присужденная по правилам нового Устава профессору СПбДА И. В. Чельцову, была утверждена через 12 дней после защиты.

В период 1869–1884 гг. Святейший Синод лишь один раз сделал Советам – а именно Совету КазДА – критическое замечание о присуждении докторской степени. Это было в 1881 г., при утверждении в докторской степени профессора КазДА И. С. Бердникова. Его докторское сочинение было посвящено изучению отношений Христианской Церкви и Римского государства в доконстантиновский период, то есть в период враждебного отношения государственной власти к Церкви[1184]. Однако выводы автора были более радикальны и могли быть перенесены на современность. И. С. Бердников считал, что между гражданской и церковной властью не может быть полного единства, ибо каждая из них существуют вполне самостоятельно, независимо друг от друга. Точки соприкосновения есть и возможны, но это не должно вести к подчинению или вмешательству одной власти в дела другой. То есть вмешательство гражданской власти в дела Церкви – аномалия. Синод утвердил профессора И. С. Бердникова в докторской степени, но при этом указал Совету КазДА, что при рассмотрении диссертаций «следует обращать внимание не только на ученое достоинство сочинения, но и на соответствие его направления с духом учения и с достоинством Православной Церкви»[1185].

Иногда Синод должен был еще в процессе обсуждения докторской диссертации исполнить роль органа, централизующего всю научно-богословскую систему. Так, например, было с докторской диссертацией «Состояние учения о совести, свободе и благодати и попытки к разъяснению этого учения» ректора СПбДА протоиерея Иоанна Янышева. В этом случае Синод принял единственно возможное решение: отправил диссертацию на дополнительный отзыв в другой диссертационный совет, в МДА.

Бывали, однако, и неординарные ситуации: Синод осуждали за положительно оцененную диссертацию и утвержденную ученую степень. Так, в январе 1881 г. члену Синода митрополиту Московскому Макарию (Булгакову) был прислан анонимный печатный листок, в котором высказывалась критика в адрес докторской диссертации профессора МДА по кафедре истории Древней Церкви А. П. Лебедева[1186]. Профессор Лебедев в записке был назван «открытым нигилистом», вынимающим «из основания Церкви… Вселенские Соборы». Вина автора диссертации, по мнению анонима, заключалась в том, что он, относя решения Вселенских Соборов к доминирующим мнениям Александрийской и Антиохийской школ и ставя акцент на их дискуссионных отношениях, тем самым противопоставлял и сами Вселенские Соборы друг другу. Синоду же ставилось в вину то, что он утвердил автора в степени доктора богословия за это «лжеучение», особенно вредное для будущих пастырей, слушающих лекции А. П. Лебедева[1187].

При подготовке новой реформы духовных академий в начале 1880‑х гг. и Советы академий, и члены Комитета, составлявшего официальный проект Устава, высказывали пожелание повысить статус магистерской степени, передав ее утверждение на высший уровень, в прерогативу Святейшего Синода. И хотя не все были единогласны в этом мнении, в новом Уставе духовных академий 1884 г. было сделано именно так.

Однако в период действия Устава 1884 г., как и последующего Устава 1910–1911 гг., утверждения в магистерских и докторских степенях составляли немалую проблему. Разумеется, эта проблема не была тотальной – лишь в отдельных случаях Синод не соглашался с решениями Советов академий о присуждении магистерской или докторской степени и предлагал в большей или меньшей степени переработать диссертацию. Но все эти случаи выявляли более серьезные проблемы и ставили важные вопросы: не об отношениях академий и Высшей Церковной Власти, как иногда полагают исследователи, а в самой системе научно-богословской аттестации, роли каждого из ее органов, а также в богословской науке в целом.

В последние десятилетия XIX в. магистерских диссертаций защищалось довольно много: по нескольку за год. Процесс был налажен, и применительно к этому времени можно говорить о каких-то «обычных» сроках утверждения в степени Синодом. Если диссертация не вызыва ла претензий, то обычный срок утверждения – от 1 до 4 месяцев. Хотя от Синода для каждой диссертации выделялся специальный рецензент – чаще всего не постоянный член Синода, а кто-то из архиереев, вызванных для присутствия, – все члены Синода хотели ознакомиться с работой. До 1900 г. после состоявшегося коллоквиума епархиальному архиерею и в Святейший Синод представлялось по экземпляру диссертации и копии отзывов о ней. По определению Синода от 19–30 апреля 1900 г. в Синод – для членов Синода – требовалось представлять 10 экземпляров магистерских и докторских диссертаций (на основании § 88 Устава, возлагавшего утверждение в степенях магистра и доктора на членов Синода)[1188]. Указом Синода от 10 апреля 1909 г. число экземпляров диссертации, представляемых в Синод, было увеличено до 15. Соответственно, количество экземпляров диссертации, представляемой соискателем в Совет, возросло сначала до 60, затем до 65.

Однако проблемы с утверждением в степенях возникали, и частные ситуации выявляли общие проблемы. В 1885 г. было отвергнуто ходатайство об утверждении в магистерской степени и. д. доцента СПбДА И. Г. Троицкого: утверждение в степени произошло через год, когда был представлен исправленный вариант, с корректировкой «спорных моментов»[1189].

В 1885–1886 гг. с большим трудом прошло утверждение в Святейшем Синоде магистерской диссертации выпускника КазДА А. И. Алмазова, писавшего ее под руководством Н. Ф. Красносельцева, – «История и чинопоследование крещения и миропомазания»[1190]. А. И. Алмазов, в те годы преподаватель Симбирской ДС, писал 20 марта 1886 г.: «Через два месяца будет год, как я защитил сочинение… синодского решения о моем труде все нет, как нет… Прихожу к тому несомненному заключению, что тут проволочка недаром. По всей вероятности, направление моего исследования не подходит к духу настоящего времени… Я писал так, как говорит мне историческая правда, а не как требовали житейские выгоды». Диссертант и его руководитель просили о ходатайстве члена Учебного комитета И. В. Помяловского, что, возможно, отчасти способствовало успеху[1191].

Неудачей окончились две попытки – в 1885 и в 1887 г. – представления сочинения на степень доктора церковной истории экстраординарным профессором МДА Н. Ф. Каптеревым, связанные с исследованием древних форм перстосложения[1192]. Труды Каптерева были призваны Советом МДА достойными докторской степени, но получали отрицательный отзыв в Святейшем Синоде. Ситуация была усугублена полемикой между Н. Ф. Каптеревым и Н. И. Субботиным. Профессор Н. И. Субботин в своем журнале «Братское слово» и в личных письмах К. П. Победоносцеву и архиепископу Сергию (Ляпидевскому) заявлял о научной несостоятельности и практической опасности сочинений Н. Ф. Каптерева. Н. И. Субботин был обеспокоен реакцией на исследования Н. Ф. Каптерева в среде старообрядцев и приводил конкретные примеры ссылок на эти работы у старообрядческих полемистов. Кроме того, высказывалось опасение, что выводы профессора Н. Ф. Каптерева могут породить недоумения в православном народе[1193]. Ситуация со старообрядчеством в 1880‑е гг. была непростая, и эти проблемы решали дело: сочинения признавались непригодными для получения степени. Наконец, третья диссертация Н. Ф. Каптерева была удостоена в 1891 г. степени доктора церковной истории[1194].

В этом контексте следует еще раз обратить внимание на уже упоминавшиеся выше «Правила для рассмотрения сочинений, представляемых на соискание ученых богословских степеней» 1889 г. и на историю их появления. Частные случаи с сочинениями, представляемыми на научные степени, выявили общие проблемы. Съезд противораскольнических миссионеров, состоявшийся в 1887 г. в Москве, сделал заявление о том, что идеи, высказываемые в ученых сочинениях последних лет, используются раскольниками для своих целей против православной истины и ее защитников. Имелись в виду в числе прочих сочинения Н. Ф. Каптерева. В это время в Синоде как раз рассматривался второй вариант докторской диссертации Н. Ф. Каптерева. Вскоре последовало определение Святейшего Синода, указывающее Учебному комитету на необходимость составления «руководственных правил» для рассмотрения сочинений, представляемых на соискание ученых богословских степеней[1195]. 16 августа 1888 г. Святейшим Синодом был издан указ, подтверждавший духовным цензурным комитетам и Советам духовных академий, чтобы в разрешаемых ими к печатанию книгах и ученых исследованиях, имеющих отношение к расколу, не содержалось «неправильных мнений и ошибочных суждений»[1196]. Наконец, в феврале 1889 г. указом Синода в Советы академий были разосланы «Правила для рассмотрения сочинений, представляемых на соискание ученых богословских степеней»[1197].

Выше указывались те главные требования, которые выдвигали «Правила» (см. 3.2): 1) верность православию и 2) соответствие темы и содержания искомой степени. Верность православию должна быть засвидетельствована отсутствием каких-либо смущений для православного читателя, а также такой полнотой и определенностью изложения, «при которой не оставалось бы сомнения в истинности православного учения», и точностью выражений, «которые устраняли бы всякий повод к ложным вопросам». То есть сочинения должны быть «согласны с духом и учением православной Церкви», не иметь неправильных взглядов на «происхождение, характер и значение тех или других церковных учреждений и памятников, преданий, обычаев»; не отрицать, «хотя бы и с видимостью научных оснований», тех событий, к которым «церковное предание и народное верование» привыкли относиться как к достоверным; рассматривать события священной истории и действия священных лиц с должным благоговением и т. д.[1198]

Ученые духовных академий по-разному оценили «Правила» 1889 г. Одни увидели в этом стеснение свободы своих исследований и узаконенную подчиненность интересов богословской науки сиюминутным интересам современной церковной жизни и опасности «смутить невежество». Высказывались опасения, что такие ограничения приведут к тому, что всякий, кто хочет получить ученую степень, будет стараться взять для исследования «безопасную» тему, избежать сомнительных частных мнений, смелых гипотез, неосторожных выражений. Отечественная богословская наука будет загромождена «периферийными» работами – биографиями церковных деятелей, изданиями актов, документов и историко-археологическими исследованиями. Основные богословские темы, важнейшие и более тонкие, в которых, по их новизне и неразработанности, естественны перечисленные промахи, будут вечной терра инкогнита. В дальнейшем эта точка зрения высказывалась в заседаниях V отдела Предсоборного Присутствия (см. 3.2 и 3.4). Другие отнеслись к изданному документу с пониманием: церковная ответственность иерархии дает им возможность предвидеть опасность там, где ее не видит увлеченный своими исследованиями и промежуточными научными результатами исследователь. Третьих отмеченные «Правилами» проблемы подвигли на размышления: должно ли научным исследованиям придавать статус «не заслуженной ими общецерковной силы»[1199]. В 1893–1896 гг. Святейшим Синодом был отклонен ряд ходатайств Совета МДА о возведении в степень магистра богословия.

Указом Синода от 27 сентября 1893 г. было отклонено ходатайство Совета МДА об удостоении степени магистра богословия кандидата МДА (1876) и преподавателя Харьковской ДС Николая Страхова за сочинение о браке и форме его заключения[1200]. Отзывы и. д. ординарного профессора П. И. Казанского и экстраординарного професоора В. Ф. Кипарисова были положительны, как и результат коллоквиума[1201]. Основанием отказа был отрицательный отзыв эксперта, назначенного Синодом, присутствующего в Синоде епископа Псковского и Порховского Гермогена (Добронравина)[1202]. В вину диссертанту ставилось отсутствие строго определенного плана, фрагментарность изложения, многословие и неоправданное обилие иностранных слов, несоответс твие содержания сочинения заявленной теме и искомой богословской степени. По мнению преосвященного рецензента, исследование носило более философский, нежели богословский характер, недостаточное внимание было уделено библейскому и святоотеческому учению о браке. и. д. ординарного профессора П. И. Казанского и экстраординарного профессора В. Ф. Кипарисова. В 1896 г. Н. Н. Страхов представил в Совет МДА новую редакцию своего исследования по христианскому учению о браке и противниках этого учения. На этот раз он получил положительные отзывы тех же рецензентов – и. д. ординарного профессора П. И. Казанского и экстраординарного профессора В. Ф. Кипарисова, – благополучно защитил диссертацию в коллоквиуме и был утвержден в искомой степени магистра богословия[1203].

Указом Синода от 10 мая 1895 г. было отклонено ходатайство Совета МДА об утверждении в степени магистра богословия законоучителя 2‑й классической гимназии г. Пензы Василия Васильева по истории канонизации русских святых[1204]. К указу прилагался анонимный отзыв синодального рецензента, и Синод поручил Совету МДА предложить автору исправить диссертацию согласно указанным в отзыве замечаниям. Замечаний было много, но можно выделить главные. Рецензенту казались недопустимыми некоторые замечания диссертанта, которые не только могли смутить благочестие читателя, но и являются некорректными с богословской точки зрения. Критиковались необоснованные и резкие замечания о древнем периоде Русской Церкви, путях появления на Руси тех или иных церковных святынь, ненаучное перенесение выводов о канонизации в Греческой Церкви на канонизацию в Русской Церкви. Разумеется, были случаи отказа в ходатайствах об утверждении присужденных степеней и другим академиям. В 1894 г. возникли проблемы с магистерской диссертацией и. д. доцента СПбДА Е. П. Аквилонова, посвященной поиску «научного определения» Церкви[1205]. В работе ав тор ставил под сомнение полноценность катехизического определения Церкви как «общества верующих» и предлагал новое определение Церкви – «в смысле Богочеловеческого организма истинной жизни», что, по его мнению, есть выражение апостольского учения о Церкви как теле Христовом (Еф. 1: 22–23), как наиболее точного, полноценного, основанного на библейском тексте. Е. П. Аквилонов не был утвержден Святейшим Синодом в искомой степени, и в качестве обоснования был приведен ряд замечаний: уклонение от традиционного православно-богословского воззрения на Церковь, рационализм, использование неоправданно усложненных богословских категорий. Коллеги Е. П. Аквилонова по академии признавали, что диссертация имела слабые места, да и заявленная цель – дать научное определение Церкви взамен катехизическому – не была достигнута. Но в процессе обсуждения вновь был поставлен общий вопрос: допустима ли попытка пересмотра традиционных богословских определений и является ли это предметом занятий богословской науки[1206]?

Отдельные отказы по ходатайствам о присуждении ученых степеней случались и позднее. Так, в декабре 1899 г. Совет МДА рассматривал сочинение преподавателя Смоленской ДС Николая Виноградского о Московском Церковном Соборе 1682 г. Отзывы рецензентов – заслуженного ординарного профессора академии по кафедре гражданской русской истории В. О. Ключевского и и. д. доцента по кафедре истории и обличения русского раскола – были положительны, хотя и со значительным числом критических замечаний. Защита 10 мая 1900 г. прошла с положительным результатом, хотя и не единогласным. Однако указом Святейшего Синода от 13 августа 1900 г. ходатайство об утверждении в степени магистра было отклонено. В указе Синода были приведены аргументы: многочисленные недостатки, указанные в отзывах рецензентов, а также отрицательный отзыв рецензента от Синода – архиепископа Тверского и Кашинского Димитрия (Самбикина). К указу была приложена и сама рецензия архиепископа Димитрия, в которой кроме неточностей и даже противоречивых тезисов, встречающихся в рецензируемой работе, выделено главное: в работе нет корректного и самостоятельного научного решения проблем, связанных с Московским Собором 1682 г. Достоинство, которое отмечал в своем отзыве один из рецензентов – И. М. Громогласов – «напечатание в приложении подлинных актов, документов», с точки зрения архиепископа Димитрия, не являлось собственно научным достоинством, претендующим на ученую степень. В отзыве преосвященного отмечен еще очень важный вопрос: соискатель «не заявил себя учеными трудами», кроме диссертации, поэтому нет никакого подтверждения его научной активности и зрелости[1207].

Бывали и «условные» утверждения в ученых степенях или утвержденные, но с высказанными критическими замечаниями – в основном это относилось к магистерским диссертациям. Так, например, указом Святейшего Синода от 18 мая 1896 г. был утвержден, по присуждению Совета МДА, в степени магистра богословия кандидат (1889) и и. д. доцента академии С. С. Глаголев за сочинение «О происхождении и первобытном состоянии рода человеческого». Однако в указе оговаривалось, что, утверждая соискателя в степени «во внимание к трудолюбию», Синод ставит условие: при следующем издании своего сочинения автор должен переработать его, согласно указаниям, изложенным в отзыве рецензента от Синода, епископа Воронежского Анастасия (Добрадина). В отзыве отмечалось несомненное достоинство ученой добросовестной работы и оправданность цели: «устранить возможность конфликта между верою и знанием». Однако рецензент видел в работе «промахи и недосмотры», которые недопустимы в учено-богословском сочинении на степень магистра богословия. Сама задача поставлена неверно: доказать, что «в своих исторических, географических, хронологических и вообще научных указаниях о первых судьбах человека» Библия не стоит «ни в каком противоречии» с научными открытиями, но «подтверждается ими и разъясняет их». По мнению преосвященного, вечные истины Божественного Откровения не могут быть согласны с постоянно изменяющимися и часто противоречащими друг другу научными теориями и гипотезами. Скорее, наука должна руководствоваться и направляться в своих исследованиях данными Библии, чем Библия искать помощи в науке для доказательства своей истинности. Не совсем адекватным казался и подход автора: не богословский, а религиоведческий: библейское сказание о происхождении мира и человека не выделяется, но стоит наравне со сказаниями других народов о происхождении и первых судьбах человечества. Рецензент предлагал изменить подход: 1) дать четкие понятия о различных мировоззрениях; 2) ясно изложить строго православное учение о происхождении и падении человека, на основе святоотеческого наследия и современных православных ученых, а не новейших исследователей, далеких и от православия, и от христианства в целом; 3) ясно изложить эволюционную теорию; 4) привести суждение о ней православных ученых. В таком случае труд автора будет надежной опорой для православного читателя в трудных научных и пререкаемых вопросах[1208].

Утверждение Синодом в степени иногда затягивалось более чем на два года. Так, например, законоучитель Нежинского Историко-филологического института священник Павел Светлов, кандидат МДА, защитив магистерскую диссертацию 14 сентября 1893 г., был утвержден в степени указом Синода лишь от 3 января 1896 г.[1209]

Долгой оказалась история с магистерской диссертацией преподавателя Рижской ДС М. М. Тареева, выпускника (1891) и профессорского стипендиата 1891/92 уч. г. МДА. В 1893 г. он представил в Совет академии магистерскую диссертацию, в которой рассматривал искушения Богочеловека Христа «как единый искупительный подвиг всей земной жизни Христа», причем пытался изучить этот подвиг в связи с историей дохристианских религий, с одной стороны, с последующей историей Христианской Церкви – с другой[1210]. Ректор МДА архимандрит Антоний (Храповицкий) и доцент академии по кафедре Священного Писания Нового Завета М. Д. Муретов, читавшие сочинение, нашли его вполне удовлетворительным для степени магистра богословия, а автора – достойным искомой степени. Коллоквиум прошел благополучно, и Совет, признав защиту удовлетворительной, ходатайствовал об утверждении М. М. Тареева в степени магистра богословия. Однако утверждения в степени не последовало. Синод, рассмотрев сочинение М. М. Тареева, отдал справедливость трудолюбию автора «как в составлении этого сочинения, так и в изучении им памятников древних языческих религий и обширной древней и новейшей церковной литературы». Но и название сочинения, и его содержание вызвали серьезные сомнения в их соответствии учению Православной Церкви, а также опасения, что эта неопределенность может породить в читателях «недоуменные вопросы». Святейший Синод предложил М. М. Тарееву изменить заглавие сочинения, а саму диссертацию тщательно переработать, «при руководстве Слова Божия и святоотеческих писаний», а по исправлении вновь представить на рассмотрение в Совет академии[1211]. Переработанная диссертация была представлена в Совет в 1895 г., и рецензенты – профессоры академии В. Н. Мышцын и М. Д. Муретов – в отзывах в 1898 г. признали, что оно исправлено согласно указаниям Синода. В 1901 г. новый вариант диссертации был напечатан и представлен в Синод в нужном количестве экземпляров. Но диссертант не считал нужным еще раз защищать представленный труд и настаивал на этом, сочтя, что указ Синода требовал доработки диссертации, но не новой ее защиты. Если бы Совет настаивал на новом коллоквиуме, то, по мнению соискателя, тем самым он не уважал бы решение Синода, а послушание самого М. М. Тареева Синоду потеряло бы всякий смысл (защищать вновь он мог бы диссертацию при любых обстоятельствах). Совет счел аргументацию достаточно веской и ходатайствовал об утверждении в степени без новой защиты[1212]. Святейший Синод согласился с убедительностью аргументации, и в 1902 г. после дополнительного рецензирования нового варианта диссертации архиепископом Казанским Арсением (Брянцевым) М. М. Тареев был утвержден в степени магистра богословия[1213].

Указом Синода от 29 ноября 1895 г. в степени магистра был утвержден кандидат (1892) и помощник инспектора МДА И. Д. Андреев за сочинение «Константинопольские патриархи от времени Халкидонского собора до Фотия (хронология этих патриархов и очерки жизни и деятельности важнейших из них). Вып. I». Но при этом ставилось условие: при следующем издании монографии сделать некоторые поправки и заменить выражения, отмеченные в отзыве рецензента от Синода архиепископа Херсонского и Одесского Иустина (Охотина). Так, например, преосвященный рецензент считал неудачными как для научной богословской работы, так и для характеристики значимых церковно-исторических лиц замечания об императоре Феодосии II, «с капризами которого ладить было трудно», об Иоанне Постнике, который «был очень слаб и сух как щепка» и пр.[1214]

Не следует думать, что все диссертации, поданные в эти годы от Совета МДА, отвергались или как-то критиковались. Например, одновременно с отвержением диссертации Васильева был утвержден в степени магистра богословия выпускник той же академии преподаватель Вифанской ДС Иван Николин – за исследование книги Деяний святых апостолов. Отзыв рецензента от Синода – епископа на покое, бывшего Кавказского и Екатеринодарского, председателя Училищного совета Германа (Осецкого) – был положительным, и никаких проблем с утверждением не возникло[1215]. Однако передавалось мнение о том, что МДА вызывает последнее время много нареканий. Были критические замечания и в адрес других академий.

Следствием всех этих случаев было новое определение Святейшего Синода от 16 января – 3 февраля 1895 г. – о сочинениях на соискание ученых богословских степеней. Оно отчасти повторяло «Правила» 1889 г. и содержало три основных положения: 1) следует проводить исследования, основываясь на Священном Писании и святоотеческом учении, а не подвергать рациональному рассмотрению предметы веры, основываясь на ученых взглядах протестантов; 2) писать чистым литературным русским языком, не злоупотребляя иностранной терминологией; 3) цитаты из святоотеческих творений приводить по подлинникам или русским переводам, а не «из немецких книг». Члены корпораций духовных академий, соглашаясь с правильностью последних двух требований, считали первое проблемным: насколько возможно научное исследование без рациональных рассуждений и каким образом без этого раскрывать предметы веры, если не сводить раскрытие к схоластическому обычаю ограничивать работу подбором библейских и святоотеческих цитат[1216].

Иногда Синод утверждал в ученой степени по ходатайству Совета академии и на основании «словесного отзыва» кого-либо из членов Синода о научных достоинствах диссертационного исследования. Это относилось, конечно, к известным уже ученым, возводимым в докторское достоинство. Так, например, в 1902 г. Совет МДА ходатайствовал об удостоении степени доктора богословия профессора богословия Киевского университета святого Владимира протоиерея Павла Светлова. На степень представлялось конкретное сочинение – «Курс апологетического богословия», но принималась во внимание и вся совокупность ученых богословских трудов автора. Ходатайство было удовлетворено, в качестве рецензии от Синода был учтен словесный отзыв и о курсе, и о других трудах протоиерея Светлова митрополита Санкт-Петербургского Антония (Вадковского)[1217].

Отметим еще одну функцию Синода как высшего научно-аттестационного органа: Синод брал Советы под защиту от домогательств чересчур настойчивых выпускников. Так, например, в августе 1897 г. Синод поддержал Совет МДА, в который поступил ультиматум действительного студента академии сербского уроженца иеромонаха Дамаскина. Последний подал в Совет сочинение, признанное недостаточным для получения кандидатской степени, после чего требовал либо присуждения ему кандидатской степени, либо возвращения самого сочинения[1218].

К началу XX в. в духовных академиях настойчиво заявлялось пожелание: предоставить самим академиям право не только присуждать, но и окончательно утверждать ученые степени магистра и доктора богословия. Это пожелание было включено в качестве одного из пунктов так называемых «правил автономии», сформулированных к 1905 г. и пред ставленных академиями в Синод. Непростая ситуация конца 1905 г. побудила Синод к согласию на это предложение. Определением Синода «удостоение в степени магистра и доктора» было отнесено в разряд дел, окончательно решаемых самим Советом академии[1219]. Указом Синода от 23 сентября 1906 г. Совету академий было поручено «доносить чрез местных Преосвященных о всех удостаиваемых ими высших ученых степеней лицах Святейшему Синоду с представлением положенных 10 экземплярах диссертации.

Теоретическое обсуждение вопроса об утверждении в ученых богословских степенях

Впервые серьезное обсуждение вопроса о том, каким органом и в каком порядке должно утверждаться присуждение ученых богословских степеней, возник в начале 1860‑х гг. С одной стороны, к этому побуждали практические проблемы: уже упоминаемые выше задержки в утверждении выпускников в магистерских степенях, которые создавали много сложностей и самим выпускникам, и выпустившим их академиям, и учреждениям, где служили выпускники. С другой стороны, подготовка новых духовно-учебных реформ, начавшаяся в 1860 г., затронула и проблему духовно-учебного управления, его центрального органа и его функций. Речь и в том, и в другом случае шла о магистерских степенях, так как докторские степени ввиду малого числа докторов богословия в духовно-академических Конференциях почти всегда присуждал Синод (с 1839 г.), а Конференции могли лишь предлагать и ходатайствовать об этом. И это часто делала не Конференция академии, а епархиальный преосвященный (см. 3.5). Поэтому дополнительной проблемой – хотя и не заявленной открыто, но подразумеваемой – была практически полная зависимость в присуждении докторской богословской степени от высшего церковного управления и изоляция ученых корпораций от этого процесса.

Результатом обсуждений 1860‑х гг. были некоторые изменения в порядке присуждения магистерских степеней (в 1863 г.), изменение центрального органа духовно-учебного управления (в 1867 г.), изменение ситуации с присуждением докторских степеней (в 1869 г.). Утверждение в магистерских степенях на какое-то время (1869–1884) было передано на епархиальный уровень – архиереям академических городов, утверждение же в высших – богословских – степенях осталось прерогативой Синода. Однако в дискуссиях, сопровождавших все эти изменения, были высказаны предложения о коррекции и этого положения, то есть об учреждении на высшем уровне – при Святейшем Синоде – ученого органа – Ученого совета или комитета. Этот орган должен был бы заниматься специально организацией и координацией научно-богословской деятельности, в том числе взял бы на себя и утверждение в богословских степенях, то есть стал бы и высшей аттестационной комиссией в богословской науке. Состав этого органа должен быть соответствующим этой функции – компетентным в отношении к богословской науке. Отчасти таким органом была в 1808–1839 гг. КДУ, но на ней лежало управление и всеми остальными сторонами жизни духовно-учебной системы – организационной, финансовой, учебной, воспитательной. Развитие богословской науки потребовало специального внимания к ней, поэтому эта сторона духовного образования должна была иметь и особое попечение. Тогда же была сформулирована особая проблема: может ли ученая коллегия решать вопросы оценки и аттестации богословских достижений без непосредственного участия высшей власти Русской Православной Церкви, то есть Синода[1220]?

Этот вопрос вставал и при последующих обсуждениях проблем высшей духовной школы и богословской науки. Но все проблемные присуждения или неприсуждения докторских богословских степеней в 1870‑х гг. были связаны именно с присуждением, а не с утверждением, с уточнением прав, обязанностей и порядка работы диссертационных Советов, роли епархиальных архиереев. Поэтому к осмыслению роли и деятельности утверждающего органа ни новых фактов, ни новых аспектов они не добавили. Результатом обсуждения 1880‑х гг. стали лишь коррективы, внесенные в порядок присуждения степеней, и передача утверждения в магистерских степенях в Синод.

Неоднократно упоминаемые выше «Правила» 1889 г. выделили главные проблемы, на которые обращал внимание Синод и которые вызывали его опасение: соответствие темы и содержания диссертации богословской области и верность православному учению. Таким образом, ответственность за научную составляющую работы – научная значимость и самостоятельность исследования, уровень и глубина проработки, верность методологии, адекватность научных выводов – несли сами диссертационные Советы. Однако ряд отказов в ответ на хо датайства об утверждении в ученых степенях, присужденных Советами, в первой половине 1890‑х гг., ссылки на «Правила» 1889 г., указ Синода 1895 г. с требованием «не подвергать рациональному рассмотрению предметы веры» вновь поставили старый вопрос: о роли и научной компетентности утверждающего органа. На этом этапе в него добавились новые аспекты: соотнесение научного поиска и церковной ответственности, права науки на ошибку и «катехизической безопасности» в богословских вопросах, не имеющих догматического утверждения. Первое осмысление этих вопросов было проведено в контексте подготовки несостоявшейся реформы в 1896–1897 гг. Профессор Н. Н. Глубоковский высказал предложение разделить научные исследования – «передний край» богословия, имеющий обязанность рисковать и право на ошибку, – и утверждения, исходящие от Высшей Церковной Власти и поэтому обладающие общецерковной значимостью и обязательностью. Все, даже самые серьезные, научные сочинения – лишь ступеньки лестницы, ведущей к познанию истины, выражают истину далеко не совершенно, имеют лишь «относительную важность в научном раскрытии всякого богословского предмета и не определяют общеобязательной авторитетности». Утверждение же докторских и магистерских степеней Святейшим Синодом налагает на эти научные труды печать высшей обязательности в глазах читателей, что имеет два негативных последствия для богословской науки: тормозится здоровая научная критика исследований, «освященных» печатью синодского признания, и закрывается путь новым исследованиям, не претендующим на подобное совершенство. Н. Н. Глубоковский предлагал восстановить истинную иерархию научных и общецерковных ценностей, не придавая ученым богословским степеням не заслуженной ими общецерковной силы. Практический выход он видел в передаче права утверждения в кандидатских и магистерских степенях епархиальному преосвященному, а также предоставление преосвященному права в случае несогласия с Советом относительно докторских степеней выходить на благоусмотрение Синода[1221]. Однако не все представители академий поддержали Н. Н. Глубоковского. Некоторые считали, что Синод не может снять с себя своей прямой обязанности – постоянного наблюдения за состоянием бого словской науки. Другие, вспоминая строгие суждения епархиальных архиереев о научных сочинениях 1870‑х гг., предлагали пойти в предложениях Глубоковского до логического завершения и ходатайствовать о передаче права не только присуждения, но и утверждения в ученых степенях в сами Советы как специальные ученые богословские коллегии. Для осведомленности же Синода о состоянии богословской науки направлять туда все сочинения, прошедшие аттестацию и удостоенные ученых богословских степеней, но постфактум.

Новым этапом осмысления этих проблем стало Предсоборное Присутствие 1906 г. В это время Советы духовных академий, получившие по «правилам автономии» право утверждения в ученых степенях, осмысляли сложившуюся ситуацию с ее достоинствами и новыми проблемами. Как оказалось, главные теоретические проблемы остались. С одной стороны, не был решен вопрос об отношении Высшей Церковной Власти к научным богословским исследованиям. С другой стороны, не было достаточно ясно, считают ли сами духовные академии полезной централизацию процесса научно-богословской аттестации, – например, создание специальной Высшей аттестационной комиссии в виде Ученого совета или комитета при Святейшем Синоде. Оказалось, что все представители академий, участвовавшие в обсуждении, согласны в двух положениях: 1) что Святейший Синод должен иметь возможность тем или иным путем наблюдать за «правильным направлением» богословской науки в академиях; 2) что Советы духовных академий как ученые богословские коллегии могут наиболее адекватно оценивать научные достоинства диссертаций, представляемых на ученые богословские степени.

Однако мнения расходились, и значительно, в определении способов: как это наблюдение должно осуществляться и как обеспечить наиболее компетентную научно-богословскую оценку диссертаций. Некоторые члены духовно-академических корпораций высказывали опасения в том, что замыкание всего научно-аттестационного процесса в Советах, проведенное Временными правилами, понизит научный уровень диссертаций. Причиной того может стать и недостаточное число специалистов в той или иной области богословия в одной корпорации, и обычные человеческие пристрастия, которым не чужды и ученые[1222].

Некоторые участники обсуждения предлагали разграничить научное достоинство сочинения и его соответствие православному учению, оценку первого полностью возложить на Советы, а второго – на Си нод[1223]. Их оппоненты считали, что в богословской науке не может быть такого разделения, поэтому надо признать либо компетентность Синода в богословской науке и возвратиться к системе дополнительного рецензирования диссертаций Синодом, либо компетентность корпораций в догматической правильности ученых сочинений и закрепить за ними право окончательного присуждения богословских степеней. Предлагались к рассмотрению гипотетические ситуации: ученое сочинение, удостоенное Советом академии ученой богословской степени, но, по мнению Синода, несогласное с учением Православной Церкви и потому вредное в смысле ложного истолкования этого учения. Как должен и может поступить Синод в таком случае – может ли он лишить ученой степени, уже присужденной Советом? И может ли православная духовная академия присудить ученую богословскую степень за исследование, в котором есть противоречия православному учению? Означает ли утверждение Синодом членов духовно-академических корпораций в ученых степенях и духовно-учебных должностях такую степень доверия в научно-богословской области, при которой Синод не пересматривает решения ученых корпораций?

Попытки ответить на эти вопросы приводили и к радикальным предложениям: полностью отстранить Синод даже от курирования научно-аттестационного процесса, организовав наблюдение за академиями иным образом[1224]. Некоторыми участниками дискуссии отрицалась и полезность Ученой комиссии при Синоде, ибо ее наличностью игнорировалось бы научное значение академий[1225]. Или, напротив, отменить автономию в научной аттестации, усилив права Синода[1226]. Н. Н. Глубоковский повторил свое мнение 1897 г., подтвердив его новыми фактами, накопившимися за истекшее десятилетие. Работа ученого-богослова по собственному уразумению и посильному разъяснению христианских истин, а также научный поиск в вопросах, не имеющих догматического ответа, не должны получать общецерковной значимости. Присуждение степени доктора богословия еще не означает признания за данным лицом права церковного учительства. С одной стороны, такое смешение понятий ставит Синод в ложное положение, заставляя его применять строгости, не обоснованные по отношению к научным сочинениям. С другой стороны, тормозится развитие науки, сковывается свобода научного поиска[1227].

Однако однозначных ответов на сформулированные вопросы и решений поставленных проблем найти не удалось. Поэтому большинством голосов было принято компромиссное решение: аттестацию оставить в Советах, а Синоду уделить право наблюдать за учено-богословской литературой в целом[1228]. В ответ же на вопрос о соответствии богословской науки православному учению Н. Н. Глубоковский ответил немного раньше, в своей записке, приложенной к отзыву митрополита Антония (Вадковского) на вопросы Синода 1905 г.: «Богословская наука, будучи серьезною и честною, всегда останется посредницей познания истины и не может оказаться антицерковной принципиально, коль скоро Церковь есть носительница и провозвестница этой истины»[1229].

Дальнейшие обсуждения немного добавили в теоретическое совершенствование системы научной аттестации. Наиболее ярким вкладом был проект об учреждении при Святейшем Синоде Академии богословских наук или Учено-богословского совета, разработанный Комиссией 1909 г.[1230] Это учреждение могло бы, по мнению некоторых членов Комиссии, исполнять и роль Высшей научно-богословской аттестационной комиссии.

Последние обсуждения этих вопросов проходили в 1917–1918 гг., в эпоху действия новых Временных правил. Эти правила вновь передали право окончательного присуждения ученых богословских степеней в академические Советы и возобновили обсуждения 1905–1906 гг. Произошедшее в ноябре – декабре 1917 г. изменение в высшей церковной власти – восстановление Патриаршества в Русской Православной Церкви – отразилось и на проекте нового Устава духовных академий. Согласно этому проекту, академии состояли в непосредственном ведении Высшего Церковного Управления – Патриарха, Священного Синода и Высшего Церковного Совета. Патриарх становился «верховным Покровителем и Почетным Членом всех духовных академий», мог давать Советам духовных академий ученые поручения. Патриарх, Священный Синод и Высший Церковный Совет должны были определять круг деятельности академий, согласно их Уставу, и иметь наблюдение за порядком и направлением их деятельности. Право присуждать и утверждать ученые степени кандидата богословия, магистра и доктора богословских наук сохранялось за Советами академий, с доведением до сведения Священного Синода о присужденных степенях[1231].

Таким образом, деятельность Высшей Церковной Власти по утверждению ученых богословских степеней в XIX–XX вв. трудно охарактеризовать однозначно. Те проблемы, которые возникали при утверждении некоторых решений диссертационных Советов, хотя и разочаровывали специалистов-ученых, не могут быть сведены ни к личным отношениям, ни к непониманию членами Синода сути научно-богословской сферы. Все эти ситуации, а также те критические замечания, которые иногда при этом высказывались, были обусловлены какими-то немаловажными причинами. В одних случаях это было обусловлено действительными недостатками и промахами в аттестуемых работах. В других случаях научно-богословские исследования приходилось рассматривать через призму церковных проблем и учитывать это при их оценке. Наконец, в некоторых случаях конкретность проявляла принципиальные проблемы, связанные с научной аттестацией в целом и ролью утверждающей инстанции, а также особенности этих проблем в области богословской науки. Еще сложнее оценить, как эти особенности отражались на отношении Высшей Церковной Власти к научным исследованиям в духовных академиях, а также на критериях, которые могла предъявлять церковная власть к плодам этих исследований.

Следует отметить, что исследование не подтвердило часто приводимое в историографии мнение о принципиальном различии действий Святейшего Синода как утверждающей инстанции научно-богословской аттестации при Уставе 1869 г., с одной стороны, и Уставе 1884 г. – с другой. Разумеется, характерные черты эпох, личностный состав Синода и взгляды обер-прокуроров имели определенное влияние на эту область. Однако более значимы были общие проблемы, имевшие значение в той или иной степени на всех этапах становления и развития системы научно-богословской аттестации. Усугубление этих проблем в более поздние периоды, то есть в 1880‑1910‑х гг., объясняется процессом развития богословской науки, который, разумеется, с большей активностью и значимостью проявлял существующие проблемы и ставил новые вопросы. Основные требования к докторским и магистерским диссертациям, введенные реформой духовных академий 1869 г., были сохранены при проведении реформы 1884 г, а также при последующем Уставе 1910–1911 гг.: научные принципы исследования, обязательная публикация, защита перед ученой комиссией. Эти требования стимулировали научную деятельность преподавателей, студентов и выпускников духовных академий в условиях обоих Уставов, позволили сохранить научное значение докторской степени и перевести степень магистра богословия из разряда учебных в разряд ученых.

Возникавшие в процессе научно-богословских исследований сложности, связанные с адаптацией научно-критических методов, иноконфессиональных заимствований, преодолевались по мере сил. Постепенно рождалось понимание, что сочетание научной ответственности и свободы научного поиска с верностью церковной традиции – труд, но не непреодолимая проблема. И что научная богословская деятельность призвана участвовать в изучении конкретных фактов и свидетельств исторической жизни Церкви, ставить вопросы и решать их научными методами, имея, как и всякая наука, и свободу поиска, и право на ошибку. Но сама научно-богословская деятельность должна быть выверена Преданием как живой реальностью Откровения. Это понимали и сами богословы-исследователи: духовные академии являлись «учреждениями конфессиональными, а значит, должны были возвещать и оправдывать свое исповедание… Было моральной необходимостью для всех сообразоваться с принципиальным положением в своей научной работе… быть мудрым в выборе самих тем… иметь и хранить достаточное самоограничение»[1232].

3.5. Особые случаи присуждения ученых богословских степеней

Во все периоды своей деятельности система научно-богословской аттестации допускала ситуации, при которых ученые степени присуждались особым образом с опущением тех или иных элементов обычного регламента. Некоторые случаи таких опущений предусматривались са мим Уставом – так, все Уставы православных духовных академий оговаривали возможность возведения в докторское достоинство honoris causa за общие заслуги в богословской учености и духовном просвещении. Но каждый из этих особых случаев представляет самостоятельный интерес. С одной стороны, не всегда однозначно определялся круг лиц, для которых было допустимо получение высшей богословской степени honoris causa. С другой стороны, были особые случаи присуждения ученых богословских степеней всех уровней, определяемые не известностью и высоким статусом соискателя, а какими-то иными его качествами.

Особые случаи присуждения ученых степеней заставляли задуматься над «болевыми точками» системы научно-богословской аттестации и над адекватностью тех или иных ее положений. Поэтому их рассмотрение углубляет понимание изучаемого вопроса.

1814–1869 гг.

В период действия Устава 1814 г. было несколько особых случаев, связанных с присуждением младших – выпускных – степеней, магистерских и кандидатских. Эти случаи можно разделить на два разряда: 1) удостоение ученых степеней некоторых сотрудников духовной школы, не кончавших новых духовных академий, но имевших какое-то иное образование (старую, дореформенную духовную школу или светское учебное заведение); 2) возведение в ученую богословскую степень студентов духовных академий, не прошедших полного курса, но принявших особое церковное служение.

К первой группе относится несколько случаев возведения в ученую степень тех лиц, духовно-учебная служба которых требовала такой степени, но обычным порядком они ее получить не могли. В 1814 г., при выпуске I курса преобразованной СПбДА, магистерской степени был удостоен бакалавр СПбДА Семен Платонов, не учившийся в преобразованной СПбДА. Он был возведен в магистерскую степень без экзамена, за наставнические труды[1233].

В 1821 г. состоялось еще одно возведение в ученую степень магистра богословия выпускника дореформенной духовной школы. В марте 1821 г. игумен Игнатий (Семенов), окончивший в 1811 г. Архангельскую семинарию, был назначен преподавателем греческого языка в СПбДА[1234].

Поскольку он окончил только семинарию и не имел ученой степени, а это противоречило академическому Уставу 1814 г.[1235], начальством академии было решено устроить ему экзамен. Этот экзамен состоялся 12 июля 1821 г. в присутствии всех членов Конференции СПбДА, под председательством действительного члена Конференции архиепископа Московского Филарета (Дроздова). Экзаменовавшийся успешно ответил на вопросы по богословию, истории и философии. После такого испытания игумену Игнатию без предоставления особого магистерского сочинения была присвоена степень магистра богословия и 26 июля 1821 г. предоставлена кафедра богословских наук.

В 1849 г. Конференция СПбДА воспользовалась дарованным Уставом правом возводить в ученые степени лиц внешних, не имевших духовно-академического образования. В степень кандидата богословия был возведен смотритель Оршанских духовных училищ иеродиакон Арсений (Теблючинский), окончивший курс наук в бывшем Виленском университете и получивший там степень кандидата философии. Это возведение было проведено без каких-либо испытаний, как устных, так и письменных, но в качестве награды за десятилетнее усердное служение на благо духовного образования[1236].

Ко второй группе «особых» магистров и кандидатов относятся студенты преобразованных духовных академий, не окончившие полного курса из-за включения их в состав внешних (зарубежных) духовных миссий. Чаще всего привлекали к своей деятельности студентов СПбДА Китайские миссии. Так, например, в 1829 г. в состав XI Пекинской миссии поступил студент СПбДА, проучившийся два года в академии, – иеромонах Поликарп (Тугаринов). Вернувшись из Китая раньше срока из-за тяжелой болезни, он восстановился на старший курс академии и окончил ее в 1839 г., в составе XIII курса, 11‑м магистром[1237]. В 1839 г. формировался состав XII Пекинской миссии: ее собирались расширить за счет студентов, включаемых для научных целей – для изучения китайского языка и синологических исследований. Начальником этой миссии был назначен иеромонах Поликарп (Тугаринов) с возведением в сан архимандрита. Он постарался привлечь к миссионерскому делу своих однокурсников и студентов младшего курса. В результате в состав этой миссии вошло, кроме архимандрита Поликарпа, шесть выпускников и студентов СПбДА: выпускники-кандидаты иеромонах Иннокентий (Немиров) и Иосиф Гошкевич, их однокурсник Иван Захаров, не закончивший обучения, и студенты, окончившие младший курс, – иеродиакон Гурий (Карпов), монах Палладий (Кафаров) и Владимир Горский (умер в Пекине в 1847 г.). Иеродиакону Гурию (Карпову) и Владимиру Горскому, во внимание к их отличным успехам, было устроено особое испытание и присуждены досрочно ученые степени: о. Гурию – кандидата богословия, а В. Горскому – кандидата словесных наук (см. 1.3). Процесс сдачи кандидатского экзамена и получения степени подробно описан Владимиром Горским в письмах родителям и брату – тогда бакалавру МДА А. В. Горскому, будущему протоиерею и ректору МДА. Иеродиакон Гурий сам просил экзамена на ученую степень по богословию, В. Горский – по словесности. Так как случай был неординарный, Конференция устроила специальное обсуждение поданных прошений иеродиакона Гурия и В. Горского. При этом некоторые члены Конференции, прежде всего профессор философии и логики В. Н. Карпов, считали некорректным присуждение степени лицам, окончившим только низшее отделение академии и не имевшим даже первой ступени – звания действительного студента, к тому же выходящим из духовного звания на государственную службу. Многое значило уважение к миссионерскому служению, предстоявшему этим студентам, поддержка ректора – архимандрита Николая (Доброхотова) и согласие митрополита Новгородского и Санкт-Петербургского Серафима (Глаголевского). Поддерживали студентов и инспектор СПбДА – архимандрит Филофей (Успенский) и заведующий делами Конференции Д. Ф. Вознесенский. Требовалась и виза обер-прокурора графа Н. А. Протасова, приобретшего право такого разрешения, начиная с 1839 г.[1238] Ректор сперва предложил соискателям самим избрать тему для письменного испытания, но потом дал темы – одному по богословию, другому по словесности, и выделил срок написания – две недели. Конференция СПбДА почти в полном составе принимала экзамен у обоих просителей, причем, по мнению некоторых членов Конференции, экзамен был серьезный – как «на степень доктора»[1239].

В 1853 г., уже по возвращении из миссии, архимандрит Гурий (Карпов) написал магистерскую диссертацию и был удостоен Конференцией СПбДА степени магистра богословия. Так как и его кандидатская степень представляла собой особый случай, присуждение степени магистра потребовало особого обсуждения Конференции и Синода[1240].

В 1848 г. Конференция СПбДА возвела в степень магистров богословия двух студентов старшего отделения – Н. Успенского и М. Храповицкого, хотя им оставалось учиться еще целый год[1241]. Их желание служить в составе 13‑й Пекинской миссии, которая формировалась в это время архимандритом Палладием (Кафаровым), те специальные курсы по востоковедению, которые они слушали уже в Петербурге, и специальные знания, которые они должны были получить при научной работе в Китае, восполняли этот недостаток.

Что касается старшей богословской степени – доктора богословия, то все случаи присуждения этой степени в условиях Устава 1814 г. можно отнести к особым, ибо их было мало и каждое из них имело свои специфические черты (см. 3.3 и 3.4). Но так как все же часть докторских степеней в эти годы была присуждена с учетом уставного регламента, выделим в качестве особых случаев:

1) возведение в докторское достоинство honoris causa за общие заслуги в богословской учености и духовном просвещении;

2) отличное от этих случаев присуждение высшей богословской степени по совокупности трудов;

3) присуждение степени доктора богословия лицам, не имевшим отношения к российской духовной школе и российской научной системе в целом.

К первой группе относятся четыре случая возведения в докторское достоинство архиереев, известных своей любовью к богословской учености и духовному просвещению[1242]. Три первые доктора богословия, избранные при «открытии» Конференции СПбДА, на ее первом торжественном заседании 13 августа 1814 г., были почетными: митрополит Санкт-Петербургский Амвросий (Подобедов), архиепископы Черниговский Михаил (Десницкий) и Минский и Литовский Серафим (Глаголевский). Все эти архиереи были выпускниками дореформенной духовной школы: митрополит Амвросий – Троицкой Лаврской семинарии (1764), архиепископы Михаил и Серафим – Московской Славяно-Греко-Латинской академии (оба – 1785). При их избрании было отмечено, что «лучшие заведения как во внутреннем совершенстве своем, так и во мнении народном возвышаются или уничижаются влиянием и примером лиц, к ним принадлежащим». В Уставе 1814 г. это сформулировано так: «…дабы еще более уважалась сия степень от славы получающих оную»[1243]. Поэтому для всего духовного просвещения в России было чрезвычайно важно, какие лица будут на первый раз избраны в степень доктора богословия и окажут влияние на дальнейшее пополнение этой степени. Общий принцип выбора лиц для возведения в степень доктора богословия honoris causa – известность их «познаний в предметах духовной учености» и содействие духовному просвещению – был конкретизирован по отношению к каждому архиерею. Все они содействовали распространению духовного просвещения, прежде всего архипастырским попечением о духовных училищах в своих епархиях. Кроме того, митрополит Амвросий благодетельствовал духовной учености созиданием духовных училищ и изданием книг[1244], архиепископ Михаил – со ставлением и изданием назидательных поучений[1245], архиепископ Серафим – преподаванием богословия в одном из первых духовных училищ[1246]. Три первых доктора были избраны всей совокупностью Конференции. Это избрание было одновременно и утверждением в присужденной степени, ибо все члены КДУ присутствовали на этом заседании и были избраны почетными членами Конференции. Эти первые доктора стали той основой, на которой базировалась степень доктора православного богословия. При этом же торжественном открытии докторской степени была заведена книга докторов православного богословия, разделенная на две части: первая – для почетных докторов или мужей, знаменитых духовными сочинениями и благодетельным влиянием на духовное просвещение, вторая – для докторов избирательных. Три почетных доктора богословия собственными руками внесли свои имена в первую часть книги. Затем на них были возложены докторские кресты, как «видимое отличие учительства»[1247].

В дальнейшем список почетных докторов богословия пополнился еще одним именем. В 1854 г. Конференция СПбДА, по собственной инициативе, возвела в степень доктора богословия honoris causa митрополита Новгородского и Санкт-Петербургского Никанора (Клементьевского), выпускника дореформенной Троицкой Лаврской семинарии (1809)[1248]. Докторской степенью благодарная академия ублажала «особую его любовь к духовному просвещению и содействие его успехам», а также обширные познания «в предметах духовной учености»[1249].

Ко второй группе относятся несколько случаев присуждения ученой степени доктора богословия лицам, имевшим конкретные труды в богословии. Но в степень доктора богословия они возводились не по признанию научных достоинств какого-то одного сочинения, а по констатации значимости всего комплекса их научных достижений и глубоких познаний в богословии. Таких случаев было несколько, причем иногда их трудно разделить с возведением в ученую степень за конкретный ученый труд, ибо обоснование давалось «синтетическое», – например, за «обширные сведения в предметах богословия» и за ученые труды, в особенности за “Введение в православное богословие”» (при возведении в докторское достоинство архимандрита Макария (Булгакова) в 1847 г.). Но дополнительный список научных и духовно-учебных достоинств не вызывает удивления: это было свидетельством того, что докторский труд не случаен, а базируется на общей научной значимости автора. Поэтому обратим внимание лишь на те случаи, когда при присуждении степени никакого конкретного труда не выделялось.

К таким случаям можно отнести три первых избрания в докторскую степень – не почетную, а действенную – на первом заседании Конференции СПбДА: ректора и профессора богословия СПбДА архимандрита Филарета (Дроздова) (выпускника дореформенной Троицкой Лаврской семинарии 1803 г.), инспектора СПбДА архимандрита Филарета (Амфитеатрова) (выпускника дореформенной Севской семинарии 1797 г.), ректора Санкт-Петербургской ДС архимандрита Иннокентия (Смирнова) (выпускника дореформенной Троицкой Лаврской семинарии 1806 г.). Они были возведены в степень доктора богословия и вписаны во вторую часть книги докторов тремя первыми почетными докторами, причем с единой формулировкой: за «заслуги перед богословской наукой и духовно-учебную деятельность»[1250]. Эта формулировка по отношению к главным деятелям духовного образования столицы, со здавшим на этот момент уже ряд богословских сочинений, не требовала комментария, а отличие от почетных докторов состояло именно в конкретной деятельности.

По совокупности заслуг в богословской науке был избран в 1822 г. той же Конференцией СПбДА в докторское достоинство ректор Санкт-Петербургской ДС архимандрит Поликарп (Гойтанников)[1251] (17‑й магистр I курса СПбДА выпуска 1814 г.). Обоснование звучало витиевато: «…за основательные сведения его во всех существенных частях христианского богословия, показанных частию при переводе священных книг на русское наречие, частию в богословских уроках, преподанных в здешней семинарии, частию во многих весьма полезных переводах его из писаний святых отцов, помещенных в «Христианском чтении», и частию в напечатанных им Словах, говоренных в разные времена, которые большею частию суть собственно богословского содержания»[1252]. Избрание его свершилось по предложению ректора СПбДА, епископа Ревельского Григория (Постникова), доктора богословия.

Наконец, «за совокупность богословских и церковно-исторических трудов» была присуждена в 1865 г. степень доктора богословия ректору и профессору богословия МДА протоиерею Александру Горскому (3‑му магистру VIII курса МДА выпуска 1832 г.). История получения этой степени показательна для характеристики системы научно-богословской аттестации тех лет и ее проблем. Викарий Московской епархии епископ Можайский Савва (Тихомиров), бывший ректор МДА, в июне 1864 г. по поручению митрополита Московского Филарета (Дроздова) проводил ревизию МДА. По проведении ревизии он обратился к святителю Филарету с просьбой «исходатайствовать ученейшему ректору академии, протоиерею Горскому, степень доктора богословия» и записал это пожелание в отчете о ревизии. Святитель Филарет был согласен с тем, что на степень доктора богословия может претендовать не одно сочинение протоиерея Александра. Однако воспользоваться правилами присуждения докторской степени, оговоренными Уставом, было весьма трудно: ученое сочинение должно было «вноситься в Конференцию» и рассматриваться ею, но право решающего голоса могли иметь только те члены Конференции, которые сами имели степень доктора богословия[1253]. Кроме самого святителя Филарета на тот момент лишь один член Конференции МДА имел степень доктора богословия – протоиерей Петр Терновский. Поэтому святитель Филарет решил воспользоваться путем, который изымал «из сих общих правил» знаменитых мужей, «прославившихся духовными сочинениями»[1254]. Была составлена Комиссия из трех представителей Конференции МДА: сам святитель Филарет, преосвященный Савва, который, хотя и не был доктором богословия, недавно обозревал академию и деятельность о. ректора по богословскому классу, к тому же сам был ректором и профессором богословия и имел немалое число ученых трудов, доктор богословия протоиерей Петр Терновский. Комиссия рассмотрела научные труды протоиерея Александра Горского и единогласно решила представить Святейшему Синоду прошение о возведении протоиерея Горского на степень доктора богословских наук. По поручению владыки Филарета епископ Савва составил список трудов о. ректора, затребовал его послужной список и составил проект донесения по этому вопросу в Святейший Синод. В донесении отмечались достоинства сочинений протоиерея Александра Горского: глубокое исследование, «обширная ученость», «основательные суждения», строго православное направление и точное и корректное изложение богословских выводов[1255]. Вследствие ходатайства протоиерей Александр Горский в феврале 1865 г. был удостоен ученой степени доктора богословия – диплом и крест, присланный из Синода, вручала Конференция МДА.

К третьей группе особых возведений в докторскую степень относятся два случая причисления к этой степени лиц внешних, то есть не имевших отношения к российской научно-образовательной системе. В 1858 г. Конференция СПбДА возвела в докторскую степень профессора богословия Афинского университета Георгия Маврокордато, «за глубокие и обширные познания в духовной учености, преимущественно полемические труды». Инициатива этого возведения принадлежала настоятелю посольской церкви в Афинах архимандриту Антонину (Капустину), выпускнику и магистру XI курса КДА (выпуска 1843 г.). В 1857 г. он переслал обер-прокурору Святейшего Синода А. П. Толстому сочинения профессоров богословия Афинского университета Георгия Маврокордато и Константина Кондогони с просьбой подвергнуть их рассмотрению Конференции одной из духовных академий на предмет удостоения их ученых богословских степеней. Архимандрит Антонин свидетельствовал, что это лучшие профессоры в Греции и, с его точки зрения, вполне достойны возведения в ученое достоинство. Маврокордато является известным на православном Востоке полемистом, свидетельствует своими учеными богословскими трудами православную истину. Кондогони кроме исследований по еврейской археологии, издал два больших тома по патрологии и записки по церковной истории. Святейший Синод отправил сочинения в Конференцию СПбДА, которая поручила рассмотрение трудов греческих богословов: Маврокордато – ординарному профессору философии и логики В. Н. Карпову, магистру КДА II курса (выпуска 1825 г.) и Кондогони – ординарному профессору литургики В. И. Долоцкому, магистру СПбДА XII курса (выпуска 1837 г.). По рассмотрении отзывов на заседании 30 декабря 1857 г. Конференция признала Георгия Маврокордато заслуживающим ученой степени доктора богословия, а Константина Кондогони – ученой степени магистра богословия. Указом Святейшего Синода от 2 мая 1858 г. оба богослова были утверждены в указанных степенях[1256]. Заметим, что и в данном случае соблюсти точно правила Устава 1814 г. было сложно, поэтому действовали согласно спасительному § 427 о знаменитых мужах, прославившихся духовными сочинениями. Архимандрит Антонин не мог напрямую обратиться со своим предложением в какую-либо из Конференций, ибо не был их членом, обращение же его к обер-прокурору было неофициальным. В 1862 г. Конференция СПбДА избрала архимандрита Антонина своим членом-корреспондентом[1257], в 1857 г. он таковым не был и не мог выдвинуть это предложение в виде сообщения «полезных сведений об открытиях, относящихся к духовной учености». Отзывы профессоров В. Н. Карпова и В. И. Долоцкого, которые не являлись докторами богословия, ставили вопрос о том, может ли лицо, не возведенное на высшую богословскую степень, давать отзыв на труды, претендующие на эту степень. Наконец, Конференция СПбДА в 1857 г. в своем составе имела лишь трех докторов богословия, включая самого митрополита Новгородского и Санкт-Петербургского Григория (Постникова) и протопресвитера Василия Бажанова (кроме них только возведенный на докторскую степень за год до этого инспектор СПбДА архимандрит Кирилл (Наумов)), то есть обсуждать сочинения могли все, а право решающего голоса имели только трое[1258].

Вторым случаем из этой группы было возведение в докторское достоинство священника Владимира Гетте (Гете). Бывший католический священник Рене Франсуа Гетте (René-François Guettée) имел сложную церковную и богословскую судьбу. Он был католическим священником с критической настроенностью по отношению к Римскому престолу и непростыми отношениями в Парижской епархии, автором многотомного труда «История Французской Церкви» («Histoire de l’Eglise de France», 1847–1857). Седьмой том этого труда, как содержащий элементы янсенизма и галликанства, в 1852 г. был внесен в «Индекс запрещенных книг» («Index librorum prohibitorum»). О. Рене был собеседником протоиерея Иосифа Васильева, служившего на русском приходе в Париже, причем о. Иосиф признавал суждения о. Рене совершенно православными. В 1862 г. последний был присоединен к Русской Православной Церкви с оставлением в сущем сане; при переходе в православие принял имя Владимир. В 1863 г. о. Владимир Гетте издал книгу «Схизматическое папство, или Рим в его отношениях с Восточной Церковью» («La papaute schismatique, ou Rome dans ses rapports avec l’Eglise oriéntale» (Paris, 1863), и протоиерей Иосиф Васильев ходатайствовал о возведении о. Владимира Гетте за этот труд и другие полемические сочинения в ученую степень магистра богословия. Святитель Филарет (Дроздов), ознакомившись с сочинениями о. Владимира Гетте сам и поручив их подробный разбор ректору МДА протоиерею Александру Горскому, ходатайствовал о возведении о. Владимира в высшую богословскую степень. И согласно тому же § 427 Устава 1814 г., Синод удовлетворил это ходатайство. О. Владимир Гетте, получая в июне 1865 г. от Конференции МДА диплом и крест доктора православного богословия, обещал подтвердить эту «неожиданную честь» усугублением научно-богословских трудов на благо православия[1259].

Особые случаи возведения на высшую богословскую степень обнажили проблемы, связанные с этим уровнем научно-богословской аттестации. Малое число докторов богословия делало невозможным исполнение правил действовавшего Устава 1814 г. и создавало проблемы, которые в большинстве случаев приходилось решать с помощью § 427, позволявшего обходить все эти сложности для «знаменитых мужей, прославившихся духовными сочинениями. Если по отношению к лицам, не имевшим степени магистра богословия, это было единственным путем возведения их в докторское достоинство, то по отношению к членам академических корпораций, магистрам богословия это была вынужденная мера. Малое число докторов богословия приводило и к тому, что ученые органы духовных академий – Конференции – практически не могли исполнять одной из своих задач – присуждения высшей богословской степени. Единственная Конференция, которая реально осуществляла возведение в докторское достоинство, была Конференция СПбДА. Но и в ее составе не было достаточного числа докторов богословия. Разрешением Устава – привлекать к таким деяниям докторов богословия из других городов – Конференции практически не пользовались[1260]. Исполнять положения Устава 1814 г. в отношении «докторского остепенения» оказалось нереальным, а это привело к идеям, использованным на следующем этапе развития научно-богословской аттестации: 1) дозволение участвовать не только в обсуждении, но и в присуждении докторской степени лицам, которые сами еще не заслужили такой степени; 2) привлечение в качестве рецензентов научных работ, представляемых на высшую богословскую степень, лиц, не имевших таковой степени; 3) возможность присуждения высшей богословской степени без представления конкретного ученого сочинения не только лицам, внешним по отношению к духовно-учебных корпорациям, но и членам корпораций, имеющим научные заслуги – «по совокупности научных трудов».

Вялость Конференций в отношении возведения в высшую богословскую степень, отчасти вынужденная, способствовала не только умалению их значения в сравнении с положениями «Начертания правил» 1808 г. и Устава 1814 г., но и снижению самостоятельности ученых органов духовных академий в целом в перспективе. А это в свою очередь делало неизбежным повышение роли центрального органа, утверждавшего в высших ученых степенях. При этом центральный орган становился, по сути, не органом утверждения, но органом, восполняющим деяния Конференций. В результате система научно-богословской аттестации приобрела более централизованное устроение, чем предполагал Устав 1814 г.

1869–1918 гг.

Уставом 1869 г. в систему научно-богословской аттестации были внесены серьезные изменения, при этом акцент был поставлен на представлении конкретного печатного сочинения для получения магистерской и докторской степени и обязательной публичной защите этого сочинения. Это не относилось к тем лицам, которые окончили академии до преобразования 1869–1870 гг. Однако и в новых условиях допускались исключения, разумеется, в особых случаях и с веским обоснованием.

Так, было несколько случаев присуждения магистерской степени, хотя и за конкретную диссертацию, но без ее публичной защиты. Причина чаще всего была одна: невозможность для диссертанта прибыть на диспут по причине удаленности от академии и особого служения. Заочное присуждение разрешалось Святейшим Синодом по особому ходатайству академического Совета и местного архиерея.

В марте 1873 г. в Совет КДА поступило прошение от выпускника и кандидата КДА (1871) Николая Милаша о таком варианте присуждения магистерской степени – без публичной защиты – за сочинение «Историко-канонический взгляд на учреждение новой сербско-румынской митрополии»[1261]. Однако Совет не счел такую просьбу основательной, ибо Николай, вскоре ставший иеромонахом Никодимом, находился в Киеве и мог выдержать публичный диспут. Но диссертация тогда не была защищена. Совет КДА взялся ходатайствовать пред Синодом о присуждении степени магистра богословия о. Никодиму (Милашу) в 1880 г., когда о. Никодим подтвердил свою научную состоятельность новыми исследованиями, был уже архимандритом, ректором Зарской семинарии в Сербии и не мог приехать в Киев для защиты[1262]. Это разрешение было дано. Архимандрит, а с 1890 г. епископ Никодим в дальнейшем получил ученую степень доктора канонического права в Черновицком университете и стал одним из наиболее значимых православных канонистов XIX в.[1263]

В 1879 г. в Совет МДА обратился с подобной просьбой выпускник академии (1872) греческий иеродиакон Прокопий (Икономидис). Диссертация была представлена на греческом языке: «Κριτική έρμηνεία της εΰαγελικης ρήσεως «Ο Υιοσ του ανθρώπου» κατα τας θεμλιώδις αρχας της ορθοόξου ανατολικης εκκλησίας εναντίον του ορθολογισμου» (Αήνησιν, 1878). По рассмотрении ее ректором и профессором греческого языка академии протоиереем Сергием Смирновым она была признана достойной степени магистра богословия как по своему направлению, так и «по обнаруженной в ней автором учености». Но о. Прокопий служил в Афинах, что делало его приезд крайне затруднительным. Поэтому Синод и в данном случае счел возможным «в виде изъятия из установленных правил» утвердить соискателя в степени без публичной защиты[1264].

В 1881 г. Совет КазДА ходатайствовал о присуждении магистерской степени без защиты, но только по представлении сочинения преподавателям Томской ДС – выпускникам академии 1881 г. Ивану Яхонтову и 1878 г. Ивану Сырцеву – по удаленности места служения. Обе диссертации были написаны на материалах Соловецкой библиотеки: первая – по житиям святых подвижников русского Севера, вторая – по истории Соловецкого монастыря XVII в.[1265] Томская ДС была удалена от научных и учебных центров, поэтому формирование ее преподавательской корпорации было сопряжено со значительными проблемами. С учетом этого Святейший Синод дал разрешение на присуждение в данном случае в виде исключения ученых степеней без публичной защиты[1266]. Однако третье ходатайство Совета КазДА о таком варианте присуждения магистерской степени – выпускнику академии и преподавателю Псковской ДС Василию Дмитревскому – удовлетворено не было. Соискателю было рекомендовано защитить диссертацию законным порядком в СПбДА, вблизи места его служения. Однако Советом СПбДА диссертация была отвергнута[1267].

Совет МДА еще дважды присуждал ученые степени – магистерскую и докторскую – без публичной защиты, причем одному лицу – сербскому уроженцу Родославу Радичу (в монашестве Емилиану). Родослав фон Радич был представителем Сербской Церкви в Венгрии, дворянин, принадлежавший к кругам образованной церковной иерархии. По окончании гимназии он год изучал католическое и протестантское право в Королевском Прусском университете в Геттингене и получил там ученую степень кандидата канонического права, но Сербской Церкви нужен был специалист по православному церковному праву. В МДА он был принят осенью 1875 г. по ходатайству его дяди, епископа Врачского, причем послан с конкретной целью: получить специальную научную подготовку для преподавания в сербских богословских школах церковного права и церковной истории. Поэтому Р. Радич сразу конкретизировал свой учебный план: в течение двух лет он хотел изучать только эти два предмета с добавлением догматического богословия, а затем получить ученую степень и свидетельство о праве преподавания этих наук в учебных заведениях. По ходатайству Совета МДА, поддержанному митрополитом Московским Иннокентием (Вениаминовым), Святейший Синод дал разрешение на такой учебный план. Однако, когда по окончании двух лет Р. Радич подал прошение о представлении сочинения на степень магистра богословия, причем на немецком языке, и, как «посторонний слушатель», хотел избежать публичной защиты, Синод отказал. При этом было приведено указание на четыре нарушения уставных положений в предложенном Радичем варианте: 1) степень магистра богословия, согласно действующему Уставу 1869 г., может быть получена только после получения степени кандидата богословия, причем не ранее чем через год; 2) три предмета специализации Р. Радича принадлежат к трем разным группам предметов магистерского экзамена; 2) представление диссертации на немецком языке для русской духовной школы вряд ли оправданно; 4) получение магистерской степени без публичной защиты допустимо только в крайних случаях, связанных с церковным служением, – в данном случае такого нет. Одновременное пренебрежение четырьмя положениями Устава создает ситуацию присуждения степени «вовсе без всяких правил». Тогда соискатель подготовился и сдал экзамены еще по шести предметам академического курса (основному, нравственному, сравнительному и пастырскому богословию, гомилетике и патрологии), а потом еще по пяти, и представил сочинение «Die Verfassung der orthodox-katholischen Kirche bei den Serben in Oesterreich-Ungarn. I Theil. Das oberste Kirchenregiment» (Werschetz, 1877) («Устройство Православно-кафолической Церкви у сербов в Австро-Венгрии. Т. 1. Высшее церковное управление»). Дядя диссертанта епископ Емелиан (Радич) еще раз обратился в Святейший Синод с личной просьбой о разрешении Совету МДА присудить магистерскую степень его посланцу по причине церковной необходимости. Разрешение было дано, степень присуждена без публичной защиты, и указом Святейшего Синода от 15 февраля 1878 г. тогда уже протодиакон Православного Сербского Патриарха Емелиан (Радич) был утвержден в степени магистра богословия[1268].

Однако в октябре 1879 г. магистр богословия и профессор Богословского института Сербской Патриархии протодиакон Емелиан (Радич) был командирован Сербским Патриархом Прокопием и «собором всех преосвященных епископов Православной Церкви в Венгрии» в Россию для соискания ученой степени доктора богословия. Сдав дополнительно все экзамены академического курса, протодиакон Емелиан представил в совет 30 экземпляров сочинения на соискание степени доктора богословия «Verfassung der orthodox-serbischen und orthodox-rumänischen Particular-Kirchen un Oesterreich-Ungara. Serbien und Rumänien. I Buch. Die Verfassung der orthodox-serbischen Particular-Kirche von Karlovilz»

(Praga, 1880) («Устройство православно-сербских и православно-румынских Поместных Церквей в Австро-Венгрии, Сербии и Румынии. Кн. 1. Устройство православно-сербской Поместной Церкви в Карловцах»). Однако церковные проблемы – удаление от патриаршего престола Патриарха Прокопия правительством Австро-Венгрии – вынудили о. Емелиана возвратиться на родину и просить, в случае положительной оценки его сочинения, присуждения докторской степени без публичной защиты. По отзыву доцента МДА по кафедре церковного права, мнению церковно-практического отделения и решению Совета МДА докторская степень была присуждена. Ходатайство Совета, представленного в Синод митрополитом Московским Макарием (Булгаковым), было представлено на рассмотрение Учебного комитета. В результате рассмотрения было дано положительное заключение, и указом Святейшего Синода от 16 февраля 1881 г. архидиакон Емилиан (Радич) был утвержден в степени доктора богословия без публичной защиты, с препровождением в Совет МДА для него докторского креста[1269].

Кроме докторской степени Емилиана (Радича) в период действия Устава 1869 г. были присуждены еще две докторские степени без публичной защиты, причем одна по совокупности работ. Оба присуждения провел Совет КазДА. В 1873 г. на степень доктора богословия был возведен бывший ординарный профессор академии Г. С. Саблуков – за сочинение об именах Божиих по «мухаммеданскому учению», а также во внимание к его ученым трудам в целом[1270]. В 1878 г. докторская степень была присуждена епископу Нижегородскому Хрисанфу (Ретивцеву), за его фундаментальный труд по религиям древнего мира в их отношении к христианству. Отзывы на этот труд дали три доктора богословия: профессоры М. Я. Красин, П. В. Знаменский и И. Я. Порфирьев[1271]. Диспут, который казался митрополиту Исидору (Никольскому) нежелательным, так и не состоялся, но труд был увенчан высшей богословской степенью.

Отметим еще одно, намечавшееся, но не состоявшееся присуждение степени доктора богословия без защиты и без представления конкретного труда – по совокупности заслуг перед богословской наукой. Совет СПбДА, по предложению профессора И. В. Чельцова, хотел присудить такую степень митрополиту Новгородскому и Санкт-Петербургскому Исидору (Никольскому) – по совокупности богословских трудов и за редактирование русского перевода Священного Писания. Существуют две версии объяснения, почему не состоялось это присуждение: современник этого события профессор А. Л. Катанский вспоминал, что Совет, обсудив, решил, что за коллективный труд нельзя удостоить одного участника высшей богословской степени; профессор Н. Н. Глубоковский, опираясь на предание академии, настаивал на том, что митрополит Исидор сам решительно отказался от этой чести, указав на законный и для всех доступный путь соискания ученых академических степеней[1272].

В периоды полноправного действия Уставов 1884 и 1910–1911 гг.[1273] магистерские степени в основном присуждались по всем правилам, с публикацией и защитой на коллоквиуме[1274]. Однако исключения тоже были. Так, в 1911 г. Совет СПбДА удостоил без защиты магистерской степени выпускника академии редактора двух богословских журналов, издаваемых при Александрийской Патриархии в Египте кандидата богословия СПбДА Григория Папу-Михаила[1275].

Устав православных духовных академий 1884 г. сохранил за Советами академий возможность возводить в докторскую богословскую степень по совокупности трудов, без представления конкретного сочинения, то есть «без испытания». Круг лиц, для которых такое возведение было возможно, был оговорен как и в прежних Уставах: «приобретшие известность отличными по своим достоинствам учеными трудами» [1276]. Устав духовных академий 1910 г. подтвердил это право Советов, однако с оговоркой: таким образом могут быть возводимы в высшее ученое достоинство лица, «не состоящие на академической службе»[1277].

В 1893 г. этим правом решила воспользоваться КазДА. В этом году Совет присудил две докторские степени без представления конкретного сочинения бывшим членам корпорации КазДА. Первое присуждение – ученой степени доктора церковной истории экстраординарному профессору Императорского Новороссийского университета Н. Ф. Красносельцеву «во внимание к ученым его заслугам, выразившимся в ценных для богословской науки исследованиях». Утверждение в степени не вызвало препятствий со стороны Синода: степень была присуждена Советом 10 февраля 1893 г., а указом Синода от 13 мая того же года это присуждение было утверждено.

Вторая степень – доктора богословия – была присуждена архиепископу Финляндскому и Выборгскому Антонию (Вадковскому), «по совокупности учено-литературных трудов». Предложение было выдвинуто экстраординарным профессором А. Ф. Гусевым в заседании 4 мая 1893 г., Совет поддержал это предложение и присудил степень. Однако утверждение этой степени задержалось, и Синод утвердил архиепископа Антония в степени доктора только в 1895 г., причем в степени доктора церковной истории, а не богословия.

В 1894 г. правом возведения в высшую ученую степень лиц, известных своими учеными трудами, решила воспользоваться и МДА. В заседании Совета 15 марта был поставлен вопрос о возведении в степень доктора архиепископа Тверского и Кашинского Саввы (Тихомирова) и епископа Костромского и Галичского Виссариона (Нечаева)[1278]. Оба преосвященных были выпускниками МДА: высокопреосвященный Савва – XVII курса (1850), преосвященный Виссарион – XVI курса (1848). Несмотря на убеждение всех членов Совета в «отличном достоинстве» ученых трудов этих архиереев, Совет назначил две комиссии из преподавателей-специалистов, для составления подробных письменных отзывов об этих трудах. Состав комиссий формировался с учетом научной направленности трудов архиереев. Отзыв на труды архиепископа Саввы должны были составить одинарный профессор по кафедре истории Русской Церкви Е. Е. Голубинский, экстраординарные профессоры по кафедре русского и церковнославянского языков с палеографией и истории русской литературы Г. А. Воскресенский и по кафедре греческого языка И. Н. Корсунский и доцент по кафедре церковной археологии и литургики А. П. Голубцов. Отзыв на труды епископа Виссариона должны были составить ректор академии архимандрит Антоний (Храповицкий), одинарный профессор по кафедре Священного Писания Нового Завета М. Д. Муретов, экстраординарные профессоры по кафедре еврейского языка и библейской археологии П. И. Горский-Платонов и по кафедре греческого языка И. Н. Корсунский и доцент по кафедре библейской истории А. П. Смирнов. Обе комиссии добросовестно рассмотрели в своих отзывах богословские и пастырские труды архиереев за более чем сорок лет научной и церковно-просветительской деятельности: высокопреосвященного Саввы – в области церковной истории, археологии, палеографии, агиологии, церковного и гражданского права, церковной и гражданской словесности; преосвященного Виссариона – в области толкования Священного Писания, вероучения и нравоучения, в изъяснении богослужения и молитвословий, в обличении заблуждений старообрядцев[1279]. Вывод – о высоком научном уровне трудов, их фактологической и методологической новизне, открывшей перспективы для других исследователей, востребованности читателями (о чем свидетельствовало неоднократное переиздание некоторых сочинений) – давал основание Совету МДА просить ходатайства митрополита Московского пред Святейшим Синодом об утверждении архиепископа Саввы в степени доктора церковной истории, а епископа Виссариона – в степени доктора богословия. Синод выразил согласие с отзывами Совета о научных достоинствах трудов указанных архиереев и в июне того же года утвердил представление[1280].

Однако опыты КазДА и МДА имели последствия. В следующем, 1895 г., за месяц до утверждения архиепископа Антония в степени, Синод издал указ, в котором Советам духовных академий строго воспрещалось по собственному усмотрению возбуждать дела о возведении архиереев в докторское достоинство. В указе была оговорка: «если сами архиереи не будут искать этой степени в установленном порядке и если со стороны Синода не последует особого распоряжения». Причина была сформулирована не очень определенно: «…входить в суждение об ученых трудах преосвященных архиереев… независимо от желания и воли самих преосвященных» несоответственно для Советов академий[1281].

Тем не менее духовные академии еще трижды возводили по собственной инициативе в высшую ученую степень представителей епископата. В 1904 г. Совет СПбДА присудил ученую степень доктора цер ковной истории своему выпускнику и магистру (1865) архиепископу Тверскому и Кашинскому Димитрию (Самбикину), «во внимание к его многолетней и ценной учено-литературной деятельности»[1282]. В 1911 г. КазДА, уже по разрешению нового Устава, возвела в степень доктора богословия своего бывшего ректора архиепископа Антония (Храповицкого)[1283]. Наконец, в 1915 г. митрополит Петроградский и Ладожский Владимир (Богоявленский), бывший до ноября 1912 г. митрополитом Московским, был возведен в степень доктора богословия решением Совета МДА[1284]. Все эти случаи не вызывали никаких претензий со стороны Синода и были им утверждены.

Были и случаи возведения в докторскую степень самих членов духовно-академических корпораций, которые по тем или иным причинам не представляли конкретной докторской диссертации, но, по мнению Совета, всей своей научной деятельностью заслуживали высшей богословской степени.

В 1896 г. Совет СПбДА возвел в степень доктора церковной истории двух экстраординарных профессоров академии: по кафедре истории Русской Церкви протоиерея Павла Николаевского, «за литературно-ученую и преподавательскую 25‑летнюю деятельность», и по кафедре истории Древней Церкви В. В. Болотова, «за его выдающиеся ученые труды»[1285]. Оба профессора были выпускниками СПбДА – протоиерей Павел 1865 г., В. В. Болотов 1879 г., – многолетними членами корпорации и, по мнению Совета, давно были достойны высшей ученой степени. Протоиерей Павел Николаевский строил свои исследования на работе с источниками, последовательно разрабатывал петербургские и московские архивы, вырабатывая в процессе личных исследований методические приемы, которые он щедро передавал своим ученикам. Он вырастил целую плеяду церковных историков, которые стали настоящими учеными, базируя, по примеру учителя, свои исследования на двух принципах: непосредственной работе с первоисточниками и выделении наиболее значимых научных проблем в каждой теме. У протоиерея Павла было много серьезных статей по истории Русской Церкви XVI–XVII вв., преимущественно по проблемам патриаршества в Русской Церкви, которые, по его мнению, наиболее ярко проявлялись в период правления патриарха Никона[1286]. Видимо, эти работы могли быть доработаны и представлены в качестве докторской диссертации. Однако преподавательская деятельность протоиерея П. Николаевского отнимала у него много сил: им было создано несколько вариантов курса лекций по истории Русской Церкви.

В. В. Болотов представлял собой феномен в русской богословской науке даже в период ее активного развития 1870–90‑х гг. Его колоссальные знания в области богословия, канонического права, церковной истории, исторической литургики, других областей знания; умение выделять те научные проблемы, которых не замечали другие исследователи; научный принцип, особенно важный для русского богословия тех лет, – писать только новое, добытое собственным исследованием, – был известен не только корпорации СПбДА и российской ученой среде, но и мировой науке. Однако проект его докторской диссертации – о диаконе Рустике – так и остался неосуществленным. Совет СПбДА считал, что это как раз та ситуация, когда сама степень будет уважаться более «от славы получающих оную»[1287]. Синод утвердил протоиерея Павла и В. В. Болотова в докторской степени.

В 1899 г. последовало еще три подобных случая: Совет СПбДА возвел в степень доктора богословия своего экстраординарного профессора по кафедре пастырского богословия и педагогики протоиерея Сергия Соллертинского, «по вниманию к выдающимся достоинствам его ученой деятельности в области пастырского богословия и педагогики», а Совет КазДА – в степень доктора богословия – экстраординарного профессора по кафедре русского и церковно-славянского языков (с палеографией) и истории русской литературы А. А. Царевского и в степень доктора церковной истории экстраординарного профессора по кафедре еврейского языка и библейской археологии С. А. Терновского – обоих «за совокупность ученых трудов, во внимание к высоким достоинствам ученых его изданий»[1288].

Наконец, в 1901 г. Советы тех же СПбДА и КазДА использовали еще раз это право, как они его понимали по § 143 Устава 1884 г. Совет СПбДА возвел в степень доктора церковной истории своего выпускника (1874), магистра (1886) и заслуженного экстраординарного профессора по кафедре теории словесности и истории иностранных литератур А. И. Пономарева, «за отличные труды в области церковно-исторических исследований». Специалист по древнерусской литературе, издатель памятников древнерусской литературы и автор исследований по некоторым из них: по молитвам святого Кирилла Туровского, «Хождению» игумена Даниила и др.[1289] Совет КазДА ублажил степенью доктора богословия также одного из старейших своих преподавателей – выпускника (1872) и магистра КазДА (1873), ученого миссионера, и. д. ординарного профессора (1886) миссионерского отделения по татарскому отделу протоиерея Евфимия Малова «за совокупность его ученых трудов, во внимание к высоким достоинствам его ученых исследований»[1290]. Синод утвердил все эти присуждения докторских степеней, однако вскоре последовал указ, корректирующий понимание Советами академий своих прав и порядков в области научной аттестации.

В том же году Святейший Синод указал Советам духовных академий на неправильное понимание ими § 143 Устава 1884 г. Советы могут удостаивать профессоров своей же академии ученой докторской степени только на основании представленной печатной диссертации (§ 142), а не за совокупность ученых трудов. Порядок возведения в высшую богословскую степень без представления конкретного сочинения установлен лишь для лиц, известных своими учеными трудами и «стоящих вне корпораций высших духовных школ» (§ 143)[1291].

Устав 1910–1911 гг. подтвердил и право духовных академий возводить в ученую степень лиц, «приобретших известность учеными трудами» и без представления «особой для этого диссертации» (§ 178), но и ограни чение синодального указа 1901 г., отметив справедливость этого положения лишь для лиц, «не состоящих на академической службе». Тем не менее в 1914 г. СПбДА еще раз воспользовалась этим правом по отношению к члену своей корпорации, возведя в достоинство доктора церковной истории «по совокупности трудов» экстраординарного профессора А. И. Бриллиантова. Ситуация была особая: Бриллиантов – преданный ученик, преемник и научный последователь В. В. Болотова – начиная с 1906 г. готовил к изданию, редактировал, снабжал комментариями и предисловиями «Лекции по истории Древней Церкви» своего учителя. После кончины В. В. Болотова в 1900 г. не осталось единого и сколь бы то ни было обработанного текста его лекций – лишь предварительные записи самого В. В. Болотова, литографические издания его лекций за разные годы (которые Болотов не любил и давал лишь краткие тезисы) и конспекты студентов. Поэтому подготовка лекций к изданию требовала большой предварительной текстологической работы, разработки научно-справочного аппарата, коррекции фактов. Это было настоящей научной работой и отнимало все силы А. И. Бриллиантова К тому же авторитет учителя, так и не представившего докторской диссертации, не позволял и А. И. Бриллиантову думать о претензиях на докторскую степень. Святейший Синод без каких-либо претензий к Совету утвердил это присуждение[1292].

Однако правильным Синод признавал использование этого права – присуждать докторские степени «по совокупности научно-богословских трудов» – по отношению к лицам внешним, не состоявшим в академических корпорациях. Можно выделить три таких случая. Так, Совет МДА в декабре 1897 г. возвел в степень доктора церковной истории протоиерея санкт-петербургской церкви Успения Пресвятой Богородицы на Сенной Константина Никольского, выпускника (1849) и магистра (1855) СПбДА, «за совокупность его учебных и специально-ученых трудов, посвященных преимущественно изучению богослужения Православной Церкви». Совет МДА для составления отзыва о трудах протоиерея К. Никольского выделил комиссию под председательством инспектора МДА архимандрита Арсения, в составе профессоров Н. Ф. Каптерева, Г. А. Воскресенского, Н. А. Заозерского, И. Н. Корсунского. Комиссия, отметив неустанные сорокалетние труды о. Константина в одной из самых сложных областей богословия – науке о богослужении, сделала акцент на том, что на соискание докторской степени представляется не только трудолюбие и опыт, но истинно научные достоинства этих трудов[1293]. К особым заслугам автора Комиссия отнесла: работу автора непосредственно с источниками – древними текстами, рукописями, старыми богослужебными книгами; самостоятельность научных выводов; новые сведения, добытые и введенные в научный оборот автором; доскональную проработку всей научной литературы, относящейся к предмету его исследований; многоаспектность исследований и приложение научных данных к решению практических вопросов и проблем в области богослужения. Было и подтверждение важности научных трудов протоиерея К. Никольского: их востребованность и активное использование в богословской науке и духовном образовании. Не одно поколение выпускников духовных школ было воспитано на его трудах. Научное значение трудов протоиерея К. Никольского было засвидетельствовано присуждением ему Уваровской премии Академии наук, многочисленными ссылками на его труды отечественных и иностранных ученых. Синод утвердил протоиерея К. Никольского в докторской степени без каких-либо замечаний Совету, но лишь через год, в декабре 1898 г.[1294]

Вторым случаем правильного использования этого права было возведение в 1899 г. Советом КазДА в докторское достоинство протопресвитера Иоанна Янышева, выпускника, магистра (1849) и бывшего ректора СПбДА. С одной стороны, протопресвитер Иоанн Янышев был удостоен докторской степени без публичной защиты по правилам Устава 1884 г. Однако особенностью являлось то, что степень была присуждена хотя и за конкретный труд – «Православное христианское учение о нравственности», но составленный на основе сохранившихся лекций о. Иоанна и изданный в 1888 г. его учеником по СПбДА профессором КазДА А. Ф. Гусевым. В это издание вошла значительная часть сочинения о. Иоанна, так и не удостоенного в свое время искомой степени[1295].

Наконец, в июне 1904 г. Совет КДА ходатайствовал об утверждении в ученой степени доктора церковной истории хранителя Главного архива Министерства иностранных дел С. А. Белокурова, выпускника (1886) и магистра (1891) МДА. Святейший Синод признал обоснование – «многочисленные труды в области церковной истории и археологии, выдающиеся по своей научной ценности и важности» – вполне удовлетворяющим условиям § 143 Устава 1884 г. и утвердил ученого в искомой степени[1296]. Этот случай представляет особый интерес еще и тем, что в 1898 г. родная Московская академия не сочла возможным удостоить С. А. Белокурова этой же степени за конкретный труд[1297].

Интересно, что во всех этих случаях право, дарованное § 143 Устава 1884 г. и § 178 Устава 1910–1911 гг., Советы использовали по отношению к выпускникам других академий.

Таким образом, особые случаи присуждения ученых богословских степеней были и после 1869 г. Эти особые случаи свидетельствовали о том, что сложившаяся система научно-богословской аттестации не могла охватить и адекватно определить все возможные ситуации, в которых духовные академии желали выразить научное признание тому или иному лицу. Советы духовных академий, как ученые коллегии, сознавали свое право констатировать научную состоятельность ученого-богослова, сделавшего вклад в развитие богословия, но не представившего на соискание ученой степени конкретного научного сочинения или не имевшего возможности соблюсти все положения Устава.

Все выделенные особые случаи присуждения ученых степеней можно разделить на две группы. К первой относятся случаи присуждения ученых богословских степеней в виде исключения при невыполнении некоторых требований системы аттестации – чаще всего публичной защиты. Эти случаи были редки и каждый раз обосновывались, с одной стороны, невозможностью проведения публичной защиты, с другой стороны, важностью возведения данного соискателя в искомую степень. Поэтому они не вызывали опасений по поводу ослабления научно-аттестационных требований и не ставили вопроса об их коррекции. Ко второй группе относятся степени, которые Советы академий присуждали архиереям, имевшим особые заслуги в богословской науке. Советы не желали смешивать признание научно-богословских заслуг лица – возведение в ученую степень – и благодарную память и почитание – избрание в почетные члены.

Право на такой способ присуждения высших ученых степеней было даровано Советам Уставами духовных академий, однако не во всех случаях Святейший Синод признавал корректным его использование. Прежде всего, Синод не поощрял присуждения высших ученых степеней «по совокупности трудов» членам академических корпораций. Этим выражалось нежелание высшей церковной власти отступать от системы научно-богословской аттестации, стимулировавшей исследовательскую результативность ученых-богословов. В других случаях Синод указывал Советам на смешение, которое получалось в случае присуждения ученых степеней архиереям: эти случаи, по мнению Синода, как раз подходили под рубрику «почетных членов» Совета. Однако повторение этих ситуаций, несмотря на все разъяснения со стороны Высшей Церковной Власти, свидетельствовало о том, что ученые богословские коллегии усматривают и в этих двух категориях особые случаи, требующие присуждения высшей ученой степени.

Важно и то, что присуждение ученых степеней без представления конкретного сочинения выводило Советы из-под власти Синода как научно-экспертного и цензорского центра. Поэтому в этих ситуациях с особым акцентом проявлялось желание Советов стать более самостоятельными в научно-аттестационной деятельности. Однако следует отметить и то, что ни одна из степеней, присуждаемых в этих особых ситуациях, не осталась неутвержденной, даже если Синод высказывал Советам критические замечания, предостережения и пожелания. Это свидетельствовало о том, что высшая церковная власть с уважением относится к ученым богословским коллегиям и признает за ними определенную свободу действий в научной сфере.

Заключение

В заключении приведены наиболее важные статистические результаты научно-богословской аттестации в России в 1814–1918 гг., сделаны выводы, кратко прослежена последующая судьба системы научной аттестации в России в целом и ее богословской составляющей. Наконец, сделана попытка оценить практическое значение дореволюционного опыта системы научно-богословской аттестации и его применение в наши дни.

Историко-статистические результаты научно-богословской аттестации позволяют оценить общий масштаб научно-богословской деятельности, а также провести некоторые сравнения плодотворности аттестационного процесса в разные временные эпохи и в разных академиях, выявить не только общее число защит и полученных ученых степеней, но и динамику развития этого процесса. Особое значение имеет сравнение статистических результатов системы научно-богословской аттестации с результатами системы научной аттестации, действовавшей в российских университетах.

Выводы, полученные на разных этапах исследования и в итоге, представляются немаловажными и с научно-богословской, и с церковно-исторической, и с практической стороны.

Эпилог позволяет включить систему научно-богословской аттестации в XIX – начале XX в. в общий процесс подготовки и аттестации отечественных научных кадров, перекидывает мостик к настоящему научно-богословской аттестации. Наконец, оценка применимости полученного опыта в современных условиях дает основание если не для рекомендаций, то для более четкого понимания современного состояния и перспектив развития научно-богословской аттестации в России. Возможно, это поможет строить процесс более плодотворно и избегать хотя бы тех ошибок, от которых нас предостерегают наши предшественники.

Историко-статистические результаты научно-богословской аттестации в России в 1814–1918 гг.

Вот наиболее важные статистические результаты научно-богословской аттестации, созданной Уставом духовных академий 1809–1814 гг. и действовавшей на протяжении 104 лет.

На первом этапе своей деятельности (1814–1869) система научно-богословской аттестации дала большое число магистров и кандидатов богословия – эти степени получало подавляющее большинство выпускников духовных академий. Точную статистику первых двух степеней восстановить сложно: присуждение этих степеней продолжалось долгие годы после выпусков. За точность этих сведений не ручались даже историки конкретных академий, у которых была возможность подкрепить имевшиеся официальные данные непосредственными свидетельствами и воспоминаниями современников и участников событий. Поэтому в Приложении 2 настоящего издания приводятся статистические данные, учитывающие результаты по всем категориям (магистры, кандидаты, действительные студенты) на моменты выпусков. Единственное исключение составляют выпуски СПбДА и КДА 1825 г. Несмотря на сложность, возникшую с утверждением их в магистерских степенях, и пребывание в течение двух лет в кандидатском статусе, историки духовных академий приводят их обычно в магистерском разряде. Эта традиция сохранена и в настоящем издании.

Но и данные на моменты выпусков весьма показательны и ярко иллюстрируют результативность научно-образовательной деятельности в понятиях тех лет. СПбДА, совершив в условиях Устава 1814 г. 28 выпусков (с первого выпуска 1814 до выпуска 1869 г.), увенчала магистерскими степенями 471 выпускника, 197 выпустила старшими кандидатами с разными «условиями», 633 – кандидатами, 15 – действительными студентами с правом получения ученой степени при том или ином условии и 35 – действительными студентами без особых прав. Кроме того, о 16 студентах XXVI курса (выпуск 1865 г.), не подавших курсовые сочинения, Конференция СПбДА «не имела суждения», не удостоив их даже именования «действительных студентов». МДА, совершив в условиях Устава 1814 г. 27 выпусков (с первого выпуска 1818 до выпуска 1870 г.), увенчала магистерскими степенями 484 выпускника, 71 выпустила старшими кандидатами с разными «условиями», 705 – кандидатами, 34 – действительными студентами с правом получения ученой степени при том или ином условии и 32 – действительными студентами без особых прав. КДА, совершив в условиях Устава 1814 г. 24 выпуска (с первого выпуска 1823 до выпуска 1869 г.), увенчала магистерскими степенями 384 выпускника, 192 выпустила старшими кандидатами с разными «условиями», 443 – кандидатами, 47 – действительными студентами с правом получения ученой степени при том или ином условии или без особых прав. 48 студентов последнего предреформенного XXIV курса КДА не подали вовремя сочинение и не включаются в общую статистику, хотя некоторые из них получали ученые степени магистра и кандидата в разные годы. Наконец, КазДА, совершив со времени своего открытия по правилам Устава 1814 до новой реформы всего 13 выпусков (с первого выпуска 1846 г. до выпуска 1870 г.), увенчала магистерскими степенями 104 выпускника, 56 выпустила старшими кандидатами с разными «условиями», 145 – кандидатами, 14 – действительными студентами с правом получения ученой степени при том или ином условии и 13 – действительными студентами без особых прав.

В дальнейшем эти данные несколько изменились, ибо еще некоторые выпускники прошлых лет получали магистерские и кандидатские ученые степени. Так, историк СПбДА А. С. Родосский, подводя итоги дореформенному периоду деятельности академии в 1907 г., подсчитал, что число магистров, окончивших дореформенную академию и получивших эту степень до 1907 г., достигло 600. Но и А. С. Родосский не вел счет кандидатам богословия, получавшим эту степень через несколько лет по окончании академии. Не всегда можно проследить судьбу тех магистерских степеней, которые были присуждены Конференциями академий, но по тем или иным причинам не утверждены КДУ или Синодом. Про некоторых таких выпускников, особенно приобретших известность своей церковной, государственной или общественной деятельностью, их биографы пишут как про магистров или кандидатов богословия. Но документы, подтверждающие утверждение их в этом достоинстве, не найдены, поэтому остается опасение, что тот или иной биограф основывается на известных упоминаниях о присуждении степени. Но при самом строгом подсчете, учитывая все известные случаи получения степеней через несколько лет после окончания академии, можно утверждать, что число магистров богословия всех четырех академий, удостоенных этой степени по условиям Устава 1814 г., превзошло 1600.

Обладателей высшей богословской степени – доктора богословия, – напротив, в период действия Устава духовных академий 1809–1814 гг. было весьма немного. Всего за 55 лет действия Устава 1814 г. (1814–1869) было возведено в высшую богословскую степень 30 лиц священного сана. Из них четверо стали официальными докторами богословия honoris causa (все – по представлению Конференции СПбДА), и 26 – считавшихся действительными (17 – по представлению Конференции СПбДА, 3 – МДА, 5 – КДА и 1 – КазДА). Но и среди действительных докторов 1814–1869 гг. часть получила высшую ученую степень не за конкретное научно-богословское сочинение, а по совокупности трудов, за те или иные духовно-учебные и научно-богословские деяния – составленный курс лекций, активное участие в переводе Священного Писания, за обширные познания в богословской учености. Несомненно, эти лица получали ученые докторские степени заслуженно – достаточно назвать среди них протоиерея Герасима Павского, архимандрита Моисея (Антипова-Платонова), протоиерея Александра Горского. Но следует признать и то, что степени, присуждаемые при отсутствии специального труда, констатируя ученое достоинство, тем не менее, не стимулировали непосредственно развитие науки. Каждое возведение в докторскую степень представляет собой особый случай, поэтому в Приложении 1 приводится не только список лиц, удостоенных этой степени, но и обоснование этого деяния.

Естественным следствием изменений, проведенных в системе научно-богословской аттестации в 1869 г., стало уменьшение числа магистерских степеней и увеличение числа докторских. Период действия Устава 1869 г., несмотря на его краткость – 15 лет, – следует рассмотреть отдельно, ибо он является переходным, иллюстрирующим начало целенаправленного развития богословской науки, акцента на специальных исследованиях, на введении в русское богословие научно-критических методов. Сравнительный анализ «магистерской результативности» этого периода неизбежно «смазывается», ибо выпускники, закончившие духовные академии при действии Устава 1814 г., продолжали получать магистерские степени по старым правилам, то есть без обязательной публикации и защиты, лишь на основании рецензии на представленную диссертацию. Тем не менее, данные по числу магистерских степеней, полученных по новым правилам Устава 1869 г. показательны сами по себе. За все 15 лет действия Устава 1869 г. число магистерских степеней, присужденных Советами академий, составило 73: СПбДА – 23, МДА – 21, КДА – 14, КазДА – 15. Следует обратить внимание на то, что при Уставе 1814 г. каждый год только при выпуске магистерских степеней удостаивались: в СПбДА от 10 до 26 выпускников, в МДА – от 6 до 28, в КДА – от 9 до 29, в КазДА – от 4 до 12. Таким образом, в среднем число присуждаемых ежегодно магистерских степеней уменьшилось в десять раз.

Выявить какую-то закономерность или даже определить более или менее результативные годы по магистерским степеням довольно сложно. Например, если в СПбДА после пяти магистерских защит в 1873–1875 гг. вплоть до 1879 г. не было ни одной, затем за оставшиеся пять лет действия Устава – 1879–1884 гг. – последовало еще 18 защит. Но и годы «провалов» нельзя определить однозначно. Годы, когда в одной академии защит не было, в других академиях они проходили. Так, в «провальные» для СПбДА 1876–1878 гг. состоялось 4 магистерские защиты в МДА, 8 – в КДА, 2 – в КазДА. Значительно возросло число ежегодных магистерских защит в последние годы действия Устава 1869 г. Можно сделать вывод, что преподаватели и выпускники академий стали постепенно привыкать к новым условиям научно-богословской аттестации, и процесс подготовки и защит диссертаций стал налаживаться и приобретать стабильность. Однако этот вывод требует определенной оговорки. Обратив внимание на годы выпуска соискателей, заметим, что герои упомянутых 18 защит в СПбДА (1879–1884) – выпускники академии целого десятилетия (1873–1883). То есть подготовка этих диссертаций имела разную длительность, что позволяет делать вывод о стабилизации деятельности системы аттестации, но не процесса подготовки научных диссертаций. Многое зависело от самих выпускников академий, их способностей и научной ревности, от удачности темы, от условий для завершения диссертации, от активности преподавателя, давшего тему и в некоторых случаях выполнявшего обязанности научного руководителя, причем даже после окончания их студентами академии. Комплекс магистерских диссертаций, список которых представлен в Приложении 4, открывает широкие перспективы для научных исследований как в области богословской науки, так и в области духовного образования. В настоящем издании неоднократно отмечалось, что специфика деятельности духовных академий состояла в необходимости быть одновременно богословскими университетами, готовящими научные кадры в разных областях богословия, педагогическими институтами духовного ведомства и высшими пастырскими школами. Спектр магистерских работ представляет результаты деятельности высших духовных школ как богословских университетов, показатель успехов и недостатков этой стороны их деятельности.

Еще сложнее делать какие-то выводы по статистике докторских степеней за этот период, ибо это была «штучная работа». 17 докторских защит состоялось в течение трех лет после введения нового Устава (в СПбДА и КДА это 1870–1872 гг., в МДА – 1871–1873 гг.). Советами СПбДА, МДА и КазДА в этот период было присуждено по 4 докторские степени (причем в КазДА 1 – особая, без публичной защиты), в КДА – 5. Эта активность защит объясняется условием, поставленным перед ординарными профессорами. Оказавшиеся в этой должности на момент проведения реформы должны были получить докторские степени через три года после введения Устава или уйти с ординатуры. Но считать это условие стимулом для активизации научных исследований также нельзя, ибо многие профессоры представили старые работы, имевшиеся в той или иной степени готовности. Тем не менее это условие послужило стимулом к представлению исследований в виде диссертаций на соискание ученой степени. Следует обратить внимание на стабильность докторских защит при действии Устава 1869 г. За эти 15 лет было получено 40 докторских степеней: в СПбДА – 9, в МДА и КазДА – по 10 (в том числе 1 и 2 соответственно без публичных защит), в КДА – 11.

Но более показательны статистические данные за весь второй период работы системы научно-богословской аттестации в России, то есть 1869–1918 гг. Советами духовных академий были возведены в ученую степень и утверждены высшими инстанциями по условиям Уставов 1869, 1884 и 1910 г. 452 магистра и 148 докторов. СПбДА возвела в ученую степень магистра богословия 102 соискателя, МДА – 122, КДА – 96, КазДА – 132. В докторское достоинство СПбДА возвела 40 ученых, МДА – 41, КДА – 23, КазДА – 44.

Магистерские степени получала незначительная часть выпускников в сравнении с их общим количеством. Во всех четырех академиях в каждом выпуске за эти годы бывало от 2 до 4 магистров, реже – 1 или 5. При этом численность курсов колебалась довольно сильно: от 90–100 человек в выпусках 1885–1886 гг. до 45–50 в выпусках 1891–1892 гг. При стабилизации наборов с конца 1880‑х гг. количество ежегодных выпускников в каждой из трех старших академий колебалось в пределах 50–70, в КазДА – 35–50. Но количество магистров практически не зависело от численности курсов. Результативность и самых малочисленных, и самых многочисленных курсов часто совпадает. При этом написание или доработка магистерской диссертации, ее представление, публикация, защита и получение степени продолжалось в среднем от 1 года до 12 лет, хотя были отдельные случаи получения магистерской степени через 17 и даже 37 лет после выпуска.

Общее количество докторов богословских наук (богословия до 1884 г., богословия, церковной истории и церковного права после 1884 г.), приведенное выше, свидетельствует о бессмысленности их статистики «по выпускам». Не каждый выпуск имел в своем составе одного доктора, и напротив, были выпуски, давшие богословской науке двух или даже трех докторов богословских наук. Так, например, из выпуска МДА 1889 г. трое получили докторские степени: Н. Н. Глубоковский и С. С. Глаголев – доктора богословия (в 1898 и 1901 гг. соответственно), И. В. Арсеньев – доктора церковной истории (1914). Последующий выпуск той же академии (1890) дал двух докторов: доктора церковной истории А. А. Спасского (1907) и доктора церковного права В. Н. Мышцына (1909).

Бо́льшая часть докторских степеней присуждалась своим выпускникам, входившим в состав корпораций. Это не было непреложным правилом и даже негласной традицией. Были случаи подачи диссертаций выпускниками и даже преподавателями других академий, и при соответствующем научном уровне эти работы получали искомые ученые степени. Конечно, члены духовно-академических корпораций подавали диссертации в Советы других академий в исключительных случаях, чаще всего связанных с личными отношениями. Если выпускник одной духовной академии становился преподавателем другой академии, то решение о выборе Совета для защиты могло приниматься двояко, и практика системы научно-богословской аттестации представляла разные варианты. За период действия Устава 1869 г. Совет СПбДА все 9 докторских степеней присудил своим преподавателям; Совет МДА из 10 докторских степеней 7 присудил своим преподавателям, 2 – своим бывшим выпускникам и магистрам, 1 – выпускнику и магистру КДА; Совет КДА из 11 лиц, возведенных в докторское достоинство, имел 10 своих преподавателей и 1 выпускника и магистра СПбДА; из 10 докторантов КазДА этого периода 8 состояли действительными членами преподавательской корпорации, 1 – бывшим, и только 1 был выпускником и магистром МДА. За период действия Устава 1884 г. Совет СПбДА из 22 докторских степеней 15 отдал своим преподавателям (за конкретные исследования или по совокупности трудов) и 7 – внешним лицам, из которых 5 были выпускниками этой академии. Следует отметить, что в числе внешних лиц было два действительных члена преподавательской корпорации КДА, один – выпускник и магистр СПбДА, другой – выпускник и магистр КДА. Совет МДА за этот же период из 23 докторантов 16 имел в рядах своей корпорации, а из 7 внешних лиц – 6 своих выпускников, 2 из которых были уже архиереями, 3 – профессорами богословских наук в университетах и 1 – профессором в СПб-ДА. Совет КДА из 10 докторских степеней, присужденных за период действия Устава 1884 г. 8 отдал своим преподавателям и 2 – внешним лицам, из которых один был выпускником этой академии и архиереем, а другой – выпускником и магистром МДА. Наиболее гостеприимный Совет КазДА за этот же период из 26 докторантов 16 имел в рядах своей корпорации, причем, одного – выпускника и доктора университета, а из 10 внешних лиц – 8 своих выпускников, 2 из которых были архиереями, 4 – профессорами богословских наук в университетах и 2 – преподавателями других духовных академий.

Члены духовно-академических корпораций «остепенялись» на докторском уровне гораздо активнее своих однокурсников по академии. Академии с их богатыми библиотеками, возможностью в той или иной форме обсуждать процесс написания диссертации давали существенное преимущество перед служением в семинариях, на приходах или в иных местах. Кроме того, процесс исследований и представления диссертаций стимулировался самими условиями высшего учебного заведения, связью учебных должностей с учеными степенями. Этим же объясняется нередкое представление диссертаций выпускниками академий, преподававшими богословские науки в университетах. Следует обратить внимание и на общий научно-исследовательский настрой академий, который каждого члена корпораций вовлекал в этот процесс.

Проведенное исследование не подтверждает часто повторяемое мнение, что Устав православных духовных академий 1884 г. и последовавшие ему «Правила для рассмотрения сочинений, представляемых на соискание ученых богословских степеней» 1889 г. значительно снизили научную результативность духовных академий. Статистика защит прямо опровергает это утверждение. Разумеется, определенные проблемы в научно-богословской сфере при действии этих документов возникали. Это были проблемы разного уровня, и относились они как к специфике нормативных актов, регулировавших научно-богословскую аттестацию, так и к самому процессу развития богословской науки. Ряд проблем был связан с отсутствием богословской специализации в духовно-академическом образовании, то есть с недостатками системы подготовки научно-педагогических кадров. Проявлялась и недостаточная опытность духовно-академических корпораций как научных институтов. Нередким следствием этой неопытности был неудачный выбор темы для научного исследования, а также неумение выделить конкретную проблему, требующую научного изучения и ошибки в самих исследованиях. Не следует упускать из внимания и, может быть, излишние опасения, связанные с публичным представлением промежуточных результатов научно-богословских исследований. Однако творческий подъем, подразумеваемый и подготавливаемый еще Уставом 1814 г. и стимулированный Уставом 1869 г., давал результаты и в условиях Устава 1884 г., и в дальнейшем. Приобретаемый опыт позволял совершенствовать процесс научных исследований, введение в научный оборот новых комплексов источников, и включение в палитру научного богословия новых проблем расширяло их тематику. Это сказывалось как на увеличении числа диссертационных работ, представляемых на соискание ученых богословских степеней, так и на их научном качестве и глубине. Статистический анализ подтверждает возрастание результативности богословской науки. Так, например, число докторских и магистерских богословских степеней, полученных за 15 лет действия Уставов 1869 и 1884 г. (1869–1884, 1891–1905), свидетельствует в пользу Устава 1884 г.: докторские диссертации в СПбДА – 9 и 16 соответственно, в МДА – 10 и 19, в КДА – 11 и 8, в КазДА – 10 и 21; магистерские диссертации в СПбДА – 24 и 32 соответственно, в МДА – 21 и 48, КДА – 14 и 29, в КазДА – 15 и 62[1298]. Ко нечно, следует иметь в виду, что в 1890–1900‑х гг. несколько докторских степеней было присуждено не за конкретное исследование, а «по совокупности работ». Так, за 1891–1905 гг. Совет СПбДА вынес 5 таких решений, Совет МДА – 3, Совет КДА – 1, Совет КазДА – 6. При этом часть степеней с такой формулировкой была дана членам духовно-академических корпораций, по тем или иным причинам не представившим докторских диссертаций, но с точки зрения Совета достойных высшей богословской степени. Однако среди докторских степеней этого разряда есть и степени honoris causa, присужденные архиереям, уже не участвовавшим непосредственно в духовно-учебном и научно-богословском процессе, но внесшим вклад в развитие богословской науки.

Неизбежно встает вопрос о связи ученых богословских степеней с церковно-иерархическим служением их обладателей. При действии Устава 1814 г., как неоднократно указывалось, эта связь была весьма сильной: высшую – докторскую – степень имели только лица священного сана, а «Начертание правил» 1808 г. предполагало и магистерскую степень присуждать только тем, кто выскажет намерение принять священный сан. Статистика распределения докторских степеней в эти годы такова: из 28 русских докторов богословия почетную докторскую степень получили 4 архиерея, действительную – 2 архиерея, 14 представителей черного духовенства (13 архимандритов и 1 иеромонах) и 8 протоиереев. Разумеется, многие монашествующие доктора богословия в дальнейшем стали архиереями, и подавляющее большинство архиереев, окончивших академии при Уставе 1814 г., имели степени магистров богословия.

В дальнейшем (при Уставах 1869, 1884, 1910–1911 гг.) ситуация меняется: архиереи по-прежнему иногда получали докторскую степень (см. 3.5), но большинство докторских богословских степеней принадлежит мирянам-профессорам и представителям белого духовенства. Так, например, в 1905 г. в составе Святейшего Синода был только один доктор церковной истории – первенствующий член Синода митрополит Санкт-Петербургский Антоний (Вадковский), а всего из архиереев (а их на начало 1905 г. было 119[1299]) ученую степень доктора имели только пятеро: митрополит Санкт-Петербургский Антоний (Вадковский), архиепископ Тверской и Кашинский (с 26 марта 1905 г. Казанский и Свияжский) Димитрий (Самбикин), епископ Псковский и Порховский Арсений (Стадницкий), епископ Костромской и Галичский Виссарион (Нечаев) (†30.05.1905) и епископ Каневский Сильвестр (Малеванский), викарий Киевский. В последующие годы докторские степени получили еще 3 архиерея: в 1911 г. – архиепископ Волынский Антоний (Храповицкий) и архиепископ Курский и Обоянский Стефан (Архангельский); в 1915 г. – митрополит Петроградский и Ладожский Владимир (Богоявленский).

Интересно провести статистическое сравнение результатов системы научной аттестации, действующей в духовных академиях, с системой научной аттестацией, действующей в российских университетах. Во всех российских университетах с 1805 по 1863 г. (при действии устава университетов 1804 г.) количество защищенных диссертаций (магистерских и докторских) составило 625, из них 160 – докторских. Все четыре академии с 1814 по 1869 г. (при действии Устава 1814 г.) дали гораздо больше магистров (см. выше – только на момент выпусков 1443) и меньше докторов (30). Это, разумеется, объясняется спецификой присуждения обеих старших степеней в академиях: магистерских – без защит, докторских – без защит, но с предъявлением особых требований (см. главу 3).

В дальнейшем, при действии Устава российских университетов 1863 г. и Устава духовных академий 1869 г., а также при действии последующих уставов, условия получения обеих старших степеней сближаются. В первое десятилетие действия Устава 1863 г. (1863–1872) российские университеты дали 1342 магистерских и докторских степеней (из них 572 – докторских). Академии в первое десятилетие действия Устава 1869 г. (1870–1880) дали 73 степени (из них 31 – докторскую). Следует, разумеется, принимать во внимание и меньшее количество самих академий, и наличие в каждом университете нескольких факультетов, каждый из которых сравним по количеству преподавателей с целой академией. Более кропотливые сравнительно-статистические подсчеты – тема особого исследования. Но, тем не менее, следует признать справедливыми сетования профессоров духовных академий на малочисленность богословского ученого корпуса, и несомненный урон, который терпят вследствие этого наука и образование – и не только богословские. И – пожелать исправления этой ситуации в современных условиях.

Итоги, выводы и перспективы

В XIX – начале XX в. в России постепенно сложилась и регулярно действовала трехступенчатая система православной научно-богословской аттестации: кандидат – магистр – доктор, подкрепленная снизу званием действительного студента. Эта система была сохранена в научном богословии вопреки ее постепенному сокращению в российских университетах, потерявших в 1884 г. кандидатскую степень.

Степени, присуждаемые церковной системой научно-богословской аттестации, не просто признавались государством, но были одновременно государственными. Уставы духовных академий, параграфами которых определялась структура и деятельность системы научно-богословской аттестации, утверждались императором, то есть имели силу государственного закона. Положения о тех или иных изменениях в порядке аттестации также получали государственное утверждение и, соответственно, государственный статус. Богословские ученые степени входили в единую научно-квалификационную систему, признавались всеми учебными и научными учреждениями России наравне со степенями, присуждаемыми российскими университетами.

Научно-богословская аттестация была главным критерием и очень сильным стимулом повышения научно-педагогического уровня профессорско-преподавательского состава духовных академий, а также выпускников академий. Несмотря на специфику духовно-учебного и других церковных служений, научная аттестация создавала особое общество – делателей богословской науки, профессионалов научно-богословского знания.

Система научно-богословской аттестации в исследуемый период (1814–1918) имела институционный характер. В нее включались органы присуждения и утверждения в ученых степенях, действующие по определенным правилам. Представление, защита и оценка диссертаций определялись регламентом и оформлялись документально. Было определенное правовое положение лиц, получивших ту или иную ученую богословскую степень. Несмотря на изменения, происходящие на протяжении XIX – начала XX в., научно-богословская аттестация сохраняла два этапа оценки научной работы: присуждение степеней проводилось органами конкретной академии, утверждение в степенях проводилось церковной властью, высшей или епархиальной, либо специальными органами при этой власти (Комиссии духовных училищ в 1814–1839 гг.).

Научно-богословская аттестация в России строилась по корпоративному принципу. Четыре духовные академии, как научно-богословские корпорации, имели право присуждения ученых степеней. Научные органы академий – Конференции (1814–1869) или Советы (1869–1918), – согласно уставам духовных академий, должны были при этом исполнять функции диссертационных советов. Однако эти идеи получили реальное исполнение не сразу, а лишь после 1869 г.

Исследование подтверждает, что выделение в истории системы научно-богословской аттестации в России двух периодов – 1814–1869 и 1869–1918 гг. – имеет не формальное, а принципиальное значение.

Первый из этих периодов (1814–1869), несмотря на его длительность и результативность, следует рассматривать как начальный. Принципы научно-богословской аттестации, введенные Уставом духовных академий 1809–1814 гг., еще не определили в должной степени содержательной конкретизации и не могли во всей полноте исполнять свою главную задачу – стимулировать развитие богословской науки. Формальная трехступенчатость – кандидат, магистр, доктор – на практике не реализовывалась. Две младшие степени были учебно-квалификационными, фактически выпускными, и давались по преимуществу параллельно, лишь в отдельных случаях открывая перспективу научного роста. Старшая – докторская степень – давалась редко, за особые заслуги, причем не всем представителям богословской науки, а только священнослужителям[1300]. Отсутствие достаточного числа докторов богословия не позволяло научным органам при академиях – Конференциям – полноценно реализовывать себя в качестве диссертационных советов, то есть самостоятельно присуждать докторские степени. Единственной Конференцией, имевшей возможность в той или иной степени использовать это право, дарованное академиям Уставом, была Конференция СПбДА. Остальные Конференции лишь ходатайствовали о присуждении докторской степени избранному лицу, прилагая отзывы одного или двух докторов богословия. Это привело к тому, что центральный орган становился не только органом утверждения, но органом, восполняющим функции Конференций. Такая ситуация, в значительной степени вынужденная, способствовала умалению значения академических Конференций в сравнении с положениями Устава 1814 г. и снижению самостоятельности научных органов духовных академий. Это, в свою очередь, делало неизбежным повышение роли центрального органа, утверждавшего в высших ученых степенях. В результате система научно-богословской аттестации приобрела большую централизацию, чем предполагал Устав 1814 г., и последствия этого сказывались в дальнейшем, на следующем этапе, когда научные органы академий были вполне работоспособны и компетентны. Следует иметь в виду и то, что сами диссертанты не являлись соискателями ученых степеней: представление работ на младшие степени являлось требованием учебного процесса, определенного Уставом духовных академий, инициатива присуждения докторской степени принадлежала лицам, уже возведенным в эту степень.

Заслугой системы научно-богословской аттестации за первый период ее деятельности (1814–1869) явилось введение степеней научной аттестации, как таковых. Это было началом целенаправленного и последовательного развития богословской науки и способствовало формированию научно-богословской элиты, определяемой желанием и способностью служить Церкви, отечеству и науке своей научно-исследовательской и духовно-учебной деятельностью.

Второй период (1869–1918) представляет активную работу системы научно-богословской аттестации, модифицированной реформой духовных академий 1869 г. Эта реформа повысила научные требования и статус магистерской степени, превратив ее из учебно-квалификационной в научную. Она же перевела докторскую степень из сферы почетных свидетельств о научно-богословской значимости трудов того или иного лица в рабочую сферу оценки научно-исследовательских сочинений. С этого времени к диссертациям, представляемым на соискание двух старших богословских степеней, предъявлялось главное требование – быть самостоятельным научным исследованием. Соответствие этому требованию проверялось всеми средствами полноценной научной аттестации: предварительным рецензированием, публикацией, официальной защитой с оппонированием и дискуссией. Младшая степень – кандидата богословия – оставалась начальной, учебно-квалификационной, но и она имела право на включение в систему аттестации. К соискателям этой степени и к их исследованиям предъявлялись научные требования, а сама аттестация кандидатских работ включала рецензирование преподавателем-специалистом и обсуждение тем же Советом академии, который присуждал и старшие ученые степени. Реформа православных духовных академий 1884 г. внесла определенные поправки в систему подготовки и аттестации научно-педагогических кадров, но они не изменили действовавшую систему принципиально.

Несомненной заслугой системы научно-богословской аттестации в этом периоде стало стимулирование научно-богословской деятельности. Постепенно вырабатывались требования к диссертациям всех разрядов, как формальные, так и содержательные, хотя четко сформулированы они так и не были. Работа в этом направлении способствовала уточнению самого понятия «научное богословское исследование» и систематизации общих методов научного богословия и конкретных методов каждой его области.

Еще одной важной заслугой системы научно-богословской аттестации во втором периоде явилось упорядочение требований к научному цензу профессорско-преподавательского состава высших духовных школ и преподавателей богословия в светской школе. Это позволяло гарантировать научную компетентность преподавателей-специалистов и выдвигать определенные требования к кандидатам на духовно-учебные места. Наличие специалистов-богословов, имеющих опыт исследований и научные достижения в разных областях богословия, позволяло давать научно-богословский ответ на все актуальные запросы, возникавшие в церковной, государственной, культурной и общественной жизни. Постепенно совершенствовалась система целенаправленной подготовки научно-педагогических кадров и научного руководства в области богословия. В частности, для этого использовались, хотя и недостаточно активно, научные командировки в отечественные и зарубежные научные и учебные центры.

На протяжении всего этого периода органы управления академий – Советы – полноценно исполняли все функции диссертационных советов. Рецензентами и официальными оппонентами диссертаций были члены духовно-академической корпорации. Случаев привлечения в качестве официальных оппонентов лиц, не входивших в состав данной корпорации, практически не было. Были случаи предоставления дополнительного отзыва на диссертацию преподавателем-специалистом из другой академии, но таких случаев было всего три за все время работы дореволюционной системы научно-богословской аттестации. В этих особых случаях отзывы запрашивались от имени Синода и были обусловлены нестандартными ситуациями: либо Совет не мог вынести определенного решения о достоинстве диссертации, либо представленные двумя официальными рецензентами отзывы имели противоположные выводы.

Советы, присуждавшие ученые богословские степени, состояли из старших членов духовно-академических корпораций – профессоров и доцентов, то есть лиц, обладавших соответствующим научным цензом – магистерскими и докторскими богословскими степенями. Однако рецензентами докторских и магистерских диссертаций и официальными оппонентами на их защитах могли быть лица, сами не обладавшие соответствующей ученой степенью. Это объяснялось тем, что Совет старался назначить рецензентом или оппонентом преподавателя-специалиста, наиболее близкого по научным интересам к теме представленной диссертации. А при малочисленности духовно-академических корпораций в них чаще всего было по одному представителю той или иной области богословской науки. Поэтому нередко были случаи защит магистерских диссертаций с официальными оппонентами-кандидатами, защит докторских диссертаций – с оппонентами-магистрами или даже оппонентами-кандидатами. Это может вызвать недоумение у современного читателя, представляющего требования ныне действующей системы научной аттестации. Но следует иметь в виду, что такой подход существовал и в российских университетах XIX – начала XX в. Оправданием этого парадокса служило то, что только специалист мог дать компетентную оценку специальным научным вопросам, адекватности примененных методов, результатам и выводам. Оценка общей научной значимости исследования и его результатов была подкреплена обсуждением и авторитетом Совета, имевшего в своем составе лиц с соответствующим научным цензом.

Однако и в этом периоде корпоративный принцип научно-богословской аттестации реализовывался лишь на этапе присуждения. Присуждение степени подразумевало – по крайней мере для старших ученых степеней – утверждение этого решения церковной властью. На этом этапе исследование, представленное на соискание ученой степени, подвергалось дополнительной оценке. Корпоративный принцип присуждения ученых степеней во всей полноте, без их дополнительного утверждения, действовал в научно-богословской аттестации с января 1906 по февраль 1909 г., но был отменен церковной властью как не давший благих результатов. Духовно-академическая среда оценивала этот период и сам корпоративный принцип научной аттестации неоднозначно. Дискуссии по этим вопросам не привели к единому мнению.

Длительное отсутствие дифференциации ученой богословской степени докторского уровня и сохранение ее единства на магистерском уровне является особенностью научно-богословской аттестации и отличает ее от университетской системы. Вывод о косности научно-богословской системы, который обычно делается по этому поводу, не объясняет ситуации и лишь отчасти может быть признан справедливым. Следует иметь в виду единство богословия как научной области. Это единство, не позволяющее с должным основанием выделить те или иные сферы или аспекты богословского научного знания, периоды богословской мысли, сознавалось и составителями Уставов духовных академий и их рецензентами. Оно побуждало искать единые научно-богословские методы и критерии для оценки исследований, представляемых на соискание ученых степеней.

Сопряжение систем научной аттестации, действовавших в российских духовных академиях и университетах, состояло не только в сходстве отдельных элементов и принципов деятельности. Ученые степени, полученные в этих системах, были взаимно признаваемы без каких-либо ограничений и поражений в правах. Это подтверждается тем, что выпускники духовных академий, удостоенные ученых богословских степеней, занимали соответствующие преподавательские должности в российских университетах. Магистры богословия и доктора богословских наук замещали не только межфакультетские кафедры богословия, но в большинстве случаев и факультетские кафедры церковной истории и церковного права, введенные в российских университетах в 1863 г. Напротив, члены духовно-академических корпораций, окончившие российские университеты и возведенные в ученые степени советами этих университетов, имели в академиях все права, сопряженные со степенями соответствующего уровня. Они занимали должности доцентов, экстраординарных и ординарных профессоров на кафедрах, отвечающих их научному профилю. Две системы научной аттестации имели и взаимное проникновение, о чем свидетельствуют случаи возведения магистров богословия в ученые степени докторов исторических, философских или филологических наук. Члены духовно-академических корпораций, имевшие гуманитарное образование и университетские ученые степени, принимали участие в рецензировании и оппонировании диссертаций, представляемых на богословские степени, с ясно выраженным историческим, филологическим, философским аспектом. Это сопряжение и взаимопроникновение двух систем научной аттестации – духовно-академической и университетской – ставило ряд вопросов, требующих обсуждения. Часть этих вопросов так или иначе решалась по ситуации. Какими учеными степенями должны обладать кандидаты на замещение университетских кафедр церковной истории и церковного права, богословскими или историческими и юридическими соответственно? Могут ли историко-филологические и юридические факультеты присуждать степени церковной истории и церковного права? Эти вопросы требовали более глубокого осмысления, обещая при этом более значимые результаты. Процесс осмысления шел и приводил к постановке вопросов об определении места и значения богословия в системе научного знания, о взаимосвязи богословия с другими научными областями, о перспективах, которые открываются для той или иной области человеческого знания в этой взаимосвязи.

Система научно-богословской аттестации, действовавшая в России до 1917–1918 гг., дает пример достаточно успешного сочетания в ней государственной и церковной составляющих. Обладатели богословских ученых степеней имели те же служебные и гражданские права и преимущества, что и обладатели соответствующих светских ученых степеней. Определенная Уставами самостоятельность церковной системы присуждения ученых степеней была организационным удобством и предоставляла возможность полноценного участия компетентных церковных органов в оценке научно-богословских достижений, использования многовекового опыта церковной богословской науки.

С другой стороны, возведение в российские ученые богословские степени членов других Поместных Церквей, не принадлежавших к подданным Российской империи, свидетельствовало об общеправославной значимости российской системы научно-богословской аттестации. Это общеправославное значение было свидетельством единства православной богословской науки, то есть подтверждением единства Православной Церкви: единства догматов, канонов, церковной истории, святоотеческого наследия, Таинств, богослужения, богословского знания, традиций – Предания во всех его проявлениях. Подготовка и аттестация духовно-учебных и научно-богословских кадров для других Поместных Церквей были также проявлением готовности Русской Православной Церкви и православного Российского государства оказать этим Церквам братскую помощь в богословском образовании, отвечая при этом за научную компетентность выпускников. Одновременно это показывает понимание и высшей церковной, и государственной властью значения богословской науки и образования как выходящих за национальные, канонические и государственные границы и имеющих самостоятельный научный и церковный статус.

Анализ столетнего пути исторического развития системы научно-богословской аттестации позволяет сделать вывод об изменении, произошедшем за это время в отношении к ученым богословским степеням как таковым. Особенно это заметно на старшей – докторской – богословской степени. Устав духовных академий 1814 гг. утверждал, что степень доктора богословия свидетельствовала не только о научном уровне, но и о праве быть «учителем христианским», причем это право должно было быть засвидетельствовано «чистым и неукоризненным образом жизни»[1301]. Последующие Уставы переносили акцент с нравственно-учительного аспекта на научно-исследовательский. Еще более ярко об этом изменении свидетельствует отношение к высшим богословским степеням в научно-богословской среде. Если до 1869 г. кандидата на степень доктора богословия могло выдвинуть только лицо, само обладающее этой степенью и соответствующей репутацией, то после 1869 г. докторскую степень, за исключением особых случаев, искали по собственной инициативе. При этом в конце XIX – начале XX в. сами обладатели богословских докторских степеней настаивали на том, что положительная научная аттестация богословской диссертации не означает признания за ее автором права церковного учительства[1302]. Являлось ли это утверждение снижением статуса богословских исследований, умалением роли и церковной значимости богословской науки? Анализ документов приводит к иному выводу. Как ни парадоксально, это изменение свидетельствовало как раз о повышении статуса самих богословских исследований. Их адекватность и научная значимость, вклад в церковное богословие были сами по себе свидетельством и служением. Ученые-богословы настаивали на том, что специальные научно-богословские занятия не должны отождествляться с церковным учительством епископата и духовенства, хотя, разумеется, ни в коей мере не быть в отрыве от него, а, напротив, теснейшим образом сопрягаться. Эти два вида церковного служения истине не умаляют важности друг друга, а укрепляют ее и имеют единую цель. Но каждое из них реализует свои средства движения к этой цели.

Развитие подготовки и аттестации научно-богословских кадров опиралось на три «столпа»:

1) европейский опыт научной аттестации в целом и богословский в частности, накопленный за века;

2) опыт российской научно-образовательной системы, учитывающей национальные особенности;

3) собственный опыт высшей духовной школы, определенный спецификой российского духовного образования и богословской науки.

При этом в преимущественной связи с тем или иным источником можно выделить три этапа. Первый – начальный – этап научно-богословской аттестации, определившийся Уставом 1809–1814 гг., опирался, как и система научной аттестации российских университетов, преимущественно на мировой опыт научной аттестации и на не очень удач ный опыт российской системы XVIII в. Модифицированный вариант, зафиксированный Уставом духовных академий 1869 г., начал второй этап развития научно-богословской аттестации. Он ориентировался в основном на опыт российских университетов, причем не только на документы 1863–1864 гг., но и на предыдущий Устав 1835 г. Последующие коррективы системы научно-богословской аттестации – в 1884, 1905–1906, 1908, 1910–1911 гг. – были обусловлены преимущественно ее собственным опытом, главными проблемами и их рефлексией, хотя и с учетом современных тенденций в университетской научной аттестации.

С деятельностью системы научно-богословской аттестации было связано немало проблем. Проведенное исследование позволяет выделить главные проблемы на двух уровнях:

1) связанные с научной аттестацией как таковой и справедливые для любой области исследований;

2) связанные со спецификой богословия как науки и выявляемые в деятельности системы научно-богословской аттестации.

К проблемам первого уровня следует отнести ограниченность процесса присуждения ученых богословских степеней рамками одной духовно-академической корпорации, без приглашения «внешних» специалистов в качестве оппонентов и участников обсуждений. Малочисленность духовно-академических корпораций, в составе которых было не более двух-трех специалистов в той или иной области богословия, осложняла компетентное обсуждение специальных вопросов. Назначение официальными оппонентами лиц, не имевших должного научного ценза, несмотря на их профессионализм, ставило под сомнение важность и результаты самой аттестации. Неизбежным следствием такой системы было и влияние личных отношений внутри корпорации на процесс научной аттестации.

Остался не до конца решенным вопрос о способе присуждения ученых степеней: о полезности и эффективности диссертационных защит и степени их открытости. Каждый из опробованных вариантов – открытые диспуты, закрытые коллоквиумы, присуждение ученых степеней без защиты, на основании отзывов оппонентов – вызывал критические замечания, но единого мнения выработать не удалось. Можно предположить, что расширение состава диссертационных советов, официальных и неофициальных оппонентов, участников обсуждений диссертаций, причем не только на защите, но и в процессе подготовки, решило бы эти вопросы.

Действующая система подготовки научно-педагогических кадров была организована недостаточно эффективно. Вследствие этого духовно-академические корпорации не могли рассчитывать на компетентное пополнение, а для большей части молодых преподавателей первые годы научно-педагогической деятельности превращались в тяжелую самоподготовку в экстремальном режиме. Научная специализация не всегда совпадала с преподавательской или могла меняться при вступлении в корпорацию. Все это сказывалось на научной деятельности молодых преподавателей и ее результативности. Острота этой проблемы для высшей духовной школы подтверждается дискуссиями, сопровождавшими каждое обсуждение этого вопроса. Ни один из опробованных вариантов специальной подготовки – бакалавров (1809–1869), приват – доцентов (1869–1884), профессорских стипендиатов (1884–1918) – не дал полного успеха, хотя последний был наиболее эффективен. Первая причина недостаточной успешности системы профессорского стипендиатства видится в отсутствии единого подхода в ее реализации. Хотя Советы академий участвовали в обсуждениях планов и отчетов стипендиатов, их основное содержание определяла инициативность самого стипендиата и готовность научного руководителя к исполнению своих обязанностей. Накопленный опыт «профессорской подготовки» обобщался и анализировался на уровне каждой академии, что отчасти способствовало повышению ее эффективности. Но целенаправленной работы над совершенствованием этой системы не велось, не хватало и обмена опытом между академиями. Второй причиной подрыва этой системы являлось количественное и профильное несоответствие запроса, то есть открывающихся в академиях преподавательских вакансий с предложением – подготавливаемыми кадрами. Не для всех выпускников академий, оставляемых для «подготовки к профессорским кафедрам», кафедры были готовы, а если и открывалась вакансия, то не всегда соответствующего профиля. Решение этой проблемы предлагалось в разные эпохи и в разной форме, но суть состояла в одном – формировании «запаса» молодых научных сил при академиях, причем с возможностью межакадемического обмена. Организация таких научных отделов или лабораторий расширила бы возможность проведения системных исследований в области богословия, требующих специальных занятий, а также стимулировала бы процесс представления этих исследований в виде диссертаций.

Ряд проблем был связан с процессом подготовки и представления научных исследований. Система полноценного научного руководства при подготовке кандидатских и магистерских диссертаций лишь начинала вырабатываться. Магистерские диссертации чаще всего писались или дорабатывались самостоятельно, что существенно осложняло научную работу их авторов и снижало качество представляемых работ. При этом опыт научного руководства профессорскими стипендиатами, а также отдельные случаи научного руководства вне этой системы однозначно свидетельствовали об эффективности регулярных контактов молодого ученого с более опытным. Не было сформулировано общих требований, предъявляемых к научным руководителям кандидатских работ, процесс руководства определялся личными представлениями о таковом самих преподавателей академий, их желанием и умением работать со студентами. К тому же совмещение в одном лице научного руководства и рецензента кандидатского сочинения препятствовало выработке устойчивых научно-исследовательских традиций, принципов и методов.

Не всегда удачно определялись темы для диссертаций, их объем, подразумеваемая проблема, конкретная формулировка, хронологические или тематические рамки. Недостаток опыта каждого преподавателя мог восполняться опытом корпорации, но это не всегда реализовывалось. Хотя темы кандидатских и магистерских работ официально утверждались Советами академий, но это утверждение чаще всего проводилось формально.

Не была отработана подготовка студентов к научной работе на протяжении времени обучения в академии. Дискуссии об учебном плане для подготовки ученого-богослова, о включении в учебный процесс элементов научных исследований, научного руководства студентами велись на протяжении столетия. Было составлено множество проектов, предлагавших целостные системы научной подготовки, с углублением в специальную область и практическим включением в научно-исследовательский процесс. Была предложена система учебных сочинений, возрастающих по тематической и методической сложности, венцом которой должны быть кандидатская, а потом и магистерская диссертации. Но реализация этих проектов осуществлялась фрагментарно, довольно медленно, не всегда именно в том виде, который предлагал автор. Причины видятся и в скованности учебного процесса единым Уставом с жесткой регламентацией, традиционной тяжеловесностью, многопредметностью и инерционностью учебных планов высшей духовной школы. Определенный вклад вносили и дополнительные проблемы: неопределенность места и значения небогословских наук в богословском образовании, сочетание научной подготовки с педагогической и пр. Вследствие всего этого конкретные предложения теряли свою продуманность, концептуальность и гармоничность. Это затрудняло оценку и обсуждение результатов и тем более оперативную корректировку нововведений.

Разумеется, все эти организационные проблемы в значительной степени были обусловлены новизной системы научно-богословской аттестации в России. Некоторые из указанных проблем и недостатков были свойственны и системе подготовки и аттестации научно-педагогических кадров, действующей в российских университетах и специализированных институтах. Постепенное совершенствование этой системы на всех уровнях дает основание предположить, что все указанные выше проблемы могли бы быть решены в дальнейшем.

Проблемы второго уровня, обусловленные спецификой богословия как области науки и его уникальным положением в системе научного знания, сложнее сформулировать однозначно. Тем не менее они представляют несомненный интерес для дальнейших изучений в области научно-богословской аттестации и богословской науки в целом.

1. Ряд проблем был связан с утверждающей инстанцией в системе научно-богословской аттестации. Синод, оказавшийся после 1839 г. в роли центрального научно-богословского органа, принял на себя и функцию утверждения в старших богословских степенях. Уровень развития богословской науки требовал от синодальных рецензентов компетентности в специальных вопросах, которой члены Синода не всегда обладали. Занятость членов Синода вопросами высшего церковного управления не позволяла им с должным вниманием заниматься проблемами научной аттестации. Привлечение к рецензированию диссертаций на синодальном уровне специалистов-богословов было фрагментарным, высшей аттестационной системой это так и не стало.

Вопрос об утверждающей инстанции в системе научно-богословской аттестации осмыслялся и в ином ракурсе. Побудительной причиной для этого осмысления служили проблемы, возникавшие при утверждении некоторых решений диссертационных Советов: отказ утвердить того или иного соискателя в искомой степени или утверждение, но с критическим замечанием в адрес Совета. Связанные с этими случаями указы Синода говорили о необходимости согласования богословских исследований с церковной традицией, недопустимости выводов, которые могут смутить благочестие читателя, а также критических замечаний о тех или иных периодах истории Церкви. Эта аргументация, как и сами пререкаемые исследования вызывали неоднозначную реакцию и в среде епископата, и в среде ученых-богословов.

Анализ дискуссий, корпоративных и частных мнений по этой проблеме позволяет выделить две альтернативные точки зрения. Сторонники первой считали несовместимыми научные исследования – «передний край» богословия, имеющий право на риск и ошибку, – и утверждение высшей церковной властью. Последнее налагало на соответствующие диссертации печать надежной истины и общецерковного признания в глазах читателей. Это неизбежно тормозит их научную критику и закрывает путь новым исследованиям, не претендующим на подобное значение. Научно-богословские достижения конкретных ученых выражают истину далеко не совершенно и имеют лишь относительную важность в научном раскрытии всякого богословского вопроса. Предлагалось довести корпоративный принцип в научно-богословской аттестации до логического завершения, передав право не только присуждения степеней, но и утверждения в них Советам академий как специальным ученым коллегиям. Это избавило бы ученые богословские степени от несоответствующего им статуса. Для общего контроля церковной власти за развитием богословской науки Советы должны были подавать в Синод сведения о присужденных степенях и сами диссертации, но постфактум. Отчасти эту точку зрения выражала, хотя в экстремальном и политизированном варианте, борьба преподавательских корпораций за «автономию», включавшую в себя право духовно-академических Советов утверждать в ученых богословских степенях.

Сторонники альтернативной точки зрения настаивали на том, что высшая церковная власть не может снять с себя своей прямой обязанности – постоянного наблюдения за состоянием богословской науки. Ученая богословская степень являлась свидетельством того, что ее обладатель отвечает статусу православного богослова соответствующей научной компетентности. А так как богословие конфессионально и церковно, этот статус требует подтверждения церковной властью. Утверждение ученых богословских степеней высшей церковной властью придает общецерковную значимость не конкретной диссертации, а богословской науке и ученым коллегиям, которым доверены развитие и аттестация богословских исследований. Автономизация системы научной аттестации лишит богословскую науку этого значения, замкнет ее в границы отдельных и малочисленных корпораций. Следствием этого будет потеря единых критериев в оценке богословских исследований и универсальности ученых степеней определенного уровня, усиление субъективности и снижение научного уровня.

Многократные обсуждения этой проблемы и проекты по ее решению свидетельствовали о возможности коррекции научно-богословской аттестации на утверждающем уровне. Проекты предлагали создание при Синоде специального ученого органа, который в числе прочих взял бы на себя и обязанности высшей аттестационной комиссии для научно-богословских исследований. Однако ни один из этих проектов не был принят единогласно.

Анализ особых случаев присуждения ученых богословских степеней – без представления конкретного сочинения – показывает, что высшая церковная власть с уважением относилась к ученым богословским коллегиям и признавала за ними определенную свободу действий в научной сфере. В случаях присуждения высших ученых степеней «по совокупности трудов» Советы выводились из-под власти Синода как научно-экспертного и цензорского центра, и ни одна из степеней, присужденных таким образом, не осталась неутвержденной. Присуждение степени «по совокупности трудов» утверждалось даже в тех случаях, когда Синод высказывал Советам критические замечания, предостережения и пожелания.

2. С проблемой утверждающей инстанции в системе научно-богословской аттестации был связан и, казалось бы, далекий вопрос: о месте и значении богословия в системе научного знания. Вопрос о роли богословия в науке стал особенно значим в период ее быстрого развития, в эпоху открытий, требующих радикального пересмотра сформулированных теорий и полученных ранее результатов. Именно такой эпохой явились последние три десятилетия XIX и первые годы XX веков. Все острее ощущалась необходимость, с одной стороны, сохранить богословие в его органической традиции, с другой стороны, обратить особое внимание на связь богословия с другими областями науки. Возрастали и научные требования к конкретным богословским исследованиям. Особая ответственность в свидетельстве последнего падала на высшую церковную власть, поэтому последнее слово в аттестации богословских исследований должно было принадлежать именно ей.

Вопрос о положении богословия в системе наук вставал и в иных аспектах. За весь период столетней деятельности высшей духовной школы так и не была окончательно решена проблема научного статуса небогословских наук в высшей богословской школе. Эта проблема отражалась и на системе научной аттестации. Преподаватели небогословских наук чаще всего писали научные работы на богословские ученые степени и получали таковые. Но преподавание в высшей школе и профессиональные научные контакты требовали подтверждения квалификации в преподаваемой науке. Препятствий к получению соответствующих ученых степеней в российских университетах не было – и прецеденты были, но системы так и не сложилось. В процессе развития научных гуманитарных исследований, требующих богословских знаний, отношения богословия с историей, филологией, философией получили новый ракурс. Формальный и утилитарный вопрос – о получении степеней преподавателями небогословских кафедр – привел к глубокому и значимому выводу: богословский аспект присутствует во многих научных проблемах, традиционно относимых к гуманитарным наукам. Этот теоретический вывод имел и новое практическое приложение: разработку требований к богословским исследованиям в небогословских науках.

Напротив, расширение палитры научных исследований в духовных академиях выявило в богословской тематике вопросы, требующие специального филологического или исторического рассмотрения (исследование текстов, исторических подробностей) с применением соответствующих методов. Был поставлен вопрос о возможности представления таких работ на соискание богословских ученых степеней, а в случае положительного решения – о разработке требований к специальным гуманитарным исследованиям в богословии.

Это взаимопроникновение подняло на новый уровень традиционное понимание места и значения богословия в научных исследованиях в целом. Богословие, оставаясь самостоятельной областью науки со своей аксиоматикой, задачами, принципами и методами исследований, перспективами развития, выстраивало особые научные отношения с другими областями человеческого знания. Этот процесс обогащал богословие как самостоятельную науку включением в него результатов, полученных в других науках, и методами, ими разработанными. Осмысление же важности богословских подходов и научных методов в исследованиях, лежащих в сфере других областей знания, открывало для богословия новые перспективы.

Такая роль богословия в системе научного знания ставила с особой остротой вопрос о разработке критериев для проверки истинности самих богословских выводов и результатов. При оценке диссертаций неоднократно вставали два вопроса: о корректности применения научно-критических методов в богословских исследованиях (3) и о совместимости свободы научного поиска с церковной ответственностью авторов исследований и органов, присуждающих и утверждающих ученые богословские степени (4). Оба вопроса в определенной степени были связаны и с проблемой утверждающей инстанции в системе научно-богословской аттестации. Судьба каждой диссертации, поднимавшей эти проблемы, решалась с учетом конкретных обстоятельств, но вопрос в целом требовал более основательного обсуждения и осмысления. Такие обсуждения велись учеными-богословами в частной переписке, при составлении проектов новых уставов, на Предсоборном Присутствии, на Поместном Соборе. Но ситуации, конкретные проблемы и их решения были столь различны, что единого решения, тем более четкого и однозначного, последовать не могло. Сами обсуждения – на разных уровнях и на примере разных исследований – открывали широкие перспективы развития православного научного богословия. Решение первой проблемы – о методах богословского исследования – виделось в синтезе научно-исследовательских методов и современных достижений науки с православно-богословским церковным опытом. Но конкретные рецепты такого синтеза и критерии для проверки его успешности, которые могла бы использовать система научно-богословской аттестации, разработаны не были. Некоторые богословы предлагали заменить вопрос о выборе методов богословских исследований на вопрос об интерпретации полученных результатов.

Вопрос о свободе научного поиска в богословии обсуждался в духовно-академических кругах на протяжении многих лет, особенно болезненно – в конце XIX–XX вв. Несмотря на жаркие дискуссии, а, возможно, и благодаря им, большая часть церковных богословов пришла к выводу об отсутствии принципиального противоречия между научной и церковной ответственностью автора богословского исследования – но, напротив, об их тесном сочетании. Однако этот вывод подразумевал в свою очередь вопрос о личности исследователя, его мировоззрении, конфессиональных убеждениях, церковности. Для русских богословов тех лет этот вопрос имел однозначный ответ: они служили своими научными исследованиями истине и Православной Церкви. Но они предвидели, что в дальнейшем могут наступить времена, когда «Россию наводнят хорошо подготовленные к пропаганде проповедники», «откроются институты и факультеты, где с одинаковым безразличием будут изучаться все религии», а «результаты их изысканий, подхваченные ежедневной прессой и популярной литературой, польются широкой волной в народ»[1303]. И тогда утверждение конфессиональности и церковности богословской науки будет вполне актуальным и поможет защитить науку от ложных интерпретаций полученных результатов.

Видение глубины этой проблемы по мере научного и духовного роста приводило даже тех, кто в молодые годы выступал с радикальными проектами, к выводам о необходимости более трезвых и взвешенных обсуждений. Сочетание исследовательской ответственности и свободы научного поиска с верностью церковной традиции – не непреодолимая проблема, а научный богословский труд. Некоторые исследователи, признавая обоснованными заботу церковной власти о неподготовленном читателе или слушателе и обязанность предохранить его от возможного соблазна, предлагали разделить популярные лекции и беседы по богословию – «надежное», катехизическое богословие – и особую область богословия научного – «передний край».

Все эти вопросы и проблемы не были решены окончательно, и наибольшую ценность для нас представляет их формулировка, конкретные факты, в которых эти проблемы актуализировались, и опыт их обсуждения и осмысления.

В качестве эпилога

Система научной аттестации была разрушена в юридическом отношении постановлением Совета народных комиссаров РСФСР от 1 октября 1918 г. «О некоторых изменениях в составе и устройстве государственных ученых и высших учебных заведений Российской Республики»[1304]. Этим постановлением были отменены все дореволюционные ученые степени и звания и все связанные с ними права и преимущества. Этим же постановлением была отменена и иерархия преподавательских должностей в высших учебных заведениях: ассистентов, приват-доцентов, доцентов, адъюнкт-профессоров, экстраординарных, ординарных и заслуженных профессоров. Всем членам корпораций высших учебных заведений, получившим регистрацию Комиссариата народного просвещения, присваивались определенные звания: читавшим самостоятельные лекции более трех лет – профессора, а менее – преподавателя с правом перехода в профессора по мере увеличения опыта и стажа.

Однако, даже будучи юридически упраздненной, система научной аттестации не могла умереть сразу. А. Е. Иванов в своем исследовании приводит примеры продолжения защит диссертаций в российских университетах в 1919–1922 гг.[1305] Эти защиты были обусловлены не получением званий, дополнительных прав и привилегий, а исключительно научным долгом научных корпораций. Следует несколько слов сказать и о научно-богословской аттестации после 1918 г.

Некоторое время ученые степени присуждались старыми духовными академиями, продолжавшими свое непростое существование. ПгДА прекратила существование в декабре 1918 г., перед своим закрытием попытавшись присоединиться к Петроградскому университету в виде богословского факультета[1306]. КазДА удалось получить официальное разрешение на деятельность как частного учебного заведения и продолжать полуподпольную деятельность вплоть до марта 1921 г.[1307] КДА остаточными силами корпорации продолжала занятия на квартирах преподавателей вплоть до весны 1923 г.[1308] МДА, перебравшись летом 1919 г. в Москву, держалась официально до 1921 г., а в гонимом положении – и предположительно – вплоть до 1929 г.[1309] Вплоть до своего закрытия академии продолжали присуждать своим выпускникам кандидатские ученые степени, а случались и присуждения магистерских степеней. Так, в КазДА в 1919 г. были присуждены степени магистра богословия двум членам корпорации: и. д. доцента А. П. Касторскому и иеромонаху Варсонофию (Лузину)[1310]. Ввиду тяжелого времени требование к обязательной публикации было снято, и диссертации принимались в рукописях. Однако полный список магистерских диссертаций после 1918 г. восстановить сложно – официальной информации нет, теряются следы некоторых работ, предполагаемых к защите, и в источниках личного происхождения. Так, например, историк МДА протодиакон Сергий Голубцов, по воспоминаниям родственников, упоминает о работе С. И. Голощапова, будущего протоиерея, «Бог во плоти», которая была подана в Совет МДА в 1916 г., оставалась нерассмотренной вплоть до 1919 г., не сохранилось воспоминаний о ее защите[1311]. Также непонятна судьба магистерской диссертации протоиерея Павла Аникиева «Мистика преподобного Симеона Нового Богослова. Опыт построения теории православной мистики по творениям преподобного Симеона Нового Богослова», поданной в Совет ПгДА в июне 1918 г.[1312]

Присуждали ученые степени и новые богословские школы, действовавшие недолгие годы в 1920‑х гг. Так, Петроградский Богословский институт (1920–1923) получил право присуждать кандидатские ученые степени и несколько раз пользовался этим правом, предоставляя утверждение Святейшему Патриарху Тихону. Преемник Богословского института – Петербургские Высшие Богословские курсы (1925–1928) – также получил право присуждать ученые степени кандидата, магистра и доктор богословия и присудил ряд кандидатских и магистерских ученых степеней, предоставив эти решения на утверждение Заместителя Местоблюстителя Патриаршего престола митрополита Сергия (Страгородского)[1313].

Ученые богословские степени присуждали и обновленческие высшие богословские заведения: Московская Богословская академия, Петроградский Богословский институт[1314]. Однако маргинальность этих учебных заведений обусловливает и скептическое отношение к этим ученым степеням.

Наконец, следует отметить экстраординарные присуждения ученых степеней в те годы, когда не существовало высших богословских школ. Так, в 1934 г. степени доктора богословия от Священного Синода был удостоен Заместитель Местоблюстителя Патриаршего престола митрополит Сергий (Страгородский). В этом же году степени магистра богословия был удостоен протоиерей Николай Коноплев – за представленные на соискание этой степени сочинения про святых Вологодского края и по отзыву дореволюционного доктора церковной истории митрополита Ташкентского Арсения (Стадницкого)[1315].

Экстремальные условия, в которых проходили последние годы деятельности старых духовных академий и их модифицированных вариантов, делают и опыт их научно-богословской деятельности уникальным, не подвергаемым взвешенному анализу. Все эти степени по понятным причинам не были признаваемы государством, поэтому и научная аттестация не могла выполнять полноценно тех задач, которые перед ней ставятся в нормальных условиях.

Система оценки научной квалификации преподавательского состава советских вузов отсутствовала вплоть до 1934 г. Предполагалось, что преподаватель высокого ранга должен получать научные результаты и без стимулирования их системой научной аттестации. Однако советская наука не придумала никакой иной надежной системы стимулирования научного роста и со временем стала возвращаться к традиционной системе, проверенной многовековым опытом. В 1920‑х гг. Комиссариатом народного просвещения РСФСР рассматривались различные предложения по реа нимации системы научной аттестации[1316]. В 1925 г. в высших учебных заведениях был введен институт аспирантуры, в котором предполагалась публичная защита научной работы на совете факультета. Но это была просто квалификационная работа, и ученая степень за нее не присуждалась.

Со второй половины 1920‑х гг. обсуждалась необходимость введения традиционных ученых степеней. Первым юридическим актом, отчасти восстанавливающим ученые степени и звания, было постановление Совета народных комиссаров СССР от 13 января 1934 г. «Об ученых степенях и званиях»[1317]. На основе этого документа осуществлялась аттестация преподавателей в 1934–1935 гг. Однако этот документ допускал присвоение ученого звания доцента и профессора без предварительного получения соответствующей ученой степени, лишь на основании «научных заслуг», то есть наличия научных работ. Однако и такой вариант показал свою недостаточность, и постановлением Совета народных комиссаров СССР от 20 марта 1937 г. «Об ученых степенях и званиях» система научной аттестации выстраивалась в традиционном виде: звание профессора присваивается лицам, имеющим ученую степень доктора и ведущим основную преподавательскую или руководящую исследовательскую работу в вузах или научно-исследовательских учреждениях[1318].

Однако богословие, не имевшее места в государственных высших учебных и научных заведениях 1930‑х гг., в эту систему включено не было.

Деятельность возрожденной во второй половине 1940‑х гг. высшей духовной школы была сложна, но относительно стабильна, и может в той или иной мере сравниваться с дореволюционной. В возрожденной духовно-учебной системе действовала и действует система научно-богословской аттестации, элементы которой во многом заимствованы из прошлого: трехступенчатость, дифференцированная старшая ступень (доктор богословия, церковной истории, церковного права), защита диссертаций, представляемых на аттестацию высших уровней (магистр и доктор). Были внесены некоторые внутренние коррективы и усовершенствования. Изменения в высшем церковном управлении, произошедшие в конце 1917 г., привели к коррекции последнего этапа научнобогословской аттестации: ученые богословские степени с этого времени стали утверждаться Святейшим Патриархом. Диссертационным советам высших духовных школ оказано большее доверие: высшая церковная власть лишь утверждает ученые степени, без дополнительного рецензирования, выражая этим доверие специалистам-богословам. Это отвечает тем пожеланиям, которые высказывали Советы дореволюционных духовных академий. В последние годы повысились требования к младшей богословской степени: кандидатские диссертации защищаются в диссертационных советах, с предварительным рецензированием и назначением двух официальных оппонентов. Опыт привлечения к обсуждению, рецензированию и оппонированию богословских диссертаций ученых из других богословских школ и из смежных областей гуманитарной науки дает положительные результаты. Постепенно повышаются научные требования к самим богословским диссертациям, при этом используется как дореволюционный опыт научно-богословской аттестации, так и современный опыт аттестации в других областях науки.

Но новый, нетрадиционный для российской науки и образования вариант – исключительно церковной, не признаваемой государством системы научно-богословской аттестации – был вынужденно опробован в России после отделения Церкви от государства в 1918 г.[1319] И конечно, он не может обусловливать перспектив научного развития.

Применимость опыта научно-богословской аттестации XIX – начала XX в. в современных условиях

Насколько полезен и применим опыт российской системы научно-богословской аттестации XIX – начала XX в. в современной жизни? За истекшее столетие значительно изменилось и состояние науки, и отношения Русской Православной Церкви и государства, и палитра проблем, стоящих перед богословской наукой. Тем не менее богатый опыт – положительный и отрицательный, накопленный нашими предшественниками в подготовке и аттестации научно-богословских кадров, – может быть воспринят и, хотя и не в полном объеме, должен быть учтен современной научно-образовательной системой.

Разумеется, осуществление столь тесных и гармоничных действий Церкви и государства в научно-богословской аттестации, о которых говорится в данной монографии, было возможно в условиях особого положения Православной Церкви в Российском государстве. Положение отде ленности Церкви от государства в современной России неизбежно требует внесения корректив, но с учетом традиции и исторического опыта.

Однако нарушение традиции, то есть исключение богословия из комплекса отечественной научной системы, не позволяет во всей полноте использовать эти научно-богословские достижения. Ученые-богословы, научная компетентность которых подтверждается учеными богословскими степенями, лишены этого подтверждения в глазах государства и государственных научно-образовательных учреждений. Наука, государство, общество в свою очередь не могут пользоваться научными достижениями столь важной области, как богословие.

Противоестественное положение, в которое попали и научное богословие, и российская научно-образовательная система в целом, лишенная столь важной составляющей, понималась многими учеными и представителями образования. Когда это понимание стало разделяться государственными лицами, встал вопрос об изменении этого положения. В конце 1992 г. Министерство образования РФ внесло направление «Теология» в государственный классификатор образовательных направлений и специальностей. В декабре 1993 г. приказом зам. министра образования был утвержден государственный стандарт первого поколения по направлению «Теология», предусматривающий получение выпускниками дипломов «бакалавр теологии». Но разработка этого стандарта, проведенная без участия Русской Православной Церкви и других конфессий, имела результатом практическое дублирование стандарта по направлению «Религиоведение», причем составленного с позиций атеистического подхода. Несмотря на то что стандарт первого поколения не отражал сути богословия (теологии) как науки, был важен факт появления теологии в образовательном пространстве России. В 1999–2001 гг. последовал новый этап активного обсуждения вопросов теологической составляющей в российском образовательном пространстве. Итогом этого этапа стало, с одной стороны, укрепление контактов между Министерством образования и Московской Патриархией и определение форм сотрудничества. С другой стороны, были и конкретные результаты: утверждение стандартов второго поколения по специальности и образовательному направлению «Теология» (бакалавриат и магистратура)[1320].

Хотя стандарты ориентированы на учебный процесс, именно этот процесс готовит научно-педагогические кадры, определяет возможности развития богословской науки. Разумеется, образовательная вертикаль должна венчаться ее научным продолжением, и система подготовки научно-педагогических кадров подразумевает необходимость их адекватной оценки, аттестации. С другой стороны, требования самого стандарта предполагают государственную научную аттестацию преподавателей, которые его реализуют. Как и в начале XIX в., Россия стоит перед необходимостью формировать научно-богословскую элиту, формулировать критерии, предъявляемые к богословским исследованиям на современном уровне развития науки, определять научную компетентность их авторов. И еще более остро, чем перед нашими предшественниками, перед нами стоит задача осмысления того места и значения, которое занимает богословие в научном универсуме. Поэтому главными задачами настоящего времени являются, с одной стороны, совершенствование системы богословского (теологического) образования, с другой стороны, включение «Теологии» в перечень научных специальностей Высшей аттестационной комиссии. Первая задача решается разработкой стандарта третьего поколения по направлению «Теология» и подготовкой к его успешной реализации, использованию его новых идей и форм учебной и научной работы[1321]. Решение второй задачи требует преодоления определенных стереотипов мышления, не имеющих ни исторических, ни логических, ни научных оснований, но сформированных и прочно укоренившихся в сознании за истекшие десятилетия. Официальное решение этой проблемы, то есть включение «Теологии» в перечень научных специальностей ВАК на уровне президиума ВАК и Министерства образования и науки, потребует серьезных обсуждений и продуманных действий по созданию Экспертного совета ВАК по теологии из специалистов смежных специальностей, формированию специализированных диссертационных советов в учреждениях высшего профессионального образования и научных организациях. Для успешного решения всех этих вопросов потребуется опыт российского богословия и отечественной науки в целом.

На современном этапе как никогда становится ясной важность полноценно понимаемого и развиваемого универсума наук. Многие научные проблемы возникают и решаются на «стыке наук», хотя это привычное выражение вряд ли корректно по отношению к единому научному знанию, разделяемому на отдельные области лишь для удобства исследований. Научные исследования последних лет подтвердили важность системного богословского знания, его многофункциональность, значение его полноценного включения в научно-образовательный универсум. Приоритетные направления научного богословия в свою очередь потребовали привлечения специалистов из других областей знания. Но если сложные проблемы, стоящие перед самим богословием как научной областью, так или иначе решаются, а специалисты из других областей знания могут полноценно участвовать в научно-богословских исследованиях, то общенаучные проекты, в первую очередь в гуманитарной области, лишенные богословской составляющей, обречены на неполноту или чреваты односторонними и ограниченными научными выводами. Современная жизнь государства и общества, проблемы, возникающие в культуре, науке, образовании, медицине, требуют нередко и конкретных богословских знаний, и богословского осмысления. Для того чтобы отвечать тем запросам, которые предъявляет современный мир с его проблемами, богословская наука должна быть полноценно включена в общую систему российской науки. При этом она должна не лишиться и своей питательной среды – лона Церкви, ее богословской традиции и опыта.

Приложение 1

Доктора богословия, получившие степень до 1869 г.

Конференция СПбДА

1814 г. – митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский Амвросий (Андрей Подобедов) (выпускник дореформенной Троицкой Лаврской семинарии 1764 г.), доктор богословия honoris causa; избран в первом торжественном заседании Конференции СПбДА 13 августа, «всей совокупностью» Конференции.

1814 г. – архиепископ Черниговский Михаил (Матфей Десницкий) (выпускник дореформенной Московской Славяно-Греко-Латинской академии 1785 г.), доктор богословия honoris causa; избран в первом торжественном заседании Конференции СПбДА 13 августа, «всей совокупностью» Конференции. Впоследствии митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский.

1814 г. – архиепископ Минский и Литовский Серафим (Стефан Глаголевский) (выпускник дореформенной Московской Славяно-Греко-Латинской академии 1785 г.), доктор богословия honoris causa; избран в первом торжественном заседании Конференции СПбДА 13 августа, «всей совокупностью» Конференции. Впоследствии митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский.

1814 г. – ректор СПбДА и профессор богословия архимандрит Филарет (Василий Дроздов) (выпускник дореформенной Троицкой Лаврской семинарии 1803 г.), за «заслуги перед богословской наукой и духовно-учебную деятельность»; избран в первом торжественном заседании Конференции СПбДА 13 августа, митрополитом Новгородским и Санкт-Петербургским Амвросием (Подобедовым), архиепископами Черниговским Михаилом (Десницким) и Минским и Литовским Серафимом (Глаголевским). Впоследствии митрополит Московский и Коломенский.

1814 г. – инспектор СПбДА архимандрит Филарет (Федор Амфитеатров) (выпускник дореформенной Севской семинарии 1797 г.), за «заслуги перед богословской наукой и духовно-учебную деятельность»; избран в первом торжественном заседании Конференции СПбДА 13 августа, митрополитом Новгородским и Санкт-Петербургским Амвросием (Подобедовым), архиепископами Черниговским Михаилом (Десницким) и Минским и Литовским Серафимом (Глаголевским). Впоследствии митрополит Киевский и Галицкий.

1814 г. – ректор Санкт-Петербургской ДС архимандрит Иннокентий (Илларион Смирнов) (выпускник дореформенной Троицкой Лаврской семинарии 1806 г.), за «заслуги перед богословской наукой и духовно-учебную деятельность»; избран в первом торжественном заседании Конференции СПбДА 13 августа, митрополитом Новгородским и Санкт-Петербургским Амвросием (Подобедовым), архиепископами Черниговским Михаилом (Десницким) и Минским и Литовским Серафимом (Глаголевским). Впоследствии епископ Пензенский и Саратовский.

1817 г. – бакалавр СПбДА иеромонах Григорий (Постников) (3‑й магистр I курса СПбДА 1814 г. выпуска), за сочинение «Commentatio de Prophetis in genere» (отзыв архиепископ Михаила (Десницкого) и архиепископа Серафима (Глаголевского), избран по предложению митрополита Амвросия (Подобедова)). Впоследствии митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский.

1821 г. – профессор СПбДА и законоучитель Императорского Санкт-Петербургского университета протоиерей Герасим Петрович Павский (1‑й магистр I курса СПбДА 1814 г. выпуска), за труды по переводу Священного Писания на русский язык и за основательные уроки богословия в Санкт-Петербургском университете и еврейского языка в СПбДА (избран по предложению архиепископа Филарета (Дроздова) и епископа Григория (Постникова)).

1822 г. – ректор КДА архимандрит Моисей (Матвей Богданов-Антипов-Платонов) (5‑й магистр I курса СПбДА 1814 г.), за преподанные им уроки по классу Священного Писания в течение первого учебного курса КДА (отзыв ректора СПбДА епископа Григория (Постникова), избран по предложению КДУ). Впоследствии архиепископ Карталинский и Кахетинский, экзарх Грузии. 1822 г. – ректор МДА архимандрит Кирилл (Константин Богословский-Платонов) (6‑й магистр I курса СПбДА 1814 г.), за «Опыт изъяснения послания Святого Апостола Павла к Евреям» (избран по предложению КДУ, отзыв протоиерея Герасима Павского). Впоследствии архиепископ Подольский и Брацлавский.

1822 г. – ректор Санкт-Петербургской ДС архимандрит Поликарп (Петр Гойтанников) (17‑й магистр I курса СПбДА 1814 г.), «за основательные сведения его во всех существенных частях христианского богословия, показанных частию при переводе священных книг на русское наречие, частию в богословских уроках, преподанных в здешней семинарии, частию во многих весьма полезных переводах его из писаний св. отцов, помещенных в «Христианском чтении», и частию в напечатанных им Словах, говоренных в разные времена, которые большею частию суть собственно богословского содержания» (избран по предложению ректора СПбДА епископа Григория (Постникова)).

1823 г. – профессор СПбДА протоиерей Иоаким Семенович Кочетов (9‑й магистр I курса СПбДА 1814 г. выпуска), за сочинение «Черты деятельного учения веры: В 2‑х частях» (отзыв епископа Григория (Постникова), архимандрита Поликарпа (Гойтанникова), протоиерея Герасима Павского, избран по предложению ректора СПбДА епископа Григория (Постникова)). Степени удостоен 13 октября 1823 г.

1825 г. – ректор Санкт-Петербургской ДС архимандрит Иоанн (Михаил Доброзраков) (11‑й магистр II курса СПбДА 1817 г. выпуска), за сочинение по священной герменевтике на латинском языке «Delineatio hermeneutiticae sacrae» (отзыв архимандрита Поликарпа (Гойтанникова), протоиерея Герасима Павского и протоиерея Иоакима Кочетова, избран по предложению архимандрита Поликарпа (Гойтанникова), протоиерея Герасима Павского и протоиерея Иоакима Кочетова). Степени удостоен 23 февраля 1825 г. Впоследствии архиепископ Донской и Новочеркасский.

1829 г. – инспектор СПбДА архимандрит Иннокентий (Иван Борисов) (1‑й магистр I курса КДА 1823 г. выпуска); степень присуждена за лекции по богословию и сочинения, напечатанные в «Христианском чтении»: «Жизнь священномученика Киприана, епископа Карфагенского», «Жизнь Святого Апостола Павла», «Последние дни земной жизни Иисуса Христа» (избран по предложению архимандрита Иоанна (Доброзракова), протоиерея Герасима Павского и протоиерея Иоакима Кочетова; утвержден Святейшим Синодом 3 сентября 1829 г.) Впоследствии архиепископ Херсонский и Одесский.

1837 г. – протоиерей Василий Борисович Бажанов (7‑й магистр V курса СПбДА 1823 г. выпуска), степень присуждена за поучительные Слова и Речи и за обширные и основательные сведения в предметах христианского богословия, а также за сочинение курса закона Божия Наследнику великому князю Александру Николаевичу «О вере и жизни христианской» (избран по предложению митрополита Серафима (Глаголевского)).

1847 г. – инспектор СПбДА архимандрит Макарий (Булгаков) (2‑й магистр X курса КДА 1841 г. выпуска), степень присуждена за «обширные сведения в предметах богословия» и за ученые труды, в особенности – за «Введение в православное богословие» (избран по предложению митрополита Антония (Рафальского) и архиепископа Иннокентия (Борисова)). Впоследствии митрополит Московский и Коломенский.

1853 г. – инспектор СПбДА архимандрит Иоанн (Соколов) (2‑й магистр XIII курса МДА (1842 г.)), за сочинение «Опыт курса церковного законоведения» (избран по предложению ректора СПбДА епископа Макария (Булгакова)). Впоследствии епископ Смоленский и Дорогобужский.

1854 г. – митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский Никанор (Клементьевский) (выпускник дореформенной Троицкой Лаврской семинарии 1809 г.), доктор богословия honoris causa, «за особую его любовь к духовному просвещению и содействию его успехам, при уважении к обширным познаниям в предметах духовной учености»; по предложению и представлению Конференции СПбДА.

1856 г. – инспектор СПбДА архимандрит Кирилл (Наумов) (3‑й магистр XVII курса СПбДА 1847 г.; в степени магистра утвержден в 1849 г.), за сочинение «Пастырское богословие» (избран по предложению ректора СПбДА епископа Макария (Булгакова)). Впоследствии епископ Мелитопольский и начальник Русской Духовной миссии в Иерусалиме.

1858 г. – профессор богословия Афинского университета Георгий Маврокордато, «за глубокие и обширные познания в духовной учености, преимущественно полемические труды» (избран в заседании Конференции 30 декабря 1857 г., по предложению настоятеля посольской церкви в Афинах архимандрита Антонина (Капустина); отзыв профессора философии СПбДА В. Н. Карпова; утвержден Святейшим Синодом 2 мая 1858 г.)

1858 г. – законоучитель Училища правоведения протоиерей Михаил Измаилович Богословский (1‑й магистр IX курса СПбДА 1831 г.), за сочинение «Священная история Ветхого Завета» и за «долговременную и отлично-ревностную службу по духовному и гражданскому ведомствам» (избран по предложению Конференции СПбДА; утвержден Святейшим Синодом 8 ноября 1858 г.)

Конференция МДА

1837 г. – профессор богословия Московского университета протоиерей Петр Матвеевич Терновский (3‑й магистр III курса МДА 1822 г. выпуска), за сочинение «Богословие догматическое» (М., 1838).

1863 г. – иерей Владимир Гетте (бывший католический священник Рене Франсуа Гетте (René-François Guettée), присоединен к Русской Православной Церкви в 1862 г. в сущем сане), степень присуждена по представлению МДА за книгу «La papauté schismatique, ou Rome dans ses rapports avec l’Eglise orientale» («Схизматическое папство, или Рим в его отношениях с Восточной Церковью» (Paris, 1863) и за ряд других полемических сочинений.

1865 г. – ректор и профессор богословия МДА протоиерей Александр Васильевич Горский (3‑й магистр VIII курса МДА 1832 г. выпуска); степень присуждена в феврале 1865 г. за совокупность богословских и церковно-исторических трудов.

Конференция КДА

1833 г. – профессор философии КДА протоиерей Иоанн Михайлович Скворцов (1‑й магистр II курса СПбДА 1817 г. выпуска), за сочинение «Критическое обозрение Кантовой религии в пределах одного разума» и «Записки на послание к Ефессянам»; степень присуждена 13 ноября 1833 г.

1848 г. – ректор Киевской ДС архимандрит Антоний (Амфитеатров) (1‑й магистр IX курса КДА 1839 г. выпуска), за «Догматическое богословие Православной Церкви»; степень присуждена 29 ноября 1848. Впоследствии архиепископ Казанский и Свияжский.

1859 г. – архиепископ Могилевский и Мстиславский Анатолий (Мартыновский) (3‑й магистр II курса КДА 1825 г. выпуска; в степени магистра утвержден в 1827 г.), за сочинение «Об отношении Римской Церкви к другим христианским церквам и ко всему человеческому роду» (СПб., 1857; опубликовано под псевдонимом Авдий Востоков); степень присуждена указом Синода 2 декабря 1859 г.

1859 г. – архиепископ Черниговский и Нежинский Филарет (Гумилевский) (2‑й магистр VII курса МДА 1830 г. выпуска), за сочинение. «Историческое учение об отцах Церкви: В 3‑х т.» (СПб., 1859); степень присуждена указом Синода от 4 декабря 1859 г.

1862 г. – профессор богословия Киевского университета святого князя Владимира протоиерей Назарий Антонович Фаворов (1‑й магистр XII курса КДА 1845 г. выпуска) за сочинение «Руководст во к церковному собеседованию, или гомилетика» (Киев, 1861); степень присуждена 21 августа 1862 г.

Конференция КазДА

1869 г. – ректор КазДА архимандрит Никанор (Бровкович) (1‑й магистр XIX курса СПбДА 1851 г. выпуска), ученая степень присуждена в 1869 г., по предложению и отзыву Казанского архиепископа Антония (Амфитеатрова), по представлению Конференции КазДА, за сочинение «Разбор римского учения о видимом главенстве в Церкви, сделанный на основании Священного Писания и Предания первых веков христианства» (СПб., 1856–1858); отзывы от Святейшего Синода протопресвитера Василия Бажанова и протоиерея Михаила Богословского; утвержден в степени 17 октября 1869 г.

Приложение 2

Магистры и кандидаты духовных академий до 1869 г.[1322] СПбДА[1323] [1324]

МДА[1325]

КДА[1326]

КазДА

Приложение 3

Перечень докторских диссертаций, удостоенных ученых степеней в Санкт-Петербургской, Московской, Киевской и Казанской духовных академиях в период действия Уставов духовных академий 1869, 1884 и 1910–1911 гг. (1869–1918 гг.)[1327]

СПбДА

Докторские диссертации, защищенные в период действия Устава 1869 г.

1870 г. – ординарный профессор СПбДА И. В. Чельцов. «Древние формы символа веры» (СПб., 1869);

1870 г. – экстраординарный профессор СПбДА И. Ф. Нильский. «Семейная жизнь в русском расколе» (СПб., 1870);

1871 г. – ординарный профессор СПбДА И. А. Чистович. «Древне-греческий мир и христианство в отношении к бессмертию души и будущей жизни человека» (СПб., 1871);

1872 г. – ординарный профессор СПбДА Е. И. Ловягин. «Об отношении писателей классических и библейских по воззрению христианских апологетов» (СПб., 1872);

1873 г. – экстраординарный профессор СПбДА М. О. Коялович. «История воссоединения западно-русских униатов старых времен (до 1800 г.)» (СПб., 1873);

1875 г. – экстраординарный профессор СПбДА И. Е. Троицкий. «Изложение веры Церкви Армянской, начертанное Нерсесом, каталикосом Армянским, по требованию боголюбивого государя греков Мануила» (СПб., 1875);

1877 г. – экстраординарный профессор СПбДА А. Л. Катанский. «Догматическое учение о семи церковных таинствах в творениях древнегреческих отцов и писателей Церкви до Оригена включительно» (СПб., 1877);

[1880 г. – экстраординарный профессор истории философии СПбДА М. И. Каринский за диссертацию «Классификация выводов» получил степень доктора философии на философском факультете Санкт-Петербургского университета];

1884 г. – доцент СПбДА Н. А. Скабаланович. «Византийское государство и Церковь в XI в. от смерти Василия II Болгаробойцы до воцарения Алексия I Комнина» (СПб., 1884);

1884 г. – экстраординарный профессор СПбДА Ф. Г. Елеонский. «История Израильского народа в Египте» (СПб., 1884).

Докторские диссертации, присужденные Советом академии в период действия Устава 1884 г.

1884 г. – экстраординарный профессор СПбДА Т. В. Барсов. «Константинопольский патриарх и его власть над Русской Церковью» (СПб., 1878) (доктор канонического права);

1889 г. – епископ Владимирский на покое Феофан (Говоров), по совокупности богословских трудов (доктор богословия);

1892 г. – экстраординарный профессор СПбДА Н. В. Покровский. «Евангелие в памятниках иконографии, преимущественно византийских и русских» (СПб., 1892) (доктор церковной истории);

1896 г. – экстраординарный профессор СПбДА А. И. Садов. «Древне-христианский церковный писатель Лактанций» (СПб., 1895) (доктор церковной истории);

1896 г. – экстраординарный профессор СПбДА В. В. Болотов, за его выдающиеся ученые труды (доктор церковной истории);

1896 г. – экстраординарный профессор СПбДА протоиерей Павел Николаевский, за литературно-ученую и преподавательскую 25-летнюю деятельность (доктор церковной истории);

1899 г. – экстраординарный профессор СПбДА Н. К. Никольский. «Кирилло-Белозерский монастырь и его устройство до второй четверти XVII века, 1397–1625 гг. Том первый. Вып. 1: Об основании и строениях монастыря» (СПб., 1897) (доктор церковной истории);

1899 г. – экстраординарный профессор СПбДА протоиерей Сергий Соллертинский, по вниманию к выдающимся достоинствам его ученой деятельности в области пастырского богословия и педагогики (доктор богословия);

1899 г. – экстраординарный профессор СПбДА А. А. Бронзов. «Преподобный Макарий Египетский. Его жизнь и религиозно-нравственное мировоззрение. Т. 1: Жизнь и творения преподобного Макария Египетского» (СПб., 1899) (доктор богословия);

1901 г. – заслуженный экстраординарный профессор СПбДА А. И. Пономарев, за отличные труды в области церковно-исторических исследований (доктор церковной истории);

1901 г. – экстраординарный профессор СПбДА П. Н. Жукович. «Сеймовая борьба православного западно-русского дворянства с церковной унией» (СПб., 1901) (доктор церковной истории);

1902 г. – обер-секретарь Святейшего Синода С. Г. Рункевич. «История Русской Церкви под управлением Святейшего Синода. Том I: Учреждение и первоначальное устройство Святейшего Правительствующего Синода. 1721–1725 гг.» (СПб., 1900) (доктор церковной истории);

1902 г. – экстраординарный профессор КДА В. З. Завитневич. «Алексей Степанович Хомяков. Т. I. Книга 1: Молодые годы, общественная и научно-историческая деятельность Хомякова; Книга 2: Труды Хомякова в области богословия» (Киев, 1902) (доктор церковной истории);

1904 г. – архиепископ Тверской и Кашинский Димитрий (Самбикин), во внимание к его многолетней и ценной учено-литературной деятельности (доктор церковной истории);

1904 г. – экстраординарный профессор КДА М. А. Олесницкий. «Из системы христианского нравоучения» (Киев, 1896) (доктор богословия);

1904 г. – экстраординарный профессор СПбДА И. Г. Троицкий. «Талмудическое учение о посмертном состоянии и конечной участи людей, его происхождение и значение в истории эсхатологических представлений» (СПб., 1904) (доктор богословия);

1904 г. – экстраординарный профессор СПбДА И. С. Пальмов. «Чешские братья в своих конфессиях до начала сближения их с протестантами в конце первой четверти XVI столетия. Т. I. Вып. 1: Главнейшие источники и важнейшие пособия. Вып. 2: Приложения Confessiones fi dei fratrum Bohemorum» (Прага, 1904) (доктор церковной истории);

1905 г. – профессор Санкт-Петербургского историко-филологического института священник Евгений Аквилонов. «О физико-телеологическом доказательстве бытия Божия» (СПб., 1905);

1906 г. – инспектор Орловской ДС И. Е. Евсеев. «Книга пророка Даниила в древнеславянском переводе: Введение и тексты» (М., 1905) (доктор богословия); 1908 г. – экстраординарный профессор СПбДА протоиерей Михаил Орлов. «Литургия Василия Великого: Вводные сведения. I: Греческий и славянский тексты. II: Заамвонные молитвы. III: Особенности литургии св. Иоанна Златоуста. С изображением св. Василия и четырьмя снимками с рукописей. Первое критическое издание» (СПб., 1908) (доктор богословия);

1909 г. – и. д. ординарного профессора СПбДА В. С. Серебренников. «Лейбниц и его учение о душе человека» (СПб., 1908) (доктор богословия);

1909 г. – экстраординарный профессор СПбДА П. С. Смирнов «Ссоры и разделения в русском расколе в первой четверти XVIII века» (СПб., 1909) (доктор церковной истории).

Докторские диссертации, присужденные Советом академии в период действия Устава 1910–1911 гг.

1911 г. – экстраординарный профессор СПбДА протоиерей Александр Рождественский. «Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова: Введение, перевод и объяснение по еврейскому тексту и древним переводам» (СПб., 1910) (доктор богословия);

1914 г. – профессор Императорского Казанского университета К. В. Харлампович. «Малороссийское влияние на великорусскую церковную жизнь. Т. 1» (Казань, 1914) ((доктор церковной истории);

1914 г. – экстраординарный профессор СПбДА А. И. Бриллиантов, по совокупности трудов (доктор церковной истории);

1914 г. – экстраординарный профессор СПбДА Д. П. Миртов. «Учение Лотце о духе человеческом и Духе Абсолютном» (СПб., 1914) (доктор богословия);

1916 г. – доцент МДА Н. В. Лысогорский. «Единоверие на Дону в XVIII–XIX вв.» (доктор церковной истории);

1916 г. – экстраординарный профессор ПгДА Б. В. Титлинов. «Гавриил Петров, митрополит Новгородский и Санкт-петербургский (1730–1801). Его жизнь и деятельность в связи с церковными делами того времени» (Пг., 1916) (доктор церковной истории);

1916 г. – экстраординарный профессор ПгДА Н. И. Сагарда. «Святой Григорий Чудотворец, епископ Неокессарийский: Его жизнь, творения, богословие» (Пг., 1916) (доктор церковной истории);

1917 г. – экстраординарный профессор МДА И. В. Попов. «Личность и учение блаженного Августина. Том. 1. Ч. 1: Личность блаженного Августина; Ч. 2: Гносеология и онтология блаженного Августина» (Сергиев Посад, 1916) (доктор церковной истории).

МДА

Докторские диссертации, защищенные в период действия Устава 1869 г.

1871 г. – ординарный профессор МДА архимандрит Михаил (Лузин). «О Евангелии и евангельской истории (по поводу книги Ренана «Жизнь Иисуса»): Опыт обзора и разбора так называемой отрицательной критики Евангелия и евангельской истории» (М., 1865; 2‑е изд.: М., 1870);

1873 г. – ординарный профессор МДА П. С. Казанский. «История православного монашества в Египте» (М., 1854) (с доп. статьями: 1) «Об источниках для истории монашества египетского IV и V вв.» (М., 1872) и 2) «Общий очерк жизни иноков египетских в IV и V вв.» (М., 1872);

1873 г. – ординарный профессор МДА В. Д. Кудрявцев-Платонов «Религия, ее сущность и происхождение» (Сергиев Посад, 1871);

1874 г. – ординарный профессор МДА С. К. Смирнов. «Филологические замечания о языке новозаветном в сличении с классическим при чтении послания апостола Павла к Ефесеям» (М., 1873); 1874 г. – экстраординарный профессор МДА Н. И. Субботин. «Происхождение ныне существующей у старообрядцев так называемой Австрийской или Белокриницкой иерархии: Историческое исследование» (М., 1874);

1876 г. – настоятель Московского Знаменского монастыря архимандрит Сергий (Спасский). «Полный месяцеслов Востока. Т. 1: Восточная Агиология» (М., 1875);

1877 г. – профессор богословия Московского университета протоиерей Александр Иванцов-Платонов. «Ереси и расколы трех первых веков христианства. Ч. 1: Источники для истории древнейших сект» (М., 1877);

1879 г. – экстраординарный профессор МДА А. П. Лебедев. «Вселенские соборы IV и V в. Обзор их догматических деяний в связи с направлениями школ Александрийской и Антиохийской» (М., 1879);

1881 г. – экстраординарный профессор МДА Е. Е. Голубинский. «История Русской Церкви. Т. I: Период первый, Киевский или домонгольский; 1‑я половина тома» (М., 1880);

1881 г. – сербский патриарший архидиакон. Емилиан (Радич). «Verfassung der orthodox-serbischen und orthodox-rumunischen Particular-Kirchen un Oesterreich-Ungara. Serbien und Rumunien. I Buch. Die Verfassung der orthodox-serbischen Particular-Kirche von Karlovilz» (Praga, 1880) (степень присуждена без публичной защиты).

Докторские диссертации, присужденные Советом академии в период действия Устава 1884 г.

1884 г. – экстраординарный профессор МДА И. Д. Мансветов. «Церковный устав (Типик). Его образование и судьба в Греческой и Русской Церкви» (М., 1885) (доктор церковной истории);

1891 г. – экстраординарный профессор МДА П. И. Цветков. «Аврелий Пруденций Клемент» (М., 1890) (доктор богословия);

1891 г. – экстраординарный профессор МДА Н. Ф. Каптерев. «Сношения Иерусалимского патриарха Досифея с русским правительством (1669–1707 гг.)» (М., 1891) (доктор церковной истории);

1893 г. – доцент МДА М. Д. Муретов «Ветхозаветный храм. Ч. I: Внешний вид храма» (М., 1890) (доктор богословия);

1894 г. – епископ Костромской и Галичский Виссарион (Нечаев), за совокупность учено-литературных трудов (доктор богословия);

1894 г. – архиепископ Тверской и Кашинский Савва (Тихомиров), за совокупность учено-литературных трудов (доктор церковной истории);

1894 г. – профессор церковного права Императорского Харьковского университета М. А. Остроумов. «Введение в православное церковное право. Т. I: Введение» (Харьков, 1893) (доктор канонического права);

1895 г. – доцент МДА Н. А. Заозерский. «О церковной власти: Основоположения, характер и способы применения церковной власти в различных формах устройства Церкви по учению православно-канонического права» (Сергиев Посад, 1894) (доктор канонического права);

1896 г. – экстраординарный профессор МДА Г. А. Воскресенский. «Характеристические труды 4‑х редакций славянского перевода Евангелия от Марка по 112 рукописям Евангелия XI–XVI вв.» (М., 1896) и «Древнеславянское Евангелие. Евангелие от Марка по основным спискам 4‑х редакций рукописного славянского евангельского текста с разночтениями их 108 рукописей Евангелия XI–XVI вв.» (Сергиев Посад, 1894) (доктор богословия);

1897 г. – экстраординарный профессор МДА В. Ф. Кипарисов. «О церковной дисциплине» (Сергиев Посад, 1897) (доктор богословия);

1898 г. – экстраординарный профессор МДА В. А. Соколов. «Иерархия Англиканской епископальной церкви» (Сергиев Посад, 1897) (доктор богословия); 1898 г. – экстраординарный профессор СПбДА Н. Н. Глубоковский. «Благовестие св. апостола Павла по его происхождению и существу» (Сергиев Посад, 1897) (доктор богословия);

1898 г. – экстраординарный профессор МДА И. Н. Корсунский. «Перевод LXX. Его значение в истории греческого языка и словесности» (Троице-Сергиева Лавра, 1898) (доктор богословия);

1899 г. – экстраординарный профессор МДА А. Д. Беляев. «О безбожии и антихристе. Т. I: Подготовление, признаки и время пришествия антихриста» (Сергиев Посад, 1899) (доктор богословия);

1899 г. – Санкт-Петербургской церкви на Сенной протоиерей Константин Никольский, за совокупность его учебных и специально-ученых трудов, посвященных преимущественно изучению богослужения Православной Церкви (доктор богословия);

1901 г. – экстраординарный профессор МДА С. С. Глаголев. «Сверхъестественное откровение и естественное богопознание вне истинной Церкви» (Харьков, 1900) (доктор богословия);

1903 г. – экстраординарный профессор МДА А. И. Введенский. «Религиозное сознание язычества. Т. I: Основные вопросы философской истории естественных религий. Религии Индии» (М., 1902) (доктор богословия);

1903 г. – профессор богословия Императорского Харьковского университета протоиерей Тимофей Буткевич. «Религия, ее сущность и происхождение. Кн. 1» (Харьков, 1902) (доктор богословия);

1904 г. – профессор богословия Императорского Киевского университета св.

Владимира протоиерей Павел Светлов. «Курс апологетического богословия» (Киев, 1900) (доктор богословия);

1904 г. – экстраординарный профессор МДА М. М. Тареев. 1) «Уничижение Господа нашего Иисуса Христа. Флп. 2: 5–11: Экзегетическое и историко-критическое исследование» (М., 1901), 2) «Философия евангельской истории. Жизнь Иисуса Христа – слава Божия: Pendant к исследованию «Уничижение Господа нашего Иисуса Христа» (Сергиев Посад, 1903) (доктор богословия);

1906 г. – экстраординарный профессор МДА А. А. Спасский. «История догматических движений в эпоху Вселенских соборов (в связи с философскими учениями того времени). Т. I: Тринитарный вопрос (История учения о Святой Троице» (Сергиев Посад, 1906) (доктор церковной истории);

1908 г. – экстраординарный профессор МДА А. П. Голубцов. 1) «Соборные чиновники и особенности службы по ним» (М., 1907), 2) «Чиновник Новгородского Софийского собора» (М., 1899), 3) «Чиновник Холмогорского Преображенского собора» (М., 1903), 4) «Чиновник Нижегородского Преображенского собора» (М., 1905) (доктор церковной истории);

1909 г. – бывший экстраординарный профессор МДА В. Н. Мышцын. «Устройство христианской Церкви в первые два века» (Сергиев Посад, 1909) (доктор богословия).

Докторские диссертации, присужденные Советом академии в период действия Устава 1910–1911 гг.

1914 г. – экстраординарный профессор МДА Д. И. Введенский. «Патриарх Иосиф и Египет: Опыт соглашения Библии и египтологии» (Сергиев Посад, 1914) (доктор богословия);

1914 г. – законоучитель Московского училища ордена св. Екатерины протоиерей Иоанн Арсеньев. «От Карла Великого до Реформации: Историческое исследование о важнейших реформационных движениях в Западной Церкви в течение восьми столетий. Изд. 2‑е» (М., 1913) (доктор церковной истории);

1914 г. – экстраординарный профессор МДА С. И. Смирнов. «Древне-русский духовник» (М., 1913), с приложением: «Материалы для истории древне-русской покаянной дисциплины» (М., 1912) (доктор церковной истории);

1915 г. – митрополит Петроградский и Ладожский Владимир (Богоявленский), как известный учеными трудами и не состоящий на академической службе (доктор богословия);

1916 г. – и. д. ординарного профессора Императорского Новороссийского университета А. П. Доброклонский. «Преподобный Феодор, исповедник и игумен Студийский. I часть: Его эпоха, жизнь и деятельность. II часть: Его творения. Выпуск 1» (Одесса, 1913; 1914) (доктор церковной истории); 1916 г. – преподаватель Костромской ДС Н. И. Серебрянский. «Древне-русские княжеские жития. Обзор редакций и тексты» (М., 1915) (доктор церковной истории);

1916 г. – приват-доцент Императорского Московского университета А. И. Покровский. «Соборы древней Церкви эпохи первых трех веков: Историко-каноническое исследование. С тремя приложениями и двумя картами» (Сергиев Посад, 1914) (доктор церковной истории).

1917 г. – профессор богословия Императорского Киевского университета протоиерей Николай Боголюбов. «Философия религии» (Киев, 1915) (доктор богословия).

КДА

Докторские диссертации, защищенные в период действия Устава 1869 г.

1872 г. – ординарный профессор КДА К. И. Скворцов. «Исследование вопроса об авторе сочинений, известных под именем Дионисия Ареопагита» (Киев, 1871);

1872 г. – ординарный профессор КДА В. Ф. Певницкий. «Св. Григорий Двоеслов» (Киев, 1871);

1873 г. – инспектор КДА архимандрит Сильвестр (Малеванский). «Учение о Церкви в первые три века христианства» (Киев, 1872);

1873 г. – ординарный профессор КДА И. И. Малышевский. «Александрийский патриарх Мелетий Пигас и его участие в делах Русской Церкви» (Киев, 1872);

1874 г. – ординарный профессор КДА Д. В. Поспехов. «Книга премудрости Соломона; ее происхождение и отношение к иудейско-александрийской философии» (Киев, 1873);

1875 г. – экстраординарный профессор КДА Н. И. Петров. «О происхождении и составе славяно-русского печатного пролога» (Киев, 1875);

1876 г. – экстраординарный профессор КДА А. А. Олесницкий. «Святая Земля.

Том I: Иерусалим и его древние памятники» (Киев, 1875);

1877 г. – экстраординарный профессор КДА С. М. Сольский. «Сверхъестественный элемент в новозаветном откровении по свидетельствам Евангелий и посланий апостола Павла» (Киев, 1877);

1877 г. – экстраординарный профессор КДА А. Д. Воронов. «Главнейшие источники для истории св. Кирилла и Мефодия» (Киев, 1877);

1877 г. – экстраординарный профессор КДА П. И. Линицкий. «Учение Платона о Божестве» (Киев, 1876);

[1877 г. – экстраординарный профессор КДА Ф. А. Терновский за диссертацию «Изучение византийской истории и ее тенденциозное приложение в древней Руси» (Киев, 1877) получил степень доктора русской истории на историко-филологическом факультете Киевского университета св. Владимира];

1881 г. – профессор Санкт-Петербургского университета протоиерей Михаил Горчаков. «О тайне супружества, – происхождение, историко-юридическое значение и каноническое достоинство 50‑й главы печатной Кормчей» (СПб., 1880).

Докторские диссертации, присужденные Советом академии в период действия Устава 1884 г.

1891 г. – экстраординарный профессор КДА А. В. Розов. «Христианская Нубия. Ч. I: Источники для истории христианства в Нубии: Историко-критическое и церковно-археологическое исследование» (Киев, 1890) (доктор церковной истории);

1901 г. – экстраординарный профессор КДА В. Н. Малинин. «Старец Елеазарова монастыря Филофей и его послание» (Киев, 1901), по присуждению историко-филологического факультета С.-Петербургского университета (доктор русской словесности);

1902 г. – экстраординарный профессор КДА Н. М. Дроздов. «О происхождении книги Товита» (Киев, 1901) (доктор богословия);

1904 г. – экстраординарный профессор КДА К. Д. Попов «Блаженный Диадох (V-го века), епископ Фотики, древнего Эпира, и его творения. Т. I. Творения блаженного Диадоха» (Киев, 1903) (доктор богословия);

1904 г. – епископ Псковский Арсений (Стадницкий). «Исследования и монографии по истории Молдавской Церкви» (СПб., 1904) (доктор церковной истории);

1904 г. – хранитель Главного архива Министерства иностранных дел С. А. Белокуров, за совокупность ученых трудов (доктор церковной истории);

1905 г. – экстраординарный профессор КДА протоиерей Феодор Титов. «Западная Русь в борьбе за веру и народность: В 2 т.» (Киев, 1905) (доктор церковной истории);

1905 г. – экстраординарный профессор КДА Д. И. Богдашевский. «Послание св. апостола Павла к Ефессянам» (Киев, 1904) (доктор богословия);

1906 г. – экстраординарный профессор КДА А. И. Булгаков. 1) «Старокатолическое и христиано-католическое богослужение и его отношение к римско-католическому богослужению и вероучению» (Киев, 1901); 2) «О законности и действительности англиканской иерархии с точки зрения Православной Церкви. Вып. 1» (Киев, 1906) (доктор богословия); [1907 г. – ординарный профессор КДА Н. И. Петров получил степень доктора русского языка и словесности honoris causa от Совета Императорского Харьковского университета].

Докторские диссертации, присужденные Советом академии в период действия Устава 1910–1911 гг.

1912 г. – экстраординарный профессор КДА М. Н. Скабалланович. «Толковый Типикон. Объяснительное изложение Типикона с историческим введением. Вып. 1» (Киев, 1910) (доктор церковной истории);

1913 г. – экстраординарный профессор КДА В. П. Рыбинский. «Самаряне. Обзор источников для изучения самарянства. История и религия самарян» (Киев, 1913) (доктор богословия);

1916 г. – экстраординарный профессор КДА Н. Ф. Мухин. «Отношение христианства к рабству в Римской империи: Церковно-историческое исследование» (Киев, 1916) (доктор церковной истории).

КазДА

Докторские диссертации, защищенные в период действия Устава 1869 г.

1873 г. – ординарный профессор П. В. Знаменский. «Приходское духовенство в России со времени реформы Петра» (Казань, 1872);

1873 г. – ординарный профессор И. Я. Порфирьев. «Апокрифические сказания о ветхозаветных лицах и событиях» (СПб., 1877);

1873 г. – ординарный профессор М. Я. Красин. «Творение Августина «De civitate Dei», как апология христианства в борьбе его с римским язычеством» (Казань, 1873);

1873 г. – бывший ординарный профессор Г. С. Саблуков. «Сличение мухаммеданского учения о именах Божиих с христианским о них учением» (Казань, 1873) (без публичной защиты, во внимание к его ученым трудам и указанному сочинению);

1878 г. – доцент Н. Я… Беляев. «Римско-католическое учение об удовлетворении Богу со стороны человека» (Казань, 1876);

1878 г. – епископ Нижегородский Хрисанф (Ретивцев). «Религии древнего мира в их отношении к христианству. В 3 т.» (СПб., 1872; 1875; 1878) (без публичной защиты);

1881 г. – доцент КазДА Ф. А. Курганов. «Отношения между церковною и гражданскою властью в Византийской империи в эпоху образования и окончательного установления характера этих взаимоотношений (325–565)» (Казань, 1880);

1881 г. – экстраординарный профессор КазДА И. С. Бердников. «Государственное положение религии в римско-византийской империи. Т. I» (Казань, 1881);

1883 г. – экстраординарный профессор КазДА Н. И. Ивановский. «Критический разбор учения не приемлющих священства старообрядцев о Церкви и таинствах» (Казань, 1883);

1884 г. – экстраординарный профессор КазДА Я. А. Богородский. «Еврейские цари» (Казань, 1884).

Докторские диссертации, присужденные Советом академии в период действия Устава 1884 г.

1887 г. – экстраординарный профессор КазДА Е. А. Будрин. «Антитринитарии XVI века. Вып. I: Михаил Сервет и его время. Вып. II: Фауст Социн» (Казань, 1878; 1886));

[1892 г. – ординарный профессор П. В. Знаменский за сочинение «История Казанской духовной академии до ее преобразования в 1870 г.: В 3 т.» (Казань, 1891; 1892)) получил степень доктора русской истории от историко-филологического факультета Московского университета];

1893 г. – экстраординарный профессор Императорского Новороссийского университета Н. Ф. Красносельцев, во внимание к ученым его заслугам, выразившимся в ценных для богословской науки исследованиях (доктор церковной истории);

1895 г. – архиепископ Финляндский и Выборгский Антоний (Вадковский), по совокупности учено-литературных трудов;

1895 г. – экстраординарный профессор КазДА А. Ф. Гусев. «Основные религиозные начала гр. Л. Толстого: Апологетическое сочинение» (Казань, 1893) (доктор богословия);

1895 г. – экстраординарный профессор КазДА М. И. Богословский. «Детство Господа нашего Иисуса Христа и Его Предтечи по Евангелиям св. апостолов Матвея и Луки» (Казань, 1893) (доктор богословия);

1896 г. – экстраординарный профессор Императорского Новороссийского университета А. И. Алмазов. «Тайная исповедь в православной Восточной Церкви: В 2 т.» (Одесса, 1894) (доктор церковного права);

1896 г. – доцент КДА А. А. Дмитриевский. «Описание литургических рукописей, хранящихся в библиотеках православного Востока. Т. 1: Типикон. Ч. 1: Памятники патриарших указов и ктиторские монастырские Типиконы» (Киев, 1895) (доктор церковной истории);

1897 г. – экстраординарный профессор КазДА П. А. Юнгеров. «Книга пророка Амоса: Введение, перевод и объяснение» (Казань, 1897) (доктор богословия);

1898 г. – экстраординарный профессор КазДА В. И. Несмелов. «Наука о человеке. Т. I: Опыт психологической истории и критики основных вопросов жизни» (Казань, 1898) (доктор богословия);

1898 г. – экстраординарный профессор КазДА С. А. Терновский, за совокупность ученых трудов, во внимание к высоким достоинствам ученых его изданий (доктор церковной истории);

1899 г. – экстраординарный профессор КазДА А. А. Царевский, за совокупность его ученых трудов, во внимание к высоким достоинствам его ученых исследований (доктор богословия);

1899 г. – духовник императора протопресвитер Иоанн Янышев, во внимание к ученым трудам, давшим ему почетную известность в ученом мире и за сочинение «Православно-христианское учение о нравственности» (М., 1887) (издано профессором КазДА А. Ф. Гусевым) (доктор богословия);

1899 г. – экстраординарный профессор КДА С. Т. Голубев. «Киевский митрополит Петр Могила и его сподвижники. Т. II» (Киев, 1898) (доктор церковной истории);

1899 г. – экстраординарный профессор КазДА В. А. Нарбеков. «Номоканон Константинопольского патриарха Фотия с толкованием Вальсамона: В 2 ч.» (Казань, 1899) (доктор церковного права);

1900 г. – экстраординарный профессор КазДА Ф. В. Благовидов. «Обер-прокуроры Святейшего Синода в XVIII и в первой половине XIX столетия» (Казань, 1899; 2‑е, перераб., изд.: 1900);

1900 г. – профессор богословия в Императорском Казанском университете протоиерей Александр Смирнов. «Мессианские ожидания и верования иудеев около времен Иисуса Христа (от Маккавейских войн до разрушения Иерусалима римлянами)» (Казань, 1899) (доктор богословия);

1901 г. – и. д. ординарного профессора КазДА протоиерей Евфимий Малов, за совокупность его ученых трудов, во внимание к высоким достоинствам его ученых исследований (доктор богословия);

1904 г. – экстраординарный профессор КазДА А. В. Попов. «Православные русские акафисты, изданные с благословения Святейшего Синода: История их происхождения и цензуры, особенности содержания и построения» (Казань, 1903) (доктор богословия);

1904 г. – экстраординарный профессор КазДА В. А. Керенский. «Школа ричлианского богословия в лютеранстве» (Казань, 1903) (доктор богословия);

1904 г. – профессор богословия Томского университета протоиерей Димитрий Беликов. «Томский раскол (исторический очерк от 1834 до 1880 гг.» (Томск, 1901) (доктор церковной истории);

1904 г. – доцент СПбДА И. И. Соколов «Константинопольская Церковь в XIX в. Т. I» (СПб., 1904) (доктор церковной истории);

1905 г. – архиепископ Варшавский Никанор (Каменский). «Экзегетико-критическое исследование послания св. апостола Павла к Евреям» (Казань, 1904) (доктор богословия); 1907 г. – доцент КазДА И. М. Покровский. «Казанский архиерейский дом, его средства и штаты, преимущественно до 1764 г.: Церковно-археологическое, историческое и экономическое исследование» (Казань, 1906), с дополнительным к нему очерком «Средства и штаты архиерейских домов со времени Петра I до учреждения духовных штатов в 1764 г.»;

1909 г. – доцент КазДА П. П. Пономарев. «Священное Предание как источник христианского ведения, учение о Священном Предании в древней, преимущественно в Восточной, Церкви» (СПб., 1908) (доктор богословия);

1910 г. – ректор КазДА епископ Алексий (Дородницын). «Религиозно-рационалистическое движение на юге России во второй половине XIX столетия» (Казань, 1909), с приложением отдельного тома «Материалов для истории религиозно-рационалистического движения на юге России во второй половине XIX столетия» (Казань, 1908) (доктор церковной истории); 1910 г. – ординарный профессор КазДА и профессор Казанского университета иеромонах Анастасий (Александров), за ученые труды (доктор церковной истории).

Докторские диссертации, присужденные Советом академии в период действия Устава 1910–1911 гг.

1911 г. – архиепископ Антоний (Храповицкий), за совокупность научных трудов, во внимание к их научным достоинствам (доктор богословия);

1912 г. – архиепископ Стефан (Архангельский) за труды: 1) «К вопросу о системе православного христианского нравоучения» (Могилев-на-Днепре, 1910); 2) «Православное христианское нравоучение по сочинениям Иннокентия, архиепископа Херсонского: В 2 т.» (Могилев-на-Днепре, 1910) (доктор богословия);

1913 г. – зав. канцелярией Училищного совета при Святейшем Синоде П. Н. Луппов. «Христианство у вотяков в первой половине XIX века» (доктор церковной истории);

1914 г. – и. д. ординарного профессора Императорского Томского университета П. А Прокошев. «Didascalia Apostolorum и первые шесть книг Постановлений Апостольских: Историко-критическое исследование из области источников церковного права» (доктор церковного права);

1915 г. – экстраординарный профессор КазДА Л. И. Писарев. «Очерки из истории христианского вероучения патристического периода. Т. 1: Век мужей апостольских (I и начало II века)» (доктор церковной истории);

1916 г. – инспектор и экстраординарный профессор КазДА архимандрит Гурий (Степанов). «Очерки по истории распространения христианства среди монгольских племен. Т. 1. Вып. 2: Калмыки» (Казань, 1915) (доктор церковной истории);

1917 г. – директор Московского Археологического института А. И. Успенский. «Царские иконописцы и живописцы XVIII века. Т. II, III, IV» (М., 1910; 1914; 1916) (доктор церковной истории);

1918 г. – экстраординарный профессор КДА М. Э. Поснов. «Гностицизм II в. и победа христианской Церкви над ним» (Киев, 1918) (доктор церковной истории).

Приложение 4

Перечень магистерских диссертаций, удостоенных ученых степеней в Санкт-Петербургской, Московской, Киевской и Казанской духовных академиях в период действия уставов духовных академий 1869, 1884 и 1910–1911 гг. (1869–1918 гг.)

СПбДА

Магистерские диссертации, защищенные в период действия Устава 1869 г.

1873 г. – выпускник СПбДА Н. А. Скабаланович. «Об Апокризисе Христофора Филалета» (СПб., 1873);

1874 г. – приват-доцент СПбДА И. С. Якимов. «Отношение греческого перевода LXX толковников к еврейскому масоретскому тексту в книге пророка Иеремии» (СПб., 1874);

1874 г. – преподаватель Казанской ДС А. Ф. Гусев. «Нравственный идеал буддизма в его отношении к христианству» (СПб., 1874);

1875 г. – преподаватель Псковской ДС С. В. Кохомский. «Учение древней Церкви об исхождении Св. Духа» (СПб., 1874);

1875 г. – преподаватель Подольской ДС М. В. Симашкевич. «Пророчество Наума о Ниневии: Экзегетическое исследование, с очерком истории Ассирийского государства и историко-критическим решением вопроса о происхождении книги пророка Наума» (СПб., 1875);

1879 г. – Дворцовой церкви великого князя Михаила Николаевича священник Георгий Титов. «История священства и левитства ветхозаветной Церкви от начала их установления при Моисее до основания Церкви Христовой и отношение их к жречеству языческому: Библейско-археологическое исследование» (Тифлис, 1878);

1879 г. – преподаватель Литовской ДС Н. М. Богородский. «Учение св. Иоанна Дамаскина об исхождении Святого Духа, изложенное в связи с тезисами Боннской конференции 1875 г.» (СПб., 1879);

1879 г. – преподаватель Нижегородской ДС Ф. П. Елеонский. «Учение Оригена о Божестве Сына Божия и Духа Святого и об отношении Их к Богу Отцу» (СПб., 1879);

1879 г. – преподаватель Санкт-Петербургской ДС А. П. Мальцев. «Историческое изложение и критический разбор основных начал нравственной философии утилитаризма» (СПб., 1879);

1879 г. – преподаватель Вятской ДС М. В. Чельцов. «Полемика между греками и латинянами по вопросу об опресноках в XI–XII веках» (СПб., 1879);

1879 г. – приват-доцент СПбДА В. В. Болотов. «Учение Оригена о Св. Троице» (СПб., 1879);

1880 г. – приват-доцент СПбДА Н. В. Покровский. «Происхождение древнехристианской базилики» (СПб., 1880);

1881 г. – преподаватель Самарской ДС Д. Н. Дубакин. «Влияние христианства на семейный быт русского общества в период до времени появления Домостроя» (СПб., 1880);

1881 г. – приват-доцент СПбДА И. С. Пальмов. «Гуситское движение. Вопрос о чаше в гуситском движении» (СПб., 1881);

1881 г. – псаломщик православной церкви в Нью-Йорке А. П. Лопухин. «Римский католицизм в Северной Америке: Исследование о современном состоянии и причинах быстрого роста римско-католической Церкви в соединенных штатах Северной Америки» (СПб., 1881);

1881 г. – преподаватель Воронежской ДС В. Х. Преображенский. «Восточные и западные школы во времена Карла Великого, их отношение между собой, к классическим и древне-христианским, и постановка в них богословия» (СПб., 1881);

1881 г. – помощник инспектора Санкт-Петербургской ДС В. И. Жмакин. «Митрополит Даниил и его сочинения» (М., 1881);

1883 г. – преподаватель Полоцкого ДУ А. Н. Жукович. «Кардинал Гозий и польская церковь его времени» (СПб., 1882);

1883 г. – приват-доцент СПбДА С. А. Соллертинский. «Дидактическое значение священной истории в кругу элементарного образования» (СПб., 1883);

1883 г. – приват-доцент СПбДА А. И. Садов. «Виссарион Никейский. Его деятельность на Ферраро-Флорентийском соборе, богословские сочинения и значение в истории гуманизма» (СПб., 1883);

1883 г. – преподаватель Варшавского ДУ В. З. Завитневич. «Палинодия Захарии Копыстенского и ее место в истории западно-русской полемики XVI и XVII вв.» (Варшава, 1883);

1884 г. – преподаватель Александровского ДУ Г. Е. Труссман. «Введение христианства в Лифляндии» (СПб., 1884); 1884 г. – преподаватель Псковской ДС Ф. А. Тихомиров. «Трактаты Феофана Прокоповича о Боге едином по существу и Троичном в Лицах» (СПб., 1884).

Магистерские диссертации, защищенные в период действия Устава 1884 г.

1884 г. – преподаватель Курской ДС А. А. Бронзов. «Аристотель и Фома Аквинат в отношении к их учению о нравственности» (СПб., 1884);

1885 г. – преподаватель Санкт-Петербургской ДС И. Г. Рождественский. «Книга Эсфирь в текстах еврейском масоретском, греческом, древнем латинском и славянском» (СПб., 1885);

1886 г. – и. д. доцента СПбДА И. Г. Троицкий. «Религиозное, общественное и государственное состояние евреев во время судей» (СПб., 1885) (исправл. вар.: СПб., 1886);

1886 г. – преподаватель Виленского ДУ Г. Г. Миркович. «О времени пресуществления Святых Даров: спор, бывший в Москве во второй половине XVII века» (Вильна, 1886);

1886 г. – инспектор 2‑й Московской женской гимназии и преподаватель 1‑го Московского кадетского корпуса Д. В. Цветаев. «Из истории иностранных исповеданий в России в XVI и XVII веках» (М., 1886);

1886 г. – законоучитель Императорского воспитательного общества благородных девиц священник Алексей Лебедев. «Вероучение ветхозаветной Церкви во времена патриархов: Опыт историко-догматического изложения» (СПб., 1886);

1886 г. – и. д. доцента СПбДА А. И. Пономарев. «Собеседования св. Григория Великого о загробной жизни» (СПб., 1886);

1887 г. – и. д. доцента СПбДА иеромонах Антоний (Храповицкий). «Психологические данные в пользу свободы воли и нравственной ответственности» (СПб., 1887);

1888 г. – и. д. доцента и инспектор СПбДА иеромонах Михаил (Грибановский). «Опыт уяснения основных христианских истин естественною человеческою мыслью. Вып. I: Истина бытия Божия» (СПб., 1888);

1888 г. – преподаватель Могилевской ДС Д. И. Тихомиров. «Св. Григорий Нисский, как моралист» (Могилев-на-Днепре, 1887);

1888 г. – преподаватель Санкт-Петербургского Александро-Невского ДУ И. А. Орлов. «Труды св. Максима Исповедника по раскрытию догматического учения о двух волях во Христе» (СПб., 1888);

1888 г. – Благовещенской Василье-Островской церкви священник Иоанн Панов. «Боссюэт и его проповеди» (СПб., 1888);

1889 г. – преподаватель Холмской ДС М. И. Савваитский. «Исход израильтян из Египта» (СПб., 1889); 1889 г. – чиновник Саратовской консистории Н. С. Соколов. «Раскол в Саратовском крае: Опыт исследования по неизданным материалам. Т. I: Поповщина до 50‑х годов настоящего столетия» (Саратов, 1888);

1889 г. – законоучитель Главного немецкого училища св. Петра и домовой церкви генерал-адъютанта Н. В. Воейкова священник Арсений Рождественский. «Южно-русский штундизм» (СПб., 1889);

1890 г. – секретарь Канцелярии Святейшего Синода В. Н. Самуилов. «История арианства на латинском Западе» (СПб., 1890);

1891 г. – преподаватель Вологодской ДС В. К. Лебедев. «Славянский перевод книги Иисуса Навина: Исследование текста и языка» (СПб., 1890); 1891 г. – и. д. доцента СПбДА Т. А. Налимов. «Вопрос о папской власти на Констанцском соборе» (СПб., 1890);

1893 г. – и. д. доцента СПбДА В. С. Серебренников. «Учение Локка о прирожденных началах знания и деятельности» (СПб., 1892);

1893 г. – и. д. доцента СПбДА Н. К. Никольский. «О литературных трудах митрополита Климента Смолятича, писателя XII века» (СПб., 1892);

1893 г. – преподаватель Саратовской ДС П. С. Соколов. «Церковная реформа императора Иосифа II: Опыт церковно-исторического исследования из истории западных исповеданий» (Саратов, 1892);

1894 г. – чиновник канцелярии Святейшего Синода С. Г. Рункевич. «История Минской архиепископии, 1793–1832» (СПб., 1893); 1894 г. – и. д. секретаря Совета и Правления СПбДА Ф. Г. Калугин. «Литературные труды Зиновия, инока Оттенского, как памятники отечественного богословия, литературы и церковной проповеди» (СПб., 1893);

1896 г. – и. д. доцента СПбДА А. П. Рождественский. «Откровение Даниилу о семидесяти седьминах: Опыт толкования 24–27 стихов IX главы книги пророка Даниила» (СПб., 1896);

1897 г. – помощник библиотекаря СПбДА И. Е. Евсеев. «Книга пророка Исайи в древнеславянском переводе» (СПб., 1897); 1897 г. – преподаватель Нижегородской ДС М. С. Пальмов. «Идолопоклонство у древних евреев» (СПб., 1897);

1897 г. – помощник инспектора Смоленской ДС А. В. Ярушевич. «Ревнитель православия Константин Иванович Острожский (1461–1530) и православная Литовская Русь в его время» (Смоленск, 1896);

1898 г. – преподаватель Тульской ДС А. И. Бриллиантов. «Влияние восточного богословия на западное в произведениях Иоанна Скота Эригены» (СПб., 1898);

1898 г. – преподаватель Санкт-Петербургской ДС А. В. Петровский. «Апостольские литургии Восточной Церкви. Литургии апостола Иакова, Фаддея, Мария и евангелиста Марка» (СПб., 1898);

1899 г. – и. д. доцента СПбДА П. С. Смирнов. «Внутренние вопросы в расколе в XVII в.: Исследование из начальной истории раскола по вновь открытым памятникам, изданным и рукописным» (СПб., 1898);

1899 г. – преподаватель Казанской ДС К. В. Харлампович. «Западно-русские православные школы XVI и начала XVII в., отношение их к инославным, религиозное обучение в них и заслуги их в деле защиты православной веры и Церкви» (Казань, 1898);

1899 г. – и. д. доцента СПбДА священник Михаил Орлов. «Liber Poncifi calis, как источник для истории римского папства и полемики против него» (СПб., 1899);

1899 г. – помощник инспектора Владимирской ДС Н. К. Дагаев. «История ветхозаветного канона» (СПб., 1898);

1899 г. – епископ Острожский Серафим (Мещеряков). «Прорицатель Валаам. Кн. Числ XXII–XXV гл.» (СПб., 1899);.

1899 г. – и. д. доцента СПбДА священник Евгений Аквилонов. «Новозаветное учение о Церкви: Опыт догматико-экзегетического исследования» (СПб., 1896);

1900 г. – преподаватель Литовской ДС Г. Я. Киприанович. «Жизнь Иосифа Семашки, митрополита Литовского и Виленского, и воссоединение западно-русских униатов с Православной Церковью в 1839 г.» (Вильна, 1897);

1900 г. – и. д. доцента СПбДА Д. П. Миртов. «Нравственное учение Климента Александрийского» (СПб., 1900);

1900 г. – обер-секретарь Святейшего Синода А. А. Завьялов. «Вопрос о церковных имениях при императрице Екатерине II» (СПб., 1900);

1901 г. – и. д. доцента СПбДА П. И. Лепорский. «История Фессалоникского экзархата до присоединения его к Константинопольскому патриархату» (СПб., 1901);

1901 г. – и. д. доцента Императорского Санкт-Петербургского университета Б. М. Мелиоранский. «Георгий Кипрянин и Иоанн Иерусалимлянин, два малоизвестных борца за православие в VIII в.» (СПб., 1901);

1903 г. – и. д. доцента СПбДА Д. И. Абрамович. «Исследование о Киево-Печерском Патерике, как историко-литературном памятнике» (СПб., 1902);

1903 г. – Кронштадтского Андреевского собора священник Александр Попов. «Латинская Иерусалимская патриархия эпохи крестоносцев: В 2 ч.» (СПб., 1903);

1904 г. – преподаватель Владимирской ДС Н. В. Малицкий. «Борьба Галльской Церкви против пап за независимость: Церковно-историческое исследование из области IV–V века» (М., 1903); 1904 г. – преподаватель Полтавской ДС Н. И. Сагарда. «Первое соборное послание св. Апостола и Евангелиста Иоанна Богослова: Исагогико-экзегетическое исследование» (Полтава, 1903);

1904 г. – Сергиевского всей гвардии собора в г. Санкт-Петербурге протоиерей Иоанн Морев. «“Камень веры” Стефана Яворского, его место среди отечественных противопротестантских сочинений и характеристические особенности его догматических вопросов» (СПб., 1904);.

1905 г. – ректор Санкт-Петербургской ДС архимандрит Сергий (Тихомиров). «Черты церковно-приходского и монастырского быта в писцовой книге Водской пятины 1500 г. (в связи с общими условиями жизни)» (СПб., 1905);

1905 г. – и. д. инспектора СПбДА архимандрит Феофан (Быстров). «Тетраграмма, или ветхозаветное Божественное Имя (Иегова или Яхве)» (СПб., 1905);

1906 г. – преподаватель Литовской ДС Б. В. Титлинов. «Правительство Императрицы Анны Иоанновны в его отношениях к делам Православной Церкви» (Вильна, 1905);

1907 г. – преподаватель Александро-Невского ДУ С. М. Зарин. «Аскетизм по православно-христианскому учению. Т. 1: Этико-богословское исследование: В 2 кн. Кн. 1: Критический разбор важнейшей литературы. Кн. 2: Опыт систематического раскрытия вопроса» (СПб., 1907); 1907 г. – и. д. доцента СПбДА И. П. Соколов. «Учение римско-католической Церкви о таинстве священства: Историко-догматический очерк» (СПб., 1907);

1908 г. – преподаватель Санкт-Петербургской ДС В. М. Верюжский. «Афанасий, архиепископ Холмогорский. Его жизнь и труды в связи с историей Холмогорской епархии за первые 20 лет ее существования и вообще Русской Церкви в конце XVII века: Церковно-исторический очерк» (СПб., 1908);

1908 г. – Обуховской женской больницы в Санкт-Петербурге священник Василий Яблонский. «Пахомий Серб и его агиографические писания: Биографический и библиографически-литературный очерк» (СПб., 1908);

1909 г. – и. д. доцента СПбДА А. П. Дьяконов. «Иоанн Эфесский и его церковно-исторические труды» (СПб., 1908);

1910 г. – Одесского Преображенского кафедрального собора протоиерей Сергий Петровский. «Одесский Преображенский, ныне кафедральный собор» (Одесса, 1908);

1910 г. – Воскресенской, в Санкт-Петербурге, Мало-Коломенской, церкви священник Димитрий Стефанович. (1876–1926) «О Стоглаве. Его происхождение, редакция и состав: К истории памятников древнерусского церковного права и богослужения» (СПб., 1909);

1910 г. – Суворовской церкви при Императорской Николаевской академии генерального штаба протоиерей Георгий Шавельский. «Последнее воссоединение с Православной Церковью униатов Белорусской епархии (1833–1839)» (СПб., 1910);

1910 г. – и. д. доцента СПбДА И. А. Карабинов. «Постная Триодь: Исторический обзор ее плана, состава, редакций и славянских переводов» (СПб., 1910).

Магистерские диссертации, защищенные в период действия Устава 1910–1911 гг.

1912 г. – доцент СПбДА Г. В. Прохоров. «Нравственное учение св. Амвросия, епископа Медиоланского» (СПб., 1912);

1912 г. – преподаватель Полтавской ДС В. А. Пархоменко. «Очерк истории Переяславско-Бориспольской епархии (1733–1785 гг.) в связи с общим ходом малороссийской жизни того времени. Изд. 2‑е, переработанное, с приложением новых материалов» (Полтава, 1910);

1912 г. – Николаевской церкви, что при Балтийском судостроительном заводе, священник Михаил Попов. «Арсений Мацеевич и его дело» (СПб., 1912);

1912 г. – преподаватель Воронежской ДС Т. М. Олейников. «Воронежский архиерейский дом в XVII и XVIII вв.» (Воронеж, 1913);

1913 г. – преподаватель Полтавского ЕЖУ И. Я. Чаленко. «Независимость христианского учения о нравственности от этики античных философов. (В связи с религиозно-метафизическими основоположениями христианского учения, с одной стороны, и учения греческих и римских философов, с другой. Ч. I.: Исторический обзор литературы предмета. Ч. II: История античной философской этики в ее отношении к христианскому учению о нравственности» (Полтава, 1912);

1914 г. – преподаватель Донской ДС Л. Ф. Свидерский. «Иоанн Красовский, Полоцкий униатский архиепископ» (Витебск, 1911);

1913 г. – настоятель Дрезденской миссийской церкви протоиерей Дмитрий Якшич. «Из церковной истории православных сербов конца XVII века. Переход православных сербов из Турции в Австро-Угрию в 1690 г. под руководством Печского патриарха Арсения III Черноевича» (Прага, 1912);

1914 г. – сотрудник Александрийской Патриархии Григорий Папамихаил. «Ο άγιος Гρηγόριος Παλαμάς» (Αλεξάνδρεια, 1911) («Святой Григорий Палама, Архиепископ Фесслоникский» (Александрия, 1911)) (представлена на греч. яз.) (утвержден в степени без коллоквиума);

1914 г. – и. д. доцента ПгДА священник Владимир Зыков. «Библейский патриарх Авраам: Библейско-исторический апологетический очерк» (Пг., 1914);

1915 г. – настоятель Павловского Гатчинского собора протоиерей Иоанн Богоявленский. «Значение Иерусалимского храма в ветхозаветной истории еврейского народа» (Пг., 1915);

1915 г. – наместник Свято-Троицкой Александро-Невской лавры епископ Кронштадтский, викарий Петроградской епархии Феофан (Туляков). «Чудо. Христианская вера в него и ее оправдание: Опыт апологетически-эстетического исследования» (Пг., 1915) (утвержден в степени без коллоквиума);

1916 г. – профессорский стипендиат Петроградского университета В. В. Четыркин. «Апокалипсис св. Апостола Иоанна Богослова: Исагогическое исследование» (Пг., 1916);

1917 г. – смотритель Московского Донского ДУ И. И. Румянцев. «К истории борьбы православия с старообрядчеством в XVII веке. Никита Константинов Добрынин («Пустосвят»)»;

1917 г. – епископ Белгородский, викарий Курской епархии Никодим (Кононов). «Святитель и чудотворец Иоасаф, епископ Белоградский и Обоянский и его причтение к лику святых Православной Русской Церкви (по документальным данным)» (Харьков, 1916);

1917 г. – иеромонах Венедикт (Алентов). «Чин таинства елеосвящения: Историко-литургический очерк» (Сергиев Посад, 1917);

1917 г. – А. Н. Котович. «Духовная цензура в России в первой половине XIX века (1799–1855 гг.)» (СПб., 1909) (защищена в 1910 г., но отклонена Синодом; утверждена Советом ПгДА согласно Временным правилам 1917 г.);

1917 г. – и. д. доцента ПгДА В. А. Беляев. «Лейбниц и Спиноза: Историко-критическое исследование системы Лейбница, как опровержение пантеистической системы Спинозы и как попытки дать философское обоснование христианского теизма» (СПб., 1914) (защищена в 1914 г., но отклонена Синодом; утверждена Советом ПгДА согласно Временным правилам 1917 г.);

1917 г. – настоятель посольской церкви во имя Николая Чудотворца в Софии священник Петр Преображенский. «Летописное повествование св. Феофана Исповедника: Исследование из области византийской историографии» (Вена, 1912);

1917 г. – преподаватель Петроградской ДС иеромонах Николай (Ярушевич).

«Церковный суд в России до издания соборного уложения Алексея Михайловича (1649 г.)» (Пг., 1916);

1918 г. – преподаватель Вифанской ДС С. А. Федченков. «Св. Ириней Лионский. Его жизнь и литературная деятельность» (Сергиев Посад, 1917); 1918 г. – и. д. доцента ПгДА Н. В. Малицкий. «Евхаристический спор на Западе в IX в.: В 2 т.» (Владимир, 1917).

МДА

Магистерские диссертации, защищенные в период действия Устава 1869 г.

1874 г. – приват-доцент Н. Ф. Каптерев. «Светские архиерейские чиновники в древней Руси» (М., 1874);

1875 г. – московской Благовещенской, что за Тверскими воротами, церкви священник Михаил Соболев. «Действительность Воскресения Господа нашего Иисуса Христа» (М., 1874);

1878 г. – приват-доцент МДА Н. А. Заозерский. «Церковный суд в первые века христианства: Историко-каноническое исследование» (Сергиев Посад, 1878);

1878 г. – приват-доцент МДА Н. И. Лебедев. «Сочинение Оригена против Цельса: Опыт исследования по истории литературной борьбы христианства с язычеством» (М., 1878);

1878 г. – архидиакон Емилиан (Радич). «Die Verfassung der orthodox-katholischen Kirche bei den Serben in Oesterreich-Ungarn. I Theil. Das oberste Kirchenregiment» (Werschetz, 1877);

1878 г. – преподаватель Костромской ДС Н. И. Троицкий. «О происхождении первых трех канонических евангелий: Опыт разбора гипотез Г. Эпальда и Ю. Гольцмана» (Кострома, 1878);

1879 г. – приват-доцент МДА Г. А. Воскресенский. «Древний славянский перевод Апостола и его судьбы до XV века: Опыт исследования языка и текста славянского перевода Апостола по рукописям XII–XV вв.» (М., 1879);

1879 г. – иеродиакон Прокопий (Икономидис). «Κριτική έρμηνεία της εΰαγελικης ρήσεως «ο Υιοσ του ανθρώπου» κατα τας θεμλιώδις αρχας της ορθοόξου ανατολικης εκκλησίας εναντίον του ορθολογισμου» (Αήνησιν, 1878);

1879 г. – священник Иоанн Мансветов. «Новозаветное учение о Церкви» (Сергиев Посад,1879);

1879 г. – выпускник МДА А. А. Остроумов. «Синезий, епископ Птолемаидский» (Сергиев Посад, 1879);

1880 г. – приват-доцент МДА И. И. Соколов. «Отношение протестантизма к России в XVI и XVII веках» (М., 1880); 1880 г. – приват-доцент МДА А. Д. Беляев. «Любовь Божественная: Опыт раскрытия главнейших христианских догматов из начала любви Божественной» (М., 1880);

1880 г. – преподаватель Пензенской ДС А. П. Доброклонский. «Сочинение Факунда, епископа Гермианского, в защиту трех глав: Историко-критическое исследование из эпохи V-го Вселенского собора» (Сергиев Посад, 1880); 1881 г. – преподаватель Таврической ДС И. П. Знаменский. «Положение духовенства в царствование Екатерины II и Павла I» (M., 1880);

1881 г. – приват-доцент МДА В. А. Соколов. «Реформация в Англии (Генрих VII и Эдуард VI» (М., 1881);

1881 г. – помощник смотрителя Севского ДУ И. В. Преображенский. «Нравственное состояние русского общества в XVI веке по сочинениям Максима Грека и современным ему памятникам» (М., 1881); 1881 г. – преподаватель Тверской ДС Н. П. Розанов. «Евсевий Памфил, епископ Кесарии Палестинской» (М., 1880);

1882 г. – библиотекарь и приват-доцент МДА И. Н. Корсунский. «Иудейское толкование Ветхого Завета: Опыт исследования в области истории толкования Ветхого Завета в период новозаветный» (Сергиев Посад, 1882);

1883 г. – преподаватель Рязанской ДС И. Ф. Перов. «Епархиальные учреждения Русской Церкви в XVI и XVII вв. Историко-канонический очерк» (Рязань, 1882);

1883 г. – приват-доцент МДА В. Ф. Кипарисов. «О свободе совести» (М., 1883);

1884 г. – преподаватель Тамбовской ДС Н. Д. Молчанов. «Подлинность четвертого Евангелия и отношения его к трем первым Евангелиям» (Тамбов, 1883).

Магистерские диссертации, защищенные в период действия Устава 1884 г.

1885 г. – и. д. доцента МДА М. Д. Муретов. «Философия Филона Александрийского в отношении к учению Иоанна Богослова о Логосе» (М., 1885);

1885 г. – Харьковского кафедрального собора священник Тимофей Буткевич. «Жизнь Господа нашего Иисуса Христа» (М., 1883);

1885 г. – церкви Московского почтамта священник Григорий Дьяченко. «К апологии христианства. О приготовлении рода человеческого к принятию христианства: Опыт богословского и историко-философского исследования» (М., 1884);

1885 г. – законоучитель Ковенской гимназии священник Николай Извеков. «Иерархия Северо-Африканской церкви» (Вильна, 1884);

1885 г. – законоучитель Лицея цесаревича Николая священник Иоанн Соловьев. «О книге пророка Ионы» (М., 1884);

1885 г. – и. д. доцента МДА В. Н. Велтистов. «Грех, его происхождение, сущность и следствия» (М., 1885);

1886 г. – и. д. доцента МДА А. В. Мартынов. «Учение св. Григория, епископа Нисского, о природе человека: Опыт исследования в области христианской философии IV века» (М., 1886); 1886 г. – преподаватель Вифанской ДС Н. П. Добронравов. «Книга пророка Иоиля» (М., 1885);

1887 г. – Скорбященской церкви при тюремном замке в Самаре священник Николай Боголюбский. «Ислам, его происхождение и сущность по сравнению с христианством» (Самара, 1885);

1887 г. – и. д. доцента МДА М. А. Остроумов «История философии в отношении к Откровению» (Харьков, 1886);

1887 г. – и. д. доцента И. А. Татарский. «Симеон Полоцкий (его жизнь и деятельность): Опыт исследования из истории просвещения и внутренней церковной жизни во вторую половину XVII века» (М., 1886);

1887 г. – села Николаевской Тумы Казанской губернии священник Сергий Остроумов. «Разбор сведений Евсевия Кесарийского и блаженного Иеронима Стридонского о греческих апологетах христианства II века» (М., 1886);

1887 г. – смотритель Шацкого ДУ П. И. Соколов. «История ветхозаветных писаний в христианской Церкви от начала христианства до Оригена включительно» (М., 1886);

1888 г. – преподаватель Тамбовской ДС А. Н. Коржавин. «Учение об оправдании по символическим книгам лютеран» (Тамбов, 1886);

1888 г. – преподаватель Самарской ДС А. И. Струнников. «Вера, как уверенность, по учению православия» (Самара, 1887);

1889 г. – учитель Севского ДУ А. М. Клитин. «Подлинность посланий св. Апостола Павла к Тимофею и Титу: Критико-исагогический опыт» (Киев, 1888);

1889 г. – преподаватель Ярославской ДС К. Н. Смирнов. «Обозрение источников истории Первого Вселенского Никейского собора» (Ярославль, 1888);

1890 г. – и. д. доцента МДА А. П. Шостьин. «Источники и предмет догматики, по воззрениям католических богословов последнего полустолетия» (Харьков, 1889);

1891 г. – младший секретарь Святейшего Синода П. В. Гурьев. «Феодор, епископ Мопсуестский» (М., 1890);

1891 г. – и. д. доцента МДА А. И. Введенский. «Вера в Бога, ее происхождение и основания. Положительное решение вопроса в связи с историко-критическим изучением его в текущем столетии» (М., 1891);

1891 г. – преподаватель Воронежской ДС Н. Н. Глубоковский. «Блаженный Феодорит, епископ Кирский. Его жизнь и литературная деятельность: Церковно-историческое исследование: В 2 т.» (М., 1890);

1891 г. – и. д. доцента МДА А. А. Жданов. «Откровение Господа о семи азийских церквах: Опыт изъяснения первых трех глав Апокалипсиса» (М., 1891);.

1891 г. – преподаватель Тверской ДС Д. И. Скворцов. «Дионисий Зобниновский, архимандрит Троицкого-Сергиева монастыря (ныне лавры)» (Тверь, 1890);

1891 г. – преподаватель Херсонского ДУ А. Я. Дородницын. «Церковно-законодательная деятельность Карла Великого (768–814)» (М., 1889);

1891 г. – чиновник Московского главного архива Министерства иностранных дел С. А. Белокуров. «Арсений Суханов. Часть I: Биография Арсения Суханова» (М., 1891);

1892 г. – и. д. доцента МДА А. П. Голубцов. «Прения о вере, вызванные делом королевича Вальдемара и царевны Ирины Михайловны» (М., 1891);

1893 г. – и. д. инспектора МДА архимандрит Григорий (Борисоглебский). «Третье великое благовестническое путешествие св. апостола Павла: Опыт историко-экзегетического исследования» (Сергиев Посад, 1892);

1893 г. – преподаватель Вифанской ДС Н. И. Виноградов. «Притчи Господа нашего Иисуса Христа» (М., 1892);

1893 г. – преподаватель Таврической ДС священник Николай Ильинский за труды: 1) «Синтагма Матфея Властаря: Исследование» (М., 1892), 2) «Собрание по алфавитному порядку всех предметов, содержащихся в священных и божественных канонах, составленное и обработанное смиреннейшим иеромонахом Матфеем, или Алфавитная Синтагма М. Властаря. Перевод с греческого» (Симферополь, 1892);

1893 г. – инспектор классов Тульского ЕЖУ священник Димитрий Глаголев. «Второе великое путешествие Св. Апостола Павла с проповедью Евангелия (Деян. XV: 40 – XVIII: 22): Опыт историко-экзегетического исследования» (Тула, 1893);

1893 г. – учитель Звенигородского ДУ Н. Г. Попов. «Император Лев Мудрый и его царствование в церковно-историческом отношении» (М., 1892);

1894 г. – преподаватель Карачевской учительской семинарии И. Т. Назарьевский. «Послание св. Апостола Павла к Филиппийцам: Опыт исагогического и экзегетического исследования» (Сергиев Посад, 1893); 1894 г. – преподаватель Бирючинского ДУ Д. Г. Наумов. «Филарет, митрополит Московский, как канонист» (М., 1893);

1894 г. – и. д. доцента МДА В. Н. Мышцын. «Учение св. Апостола Павла о законе дел и законе веры» (Сергиев Посад, 1894);

1895 г. – настоятель церкви при русской миссии в Афинах архимандрит Сергий (Страгородский). «Православное учение о спасении» (Сергиев Посад, 1895);

1895 г. – преподаватель Вифанской ДС И. П. Николин. «Деяния Святых Апостолов: Опыт историко-критического введения» (Сергиев Посад, 1895);

1896 г. – законоучитель Нежинского Историко-филологического института священник Павел Светлов. «Значение Креста в деле Христовом: Опыт изъяснения догмата искупления» (Киев, 1893); 1896 г. – и. д. доцента МДА С. С. Глаголев. «О происхождении и первобытном состоянии рода человеческого» (М., 1894);

1895 г. – помощник инспектора МДА И. Д. Андреев. «Константинопольские патриархи от времени Халкидонского собора до Фотия. Вып. I» (Сергиев Посад, 1895);

1896 г. – смотритель Черкасского училища К. А. Чемена. «Происхождение и сущность ессейства: Опыт историко-критического исследования» (Черкассы, 1894);

1896 г. – преподаватель Рязанской ДС А. Ф. Карашев. «О новооткрытом памятнике «Учение Двенадцати Апостолов» (Рязань, 1896);

1896 г. – преподаватель Харьковской ДС К. Н. Сильченков. «Прощальная беседа Спасителя с учениками. Ин. XIII: 31 – XVI: 33: Опыт истолкования» (Харьков, 1895); 1896 г. – преподаватель Харьковской ДС Н. Н. Страхов. «Брак, рассматриваемый в своей природе и со стороны формы его заключения» (Харьков, 1893); испр. вар.: «Христианское учение о браке и противники этого учения» (Харьков, 1895);

1896 г. – и. д. доцента МДА А. А. Спасский. «Историческая судьба сочинений Аполлинария Лаодикийского, с кратким предварительным очерком его жизни» (Сергиев Посад, 1895);

1897 г. – смотритель Жировицкого ДУ П. Ф. Полянский. «Первое послание св.

Апостола Павла к Тимофею: Опыт историко-экзегетического исследования» (Сергиев Посад, 1897); 1897 г. – и. д. доцента МДА И. В. Попов. «Естественный нравственный закон» (Сергиев Посад, 1897);

1897 г. – преподаватель Починковского ДУ Н. Д. Тихомиров. «Галицкая митрополия: Церковно-историческое исследование» (СПб., 1896);

1898 г. – инспектор Новгородской ДС иеромонах Евдоким (Мещерский). «Св. Апостол и Евангелист Иоанн Богослов. Его жизнь и благовестнические труды» (Сергиев Посад, 1898);

1898 г. – преподаватель Кишиневской ДС С. Д. Маргаритов. «Лютеранское учение в его историческом развитии при жизни Мартина Лютера» (Кишинев, 1898);

1898 г. – преподаватель Саратовской ДС А. А. Прозоровский. «Сильвестр Медведев (его жизнь и деятельность): Опыт церковно-исторического исследования» (М., 1896);

1898 г. – преподаватель Вологодской ДС И. А. Тюрнин. «Книга пророка Софонии: Историко-экзегетическое исследование» (Сергиев Посад, 1897);

1898 г. – священник Иоанн Арсеньев. «Ультрамонтанское движение в XIX столетии до Ватиканского собора (1869–1870 г.) включительно» (Харьков, 1895);

1900 г. – помощник столоначальника Хозяйственного управления при Святейшем Синоде М. Н. Сменцовский. «Братья Лихуды: Опыт исследования из истории церковного просвещения и церковной жизни конца XVII и начала XVIII веков» (СПб., 1899);

1900 г. – делопроизводитель статистического отдела Училищного совета при Святейшем Синоде П. Н. Луппов. «Христианство у вотяков со времени первых исторических известий о них до XIX века» (СПб., 1899);

1900 г. – преподаватель Нижегородского ЕЖУ Н. М. Боголюбов. «Теизм и пантеизм: Опыт выяснения логического взаимоотношения данных систем» (Нижний Новгород, 1899);

1900 г. – преподаватель Вифанской ДС И. А. Артоболевский. «Первое путешествие Св. Апостола Павла с проповедью Евангелия: Опыт историко-экзегетического исследования» (Сергиев Посад, 1900);

1901 г. – помощник инспектора и и. д. доцента МДА А. И. Покровский. «Библейское учение о первобытной религии: Опыт библейско-апологетического исследования» (Сергиев Посад, 1901);

1901 г. – преподаватель Вифанской ДС Д. И. Введенский. «Учение Ветхого Завета о грехе» (Сергиев Посад, 1901);

1902 г. – преподаватель Холмской ДС М. П. Кобрин. «День очищения в Ветхом Завете: Библейско-археологическое исследование» (Холм, 1902); 1902 г. – преподаватель Рижской ДС М. М. Тареев. «Искушение Господа нашего Иисуса Христа» (новое изд., М., 1900);

1902 г. – инспектор Уфимской ДС архимандрит Фаддей (Успенский). «Единство книги пророка Исайи» (Сергиев Посад, 1901);

1903 г. – и. д. доцента МДА иеромонах Иосиф (Петровых). «История иудейского народа по археологии Иосифа Флавия: Опыт критического разбора и обработки» (Сергиев Посад, 1903); 1903 г. – и. д. доцента МДА Н. Г. Городенский «Нравственное сознание человечества» (Сергиев Посад, 1903);

1903 г. – и. д. доцента МДА П. В. Тихомиров. «Пророк Малахия» (Сергиев Посад, 1903);

1904 г. – ректор Подольской ДС протоиерей Николай Малиновский. «Православное догматическое богословие. Ч. 1» (Харьков, 1895); «Православное догматическое богословие. Ч. 2. 1‑я половина» (Ставрополь, 1903);

1904 г. – преподаватель Тульской ДС В. С. Яворский. «Символические действия пророка Осии: Последовательное толкование первых трех глав книги пророка Осии» (Сергиев Посад, 1903);

1905 г. – московской Сергиевской в Рогожской слободе священник Иоанн Орфанитский. «Историческое изложение догмата об искупительной жертве Господа нашего Иисуса Христа» (М., 1904);

1906 г. – и. д. доцента МДА С. И. Смирнов. «Духовный отец в древней Восточной Церкви. Истории духовничества на Востоке. Ч. I. Период вселенских соборов» (Сергиев Посад, 1906); 1906 г. – помощник секретаря Совета и Правления МДА М. И. Бенеманский. «Ф πρόχειρος νόμος.императора Василия Македонянина. Его происхождение, характеристика и значение в церковном праве. Выпуск первый» (Сергиев Посад, 1906);

1906 г. – и. д. доцента МДА П. П. Соколов. «Вера. Психологический очерк» (М., 1902);

1907 г. – преподаватель Калужской ДС И. И. Троицкий. «Обозрение источников начальной истории египетского монашества» (Сергиев Посад, 1907);

1908 г. – и. д. доцента МДА А. П. Орлов. «Тринитарные воззрения Илария Пиктавийского: Историко-догматическое исследование» (Сергиев Посад, 1908);

1909 г. – и. д. доцента МДА И. М. Громогласов. «Определение брака в Кормчей и значение их при исследовании вопроса о форме христианского бракозаключения. Вып. I.: Введение. Определение брака в 48 гл. Кормчей (Градск. Зак. Гр. 4, гл. 1)» (Сергиев Посад, 1908); 1909 г. – преподаватель Псковской ДС Н. И. Серебрянский. «Очерки по истории монастырской жизни в Псковской земле с критико-библиографическим обзором литературы и источников по истории Псковского монашества» (М., 1908);

1910 г. – и. д. доцента МДА священник Евгений Воронцов. «Домасоретская и масоретская Библия, как манускрипт, в связи с историей древнееврейского письменного дела. Выпуск первый. Общие положения» (Сергиев Посад, 1909).

Магистерские диссертации, защищенные в период действия Устава 1910–1911 гг.

1911 г. – директор Велико-Сорочинской учительской семинарии А. К. Волнин.

«Мессия по изображению пророка Исайи: Опыт библейско-богословского и критико-экзегетического исследования пророчеств Исайи о лице Мессии» (Киев, 1908);

1911 г. – и. д. доцента МДА священник Димитрий Рождественский. «Книга пророка Захарии: Исагогическое исследование. Вып 1: Введение. Писатель и его время. Анализ содержания книги» (Сергиев Посад, 1910);

1911 г. – и. д. доцента МДА священник Владимир Страхов. «Второе послание св. Апостола Павла к Фессалоникийцам: Исагогико-экзегетическое исследование» (Сергиев Посад, 1911);

1911 г. – московской Благовещенской, на Бережках, церкви священник Георгий Добронравов. «Гонение Ирода Агриппы I – го на христиан Исторический комментарий к XII главе кн. Деяний Апостольских» (Сергиев Посад, 1911);

1913 г. – директор Вологодского учительского института А. С. Шарапов. «Вторая книга Ездры. Историко-критическое введение в книгу» (Сергиев Посад, 1912);

1913 г. – и. д. доцента МДА В. А. Троицкий. «Очерки из истории догмата о Церкви» (Сергиев Посад, 1912);

1913 г. – и. д. доцента МДА Н. Л. Туницкий. «Св. Климент, епископ Словенский. Его жизнь и просветительская деятельность» (Сергиев Посад, 1913);

1913 г. – и. д. доцента МДА Н. Д. Протасов. «Св. Апостол Павел на суде у Феста и Агриппы. Историко-экзегетический анализ содержания XXV и XXVI глав книги Деяний по греческому тексту» (М., 1913);

1913 г. – и. д доцента МДА священник Илия Гумилевский. «Учения Святого Апостола Павла о душевном и духовном человеке» (Сергиев Посад, 1913);

1913 г. – преподаватель Волынской ДС Ф. С. Владимирский. «Антропология и космология Немезия, епископ Емесского, в их отношении к древней философии и патристической литературе» (Житомир, 1912);

1913 г. – и. д доцента МДА иеромонах Варфоломей (Ремов). «Книга пророка Аввакума: введение и толкование» (Сергиев Посад, 1913);

1914 г. – Московского Казанского собора протоиерей Василий Металлов. «Богослужебное пение в Русской Церкви в период домонгольский по историческим, археологическим и палеографическим данным. Части I и II, с приложением 12 таблиц (facsimile) снимков с рукописей X–XI–XII вв.» (М., 1912);

1914 г. – и. д. доцента МДА священник Павел Флоренский. «О духовной истине: Опыт православной Теодицеи (Столп и утверждение Истины)» (М., 1912);

1914 г. – и. д доцента МДА В. П. Виноградов. «Уставные чтения: Историко-гомилетическое исследование. Вып. 1: Уставная регламентация чтений в Греческой Церкви» (Сергиев Посад, 1914);

1914 г. – Московской Воскресенской, на Семеновском кладбище, церкви протоиерей Сергий Муретов за труды: 1) «О поминовении бесплотных сил на проскомидии» (М., 1897); 2) «Исторический обзор чинопоследования проскомидии до «Устава Литургии» Константинопольского патриарха Филофея: Опыт историко-литургического исследования» (М., 1895); 3) «К материалам для истории чинопоследования Литургии» (Сергиев Посад, 1885);

1914 г. – законоучитель Московского Александровского института священник

Николай Виноградов. «Книга пророка Аггея: Исагогико-экзегетическое исследование» (Сергиев Посад, 1914);

1915 г. – инспектор Владимирской ДС протоиерей Димитрий Садовский. «Блаженный Августин, как проповедник: Историко-гомилетическое исследование» (Сергиев Посад, 1913);

1915 г. – преподаватель Калужской ДС И. В. Адамов. «Святой Амвросий Медиоланский» (Сергиев Посад, 1915);

1915 г. – и. д доцента МДА Ф. М. Россейкин. «Первое правление Фотия, Патриарха Константинопольского» (Сергиев Посад, 1915);

1915 г. – Можайского Николаевского собора священник Димитрий Лебедев.

«Из истории древних пасхальных циклов. Вып. I: 19-летний цикл Анатолия Лаодикийского» (СПб., 1912);

1916 г. – инспектор Тобольской ДС Н. Ф. Чернявский. «Император Феодосий Великий и его царствование в церковно-историческом отношении: Опыт церковно-исторического исследования» (Сергиев Посад, 1913);

1917 г. – законоучитель Московского Елизаветинского Института священник Вениамин Платонов. «Повествование Евангелия от Иоанна о прощении Господом Иисусом Христом жены-грешницы» (7: 53 – 8: 11): Историко-текстологическое и критико-экзегетическое исследование» (Сергиев Посад, 1916);

1917 г. – и. д. доцента МДА П. В. Нечаев. «Теизм, как проблема разума. Герман Ульрици: К вопросу о методологии научно-философского обоснования теизма» (Сергиев Посад, 1916);

1917 г. – и. д. доцента МДА священник Иоанн Смирнов. «Синайский патерик в древнеславянском переводе: В 3 ч.» (Сергиев Посад, 1917);

1917 г. – настоятель посольской церкви в Лондоне протоиерей Михаил Фивейский. «Духовные движения в первоначальной христианской Церкви» (М., 1907);

1917 г. – и. д. доцента МДА А. М. Туберовский. «Воскресение Христово: Опыт мистической идеологии пасхального догмата» (Сергиев Посад, 1916);

1917 г. – преподаватель 1‑й Московской мужской гимназии и доцент МДА сверх штата Д. Г. Коновалов. «Религиозный экстаз в русском мистическом сектантстве. Ч. 1. Вып. 1: Физические явления в картине сектантского экстаза» (Сергиев Посад, 1908).

КДА

Магистерские диссертации, защищенные в период действия Устава 1869 г.

1873 г. – приват-доцент КДА С. А. Терновский. «Икона» («Архив Юго-Западной России». Ч. I. Т. V), с предисловием и введением «Исследование о подчинении Киевской митрополии Московскому патриархату» (Киев, 1872);

1874 г. – приват-доцент КДА М. А. Олесницкий. «Книга Екклезиаст» (Киев, 1873); 1873 г. – ректор Сербской православной ДС в г. Заре архимандрит Никодим (Милаш). «Историко-канонический взгляд на учреждение новой сербско-румынской митрополии» (Белград, 1873) (без публичной защиты);

1876 г. – приват-доцент Н. М. Дроздов. «Исторический характер книги Иудифь» (Киев, 1876);

1877 г. – приват-доцент КДА М. Ф. Ястребов. «Учение Аугсбургского исповедания и его апологии о первородном грехе» (Киев, 1877); 1877 г. – выпускник КДА А. П. Красовский. «Фомы, архидиакона Спалатского, история салонских и сплетских епископов» (Киев, 1877);

1877 г. – выпускник КДА П. И. Чудецкий. «Опыт исторического исследования о числе монастырей русских, закрытых в XVIII и XIX вв.» (Киев, 1877);

1878 г. – выпускник КДА А. С. Царевский. «Происхождение и состав первой и второй книги Паралипоменон» (Киев, 1878);

1878 г. – приват-доцент КДА В. Н. Малинин. «Исследование Златоструя по рукописи XII в. Императорской публичной библиотеке» (Киев, 1878);

1878 г. – приват-доцент КДА Ф. Ф. Гусев. «Изложение и критический разбор нравственного учения Шопенгауэра» (Киев, 1877);

1878 г. – приват-доцент КДА П. Троепольский. «Униатский митрополит Ипатий Поцей и его проповедническая деятельность» (Киев, 1878);

1880 г. – приват-доцент КДА К. Д. Попов. «Тертуллиан, его теория христианского знания и основные начала его богословия» (Киев, 1880);

1883 г. – выпускник КДА Г. О. Булашев. «Преосвященный Ириней Фальковский, епископ Чигиринский» (Киев, 1883);

1883 г. – приват-доцент КДА С. Т. Голубев. «Киевский митрополит Петр Могила и его сподвижники» (Киев, 1883).

Магистерские диссертации, защищенные в период действия Устава 1884 г.

1884 г. – смотритель Киево-Подольского ДУ С. И. Трегубов. «Религиозный быт русских и состояние духовенства в XVIII в. по мемуарам иностранцев» (Киев, 1884);

1885 г. – и. д. доцента КДА Ф. С. Орнатский. «Учение Шлейермахера о религии» (Киев, 1884);

1885 г. – преподаватель Киевской ДС П. П. Забелин. «Права и обязанности пресвитеров по основным законам христианской Церкви и по церковно-гражданским постановлениям Русской Церкви» (Киев, 1884; 1885);

1886 г. – и. д. доцента КДА Ф. Я. Покровский. «Разделение еврейского царства на царство Иудейское и Израильское» (Киев, 1885);

1886 г. – профессорский стипендиат КДА С. А. Булатов. «Древнееврейские монеты» (Киев, 1886);

1887 г. – и. д. доцента КДА А. И. Булгаков. «Очерки истории методизма: В 2 вып.» (Киев, 1887);

1887 г. – преподаватель Киевской ДС П. А. Калачинский. «Философское пессимистическое миросозерцание Шопенгауэра и его отношение к христианству: Критическое исследование» (Киев, 1887);

1888 г. – смотритель Холмского ДУ иеромонах Гедеон (Покровский). «Археология и символика ветхозаветных жертв» (Казань, 1888);

1889 г. – преподаватель Волынской ДС Г. Я. Крыжановский. «Рукописные евангелия киевских книгохранилищ: Исследование языка и сравнительная характеристика текста» (Киев, 1889);

1890 г. – и. д. доцента КДА Д. И. Богдашевский. «Лжеучители, обличаемые в первом послании св. апостола Иоанна» (Киев, 1890);

1891 г. – лектор английского языка КДА Н. К. Маккавейский. «Археология истории страданий Господа Иисуса Христа» (Киев, 1891);

1892 г. – и. д. доцента КДА В. П. Рыбинский. «Древнееврейская суббота» (Киев, 1892);

1894 г. – и. д. доцента КДА Ф. И. Титов. «Первое послание св. апостола Павла к Фессалоникийцам» (Киев, 1893);

1894 г. – учитель 2‑го Орловского ДУ Я. И. Горожанский. «Дамаскин Семенов Руднев, епископ Нижегородский (1737–1795), его жизнь и труды» (Киев, 1894);

1894 г. – помощник смотрителя Каменецкого ДУ И. А. Олесницкий. «Символическое учение лютеран о таинстве евхаристии и несостоятельность этого учения» (Каменец-Подольский, 1894);

1894 г. – преподаватель Кишиневской ДС А. Г. Стадницкий. «Гавриил Банулеско-Бодони, экзарх Молдо-Влахийский и митрополит Кишиневский» (Кишинев, 1894);

1895 г. – преподаватель Калужского ДУ Д. Смирнов. «Празднование Воскресного дня, его история и значение» (Киев, 1894);

1897 г. – секретарь Совета КДА С. А. Песоцкий. «Св. пророк Даниил, его время, жизнь и деятельность» (Киев, 1897);

1898 г. – и. д. доцента КДА Н. Ф. Мухин. «Послание св. апостола Павла к Колоссянам» (Киев, 1897);

1899 г. – и. д. доцента и инспектор КДА иеромонах Платон (Рождественский).

«Древний Восток при свете Божественного Откровения» (Киев, 1898);

1900 г. – преподаватель Черниговской ДС М. Д. Благовещенский «Книга Плач Иеремии: Опыт исагогико-экзегетического исследования» (Киев, 1899); 1901 г. – и. д. доцента КДА А. А. Глаголев. «Ветхозаветное библейское учение об ангелах» (Киев, 1900);

1901 г. – ректор Волынской ДС архимандрит Феодосий (Олтаржевский). «Палестинское монашество в IV–VI вв.» (Киев, 1899);

1902 г. – и. д. доцента КДА И. А. Бродович. «Книга пророка Осии: Введение и экзегезис» (Киев, 1901);

1902 г. – смотритель Калужского ДУ иеромонах Георгий (Ярошевский). «Соборное послание св. апостола Иакова: Опыт исагогико-экзегетического исследования» (Киев, 1901);

1903 г. – законоучитель Харьковского Коммерческого училища священник Иоанн Филевский. «Учение Православной Церкви о Священном Предании: Апологетическое исследование» (Харьков, 1902);

19 03 г. – старший цензор Санкт-Петербургского Цензурного комитета архимандрит Антонин (Грановский). «Книга пророка Варуха» (СПб., 1902);

1903 г. – смотритель Архангельского ДУ М. С. Григоревский. «Учение св. Иоанна Златоуста о браке» (Архангельск, 1902);

1903 г. – помощник инспектора КДА М. Э. Поснов. «Идея завета Бога с израильским народом в Ветхом Завете» (Богуслав, 1902);

1903 г. – преподаватель Смоленской ДС Д. К. Вишневский. «Киевская Академия в первой половине XVIII столетия» (Киев, 1903);

1904 г. – инспектор Ставропольской ДС священник Григорий Ключарев. «История ветхозаветного священства до заключения священного канона» (Ставрополь, 1903);

1904 г. – настоятель соборной церкви в г. Глухове священник Алексий Бургов. «Православное догматическое учение о первородном грехе» (Киев, 1904);

1904 г. – преподаватель Псковской ДС А. А. Замятин. «Покаяние и его значение для нравственной жизни христианина» (Киев, 1904);

1904 г. – и. д. доцента КДА В. И. Экземплярский. «Библейское и святоотеческое учение о сущности священства» (Киев, 1904);

1904 г. – помощник инспектора Харьковской ДС П. М. Красин. «Государственный культ израильского десятиколенного царства» (Киев, 1904);

1905 г. – преподаватель Калужской ДС И. П. Четвериков. «О Боге, как личном существе» (Киев, 1904);

1905 г. – помощник смотрителя Мариупольского ДУ М. Н. Скабалланович. «Первая глава книги пророка Иезекииля: Опыт изъяснения» (Мариуполь, 1904);

1905 г. – преподаватель Воронежской ДС В. Д. Попов. «Возвращение иудеев из плена Вавилонского и первые годы их жизни в Палестине до прибытия Ездры» (Киев, 1905);

1905 г. – библиотекарь КДА А. С. Крыловский. «Львовское ставропигиальное братство» (Киев, 1904);

1906 г. – преподаватель Екатеринославской ДС В. И. Фаминский. «Религиозно-нравственные воззрения Л. Аннея Сенеки (философа) и их отношение к христианству» (Киев, 1906); 1906 г. – смотритель Каменец-Подольского ДУ А. З. Неселовский. «Чины хиротесий и хиротоний: Опыт историко-археологического исследования» (Киев, 1906);

1906 г. – преподаватель Донской ДС Н. В. Лысогорский. «Московский митрополит Платон Левшин, как противораскольничий деятель» (Киев, 1906);

1907 г. – и. д. доцента КДА Ф. И. Мищенко. «Речи св. Апостола Петра в книге Деяний Апостольских» (Киев, 1907);

1907 г. – надзиратель Киево-Софийского ДУ В. П. Родников. «Первая книга Маккавеев: Исагогическое исследование» (Киев, 1907);

1907 г. – преподаватель Черниговской ДС С. В. Савинский. «Эсхатологическая беседа Христа Спасителя (о последних судьбах мира) (Мф. 24: 1–51; Мк. 13: 1–37; Лк. 21: 5–36): Опыт исагогико-экзегетического исследования» (Киев, 1906);

1907 г. – смотритель Киево-Подольского ДУ священник Николай Шпачинский. «Киевский митрополит Арсений Могилянский и состояние Киевской митрополии в его правление (1757–1770 гг.)» (Киев, 1907);

1907 г. – законоучитель Одесской мужской гимназии священник Стефан Лобачевский. «Святой Антоний Великий» (Киев, 1907);

1907 г. – и. д. доцента КДА священник Николай Гроссу. «Преподобный Феодор Студит. Его время, жизнь и творения (его жизнь, писания и нравственно-подвижническое учение)» (Одесса, 1906);

1907 г. – учитель Шамовской церковно-учительской школы Д. В. Знаменский. «Учение св. Апостола Иоанна Богослова в четвертом Евангелии о Лице Иисуса Христа» (Киев, 1907);

1908 г. – инспектор классов Тифлисского ЕЖУ протоиерей Корнилий Кекелидзе. «Литургические грузинские памятники в отечественных книгохранилищах и их научное значение» (Тифлис, 1908);

1908 г. – и. д. доцента КДА П. П. Кудрявцев. «Абсолютизм или релятивизм? Опыт историко-критического изучения чистого эмпиризма новейшего времени в его отношении к нравственности и религии. Prolegomena. Вып. 1» (Киев, 1908);

1908 г. – законоучитель Вятской Мариинской женской гимназии священник Феодосий Иванов. «Церковь в эпоху Смутного времени на Руси» (Екатеринослав, 1906);

1908 г. – преподаватель Владимирской ДС А. Я. Рождественский. «Символические и богослужебные книги Англиканской Церкви, как выражение ее веросознания» (Киев, 1908);

1909 г. – преподаватель Екатеринославской ДС В. А. Беднов. «Православная Церковь в Польше и Литве (по Volumina Legum)» (Екатеринослав, 1908); 1909 г. – преподаватель Казанской ДС Н. П. Смирнов. «Терапевты и сочинение Филона Иудея “О жизни созерцательной” (“De vita contempeativa“)» (Киев, 1909);

1910 г. – законоучитель Санкт-Петербургской Ларинской гимназии священник Константин Аггеев. «Христианство и его отношение к благоустроению земной жизни: Опыт критического изучения и богословской оценки раскрытого К. Н. Леонтьевым понимания христианства» (Киев, 1909).

Магистерские диссертации, защищенные в период действия Устава 1910–1911 гг.

1911 г. – преподаватель Самарской ДС А. И. Чекановский. «К уяснению учения о самоуничижении Господа нашего Иисуса Христа (изложение и критический разбор кенотических теорий о Лице Иисуса Христа» (Самара, 1909);

1911 г. – столоначальник Канцелярии обер-прокурора Святейшего Синода В. И. Барвинок. «Никифор Влеммид и его богословские сочинения» (Киев, 1909);

1911 г. – и. д. доцента КДА иеромонах Анатолий (Грисюк). «Исторический очерк сирийского монашества до половины VI века» (Киев, 1911);

1911 г. – законоучитель Киевского военного училища священник Евгений Капралов. «Религиозно-нравственное учение пророков Амоса и Осии: Опыт библейско-богословского исследования» (Киев, 1910);

1911 г. – законоучитель Пажеского Императорского корпуса протоиерей Михаил Лисицын. «Первоначальный славяно-русский Типикон: Историко-археологическое исследование» (Киев, 1910);

1911 г. – и. д. доцента КДА В. Ф. Иваницкий. «Филон Александрийский: Жизнь и обзор литературной деятельности» (Киев, 1911);

1911 г. – и. д. доцента КДА А. М. Лукьяненко. «Из истории развития хорватской литературы и выработки литературного языка» (Киев, 1911);

1912 г. – преподаватель Воронежской ДС В. С. Преображенский. «Славяно-русский скитский Патерик: Опыт историко-библиографического исследования» (Киев, 1909);

1913 г. – и. д. доцента КДА священник Василий Прилуцкий. «Частное богослужение в Русской Церкви в XVI и первой половине XVII в.» (Киев, 1912);

1913 г. – и. д. доцента КДА священник Тимофей Лященко. «Святой Кирилл, архиепископ Александрийский. Его жизнь и деятельность» (Киев, 1913);

1913 г. – и. д. доцента КДА Г. Г. Попович. «Книга пророка Аггея» (Киев, 1913);

1913 г. – преподаватель Петроградского Александро-Невского Антониевского ДУ С. В. Троицкий. «Второбрачие клириков: Историко-каноническое исследование» (СПб., 1913);

1914 г. – помощник архивариуса Киевского центрального архива Е. П. Диаковский. «Последование часов и изобразительных: Историческое исследование» (Киев, 1913);

1914 г. – и. д. доцента КДА М. Ф. Оксиюк. «Эсхатология св. Григория Нисского: Историко-догматическое исследование» (Киев, 1914);

1914 г. – и. д. доцента КДА Н. Н. Пальмов. «Пострижение в монашество. Чины пострижения в монашество в Греческой Церкви: Историко-археологическое исследование» (Киев, 1914);

1915 г. – епархиальный миссионер Херсонской епархии М. А. Кальнев. «Обличение лжеучения русских сектантов-рационалистов (штундобаптистов, адвентистов, «евангельских христиан», молокан, духоборцев и др.)» (Одесса, 1913);

1915 г. – помощник инспектора КДА Д. В. Горохов. «Буддизм и христианство: Опыт историко-апологетического исследования. Т. I: Личность основателя буддизма Будды Сакья-Муни» (Киев, 1914);

1915 г. – преподаватель Волынской ДС С. В. Курганов. «Дионисий Жабокрицкий, епископ Луцкий и Острожский: Историко-биографический очерк» (Киев, 1914);

1915 г. – и. д. доцента КДА В. З. Белоликов. «Инок Никодим Стародубский. Его жизнь и литературная деятельность» (Киев, 1915);

1915 г. – и. д. доцента КДА священник Николай Фетисов. «Диодор Тарсский:

Опыт церковно-исторического исследования его жизни и деятельности» (Киев, 1915);

1916 г. – и. д. доцента КДА Л. А. Соколов. «Епископ Игнатий Брянчанинов. Его жизнь, личность и морально-аскетические воззрения: В 2‑х частях с приложением» (Киев, 1915);

1916 г. – священник Павел Подвысоцкий. «Западно-русские полемические сочинения по вопросу о восстановлении Православной иерархии в Западной Руси в 1620 г.» (рук.);

1916 г. – и. д. доцента КДА Н. Д. Бессарабов. «Учение ветхозаветных пророков о грядущем Дне Господнем: Опыт библейско-богословского исследования».

1916 г. – законоучитель Павловского вокального училища протоиерей Виталий Лебедев. «Библейские собственные имена в их религиозно-историческом значении» (Пг., 1916);

1917 г. – профессор богословия Воронежского сельскохозяйственного института священник Тихон Попов. «Святитель Тихон и его произведения» (М., 1916); 1917 г. – и. д. доцента КДА С. Л. Епифанович. «Преподобный Максим Исповедник и византийское богословие. Ч. I» (Киев, 1913).

КазДА

Магистерские диссертации, защищенные в период действия Устава 1869 г.

1874 г. – приват-доцент КазДА П. А. Милославский. «Древнее языческое учение о странствованиях и переселениях душ и следы его в первые века христианства» (Казань, 1874);

1878 г. – приват-доцент КазДА Я. И. Алфионов. «Император Юлиан и его отношение к христианству» (Казань, 1878);

1878 г. – преподаватель Харьковской ДС М. Я. Монастырев. «Исторический очерк австрийского священства после Амвросия» (Казань, 1878);

1879 г. – законоучитель Казанской учительской семинарии священник Никифор Каменский. «Изображение Мессии в Псалтири: Экзегетико-критическое исследование мессианских псалмов, с кратким очерком учения о Мессии до пророка Давида» (Казань, 1878);

1880 г. – преподаватель Тульской ДС В. А. Сахаров. «Эсхатологические сочинения и сказания в древнерусской письменности и влияние их на народные духовные стихи» (Тула, 1879);

1881 г. – законоучитель Нижегородской гимназии священник Александр Светлаков. «История иудейства в Аравии и влияние его на учение Корана» (Казань, 1875);

1881 г. – преподаватель Пензенской ДС Е. Н. Успенский. «Христианское умозрение и человеческий разум (Рациональное оправдание сущности христианского вероучения против рационалистических воззрений на него)» (Пенза, 1880);

1882 г. – преподаватель Тобольской ДС И. Я. Сырцев. «Возмущение соловецких монахов-старообрядцев в XVII веке» (Тобольск, 1881) (без публичной защиты); 1882 г. – преподаватель Томской ДС И. А. Яхонтов. «Жития святых севернорусских подвижников Поморского края как исторический источник» (Томск,1881) (без публичной защиты);

1882 г. – приват-доцент КазДА П. А. Юнгеров. «Учение Ветхого Завета о бессмертии души и загробной жизни» (Казань, 1882);

1883 г. – приват-доцент КазДА А. А. Царевский. «Обзор сочинений Посошкова со стороны их религиозного характера и историко-литературного значения» (М., 1883);

1883 г. – преподаватель Кавказской ДС К. В. Кутепов. «Секты хлыстов и скопцов» (Казань, 1882);

1883 г. – помощник смотрителя Краснослободского ДУ А. П. Архангельский. «Духовное образование и духовная литература в России при Петре Великом» (Казань, 1883);

1883 г. – приват-доцент КазДА А. А. Дмитриевский. «Богослужение в Русской Церкви в XVI в. Ч. I: Службы круга седмичного и годичного и чинопоследования таинств» (Казань, 1884);

1883 г. – помощник инспектора КазДА А. В. Попов. «Влияние церковного учения и древнерусской духовной письменности на миросозерцание русского народа и в частности на народную словесность в древний допетровский период» (Казань, 1883).

Магистерские диссертации, защищенные в период действия Устава 1884 г.

1884 г. – законоучитель Казанской учительской семинарии священник Михаил Троицкий. «Послания Св. Апостола Павла к Тимофею и Титу» (Казань, 1884);

1885 г. – профессорский стипендиат КазДА А. И. Алмазов. «История чинопоследований крещения и миропомазания» (Казань, 1885); 1885 г. – и. д. доцента КазДА М. А. Машанов. «Очерк быта арабов в эпоху Мухаммеда как введение в изучение Ислама» (Казань, 1885);

1885 г. – преподаватель Донской ДС Н. М. Кутепов. «История раскола донатистов» (Казань, 1884);

1886 г. – и. д. доцента КазДА В. В. Плотников. «История христианского просвещения в его отношениях к древней греко-римской образованности. Период первый. От начала христианства до Константина Великого» (Казань, 1885), вместе с введением «Вопрос о классиках (взгляд на его историю, его современное состояние и значение)»;

1886 г. – преподаватель Оренбургской ДС П. А. Позднев. «Дервиши в мусульманском мире» (Оренбург, 1886);

1887 г. – помощник инспектора и и. д. доцента КазДА А. В. Говоров. «Св. Григорий Богослов как христианский поэт» (Казань, 1886);

1887 г. – и. д. доцента КазДА священник Николай Виноградов. «Догматическое учение св. Григория Богослова» (Казань, 1887);

1887 г. – и. д. доцента МДА И. А. Татарский. «Симеон Полоцкий (его жизнь и деятельность): Опыт исследования из истории просвещения и внутренней церковной жизни во вторую половину XVII века» (М., 1886);

1887 г. – и. д. доцента КазДА священник Димитрий Беликов. «Начало христианства у готов и деятельность епископа Ульфилы» (Казань, 1887);

1888 г. – ректор Ставропольской ДС архимандрит Николай (Адоратский). «История Пекинской духовной миссии в первый и второй периоды ее деятельности» (Казань, 1887);

1888 г. – профессорский стипендиат КазДА В. И. Несмелов. «Догматическая система св. Григория Нисского» (Казань, 1887);

1888 г. – законоучитель 3‑й Казанской гимназии священник Алексий Молчанов. «Св. Киприан Карфагенский и его учение о Церкви» (Казань, 1888);

1888 г. – законоучитель Вольской учительской семинарии священник Александр Смирнов. «Книга Еноха: Историко-критическое исследование, русский перевод и объяснение апокрифической книги Еноха. Вып. I» (Казань, 1888);

1889 г. – профессорский стипендиат КазДА А. И. Архангельский. «Мухаммеданская космогония (Разбор мухаммеданского богословского сочинения на турецком языке: История сорока вопросов, предложенных иудейскими учеными Мухаммеду)» (Казань, 1888);

1890 г. – и. д. доцента КазДА В. А. Нарбеков. «Толкование Вальсамона на Номоканон Фотия» (Казань, 1889);

1890 г. – преподаватель Балашевского ДУ И. В. Катетов. «Граф Михаил Михайлович Сперанский, как религиозный мыслитель» (Казань, 1889);

1890 г. – преподаватель Оренбургской ДС Н. И. Полетаев. «Труды митрополита Киевского Евгения Болховитинова по истории Русской Церкви» (Казань, 1889);

1890 г. – преподаватель Курской ДС Н. В. Штернов. «Тертуллиан, пресвитер Карфагенский. Очерк научно-литературной деятельности его» (Курск, 1889);

1890 г. – преподаватель Тобольского ЕЖУ А. А. Городков. «Догматическое богословие по сочинениям Филарета, митрополита Московского» (Казань, 1889);

1890 г. – законоучитель Вольской учительской семинарии священник Михаил Люперсольский. «Современное механическое мировоззрение и вопрос о целесообразности и о первой причине ее» (Казань, 1890);

1891 г. – и. д. доцента КазДА С. А. Предтеченский. «Развитие влияния папского престола на дела западных церквей до конца IX века» (Казань, 1891);

1891 г. – преподаватель Владимирской ДС Ф. В. Благовидов. «Деятельность русского духовенства в отношении к народному образованию в царствование Александра II» (Казань, 1891);

1892 г. – и. д. доцента КазДА И. П. Реверсов. «Очерк западной апологетической литературы II и III вв.» (Казань, 1892);

1892 г. – преподаватель Саратовского ДУ В. П. Соколов. «Обрезание у евреев» (Казань, 1892);

1893 г. – преподаватель Казанской ДС И. А. Невзоров. «Мораль стоицизма и христианское нравоучение» (Казань, 1892);

1893 г. – помощник инспектора КазДА Ф. А. Стуков. «Лютеранский догмат об оправдании верою» (Казань, 1891);

1893 г. – Николо-Набережной церкви г. Киева священник Николай Стеллецкий. «Брак у древних евреев» (Киев, 1892);

1893 г. – инспектор Екатеринославской ДС И. С. Обтемперанский. «Очерк развития внутренней жизни единоверия» (Казань, 1892);

1893 г. – помощник инспектора Самарской ДС Д. А. Добросмыслов. «Мнения отцов и учителей Церкви о ветхозаветном обрядовом законе Моисея» (Казань, 1891);

1894 г. – инспектор Закавказской учительской семинарии Ф. А. Смирнов. «Зависимость мнимобожественных откровений Корана от обстоятельств жизни Мухаммеда» (Казань, 1893);

1894 г. – профессорский стипендиат КазДА И. И. Соколов. «Состояние монашества в Византийской Церкви с половины IX до начала XIII в. (842– 1204): Опыт церковно-исторического исследования» (Казань, 1894);

1894 г. – учитель церковно-приходской школы П. П. Мироносицкий. «Афинагор, христианский апологет II века» (Казань, 1894);

1894 г. – инспектор Санкт-Петербургской ДС иеромонах Кирилл (Лопатин). «Учение св. Афанасия Александрийского о Святой Троице» (Казань, 1894);

1894 г. – и. д. доцента КазДА В. А. Керенский. «Старокатолицизм, его история и внутреннее развитие преимущественно в вероисповедном отношении» (Казань, 1894);

1894 г. – и. д. доцента КазДА А. Н. Потехин. «Очерки из истории борьбы англиканства с пуританством при Тюдорах, 1550–1603» (Казань, 1894);

1896 г. – преподаватель Вологодской ДС П. А. Прокошев. «Канонические труды Иоанна, епископа Смоленского» (Казань, 1895);

1896 г. – и. д. доцента КазДА Л. И. Писарев. «Учение блаж. Августина, епископа Иппонского, о человеке в его отношении к Богу» (Казань, 1894);

1896 г. – преподаватель Тобольской ДС В. И. Протопопов. «Переход евреев чрез Черное море» (Казань, 1895);

1896 г. – преподаватель Астраханской ДС В. Е. Беликов. «Деятельность Московского митрополита Филарета по отношению к расколу» (Казань, 1895);

1896 г. – преподаватель Кишиневской ДС иеромонах Владимир (Благоразумов). «Св. Афанасий Александрийский, его жизнь, учено-литературная и полемико-догматическая деятельность» (Кишинев, 1895);

1896 г. – преподаватель Кутаисской ДС Н. П. Архангельский. «Задача, содержание и план системы православно-христианского нравоучения» (Симбирск, 1894);

1897 г. – и. д. доцента КазДА В. А. Никольский. «Вера в промысл Божий и ее основания» (Казань, 1896);

1897 г. – Н. С. Васильков. «Так называемая «Религия человечества» (La Religion de L`Humanitè) и ее нерелигиозность: Полемико-апологетическое исследование» (Казань, 1897);

1897 г. – смотритель Новоторжского ДУ священник Иаков Галахов. «Послание апостола Павла к Галатам» (Казань, 1897);

1897 г. – помощник инспектора КазДА В. В. Колокольцев. «Устройство управления Румынской Православной Церкви со времени ее автокефальности» (Казань, 1897);

1897 г. – законоучитель Родионовского института благородных девиц священник Михаил Источников. «Мнимая зависимость библейского вероучения от религии Зороастра» (Казань, 1897);

1898 г. – помощник инспектора КазДА А. И. Вознесенский. «Возможность Богопознания: Опыт психологического и гносеологического оправдания христианского учения о Боге, как о личной творческой Первопричине мира» (Казань, 1897);

1898 г. – и. д. доцента КазДА И. М. Покровский. «Русские епархии в XVI–XIX вв., их открытие, состав и пределы. Т. I: XVI и XVII вв.» (Казань, 1897);

1898 г. – и. д. доцента КазДА Н. П. Родников. «Учение блаженного Августина о взаимных отношениях между государством и Церковью, сравнительно с учением о том же отцов, учителей и писателей Церкви первых четырех веков и средневековых теократических богословов Западной Церкви» (Казань, 1897);

1898 г. – преподаватель Тобольского ЕЖУ Е. Н. Темниковский. «Государственное положение религии во Франции с конца XVIII столетия в связи с общим учением об отношении нового государства к религии» (Казань, 1898);

1898 г. – преподаватель Александровской миссионерской семинарии А. П. Миролюбов. «Быт еврейских царей» (Казань, 1898);

1898 г. – и. д. доцента КазДА И. И. Ястребов. «Миссионер высокопреосвященнейший Владимир, архиепископ Казанский и Свияжский» (Казань, 1898);

1898 г. – помощник инспектора Вологодской ДС А. М. Кремлевский. «История пелагианства и пелагианская доктрина» (Казань, 1898);

1899 г. – преподаватель Таврической ДС Н. П. Руновский. «Церковно-гражданские законоположения относительно православного духовенства в царствование императора Александра II» (Казань, 1898);

1899 г. – преподаватель Воронежской ДС П. П. Оболенский. «Критический разбор вероисповедания русских сектантов-рационалистов: духоборцев, молокан и штундистов» (Воронеж, 1898);

1899 г. – наблюдатель миссионерских курсов при КазДА архимандрит Палладий (Добронравов). «Святой Пахомий Великий и первое иноческое общежитие» (Казань, 1898);

1899 г. – законоучитель инородческой семинарии в Казани священник Александр Михайлов. «Сказание Корана о новозаветных лицах и событиях и критико-полемический разбор сих сказаний» (Казань, 1898);

1899 г. – практикант арабского языка при КазДА П. К. Жузе. «Мутазилиты: Догматико-историческое исследование в области ислама» (Казань, 1899);

1899 г. – ректор Литовской ДС архимандрит Иннокентий (Беляев). «Пострижение в монашество: Опыт историко-литургического исследования обрядов и чинопоследований пострижения в монашество в Греческой и Русской Церквах до XVII века включительно» (Вильна, 1899);

1899 г. – противораскольнический миссионер Санкт-Петербургской епархии М. П. Чельцов. «Церковь королевства Сербского со времени приобретения ею автокефальности, 1879–1896 гг.» (СПб., 1899);

1899 г. – и. д. доцента КазДА П. П. Пономарев. «Догматические основы христианского аскетизма по творениям восточных писателей-аскетов IV века» (Казань, 1899); 1901 г. – и. д. доцента КазДА священник Иоанн Попов. «Ламаизм в Тибете, его история, учение и учреждения» (Казань, 1898);

1900 г. – член Санкт-Петербургского духовно-цензурного комитета архимандрит Иннокентий (Пустынский). «Пастырское богословие в России за XIX век» (Сергиев Посад, 1899);

1900 г. – преподаватель Астраханской ДС А. А. Соколов. «Культ как необходимая принадлежность религии» (Казань, 1900);

1900 г. – преподаватель Симбирской ДС Н. В. Петров. «“О началах”, сочинение Оригена, учителя Александрийского (III в.), в русском переводе (с примечаниями и введением)» (Казань, 1899);

1900 г. – преподаватель Воронежской ДС П. А. Никольский. «История Воронежской духовной семинарии: В 2 ч.» (Воронеж, 1900);

1901 г. – и. д. доцента КазДА священник Александр Дружинин. «Жизнь и труды св. Дионисия Великого, епископа Александрийского» (Казань, 1900); 1901 г. – инспектор классов Екатеринбургского ЕЖУ священник Петр Сысуев. «Быт патриархов еврейского народа Авраама, Исаака и Иакова» (Екатеринбург, 1900);

1901 г. – преподаватель Таврической ДС иеромонах Дионисий (Валединский). «Идеалы православно-русского инородческого миссионерства» (Казань, 1901);

1902 г. – преподаватель Полоцкого женского училища военного ведомства Ф. П. Успенский. «Церковно-политическая деятельность папы Григория I Двоеслова» (Казань, 1901); 1902 г. – законоучитель Омской мужской гимназии священник Николай Александров. «История еврейских патриархов (Авраама, Исаака, Иакова) по творениям святых отцов и древних церковных писателей» (Казань, 1901); 1902 г. – преподаватель Воронежской ДС иеромонах Михаил (Семенов). «Законодательство римско-византийских императоров о внешних правах и преимуществах Церкви от 313 до 565 г.» (Казань, 1901);

1902 г. – преподаватель Саратовской ДС И. Ф. Григорьев. «Пророчества Исайи о Мессии и Его Царстве» (Казань, 1901);

1903 г. – инспектор Казанской ДС иеромонах Феодор (Поздеевский). «Аскетические воззрения преподобного. Иоанна Кассиана» (Казань, 1902);

1903 г. – преподаватель Подольской ДС Н. В. Мальцев. «Психология нравственного влияния одной личности на другую» (Казань, 1902);

1903 г. – священник Николай Климов. «Постановления по делам Православной Церкви и духовенства в царствование Императрицы Екатерины II» (Казань, 1902);

1903 г. – преподаватель Орловской ДС Ф. П. Арфаксадов. «Иерусалимский Синедрион: Историко-археологическое исследование» (Казань, 1903);

1904 г. – Императорской яхты «Штандарт» священник Димитрий Поликарпов. «Предызображение Иисуса Христа в ветхозаветных пророчествах и прообразах по святоотеческому пониманию их» (СПб., 1903);

1904 г. – и. д. доцента КазДА священник Николай Писарев. «Домашний быт русских патриархов» (Казань, 1904);

1905 г. – священник Ардалион Попов. «Суд и наказания за преступления против веры и нравственности по русскому праву» (Казань, 1904);

1905 г. – и. д. доцента КазДА К. Г. Григорьев. «Христианство в его отношении к государству по воззрению графа Л. Н. Толстого» (Казань, 1904);

1905 г. – преподаватель Новоторжского ДУ А. В. Попов. «Суд и наказания за преступления против веры и нравственности по русскому праву» (Казань, 1904);

1905 г. – инспектор Свияжского и Цивильского народных училищ Казанской губернии И. М. Крестников. «Христианский апологет II-го века, афинский философ Аристид: Опыт историко-критического исследования» (Казань, 1904);

1905 г. – помощник смотрителя Оренбургского ДУ Н. М. Чернавский. «Оренбургская епархия в прошлом ее и настоящем: В 2 вып.» (Оренбург, 1900; 1903);

1905 г. – законоучитель Казанского учительского института священник Василий Сокольский. «Евангельский идеал христианского пастыря» (Казань, 1905);

1905 г. – противомусульманский миссионер Казанской епархии Я. Д. Коблов.

«Антропология Корана в сравнении с христианским учением о человеке» (Казань, 1905);

1906 г. – ректор Казанской ДС архимандрит Михаил (Богданов). «Преображение Господа Иисуса Христа, его предсказание о Своей смерти и Воскресении и наставления ученикам в Капернауме: Опыт экзегетического исследования 17 и 18 гл. Евангелия от Матфея» (Казань, 1906);

1906 г. – настоятель церкви Императорского посольства в Риме архимандрит Владимир (Путята). «Государственное положение Церкви и религии в Италии» (Казань, 1906);

1906 г. – и. д. доцента КазДА А. Ф. Преображенский. «Григорий V, патриарх Константинопольский: Обзор его жизни и деятельности» (Казань, 1906);

1907 г. – ключарь казанского Благовещенского кафедрального собора священник Василий Богоявленский. «Вторая книга Маккавейская: Опыт исагогического исследования» (Казань, 1906);

1907 г. – преподаватель Кишиневской ДС И. В. Борков. «О знамениях Второго пришествия Господа нашего Иисуса Христа по Евангелию и Посланиям святых Апостолов: В 2 ч.» (Казань, 1906);

1907 г. – преподаватель Костромской ДС И. В. Баженов. «Характеристика четвертого Евангелия со стороны содержания и языка, в связи с вопросом о происхождении Евангелия» (Казань, 1907);

1907 г. – преподаватель Донской ДС И. А. Глебов. «Воскресение Господа и явления Его ученикам по Воскресении» (Новочеркасск, 1905);

1907 г. – и. д. доцента КазДА Е. Я. Полянский. «Творения блаженного Иеронима, как источник для библейской археологии» (Казань, 1908);

1907 г. – преподаватель Хреновской церковно-учительской школы К. П. Дьяконов. «Духовные школы в царствование императора Николая I» (Сергиев Посад, 1907);

1908 г. – Астраханского кафедрального собора протоиерей Иоанн Саввинский.

«Астраханская епархия (1602–1902): В 2 вып.» (Астрахань, 1907);

1908 г. – преподаватель Симбирской ДС А. Г. Вишняков. «Император Юлиан Отступник и литературная полемика с ним св. Кирилла, архиепископа Александрийского, в связи с предшествующей историей литературной борьбы между христианами и язычниками» (Симбирск, 1908);

1909 г. – и. д. доцента КазДА иеромонах Гурий (Степанов). «Буддизм и христианство в их учении о спасении» (Казань, 1908); 1909 г. – преподаватель Керченской женской гимназии В. Г. Павловский. «Вогулы» (Казань, 1909);

1909 г. – преподаватель Казанской ДС П. Д. Лапин. «Собор, как высший орган церковной власти (историко-канонический очерк)» (Казань, 1909);

1910 г. – преподаватель Кишиневской ДС Н. Д. Терентьев. «Лютеранская вероисповедная система по символическим книгам лютеранства» (Кишинев, 1909).

Магистерские диссертации, защищенные в период действия Устава 1910–1911 гг.

1910 г. – присяжный поверенный Н. Д. Кузнецов. «К вопросу о свободе совести. Закон о старообрядческих общинах в связи с отношением Церкви и государства. Разбор законопроектов Министерства внутренних дел и Государственной думы. Разъяснение принципа господствующей Церкви и отношение его к принципу свободы совести» (Сергиев Посад, 1910);

1912 г. – преподаватель Холмской ДС А. Мотрохин. «Творение св. Амвросия Медиоланского «De offi ciis ministrorum» в его отношении к сочинению Цицерона «De offi ciis» (Казань, 1912);

1913 г. – преподаватель Казанских миссионерских курсов при КазДА Н. В. Никольский. «Христианство среди чуваш Среднего Поволжья в XVI–XVIII вв.: Исторический очерк: В 3 вып.» (Казань, 1912);

1914 г. – преподаватель Уфимской ДС С. В. Песчанский. «Свидетельство Иисуса Христа о Своем Божестве по первым трем Евангелиям» (Казань, 1913);

1914 г. – директор Московского Археологического института А. И. Успенский. «Царские иконописцы и живописцы в XVII веке» (М., 1913);

1914 г. – и. д. доцента КазДА М. Н. Ершов. «Проблема богопознания в философии Малобранша» (Казань, 1914);

1914 г. – преподаватель Саратовского Учительского института Г. А. Скворцов.

«Патриарх Адриан, его жизнь и труды в связи с состоянием Русской Церкви в последнее десятилетие XVII века» (Казань, 1914);

1915 г. – и. д. доцента КазДА М. Г. Иванов. «О почитании святых в исламе с точки зрения православного богословия: Богословско-полемическое исследование» (Казань, 1914);

1915 г. – и. д. доцента КазДА М. Н. Васильевский. «Государственная система отношений к старообрядческому расколу в царствование Императора Николая I» (Казань, 1915);

1916 г. – Николоявленской церкви на Арбате г. Москвы священник Василий Соколов. «Леонтий Византийский. Его жизнь и литературные труды» (Сергиев Посад, 1916);

1917 г. – законоучитель Екатеринбургской мужской гимназии священник Алексий Игнатьев. «Богослужебное пение Православной Русской Церкви с конца XVI века до начала XVIII века по крюковым и нотно-линейным певчим рукописям Соловецкой библиотеки» (Казань, 1916);

1917 г. – священник Василий Кожин. «Русская ультрамонтанская литература в защиту папской системы в сопоставлении с учением христианского откровения и голосом Вселенской Церкви» (рук.);

1918 г. – и. д. доцента КазДА П. И. Верещацкий. «Учение блаженного Августина, епископа Иппонского, о Святой Троице» (Казань, 1917);

1919 г. – и. д. доцента КазДА А. П. Касторский. «Состояние православного восточного монашества со времени завоевания Константинополя турками» (Казань, 1919); 1919 г. – и. д. доцента КазДА иеромонах Варсонофий (Лузин). «Нравственное учение Православной Церкви и отношение к нему латино-протестантской доктрины» (рук.).

Список источников и литературы

Источники

Архивные документы

Российский Государственный исторический архив (РГИА)

Ф. 757. Русский Археологический институт в Константинополе Министерства народного просвещения. Оп. 1. Д. 22.

Ф. 796. Канцелярия Синода. Оп. 25. Д. 1436; Оп. 141. Д. 1042; Оп. 150. Д. 559; Оп. 151. Д. 912; Оп. 156. Д. 710; Оп. 160. Д. 282; Оп. 162 (отд. 1, ст. 3). Д. 734; Оп. 165. Д. 1663; Оп. 176. Д. 600; Оп. 177. Д. 397; Оп. 180 (отд. 1, ст. 2). Д. 766 (в 3 т.); Оп. 181. Д. 379; Оп. 205. Д. 237, 245, 365, 367, 450, 451, 452, 503, 505, 608, 617, 627, 629, 655, 656, 657; Оп. 209. Д. 1501, 1607, 1728, 2023.

Ф. 797. Канцелярия обер-прокурора. Оп. 1. Д. 3455; Оп. 30 (отд. 1, ст. 2). Д. 213; Оп. 32 (отд. 1, ст. 2). Д. 13; Оп. 36 (отд. 1, ст. 1). Д. 395 а – е; Оп. 37 (отд. 1, ст. 2). Д. 1, 49; Оп. 38 (отд. 1, ст. 2). Д. 7; Оп. 39 (отд. 1, ст. 2). Д. 92; Оп. 50 (отд. 1, ст. 2). Д. 90; Оп. 69. Д. 41; Оп. 70 (отд. 2, ст. 3). Д. 78б; Оп. 86. Д. 91.

Ф. 802. Учебный комитет. Оп. 1. Д. 265, 1170, 1171, 1207; 1276; Оп. 2. Д. 95, 228, 1553; Оп. 3. Д. 4271; Оп. 4. Д. 5200; Оп. 5. Д. 6755, 13584, 13820; Оп. 6. Д. 1554; Оп. 8. Д. 23387, 27290, 27444, 27549, 27688, 28359, 29873; Оп. 9. 1867 г. Д. 11, 20, 21, 22, 23, 24; 1868 г. Д. 23; 1869 г. Д. 13, 53; 1870 г. Д. 10, 11, 54, 56, 58, 59, 60, 61, 62, 63; 1871 г. Д. 45, 53; 1872 г. Д. 3, 31, 36, 37; 1873 г. Д. 5, 12, 13; 1874 г. Д. 13, 18, 23; 1875 г. Д. 37, 41, 43; 1876 г. Д. 52, 53, 79; 1877 г. Д. 77; 1878 г. Д. 31, 34, 38; 1879 г. Д. 3, 6, 35; 1880 г. Д. 25, 58; 1884 г. Д. 26, 38, 41; 1886 г. Д. 31; 1887 г. Д. 13, 25; 1888 г. Д. 9; 1890 г. Д. 33; 1895 г. Д. 8, 16, 30; Оп. 10. 1902 г. Д. 77; 1905 г. Д. 30; Оп. 11. Д. 78; Оп. 16. Д. 1, 45, 190, 206, 234; Оп. 17. Д. 1.

Ф. 831. Канцелярия Патриарха Тихона. Оп. 1. Д. 20.

Ф. 832. Митрополит Филарет (Дроздов). Оп. 1. Д. 91.

Ф. 1604. Константин Петрович Победоносцев. Оп. 1. Д. 159, 561.

Ф. 1661. Константин Сергеевич Сербинович. Оп. 1. Д. 675, 702, 705, 708.

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ)

Ф. 109. Секретный архив (III Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии). Оп. 3. Д. 1393. Ф. 550. Митрополит Арсений (Стадницкий). Оп. 1. Д. 181, 400, 510, 511, 512. Ф. 1099. Тертий Иванович Филиппов. Оп. 1. Д. 676, 692, 700, 704, 925, 926. Ф. 3431. Поместный Церковный Собор. Оп. 1. Д. 380–382.

Центральный исторический архив г. Москвы (ЦИАМ)

Ф. 229. Московская духовная академия. Оп. 2. Д. 584, 675, 683; Оп. 3. 210, 211, 255, 287, 288; Оп. 4. Д. 1015, 3377, 3629, 5056, 5063.

Центральный Государственный исторический архив г. Санкт-Петербурга (ЦГИА СПб)

Ф. 14. Петроградский университет. Оп. 2. Д. 1384.

Ф. 277. Санкт-Петербургская духовная академия. Оп. 1. Д. 2434, 2775, 2777, 2792, 2803, 2808, 2809, 2811, 2812, 2813, 2824, 2848, 2867, 2868, 2877, 2881, 2882, 2889, 2898, 2909, 2910, 2935, 2936, 2959, 2971, 3005, 3007, 3011, 3012, 3031, 3032, 3034, 3045, 3055, 3065, 3068, 3069, 3086, 3102, 3103, 3136, 3154, 3172, 3460, 3515, 3647, 4041; Оп. 2. Д. 96; Оп. 3. Д. 88, 92; Оп. 4. Д. 11.

Ф. 2162. Глубоковский Николай Никанорович. Оп. 1. Д. 17, 18 / I, 18 / II, 20.

Центральный Государственный исторический архив Украины в г. Киеве (ЦГИАУ в г. Киеве)

Ф. 711. Киевская духовная академия. Оп. 3. Д. 23, 28, 1020, 1317, 1524, 1999, 2578, 2631, 2837, 3858.

Национальный архив Республики Татарстан

Ф. 10. Казанская духовная академия. Оп. 1. Т. 6. Д. 6567, 7148, 7891, 8001, 8912, 10336, 19364, 10711, 10859, 10917, 11044, 11095, 11391, 11510; Оп. 2. Д. 54.

Отдел рукописей Российской Государственной библиотеки (ОР РГБ)

Ф. 26. Александр Дмитриевич Беляев. К. 1. Д. 8, 12, 24, 26; К. 2. Д. 3, 4; К. 16.

Д. 79; К. 17. Д. 10, 20, 34, 37. Ф. 78. Протоиерей Александр Васильевич Горский. К. 12. Д. 32; К. 18. Д. 20;

К. 20. Д. 4, 6, 8, 10; К. 26. Д. 8; К. 27. Д. 15; К. 31. Д. 9; К. 33. Д. 14.

Ф. 172. Московская духовная академия, архив. К. 109. Д. 9; К. 185. Д. 3; К. 190.

Д. 12, 13; К. 217. Д. 3. Ф. 280. Сергей Иванович Смирнов. К. 1. Д. 18; К. 18. Д. 23.

Ф. 316. Митрополит Филарет (Дроздов). П. 66. Д. 17, 32, 33, 38, 39, 40; П. 68.

Д. 23, 31, 32, 33, 83.

Ф. 541. Евгений Евстигнеевич Голубинский. К. 7. Д. 63, 69; К. 8. Д. 70; К. 9.

Д. 13, 39; К. 11. Д. 19. Ф. 767. Протоиерей Сергей Константинович Смирнов. К. 2. Д. 29, 31.

Ф. 769. Алексей Петрович Лебедев. К. 1. Д. 11, 12, 13.

Ф. 770. Иеромонах Пантелеимон (Успенский). К. 2. Д. 14; К. 3. Д, 1–3, 5, 6.

Отдел рукописей Российской Национальной библиотеки (ОР РНБ)

Ф. 88. Василий Васильевич Болотов. Оп. 1. Д. 7, 9, 18, 19, 26, 36, 79, 84, 86, 87, 88, 89, 95, 112, 118, 128, 177, 181, 185, 186, 192, 194, 195, 224, 240, 267, 268.

Ф. 91. Епископ Борис (Плотников). Оп. 1. Д. 140, 163, 198, 223, 432, 460, 585, 543, 577.

Ф. 102. Александр Иванович Бриллиантов. Оп. 1. Д. 2, 8, 9, 98, 99, 113, 121, 122,

Ф. 194. Николай Никанорович Глубоковский. Оп. 1. Д. 339, 568, 569, 1109.

Ф. 253. Алексей Афанасьевич Дмитриевский. Оп. 1. Д. 387, 412, 491, 779.

Ф. 558. Иван Саввич Пальмов. Оп. 1. Д. 104, 113, 166, 202, 279, 219–241.

Ф. 574. Санкт-Петербургская духовная академия (архив). Оп. 1. Д. 46, 54, 116, 227, 231, 239, 257, 260, 304, 308, 380, 382, 391, 393, 394, 448, 449, 450, 475, 476, 483, 486, 487, 735, 738, 740, 957, 966, 967, 968, 970, 1010, 1011, 1013, 1015, 1019, 1046, 1092, 1093, 1094, 1095; Оп. 2. Д. 1.

Ф. 593. Николай Васильевич Покровский. Оп. 1. Д. 41.

Ф. 608. Иван Васильевич Помяловский. Оп. 1. Д. 508, 513, 596, 674, 748, 879, 892, 9 8 7, 1117, 113 7, 13 40.

Ф. 847. Николай Владимирович Шаховской (архив Гилярова-Платонова Никиты Петровича). Оп. 1. Д. 309, 532.

Ф. 1179. Александр Иванович Александров (епископ Анастасий). Оп. 1. Д. 134.

Институт рукописей Национальной библиотеки Украины им. В. И. Вернадского (ИР НБУ)

Ф. 162. Протоиерей Иоанн Николаевич Корольков. Оп. 1. Д. 416.

Опубликованные источники

Законодательные акты

Доклад Комитета об усовершенствовании духовных училищ и начертании правил для образования сих училищ и составлении капитала на содержание духовенства, Высочайше утвержденный 26 июня 1808 г. СПб., 1809.

Духовный регламент, тщанием и повелением Всепресветлейшего, Державнейшего Государя Петра Первого, императора и самодержца Всероссийского, по соизволению и приговору Всероссийского духовного чина и Правительствующего Сената в царствующем Санкт-Петербурге, в лето от Рождества Христова 1721 сочиненный. СПб., 1722.

Об устройстве училищ. СПб., 1803.

Общий Устав Императорских российских университетов, Высочайше утвержденный 18 июня 1863 г. СПб., 1863.

Общий Устав Императорских российских университетов, Высочайше утвержденный 23 августа 1884 г. СПб., 1884.

Общий Устав Императорских российских университетов, Высочайше утвержденный 26 июля 1835 г. СПб., 1835.

Полное собрание законов Российской Империи. Собрание первое. (1 ПСЗ) СПб., 1826–1830. Т. IV, V, VI,VII, VIII, X, XXII, XXIII, XXIV, XXVII, XXVIII, XXX, XXXII.

Полное собрание законов Российской Империи. Собрание второе (2 ПСЗ) СПб., 1830–1884. Т. XIV, XXXI, XLII, XLIV.

Полное собрание законов Российской Империи. Собрание третье (3 ПСЗ) СПб., 1884–1916. Т. IV.

Положение о правах и преимуществах лиц, служивших при духовно-учебных заведениях, и лиц, получивших учено-богословские степени и звания, Высочайше утвержденное 24 октября 1876 г. // ТКДА. 1877. С. 1–43.

Положение о производстве в ученые степени. СПб., 1819.

Положение о производстве в ученые степени от 6 апреля 1844 г. // Сборник постановлений по Министерству народного просвещения. Отд. 2: 1840–1855. 2‑е изд. СПб., 1876. Т. 2. Стб. 476–485; Штаты и прил. С. 31–34.

Проект «Положения об испытаниях на ученые степени» от 26 и 28 апреля 1837 г. // Сборник постановлений по Министерству народного просвещения. Отд. 1: 1825–1839. 2‑е изд. СПб., 1875. Т. 2. Стб. 1251–1256; Штаты и прил. С. 52–53.

Положение об испытаниях на ученые степени и звание действительного студента в духовных академиях. Казань, 1874.

Положение об испытаниях на звание действительного студента и на ученые степени от 4 января 1864 г. // Сборник постановлений по Министерству народного просвещения. 1850–1864. СПб., 1867. Т. 3. Стб. 636–643; Штаты и прил. С. 107–110.

Табель о рангах. СПб., 1722.

Сборник постановлений по Министерству народного просвещения. СПб., 1864–1866.

Устав и штаты православных духовных академий, Высочайше утвержденные 2 апреля 1910 г. СПб., 1910.

Устав и штаты православных духовных академий, Высочайше утвержденные 20 апреля 1884 г. СПб., 1884.

Устав и штаты православных духовных академий, Высочайше утвержденные 30 мая 1869 г. СПб., 1869.

Устав православных духовных академий. СПб., 1912.

Устав православных духовных училищ, Высочайше утвержденный 30 августа 1814 г. СПб., 1814.

Делопроизводственная документация

Алфавитный указатель действующих и руководственных канонических постановлений и указов, определений и распоряжений Святейшего Правительствующего Синода (с 1721 по 1901 гг. включительно) и гражданских законов, относящихся к Духовному ведомству православного исповедания / Сост. С. В. Калашников. СПб., 1902.

Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода по ведомству православного исповедания за [1886–1909 гг.] СПб., 1887–1910.

Годичный акт в Казанской духовной академии 1870–1915 гг. Казань, 1870–1916.

Годичный акт в Киевской духовной академии 1870–1915 гг. Киев, 1870–1916.

Годичный акт в Московской духовной академии 1 октября 1870–1916 гг. Сергиев Посад, 1873–1916.

Годичный акт в Санкт-Петербургской духовной академии в 1869–1915 гг. СПб., 1869–1916.

Два мнения митрополита Макария (Булгакова) по поводу нового Устава духовных академий 1869 г. / Публ. прот. Ф. И. Титова // ТКДА. 1906. Т. I. № 1.

Две справки по вопросу о преобразовании духовных академий в России в XIX веке (1869–1884) / Публ. прот. Ф. И. Титова // ХЧ. 1907. Т. I. №. 1, 2, 4.

Духовно-учебные заведения ведомства Святейшего Правительствующего Всероссийского Синода. СПб., 1899.

Журнал Ученого комитета Главного управления училищ по проекту общего Устава Императорских российских университетов. СПб., 1862.

Журналы (протоколы) заседаний Совета Казанской духовной академии за 1870–1917 гг. Казань, 1871–1916.

Журналы заседаний Совета Московской духовной академии за 1870–1916 гг. Сергиев Посад, 1871–1917.

Журналы заседаний Совета Санкт-Петербургской духовной академии за 1869/70–1914/15 уч. г. СПб., 1870–1916.

Журналы и протоколы заседаний Высочайше учрежденного Предсоборного Присутствия: В 4 т. СПб., 1906–1907.

Журналы образованной при Святейшем Синоде особой Комиссии для выработки проектов Уставов и штатов духовных средне-учебных заведений и соответствующих изменений в Академическом Уставе. СПб., 1911.

Журналы учрежденной при Святейшем Синоде Комиссии для выработки проекта нового Устава духовных академий. СПб., 1909.

Извлечение из Всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода по ведомству православного исповедания за 1866–1884 гг. СПб., 1868–1886.

Извлечение из протоколов (журналов) Совета Киевской духовной академии за 1884/85–1915/16 уч. г. Киев, 1885–1916.

Материалы для истории учебных реформ в России в XVIII–XIX вв. / Сост. С. Рождественский. Т. 1. СПб., 1910.

Материалы к истории духовно-учебных реформ 1808–1814 гг. / Изд. Н. Полетаев // Странник. 1889. № 8, 9.

Мнения академических Конференций относительно преобразования духовных академий, с приложением проектов предполагаемого Устава и штатов своих академий // ХЧ. 1867. Т. II. № 8. С. 273–345; № 9. С. 460–470; № 10. С. 610–648; № 11. С. 817–848.

Мнения, отзывы и письма Филарета, митрополита Московского и Коломенского, по разным вопросам за 1821–1887 гг. / Собраны и снабжены пояснительными замечаниями Л. Бродским. М., 1905.

Муретов М. Д. Проект Устава Православной духовной академии. Троице-Сергиева Лавра, 1906.

Обзор деятельности Ведомства православного исповедания за время царствования Александра III. СПб., 1901.

Объяснительная записка к проекту изменений в Уставе православных духовных академий. СПб., 1883.

Отзывы епархиальных архиереев по вопросу о церковной реформе: В 4 т. СПб., 1906. Переизд.: В 2 ч. М., 2004.

Отчеты о состоянии Казанской духовной академии за 1870/71–1916/17 уч. г. Казань, 1871–1917.

Отчеты о состоянии Киевской духовной академии за 1869/70–1914/15 уч. г. Киев, 1870–1915.

Отчеты о состоянии Московской духовной академии за 1870–1915 г. Сергиев Посад, 1871–1916.

Отчеты о состоянии Санкт-Петербургской духовной академии за 1869–1 9 1 6 уч. г. СПб., 1870–1917.

Правила для рассмотрения сочинений, представленных на соискание ученых богословских степеней. СПб., 1889.

Проект Устава духовных академий, составленный особым Комитетом 1868 г. // СП. 1868. № 145–153.

Проект наиболее необходимых временных изменений и дополнений Устава 1905–1906 г. (составленный профессорско-преподавательской корпорацией Киевской духовной академии) // ТКДА. 1906. Кн. 1. Приложение.

Проект Устава православной духовной академии, составленный Комиссией профессоров Санкт-Петербургской духовной академии, рассмотренный и измененный Советом академии, и объяснительные запис ки к нему. СПб., 1907.

Проект Устава православных духовных академий, выработанный Советом Московской духовной академии. Сергиев Посад, 1906.

Проект Устава православных духовных академий. СПб., 1883.

Проекты преобразования центрального управления духовными училищами, оставшиеся от 1862 года (Историческая справка) // Прибавления к ЦВед. 1908. № 2. С. 68–81.

Протоколы заседаний совета Киевской духовной академии за 1869/70–1883/84 уч. г. Киев, 1870–1884.

Разъяснения к проекту Устава православных духовных академий. СПб., 1884.

Сборник действующих и руководственных церковных и церковно-гражданских постановлений по ведомству православного исповедания / Сост. Т. В. Барсов. СПб., 1885. Т. 1.

Сборник постановлений по Министерству народного просвещения. Т. II, VII. СПб., 1883.

Сборник протоколов Общества любителей духовного просвещения. Санкт-Петербургский отдел. 1872–1877. СПб., 1873–1878.

Свод мнений академических конференций относительно преобразования духовных академий // СП. 1867. № 143–146.

Свод мнений о недостатках действующего Устава духовных академий и соображений о способах устранения этих недостатков. СПб., 1881.

Свод мнений относительно Устава духовных семинарий, проектированного Комитетом 1860–1862 гг., представленных преосвященными архиереями и временными комитетами, учрежденными при духовно-учебных заведениях и выраженных в печати. СПб., 1866.

Свод проектов Устава Православной духовной академии, составленных комиссиями профессоров Санкт-Петербургской, Киевской, Московской и Казанской духовных академий. СПб., 1906.

Собрание мнений и отзывов Филарета, митрополита Московского и Коломенского, по учебным и церковно-государственным вопросам, изданное под редакцией преосвященного Саввы, архиепископа Тверского и Кашинского: В 5 т. СПб., 1885–1888.

Статистика Российской империи. Т. VIII: Специальные учебные заведения, мужские и женские, в 50‑ти губерниях Европейской России и 10‑ти губерниях Привислянских по переписи 20 марта 1880 года. CПб., 1890.

Филарет (Дроздов), архим. Обозрение богословских наук в отношении к преподаванию их в высших духовных училищах. СПб., 1814.

Филарет (Дроздов), свт. Письма Филарета, митрополита Московского, к высочайшим особам и разным другим лицам. Тверь, 1888. Т. 2.

Циркулярные указы Святейшего Правительствующего Синода 1867–1900 / Собр. и изд. А. Завьялова. 2‑е изд., доп. СПб., 1901.

Публицистика

A. Х. Мнение по поводу ожидаемого преобразования Устава духовных академий // ХЧ. 1867. Ч. I. № 3. С. 432–442.

Алексий (Дородницын), еп. О необходимости изучения в духовных академиях русского сектантства // ПС. 1907. Т. II. С. 437–445.

Антоний (Храповицкий), архиеп. Заметки о нашей духовной школе // Полное собрание сочинений. Т. III. СПб., 1911. С. 420–435.

Антоний (Храповицкий), архим. О специализации духовных академий // ВиР. 1897. Ч. I. С. 24–45.

Антоний (Храповицкий), еп. Отзыв о сочинении профессора В. И. Несмелова «Наука о человеке. Т. 1» // ПЗС КазДА. 1898. Прил. 17.

Антоний (Храповицкий), митр. В защиту наших академий // Антоний (Храповицкий), митр. Новый опыт учения о Богопознании и другие статьи. СПб., 2002. С. 139–178.

Базаров И. И., прот. Взгляд на мнения по поводу ожидаемого преобразования духовных академий // ХЧ. 1867. Ч. I. № 5. С. 838–848.

Барсов Е. В. Докторский диспут Е. Е. Голубинского в Московской духовной академии // ЧОИДР. 1913. Ч. 3. Отд. 5. С. 29–39.

Буткевич Т. И. Как иногда присуждаются ученые степени в наших духовных академиях. Харьков, 1909.

B. П. Магистерский коллоквиум Якова Горожанского // ТКДА. 1894. № 10. С. 286–300.

Вафинский Н. [Глубоковский Н. Н.] К вопросам о нуждах духовного академического образования // Странник. 1897. № 8. С. 519–540 (отд. изд.: СПб., 1897).

Взгляд на Патристику как науку // ХЧ. 1846. № 7.

В-нов А. Д. Заметки по вопросу о преобразовании духовных академий // ТКДА. 1867. Т. II. № 5. С. 292–303.

Высокоостровский А. П. О праве духовных академий присуждать ученые степени по философским наукам // ХЧ. 1906. I. № 5. С. 748–777.

Глубоковский Н. Н. По вопросам духовной школы (средней и высшей) и об Учебном Комитете при Святейшем Синоде. СПб., 1907.

Глубоковский Н. Н. Своеобразная защита Учебного комитета. СПб., 1908.

Голос за усиление специализации в духовных академиях // ХЧ. 1897. Т. I. С. 153–209.

Голубев С. Т. Несколько страниц из новейшей истории Киевской духовной академии. Киев, 1907.

Дело профессора Щеголева в Киевской духовной академии // ЦОВ. 1874. № 125. С. 2–3.

Докторский диспут профессора Санкт-Петербургского университета Михаила Ивановича Горчакова (7 июля 1881 г.) // ТКДА. 1881. № 8. С. 451–472.

Дроздов Н. М. Предположения о преобразовании духовных академий в историческом освещении. Киев, 1906.

Еще о соединении духовных академий с университетами // ПО. 1872. Т. 2. С. 323–338.

Еще по поводу пересмотра академического Устава в Киевской духовной академии // ЦОВ. 1881. № 11. С. 4–5.

Еще по поводу специализации предметов в духовных академиях // ХЧ. 1897. Т. I. С. 481–490.

К истории первого магистерского диспута в МДА // БВ. 1915. № 10–12. С. 396–412.

К истории Православного Собеседника. По поводу 30-летия журнала // ПС. 1885. Т. III. С. 459–507.

Линицкий П. И. Положение и нужды нашего духовного, преимущественно высшего, образования. Харьков, 1897.

Лопухин А. П. Итоги XIX века для нашей богословской науки. СПб., 1901.

Лопухин А. П. К 25-летию «Церковного вестника» // ЦВ. 1899. № 52. С. 2–3.

Лопухин А. П. Семидесятилетие духовно-академического журнала «Христианское чтение» (1821–1895). СПб., 1896.

Магистерский коллоквиум в Санкт-Петербургской духовной академии и доклад доцента Евгения Аквилонова. СПб., 1894.

Мышцын В. Н. Критическая заметка о сочинении проф. Н. М. Дроздова «О происхождении книги Товита. Библиологическое исследование (Киев, 1901)» // БВ. 1902. Т. II. № 5. С. 149–162.

Мышцын В. Н. О неудачном соединении научного критицизма с православной точкой зрения. Ответ проф. Н. М. Дроздову // БВ. 1902. Т. III. № 12. С. 648–680.

Наука ли богословие? СПб., 1908.

Некоторые стороны в положении духовных академий // ЦОВ. 1880. № 144. С. 1–2; № 145. С. 1–2.

Новый Устав духовных академий // ЦОВ. 1884. № 63. С. 1–3; № 64. С. 1–3.

О богословских докторских диссертациях // ЦОВ. 1874. № 16. С. 1–3.

О введении практических занятий для студентов 4‑го курса духовных академий // ЦОВ. 1874. № 125. С. 2–3.

О пересмотре академического Устава в Киевской духовной академии // ЦОВ. 1881. № 1. С. 3–5.

О подготовке студентов академий к учительству в семинариях и училищах. Мнение о специализации духовного образования // ХЧ. 1896. Т. II. С. 600–609.

О распределении научных предметов в духовных академиях // ЦОВ. 1874. № 40. С. 1–3; № 45. С. 1–3; № 46. С. 1–3; № 47. С. 1–3.

О соединении духовных академий с университетами // ПО. 1872. Т. 1. С. 82–109.

О специализации духовных академий. Харьков, 1897.

Отчет о диспуте И. С. Бердникова (7 июня 1881 г.) // ЦВ. 1881. № 30. Неофициальная часть. С. 11–12.

П. С. Мнение по поводу ожидаемого преобразования устава духовных академий // ХЧ. 1867. Ч. I. № 3. С. 442–458.

Певницкий В. О судьбах богословской науки в нашем отечестве (Речь в торжественном заседании по поводу пятидесятилетия Киевской духовной академии) // ТКДА. 1869. № 11–12. С. 139–219.

Певницкий В. Ф. По вопросу о преобразовании духовных академий // ТКДА. 1867. Т. II. № 5. С. 253–291.

Первый магистерский диспут в КазДА // ЦОВ. 1874. № 22. С. 3–4.

По поводу правил о посещении студентами четвертого курса духовных академий уроков преподавателей духовных семинарий // ЦОВ. 1874. № 80. С. 3.

По поводу предполагаемых изменений в Уставе духовных академий // ПО. 1881. Т. I. № 3. С. 514–550.

Покровский Н. В. Желательная постановка церковной археологии в духовных академиях // ХЧ. 1906. Т. I. № 3. С. 333–349.

Пономарев А. И. Несколько замечаний и наблюдений как постскриптум к магистерскому коллоквиуму о. протоиерея И. В. Морева при защите им сочинения «Камень веры» митрополита Стефана Яворского. СПб., 1905.

Светлов П. Я., свящ. О месте богословия в семье университетских наук. Киев, 1897.

Светлов П. Я., прот. О реформе духовного образования в России. СПб., 1906.

Скворцов К. Необходимость учености для пастыря // ТКДА. 1869. № 5. С. 250–267.

Т. С. Богословский факультет Королевского Берлинского университета // ХЧ. 1869. Т. II. № 8. С. 342–354.

Тихомиров Д. И. Об Учебном комитете при Святейшем Синоде и о ревизии духовно-учебных заведений. СПб., 1908.

Тихомиров Д. И. Учебный Комитет при Святейшем Синоде и его критики. СПб., 1909.

Ф. Т. Страничка из тридцатилетней истории Церковно-исторического и Археологического общества при Киевской духовной академии // ТКДА. 1903. № 1. С. 152–158.

Шершеневич Г. Ф. О порядке приобретения ученых степеней. Казань, 1897.

Периодическая печать

Богословский вестник. 1892–1905. Православное обозрение. 1860–1891.

Православный собеседник. 1867–1905.

Прибавления к Творениям святых отцов в русском переводе. 1843–1864, 1871, 1872, 1880–1892. Труды Киевской духовной академии. 1860–1917.

Христианское чтение. 1867–1917.

Церковно-общественной вестник. 1874–1886.

Источники личного происхождения (дневники, мемуары, переписка, памятные статьи, некрологи)

Андреев И. Д. Алексей Петрович Лебедев. Некролог. СПб., 1908.

Арсений (Москвин), митр. Письма митр. Киевского Арсения к архиепископу Платону (Фивейскому) // РА. 1892. Ч. 1. № 2. С. 201–232.

Базаров И. И., прот. Воспоминания // РС. 1901. Т. 105. Март; Т. 107. Июнь.

Беляев А. А., прот. Профессор Московской духовной академии П. С. Казанский и его переписка с архиепископом Костромским Платоном // БВ. 1903–1916.

Богословский М. М. Профессор Василий Осипович Ключевский. Сергиев Посад, 1912.

Болотов В. В. Неизданное письмо И. С. Пальмову / Подгот. и публ. Л. А. Герд // ХЧ. 2000. № 19. С. 39–81.

Бриллиантов А. И. К характеристике ученой деятельности профессора В. В. Болотова. СПб., 1901.

Бриллиантов А. И. Профессор Василий Васильевич Болотов: биографический очерк СПб., 1910.

Бриллиантов А. И. Труды профессора В. В. Болотова по вопросу о Filioque и полемика о его «Тезисах о Filioque» в русской литературе // Болотов В. В. К вопросу о «Filioque». СПб., 1914. С. 1–27.

Бродович И. А. Е. Е. Голубинский (некролог). Харьков, 1912.

Бронзов А. А. Протопресвитер Иоанн Леонтьевич Янышев. СПб., 1911.

Васильев И. В., прот. Переписка прот. Васильева с еп. Жакмэ // Церковная летопись «Духовной беседы» за 1861. № 5, 7, 8; ПО. 1861. № 4, 6, 7, 8.

Владимиров А. П. Нечто из жизни Московской духовной академии конца 40‑х годов XIX века // РА. 1907. № 5. С. 142–144.

Владимирский Александр Поликарпович, бывший ректор Казанской духовной академии († 29 апреля 1906 г.) / А. Царевский // ПС. 1906. № 5.

Воспоминания о преосвященном Иннокентии как ректоре Киевской духовной академии (Реферат, читанный 20 марта 1895 г. в собрании Церковно-археологического общества КДА) / Предисл. Ф. И. Титова. Киев, 1895.

Высоцкий Н. Г. Александр Васильевич Горский в воспоминаниях одного из его учеников / Сообщил Н. Г. Высоцкий // РА. 1913. № 6.

Глаголев С. С. Профессор Алексей Иванович Введенский // Памяти почивших наставников. Сергиев Посад, 1914. С. 383–412.

Глубоковский Н. Н. За тридцать лет (1884–1914 гг.) // Церковно – исторический вестник. 1999. № 2–3. С. 205–218.

Глубоковский Н. Н. Памяти покойного профессора Алексея Петровича Лебедева: Под первым впечатлением тяжелой утраты. СПб., 1908.

Глубоковский Н. Н. Преосвященный Иоанн (Кратиров), бывший епископ Саратовский, ректор Санкт-Петербургской духовной академии (1895–1899) // ХЧ. 1909. № 3. С. 421–440.

Глубоковский Н. Н. Санкт-Петербургская духовная академия во времена студенчества там патриарха Варнавы // Церковно-исторический Вест ник. 1999. № 2–3. С. 219–243.

Голубинский Д. Ф. Участие прот. А. В. Горского в деле учреждения при Московской духовной академии кафедры естественно-научной апологетики // БВ. 1900. Т. III. № 11. С. 467–474.

Голубинский Е. Е. Воспоминания // Полунов А. Ю., Соловьев И. В. Жизнь и труды академика Е. Е. Голубинского. М., 1998. С. 146–230.

Голубинский Ф. А., прот. История общества, составившагося под названием «Ученых бесед» в Московской Духовной Академии 1816 года марта дня // У Троицы в Академии. 1814–1914: Юбилейный сборник исторических материалов. М., 1914. С. 1–9.

Беляев А. Александр Васильевич Горский, протоиерей, ректор Московской духовной академии. Сергиев Посад, 1876.

Горский А. В., прот. Дневник А. В. Горского / Под ред. С. К. Смирнова // ПТСО. 1884–1885. Т. 34–35; БВ. 1900. № 11; БВ. 1914. № 11–12.

Горский А. В., прот. Неизданные места из «Дневника» А. В. Горского // БВ. 1914. № 10–11. С. 367–423.

Горский А. В., прот. Письма А. В. Горского к профессору Академии С. К. Смирнову. Сообщил П. Каптерев // У Троицы в Академии. 1814–1914. М., 1914. С. 464–479.

Горский-Платонов П. И. Голос старого профессора по делу профессора А. П. Лебедева с покойным о. протоиереем А. М. Иванцовым-Платоновым с приложением статьи «Из наблюдений старого профессора». М., 1900.

Григорьев К. Г. Памяти профессора А. Ф. Гусева. Казань, 1904.

Добронравов Н., прот. Павел Иванович Горский-Платонов // У Троицы в Академии. 1814–1914. М., 1914. С. 654–667.

Евгений (Болховитинов), митр. Автобиография // Словарь светских писателей, составленный митрополитом Евгением Болховитиновым. СПб., 1845. Т. 1. С. 8–9.

Елеонский Н. А. Отчет о докторском диспуте экстраординарного профессора А. П. Лебедева. М., 1879.

Жукович П. Памяти заслуженного профессора И. Е. Троицкого // ЦВ. 1901. № 32. С. 1009–1015.

Заозерский Н. А. Двадцатипятилетие профессорской службы В. О. Ключевского в МДА // БВ. 1896. № 12. С. 1–15.

Зарин С. И. И. Соколов. К 25-летию его педагогической и учено-литературной деятельности // ИВ. 1915. Т. 141. Октябрь. С. 229–237.

Зеленецкий А. Воспоминания о Санкт-Петербургской духовной академии // РШ. 1902. № 12. С. 21–39.

И. К. [Корсунский И. Н.] Двадцатипятилетие учено-литературной деятельности профессоров А. П. Лебедева и А. П. Смирнова (1870–1895) // БВ. 1895. Т. 4. № 11. С. 259–283.

Из писем к родителям студента Московской академии начала семидесятых годов // У Троицы в Академии. 1814–1914. М., 1914. С. 141–171.

Истрин В. М. Е. Е. Голубинский (1834–1912) (некролог). СПб., 1912.

Казанский П. С. Воспоминания об А. В. Горском // БВ. 1900. Т. III. № 11. С. 544–560.

Каптерев Н. Ф. Ректор Московской духовной академии протоиерей Александр Васильевич Горский (из моих личных воспоминаний) // У Троицы в Академии. 1814–1914. М., 1914. С. 495–509.

Катанский А. Л. Воспоминания старого профессора (1847–1915). Пг., 1914–1917.

Корольков И. Н. Преосвященный Филарет, епископ Рижский, как ректор Киевской духовной академии // ТКДА. 1882. № 12. С. 1–96.

Корсунский И. Н. Высокопреосвященный Сергий, митрополит Московский // ДЧ. 1898. № 5, 6, 7, 8, 9; 1899. № 2.

Краткие воспоминания о Московской духовной академии в период 1876–1880 гг. (студент семидесятых годов) // У Троицы в Академии. 1814–1914. М., 1914. С. 172–201.

Л. С. М. Памяти преосвященного епископа Филарета (Филаретова), бывшего ректора Киевской духовной академии († 24 февраля 1882 г.) Киев, 1912.

Лавров-Платонов А. Ф. Письма профессора А. Ф. Лаврова-Платонова (впоследствии Алексия, архиепископа Литовского) к протоиерею А. В. Горскому // БВ. 1895. Т. I. № 1. С. 112–124; Т. II. № 6. С. 405–433; Т. III. № 9. С. 365–385; Т. IV. № 12. С. 355–378.

Лебедев А. П. К моей учено-литературной биографии и материалы для характеристики беспринципной критики // БВ. 1907. № 6. С. 401–425.

Леонид (Краснопевков), архиеп. Из записок преосвященного Леонида, архиепископа Ярославского. М., 1907.

[Лопухин А. П.] Памяти историка нашей академии – И. А. Чистовича // ЦВ. 1893. № 45.

Малышевский И. И. Александр Дмитриевич Воронов // ТКДА. 1884. № 1. С. 116–135.

Мелиоранский Б. М. И. Е. Троицкий. Некролог // ЖМНП. 1901. Ноябрь-декабрь. С. 106–114.

Муретов М. Д. Из воспоминаний студента Императорской Московской духовной академии XXXII курса (1873–1877) // БВ. 1914. Т. III. № 10–11. С. 646–676; 1915. Т. III. №. 10–12. С. 700–778; 1916. Т. III. № 10–12. С. 582–612.

П. Н. С. Духовная школа по воспоминаниям ее воспитателя и воспитан ника с 1863 года // РС. 1911. № 12. Т .147. С. 465–473.

П. П. [Пономарев П. П.] Профессор Е. А. Будрин: К 50-летию его профессорской и учено-литературной деятельности, 5 янв. 1867 – 5 янв. 1917 г. // ПС. 1916. Т. 2. С. 448–451.

Пальмов И. С. Памяти профессора Ивана Егоровича Троицкого // ХЧ. 1903. № 5. С. 677–701.

Петров Н. Тридцатилетие Церковно-исторического и Археологического общества при Киевской духовной академии // ТКДА. 1903. № 1. С. 134–151.

Пирогов Н. И. Неизданные письма Н. И. Пирогова, сообщенные С. Я. Штрихом // РС. 1917. Т. 169.

Письма к профессору и ректору Московской духовной академии С. К. Смирнову разных лиц / Сообщил П. Каптерев // У Троицы в Академии. 1814–1914. М., 1914. С. 590–684.

Постников П., свящ. Очерки жизни и деятельности Александра Васильевича Горского // У Троицы в Академии. 1814–1914. М., 1914. С. 252–341.

Протоиерей Александр Васильевич Горский в воспоминаниях о нем Московской духовной академии в двадцать пятую годовщину со дня его смерти. Сергиев Посад, 1900.

Профессор Ефграф Иванович Ловягин // ХЧ. 1910. Сент. С. 1147–1162.

Профессор Николай Васильевич Покровский, директор Императорского археологического института. 1874–1909. Краткий очерк ученой деятельности. СПб., 1909.

Профессор Сергей Алексеевич Терновский: Сборник. Казань, 1916.

Пятидесятилетний юбилей Преосвященного Сильвестра, епископа Каневского, первого викария Киевской епархии, почетного члена Киевской духовной академии // ТКДА. 1899. № 1. С. 143–212.

[Раменский А. И.] Александр Васильевич Горский в воспоминаниях одного из его учеников / Сообщил Н. Г. Высоцкий // РА. 1913. № 6. С. 762–770.

Рубцов М. В. Василий Васильевич Болотов. Тверь, 1900.

Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника моей жизни: В 9 т. Т. 1–3. Сергиев Посад, 1898–1900.

Смирнов С. И. Александр Васильевич Горский // Памяти почивших наставников / Юбилейный сборник исторических материалов. Сергиев Посад, 1914. С. 58–94.

Смирнов С. К. Из архива профессора и ректора МДА прот. С. К. Смирнова // БВ. 1914. № 10–12. С. 424–472.

Соколов В. А. Годы студенчества (1870–1874) // БВ. 1916. № 2. С. 246–275; № 3–4. С. 385–420; № 5. С. 3–36.

Соколов В. А. Из воспоминаний об А. В. Горском // БВ. 1900. № 11. С. 456–466.

Соколов И. И. Сорокалетие учено-литературной деятельности профессора Федора Афанасьевича Курганова. СПб., 1911.

Спасский А. А. Памяти профессора И. Н. Корсунского. Сергиев Посад, 1900.

Спасский А. А. Профессор А. П. Лебедев: Учено-литературная деятельность его, заслуженная в области церковно-исторической науки: Характеристика его личности как профессора и человека. Сергиев Посад, 1908.

Терновский Филипп Алексеевич. Некролог // ЦОВ. 1884. № 63. С. 5; № 64. С. 4–5.

Титов Ф. И. Воспоминание о преосвященном Иннокентии (Борисове) как ректоре Киевской духовной академии (с предисловием) // ТКДА. 1895. № 4. С. 627–648.

Титов Ф. И., свящ. Преосвященный Иннокентий (Борисов) как ректор Киевской духовной академии (1830–1839). Киев, 1900.

Троицкий Н. Воспоминания о протоиерее Александре Васильевиче Горском

(† 11 октября 1875 г.) (по поводу трех его писем) // ЧОЛДП. 1881. № 10–11.

С. 421–450. Тураев Б. А. В. В. Болотов // ЖМНП. 1900. № 8. Отд. 4. С. 81–101. Уберский И. А. Памяти профессора Василия Васильевича Болотова // ХЧ. 1903.

№ 6. С. 821–848; № 7. С. 3–26; № 9. С. 265–277; № 10. С. 399–406. Цветков П. И. Профессор Евгений Евсигнеевич Голубинский (Некролог) // БВ.

1912. Т. I. № 1. С. 1–18.

Литература

Монографии, брошюры, статьи

Августин (Никитин), архим. Русский Археологический Институт в Константинополе // БТ. № 27. М., 1986. С. 266–293.

Августин (Никитин), архим. Традиции русского богословия. Л., б/г (маш).

Амвросий (Орнатский), еп. История Российской иерархии, собранная епископом, бывшим Пензенским и Саратовским, Амвросием, а ныне вновь пересмотренная, исправленная и умноженная. 2‑е изд. Киев, 1827. Т. 1. Ч. 1.

Андреев А. Ю. Московский университет в общественной и культурной жизни России начала XIX века. М., 2000.

Андреева О. А. Трактат XIV в. «О похвале клиру» как источник по ранней истории немецких университетов // Университеты Западной Европы. Средние века. Возрождение. Просвещение: Межвуз. сб. науч. тр. Иваново: ИГУ, 1990. С. 131–141.

Аристов Н. И. Состояние образования в России в царствование Александра I. Казань. 1878.

Арранц М., свящ. А. А. Дмитриевский: из рукописного наследия // Архивы русских византинистов в Санкт-Петербурге. СПб., 1995. С. 120–133.

Аскоченский В. История Киевской духовной академии. Киев, 1863.

Аскоченский В. И. Я. К. Амфитеатров, ординарный профессор Киевской духовной академии. Киев, 1857.

Багалей Д. И. Опыт истории Харьковского университета (по неизданным материалам): В 2 т. Харьков, 1893–1898, 1904.

Барсов Т. В. В. Н. Карпов как профессор. СПб., 1898.

Басаргина Е. Ю. Русский археологический институт в Константинополе: очерки истории. СПб., 1999.

Бердников И. С. Краткий очерк учебной и ученой деятельности Казанской духовной академии за 50 лет ее существования 1842–1892. Казань, 1892.

Бовкало А. А. Н. В. Покровский – инспектор Санкт-Петербургской духовной академии // Церковная археология. Вып. 4: Материалы Второй Всероссийской церковно-археологической конференции, посвященной 150-летию со дна рождения Н. В. Покровского (1848–1917). Санкт-Петербург, 1–3 ноября 1998 г. СПб., 1998. С. 52–59.

Богданова Т. А. Н. Н. Глубоковский: путь церковного ученого (по архивным материалам) // Мир русской византинистики. Материалы архивов Санкт-Петербурга. СПб., 2004. С. 119–171.

Богданович В. Отражение эпохи 60‑х годов в русской церковной проповеди // Учено-богословские и церковно-практические опыты студентов Киевской духовной академии. Вып. 1. Киев, 1904. С. 95–121.

Богословский М. Реформа высшей духовной школы при Александре I и основание Московской духовной академии. Сергиев Посад, 1917.

Боричевский И. Биография Федора Спиридоновича Шимкевича // Санкт-Петербургские ведомости. 1849. № 128, 132.

Бриллиантов А. Профессор Иван Васильевич Чельцов: Биогр. очерк. СПб., 1911.

Буганов В. И., Богданов А. П. Бунтари и правдоискатели в Русской Православной Церкви. М., 1991.

Булахов М. Г. Восточнославянские языковеды: В 3 т. Минск, 1976.

Бутова Р. Б. Н. В. Покровский и его роль в возникновении церковно-археологических музеев // Церковная археология. Вып. 4: Материалы Второй Всероссийской церковно-археологической конференции, посвященной 150-летию со дна рождения Н. В. Покровского (1848–1917). Санкт-Петербург, 1–3 ноября 1998 г. СПб., 1998. С. 63–65.

Владимирский-Буданов М. Ф. История императорского Университета Святого Владимира. Т. 1. Университет Святого Владимира в царствование императора Николая Павловича. Киев, 1884.

Вознесенский П. Е. Казань и Казанская духовная академия // ПБЭ. Т. 7. СПб., 1906. Ст. 791–820.

Воробьев В. А. Об истории наших университетских уставов // РМ. 1905. № 12.

Воробьев И. Реформы высшего духовного образования во второй половине XIX – начале XX в. // БС. Вып. 9. М., 2002. С. 272–292.

Воскресенский Г. А. О заслугах протоиерея Александра Васильевича Горского для славяно-русской филологической науки // БВ. 1900. Т. III. № 11. С. 442–455.

Галкин К. Т. Высшее образование и подготовка научных кадров в СССР. М., 1958. С. 7–74.

Григорьев В. В. Императорский Санкт-Петербургский университет в течение первых пятидесяти лет его существования: Историческая записка, составленная по поручению Совета университета ординарным профессором по кафедре истории Востока В. В. Григорьевым. СПб., 1870.

Герд Л. А. В. В. Болотов: обзор рукописного наследия // Мир русской византинистики. Материалы архивов Санкт-Петербурга. СПб., 2004. С. 256–285.

Герд Л. А. И. Е. Троицкий: по страницам архива ученого // Мир русской византинистики. Материалы архивов Санкт-Петербурга. СПб., 2004. С. 8–40.

Глубоковский Н. Н. Русская богословская наука в ее историческом раз витии и новейшем состоянии. Варшава, 1928. Переизд.: М., 1994; М., 2002.

Глубоковский Н. Н. Начало организованной духовной школы. Комитет о усовершен(ствован)ии духовных училищ // БВ. 1917. Т. I. № 6–7. С. 75–92.

Голубцов С. А., протодиак. МДА дореволюционного периода. Историческое исследование. Т. II. Кафедры и личный состав академии. Ч. 1 Краткий справочник – указатель за 1814–1919 гг. М., 1982. Ч. 2. Биобиблиографический словарь. 1814–1870. М., 1987. Ч. 4. Сотрудники Академии в 1901–1919. М., 1984.

Голубцов С. А., протодиак. Московская духовная академия в эпоху революций. М., 1999.

Голубцов С. А., протодиак. Стратилаты академические. М., 1999.

Грушевой А. Г. А. И. Бриллиантов: история Церкви и византоведение в трудах ученого // Мир русской византинистики. Материалы архивов Санкт-Петербурга. СПб., 2004. С. 286–310.

Гумеров А., свящ. Три четверти века академического богословия // БВ. 1993. № 1. Вып. 1.

Донин А. Н. Университетский Устав 1863 года: история подготовки // Вестник Саратовского государственного социально-экономического университета. 2001. № 2.

Дьяконов К. П. Духовные школы в царствование императора Николая I. Сергиев Посад, 1907.

Евгений (Решетников), архиеп. Некоторые проблемы истории и современного состояния образования в России /// ЖМП. 2000. № 12. С. 45–50.

Елисеев Г. З. Из далекого прошлого двух академий // ВЕ. 1891. № 1.

Журавский А. В. Казанская духовная академия в последний период ее существования // Материалы Казанской юбилейной историко-богословской конференции. Казань, 1996.

Загоскин Н. П. История Императорского Казанского университета за первые сто лет его существования. 1804–1904: В 4 т. Казань, 1902–1904, 1906.

Заливалова Л. Н., Лебедева Г. Е. Из истории русской церковно-исторической науки: Ф. А. Курганов (1844–1920) // Историческая мысль в Византии и на средневековом Западе. Иваново, 1988. С. 181–204.

Здравомыслов К. Я. Иерархи Новгородской епархии от древнейших времен до настоящего времени: Краткие биографические очерки. Новгород, 1897. С. 205–212.

Знаменский П. В. Духовные школы в России до реформы 1808 года. Казань, 1881. Переизд.: СПб., 2001.

Знаменский П. В. История Казанской духовной академии за первый (дореформенный) период ее существования (1842–1870): В 3 вып. Казань. 1891–1892.

Знаменский П. В. Основные начала духовно-училищной реформы в царствование императора Александра I. Казань, 1878.

Ианнуарий [Ивлиев], иером. Вклад Санкт-Петербургской духовной академии в русскую библеистику // БТ. Сборник, посвященный 175-летию Ленинградской духовной академии. 1986. С. 192–198.

Иванов А. Е. Высшая школа России в конце XIX – начале XX века. М., 1991.

Иванов А. Е. Ученые степени в Российской империи XVIII в. – 1917 г. М., 1994.

Иванов В., прот. Становление богословской мысли в Московской духовной академии (1814–1870 гг.) // БТ. Юбилейный сборник. Московская духовная академия: 300 лет (1685–1985). 1986. С. 113–147.

Игнатович В. В. Немецкие университеты в развитии их исторической и современной жизни. Период первобытный // ЖМНП. 1863. Ч. СХVII. № 125. Отд. III. С. 71–102.

Игнатьев А. Памяти профессора Н. Н. Глубоковского // ЖМП. 1966. № 8. С. 57–77.

Иконников В. С. Русские университеты в связи с ходом общественного образования. СПб., 1876.

Иларион (Алфеев), иером. Проблемы духовной школы на рубеже XIX и XX веков: свидетельства очевидцев // Иларион (Алфеев), иером. Православное богословие на рубеже столетий. Авторский сборник. М., 1999. С. 122–198.

Иннокентий (Павлов), игум. Введение в историю русской богословской мысли. М., 1995.

Иннокентий (Павлов), иером. СПбДА как церковно-историческая школа // БТ. Юбилейный сборник. Ленинградская духовная академия: 175 лет. М., 1986. С. 211–268.

Истомин Г. Постановления императрицы Екатерины II относительно образования духовенства // ТКДА. 1867. № 9. С. 580–624.

Исторический очерк полувековой жизни и деятельности Московского общества любителей духовного просвещения (1863–1913 гг.) / Сост. председатель Общества прот. И. Д. Извеков. М., 1913.

История ученых степеней в России и Западной Европе: ХII – ХХ вв.: Матер. Всерос. науч. конф. М., 1998.

Кинелев В. Г. Высшее образование в России. Очерк истории до 1917 г. М., 1995.

Копелевич Ю. Х. Возникновение научных академий. Л., 1974.

Корольков И. Н. Двадцатилетие журнала «Труды Киевской духовной академии» (1860–1879 гг.). Киев, 1883.

Корсунский И. Н. Протоиерей А. А. Лебедев (Почетный член Московской духовной академии). Некролог // БВ. 1898. Т. 2. № 4.

Корсунский И. Н. Труды Московской духовной академии по переводу Священного Писания и творений святых отцов на русский язык (1814–1881 гг.) // ПТСО. 1889. Т. XLIV. Ч. 1. С. 419–587; 1890. Т. XLV. Ч. 2. С. 341–405; 1891. Т. XLVII. Ч. 2. С. 483–618.

Корсунский И. Н. Филарет Московский в его отношениях и деятельности по вопросу о переводе Библии на русский язык. М., 1885.

Котович А. П. Духовная цензура в России (1799–1855 гг.). СПб., 1909.

Котович А. Черты и условия развития русской богословской мысли в эпоху Николая I // ХЧ. 1906. Ч. II. № 11. С. 644–668; № 12. С. 854–877.

Крапошина Н. В. Н. К. Никольский: биография ученого в архивных документах // Мир русской византинистики. Материалы архивов Санкт-Петербурга. СПб., 2004. С. 172–206.

Кричевский Г. Г. Библиография диссертаций (Опыт обзора и план дальнейших работ в этой области) // Из трудов Библиотеки Академии наук СССР. Л., 1948. С. 79–111.

Кричевский Г. Г. Диссертации университетов России. 1805–1919 гг.: Библиографический указатель. М., 1984.

Кричевский Г. Г. Магистерские и докторские диссертации, защищенные на юридических факультетах университетов Российской империи (1755–1918): Библиографическое пособие / Сост., предисл., науч. редакция и посмертное издание А. Н. Якушева. Ставрополь, 1998; То же. Справочное пособие. 3‑е изд., испр. и доп. Ставрополь, 2004.

Кричевский Г. Г. Магистерские и докторские диссертации, защищенные на историко-филологических факультетах университетов Российской империи (1755–1918): Библиографическое пособие / Сост., предисл., науч. редакция и посмертное издание А. Н. Якушева. Ставрополь, 1999; То же. Справочное пособие. 3‑е изд., испр. и доп. Ставрополь, 2004.

Кричевский Г. Г. Магистерские и докторские диссертации, защищенные на физико-математических факультетах университетов Российской империи (1755–1918): Библиографическое пособие / Сост., предисл., науч. редакция и посмертное издание А. Н. Якушева. Ставрополь, 2000; То же. Справочное пособие. 3‑е изд., испр. и доп. Ставрополь, 2004.

Кричевский Г. Г. Ученые степени в университетах дореволюционной России // История СССР. 1985. № 2. С. 141–153.

Кутепов Н. М. Я. К. Амфитеатров и его «Чтения по церковной словесности» // Странник. 1892. № 9–12; 1894. № 2, 6.

Кэссону Сэмюэл Д. Университетский Устав 1863 г.: новая точка зрения // Великие реформы в России 1856–1874 гг. М., 1992.

Лаптева Л. П. Русская историография гуситского движения. М., 1978.

Лаптева Л. П. Русский ученый И. С. Пальмов как исследователь Общины чешских братьев // Церковь в истории славянских народов. М., 1997. С. 53–65.

Линниченко А. Очерк развития важнейших идей отечественного языкознания от возникновения ученых исследований русского языка до утверждения их на началах сравнительно-исторической науки о языке. Киев, 1856. С. 63–70.

Липатникова Г. И. К изучению гуситского движения в русской дореволюционной историографии // Вопросы истории славян. Воронеж, 1963.

Луппов П. Н. Императорская Московская духовная академия за первое столетие ее существования. 1814–1914. СПб., 1915.

Макарий (Булгаков), иером. История Киевской духовной академии. СПб., 1843.

Макарий (Булгаков), митр. История Русской Церкви. Кн. III, VI. М., 1995–1996.

Макарий (Миролюбов), архим. История Нижегородской иерархии, содержащая в себе сказания о нижегородских иерархах с 1672 по 1850 год. СПб., 1857.

Макаровский А. И. Подвижник церковной науки: К 100-летию со дна рождения профессора В. В. Болотова // ЖМП. 1954. № 1. С. 57–68.

Макаровский А. И. Профессор А. И. Сагарда (некролог). Л., б/г (маш.)

Макаровский А. И. Профессор В. В. Болотов [к 50-летию со дня смерти]. Л., 1950 (маш.)

Малышевский И. Историческая записка о состоянии Киевской духовной академии в истекшее пятидесятилетие // ТКДА. 1869. № 11–12. С. 64–138.

Малышевский И. И. Деятельность митрополита Евгения в звании председателя Конференции Киевской духовной академии // ТКДА. 1867. № 12. С. 567–650.

Маркевич А. И. Двадцатипятилетие Императорского Новороссийского университета: Историческая записка экстраорд. проф. А. И. Маркевича и академические списки. Одесса, 1890.

Маркидонов А. В. Вступительная статья к изданию И. И. Соколова «Свт. Григорий Палама, архиепископ Фессалоникийский, его труды и учение об исихии и др.» СПб., 2004. С. 5–45.

Машанов М. Обзор деятельности Братства св. Гурия за 25 лет его существования. 1867–1892. Казань, 1893.

Медведев И. П. В. Н. Бенешевич: судьба ученого, судьба архива // Архивы русских византинистов в Санкт-Петербурге. СПб., 1995.

Межов В. Археология русская в период времени от 1859 по 1868 г. СПб., 1873.

Мелехин Б. И. Роль ученых Московского университета и его выдающихся воспитанников в развитии международного права (1755–1917). М., 1952.

Мелихов В. А. Николай Никанорович Глубоковский, профессор Императорской СПДА: По поводу XXV-летия его ученой деятельности. Харьков, 1914.

Мельков А. Ректор Московской духовной академии А. В. Горский и его вклад в развитие русской церковно-исторической науки // ЖМП. 2002. № 12. С. 47–52.

Митрофанов Г., прот. Двухвековой исторический путь Санкт-Петербургской духовной академии в стенах Александро-Невской Лавры // ХЧ. 1998. № 16.

Митькова Н. Д. Некоторые аспекты системы средневекового университетского образования по трактату «De disciplina scolarium» («О школьной науке») // Университеты Западной Европы. Средние века. Возрождение. Просвещение: Межвуз. сб. науч. тр. Иваново: ИГУ, 1990. С. 117–130.

Мусин А. Е. Прил. III к статье «Н. В. Покровский» // Мир русской византинистики. С. 83–86.

Никольский М. Русские выходцы из заграничных школ в ХVII столетии // ПО. 1861. № 2. С. 162–172.

Никольский Н. К. О преподавании патристики в Санкт-Петербургской духовной академии // ХЧ. 1906. № 12. С. 878–888.

Нормативно-правовая база научной подготовки и присуждения ученых степеней в России: возникновение, развитие, современное состояние / Сост., предисл. и общая ред. А. Н. Якушева. Вып. 4. М., 1998.

Озолин А. И. Из истории гуситского революционного движения (обзор источников и историографии). Саратов, 1962.

Павлова Г. Е. Организация науки в России в первой половине XIX века. М., 1990.

Палладий Роговский, первый русский доктор // Сын Отечества. 1840. Т. 4. С. 548–628.

Пекарский П. П. История Императорской академии наук в Петербурге. Т. 1. СПб., 1870.

Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом. СПб., 1862. Т. I.

Петров Н. И. Киевская академия в царствование Екатерины II (1762–1796) // ТКДА. 1906. № 7. С. 487–488.

Петров Ф. А. Из истории университетского устава // Место, наукам посвященное. Из истории Московского университета. М., 1995.

Петров Ф. А. Немецкие профессора в Московском университете. М., 1997.

Петров Ф. А. Формирование системы университетского образования в России: В 4 т. М., 2002–2003.

Петухов Е. В. Императорский Юрьевский, бывший Дерптский, университет в последний период своего столетнего существования (1865–1902): Исторический очерк. СПб., 1906.

Пивоварова Н. В. Н. В. Покровский: личность, научное наследие, архив // Мир русской византинистики. Материалы архивов Санкт-Петербурга. СПб., 2004. С. 41–118.

Подготовка «профессорских кандидатов» и присуждение ученых степеней в университетах Западной Европы и России: становление и развитие: Сб. науч. ст. / Сост., пред. и общ. ред. А. Н. Якушева. Ставрополь, 1997.

Покровский И. Об открытии духовных училищ в России со времени преобразования их при императоре Александре I // Странник. 1860. № 4.

Полунов А. Ю. Под властью обер-прокурора. Государство и Церковь в эпоху Александра III. М., 1996.

Прилежаев Е. М. Царствование Александра I в истории русской духовной школы // ХЧ. 1878. № 1. Отд. изд.: СПб., 1878.

Проект богословского факультета при Екатерине II // ВЕ. 1873. Т. VI (XLIV). № 11. С. 300–317.

Родосский А. С. Памяти протоиерея Герасима Петровича Павского. Столетие со дня его рождения. 1787, 4‑е марта // ЦВ. 1887. № 6. Отд. отт.: СПб., 1887.

Рождественский С. В. Исторический обзор деятельности Министерства народного просвещения. 1802–1902. СПб., 1902.

Рождественский С. В. Очерки по истории систем народного просвещения в России XVIII–XIX вв. СПб., 1912. Т. 1.

[Ростиславов Д. И.] О белом и черном духовенстве. Т. 2. Лейпциг, 1866. С. 161–169.

Русское и славянское языкознание в России середины XVIII–XIX в. Л., 1988.

Савельева В. Г. Политика царизма в вопросах образования (1907–1911 гг.). Л., 1975.

Сагарда Н. Лобовиков Иван Иванович, бакалавр Санкт-Петербургской духовной академии по кафедре патристики (4.09.1841–19.05.1848) // ХЧ. 1914. № 2. С. 246–273.

Сенько П. Н. Русские церковные деятели – члены Академии наук: Историко-биографические исследования: В 3 ч. СПб., 1995.

Система научной подготовки и аттестации в университетах России и Западной Европы: исторический опыт (XIV–XX вв.) / Сост., пред. и общ. ред. А. Н. Якушева: Сб. науч. ст. Вып. 3. М., 1998.

Скурат К. Е. Патрологические труды профессора МДА И. В. Попова // БТ. 1990. Сб. 30. С. 83–116.

Славяноведение в дореволюционной России: Биобиблиографический словарь. М., 1979.

Славяноведение в дореволюционной России. Изучение южных и западных славян. М., 1988.

Сменцовский М. Братья Лихуды: Опыт исследования из истории церковного просвещения и церковной жизни конца XVII и начала XVIII в. СПб., 1899.

Смирнов С., прот. Десять поучений первого русского доктора богословия, игумена Палладия (Роговского) [Предисловие] // ПТСО. 1883. Ч. 32. Кн. 1. С. 269–276.

Смирнов С. К. Историческая записка о Московской духовной академии, по случаю празднования ее пятидесятилетия. М., 1864.

Смирнов С. К. История Московской духовной академия до ее преобразования 1814–1870. М., 1879.

Смирнов С. К. История Славяно-греко-латинской академии. Сергиев Посад, 1855.

Соболева Е. В. Организация науки в пореформенной России. Л., 1983.

Соболевский С. И. Отношение классической филологии к богословию // БВ. 1910. № 10.

Сове Б. И. Русский Гоар и его школа // БТ. 1968. Т. 4. С. 39–84.

Соколов И. И. Византологическая традиция в Санкт-Петербургской духовной академии // ХЧ. 1904. Январь. С. 143–165.

Соколов Н. П. Сорок лет советского византиноведения. Т. 1. Горький, 1959.

Соллертинский С. А., прот. Опыт исторической записки по случаю столетнего юбилея Петербургской духовной академии: 1809–1909. СПб., 1910.

Буганов В. И., Богданов А. П. Судьба профессора духовной академии // Буганов В. И., Богданов А. П. Бунтари и правдоискатели в Русской Православной Церкви. М., 1991. С. 493–517.

Сулоцкий А. Г. П. Павский и митрополит Филарет // РС. Т. XXX. 1881. С. 479–486.

Сухова Н. Ю. Дискуссии о типе высшей богословской школы в России в XIX – начале XX в. // Международное образование: итоги и перспективы. Материалы международной научно-практической конференции, посвященной 50-летнему юбилею Центра международного образования МГУ им. М. В. Ломоносова. 2004 г. Т. 3. М., 2005. С. 147–155.

Сухова Н. Ю. Богословские науки в российских университетах – традиция и перспективы // Сухова Н. Ю. Вертоград наук духовный: Сборник статей по истории высшего духовного образования в России XIX – начала XX в. М., 2007. С. 328–330.

Сухова Н. Ю. Богословское образование в России в начале XX в. – полемика, анализ, синтез // Сухова Н. Ю. Вертоград наук духовный: Сборник статей по истории высшего духовного образования в России XIX – начала XX в. М., 2007. С. 99–142.

Сухова Н. Ю. Высшая духовная школа: проблемы и реформы (вторая половина XIX века). М., 2006.

Сухова Н. Ю. Дискуссия 1909 г. о проблемах высшего духовного образования и богословской науки // Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Серия II: История. История Русской Православной Церкви. Вып. 2 (23). М., 2007. С. 32–57.

Сухова Н. Ю. Духовно-учебная реформа 1808–1814 гг. и становление высшей духовной школы в России // Сухова Н. Ю. Вертоград наук духовный: Сборник статей по истории высшего духовного образования в России XIX – начала XX в. М., 2007. С. 40–41.

Сухова Н. Ю. Духовно-учебные проекты 1917–1918 гг. (по материалам РГИА и ГАРФ) // Материалы Ежегодной Богословской конференции Православного Свято-Тихоновского Богословского института 2003 г. М., 2003. С. 196–206.

Сухова Н. Ю. Из истории архива Московской духовной академии // 2000-летию Рождества Христова посвящается: Сборник Российского общества историков-архивистов и Синодальной комиссии по канонизации святых. М., 2001. С. 259–290.

Сухова Н. Ю. Из истории документального собрания Московской духовной академии // Отечественные архивы. 2001. № 4. С. 22–29.

Сухова Н. Ю. История центральных органов управления духовно-учебными заведениями в России 1807–1918 гг. // Вестник архивиста. 2001. № 6 (66). С. 264–302.

Сухова Н. Ю. Несостоявшаяся духовно-учебная реформа 1890‑х годов // Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. II: История: История Русской Православной Церкви. Вып. 3 (20). М., 2006. С. 7–26.

Сухова Н. Ю. Практическое богословие в российских духовных академиях – проблема понимания и сложности развития (XVIII – начало XX в.) // Сухова Н. Ю. Вертоград наук духовный: Сборник статей по истории высшего духовного образования в России XIX – начала XX в. М., 2007. С. 244–274.

Сухова Н. Ю. Русский археологический институт в Константинополе и участие высшей духовной школы в его деятельности (1894–1914 гг.) // Сухова Н. Ю. Вертоград наук духовный: Сборник статей по истории высшего духовного образования в России XIX – начала XX в. М., 2007. С. 217–243.

Сухова Н. Ю. Студенты высшей духовной школы в России – научный поиск и церковный порыв (1890–1900‑е гг.) // Сухова Н. Ю. Вертоград наук духовный: Сборник статей по истории высшего духовного образования в России XIX – начала XX в. М., 2007. С. 275–303.

Сухова Н. Ю. Ученое монашество в России: научно-богословская деятельность и проблема консолидации // Сухова Н. Ю. Вертоград наук духовный: Сборник статей по истории высшего духовного образования в России XIX – начала XX в. М., 2007. С. 304–325.

Табачников А. В. Диссертации в России до 1917 года // Книжное знание в отечественной литературе ХVIII – ХХ вв.: Сборник статей. М.: РГБ. Сектор истории книги, библиотечного дела и библиографии, 1994. С. 27–57.

Тарасова В. А. Высшая духовная школа России в конце XIX – начале XX века. М., 2005.

Тарасова В. А. Профессор Н. Н. Глубоковский и реформа высшей духовной школы в России в конце XIX – начале XX в. // ВМУ. Серия 8: История. 2001. № 4. С. 23–38.

Терновский С. А. Историческая записка о состоянии Казанской духовной академии после ее преобразования. 1870–1892. Казань, 1892.

Титлинов Б. В. Гавриил Петров, митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский. Его жизнь и деятельность, в связи с церковными делами того времени. Пг., 1916.

Титлинов Б. В. Духовная школа в России в XIX веке: В 2 т. Вильно, 1908–1909.

Титов Ф. И., прот. Московский митрополит Макарий Булгаков. К 25-летию со дня его кончины // БВ. 1907. № 6.

Титов Ф. И., прот. Императорская Киевская духовная академия в ее трехвековой жизни и деятельности (1615–1915): Историческая записка. Киев, 1915.

Титов Ф. И., прот. Московский митрополит Макарий Булгаков. Киев, 1904.

Титов Ф. И., прот. Преобразования духовных академий в России в XIX веке. Киев, 1906.

Титов Ф. И., свящ. Очерки из истории Киевской духовной академии // ТКДА. 1897. № 10. С. 167–207.

Толстой Д. А. Академический университет в XVIII в., по рукописным документам Архива Академии наук. СПб., 1885.

Томюк А. Г. В. Н. Карпов и русская духовно-академическая философия XIX века // Христианское чтение. 1991. № 8. C. 55–68.

Удальцова З. В. Византиноведение // Очерки истории исторической науки в СССР. Т. 4. М., 1966.

Удальцова З. В. Основные проблемы византиноведения в советской исторической науке. М., 1955.

Удальцова З. В. Советское византиноведение за 50 лет. М., 1969.

Успенский Н. Д. К истории богословского образования в Петрограде // ЖМП. 1977. № 4.

Ученые степени в России: XVIII в. – 1918 г.: Сб. науч. ст. Вып. 1: В 2 ч. / Под науч. ред. А. Е. Иванова, В. А. Шаповалова, А. Н. Якушева. М.; Ставрополь, 1996.

Федоров В. А. Духовное образование в Русской Православной Церкви в XIX в. // Педагогика. 2000. № 5. С. 75–83.

Ферлюдин П. Исторический обзор мер по высшему образованию в России. Вып. 1: Академия наук и университеты. Саратов, 1893.

Филарет (Гумилевский), архиеп. Обзор русской духовной литературы. 1‑е изд. СПб., 1857; 3‑е изд. СПб., 1884.

Флоровский Г., прот. Пути русского богословия. Париж, 1937. Переизд. Вильнюс, 1991.

Харлампович К. В. Историк-художник // Знаменский П. В. Приходское духовенство на Руси. СПб., 2003. С. 5–45.

Харлампович К. В. Казанская духовная академия новая: 1842–1907 гг. // ПБЭ. Т. 8. СПб., 1907. Ст. 702–854.

Харлампович К. В. Малороссийское влияние на великорусскую церковную жизнь. Казань, 1914. Т. 1.

Харлампович К. В. Ртищевская школа // БВ. 1913. № 5.

Чистович И. А. История перевода Библии на русский язык. СПб., 1899. Репр. М., 1997.

Чистович И. А. История Санкт-Петербургской духовной академии. СПб., 1857.

Чистович И. А. Пятидесятилетие Санкт-Петербургской духовной академии. СПб., 1859.

Чистович И. А. Руководящие деятели духовного просвещения в России в первой половине текущего столетия. Комиссия духовных училищ. СПб., 1894.

Чистович И. А. Санкт-Петербургская духовная академия за последние тридцать лет (1858–1888). СПб., 1889.

Шалимова Л. Кризис системы духовного образования в России в начале XX века // Вестник Евразии. 2002. № 4. С. 52–71.

Шаповалов В. А., Якушев А. Н. Комплексная программа научных исследований «История ученых степеней в России: XVIII в. – 1918 г.» / Ставропольский гос. университет. ГК РФ по ВО. М., 1996.

Шевченко М. М. Конец одного Величия. Власть, образование и печатное слово в Императорской России на пороге освободительных реформ. М., 2003.

Шевырёв С. П. История Императорского Московского университета, написанная к столетнему его юбилею Степаном Шевырёвым. 1755–1855. М., 1855.

Шмурло Е. Митрополит Евгений как ученый // СПб., 1888.

Шпет Г. Г. Очерк развития русской философии // Сочинения. М., 1989. С. 11–344.

Щетинина Г. И. Университетский вопрос 1870–1880 гг. и устав 1884 г. М., 1965.

Щетинина Г. И. Университеты в России и Устав 1884 г. М., 1976.

Эймонтова Р. Г. Русские университеты на грани двух эпох. От России крепостной к России капиталистической. М., 1985.

Эймонтова Р. Г. Русские университеты на путях реформы. Шестидесятые годы XIX века. М., 1993.

Эймонтова Р. Г. Университетский вопрос в конце 50‑х – начале 60‑х годов XIX века и университетская реформа 1863 года. М., 1954.

Яковлев В. П. Политика русского самодержавия в университетском вопросе (1905–1911 гг.). Л., 1971.

Якушев А. Н. Историко-статистические материалы по университетам России о количестве лиц, утвержденных в ученых степенях и учено-практических медицинских званиях (1794–1917 гг.). СПб., 1995.

Якушев А. Н. О нагрудных знаках для лиц, удостоенных университетами и академиями России ученых степеней магистра и доктора (1871–1895 гг.): Историко-правовые документы. М., 1995.

Якушкин В. Е. Из истории русских университетов в XIX веке // Вестник воспитания. 1901. № 7.

A History of the University in Europe. Vol. I: Universities in the Middle Ages; Vol. II: Universities in Early Modern Europe. Ed. Hilde de Ridder-Symoens. New York: Cambridge University Press, 1992, 1996.

The Universities of Europe, 1100–1914. Cranbury, NJ: Associated University Presses, Inc., 1984.

Tradition and Reform of the University under an International Perspective. Ed. Hermann Rцhrs. New York: Berlag Peter Lang, 1987.

Диссертационные и дипломные исследования

Аккуратнов А. В. Философия религиозного реформаторства в духовно-академических школах России: В. И. Несмелов и М. М. Тареев. Дисс…. канд. филос. наук. М., 2005.

Алексеева С. И. Святейший Синод в системе высших и центральных государственных учреждений Российской империи (1856–1904 гг.) Дисс…. канд. ист. наук. СПб., 1997.

Артемова Л. В. Роль Министерства народного просвещения и университетов Российской империи в истории развития разрядов наук и испытаний на ученые степени (1802–1917). Дисс. … канд. ист. наук. Невинномысск: НГТИ, 2002.

Балошина Н. Ю. Православная Церковь и ее роль в становлении науки в России (конец XVII – первая четверть XVIII в.). Дисс…. канд. ист. наук. СПб., 2000.

Барсуков И., протодиак. Деятельность Казанской духовной академии в XX веке (с 1900 по 1921 гг.). Дисс. … канд. богосл. Сергиев Посад: МДА. 1997.

Бохонский Д. О. Жизнь и труды профессора-протоиерея Петра Ивановича Лепорского. Дипл. раб. СПб.: СПбДС, 2003.

Булах К. В. Развитие психологической мысли в диссертационных исследованиях Российской империи XIX – начала XX в. Дисс. … канд. психол. наук. Невинномысск: НГТИ, 2003.

Валеев Р. М. Казанское востоковедение: истоки и развитие (XIX в. – 20‑е гг. XX в.). Дисс. … канд. ист. наук. Казань, 1998.

Варфоломей (Калугин), игум. 1) Обзор трудов профессора СПбДА Н. Н. Глубоковского по Священному Писанию Нового Завета; 2) Работы по текстологии Нового Завета профессора МДА Г. А. Воскресенского. Дисс. … канд. богосл. Сергиев Посад: МДА, 1999.

Владимир (Сабодан), митр. Экклезиология в отечественном богословии. Дисс. … маг. богосл. Киев, 1997.

Воробьев И. В. Реформы духовных академий 1905–1911 гг. Дисс. … канд. ист. наук. Ярославль, 2004.

Воропаев И. Г. Порядок присуждения ученых степеней в России и СССР (1802–1995). Дисс. … канд. юр. наук. Невинномысск: НРГИНПО, 2000.

Всехсвятский П. Организация духовно-учебных заведений по Уставам 1814, 1867–1869, 1884 гг. Дисс. … канд. богосл. МДА, 1894 // ОР РГБ. Ф. 172. К. 217. Д. 3.

Ганиянц М. В. Российское любомудрие в первой половине XIX века. Философия и история философии в университетах и духовных академиях. Дисс. … канд. ист. наук. М., 2003.

Голубцов С., диак. История Московской духовной академии 1900–1919: В 3 т. Дисс. … канд. богосл. Сергиев Посад: МДА, 1977.

Горошко О. Н. Роль Министерства народного просвещения, Академии наук и университетов Российской империи в истории развития института диссертаций (1724–1919). Дисс. … канд. ист. наук. Пятигорск: ПГТУ, 2002.

Горчаков Б. К., свящ. Александр Львович Катанский как догматист-богослов. Дисс. … канд. богосл. Л.: ЛДА, 1964.

Гюлушанян Э. Г. Академия наук и университеты Российской империи: история международных научно-педагогических связей (1724–1917). Дисс. … канд. ист. наук. Невинномысск: НГТИ, 2004.

Диваков В. Богословские труды профессора МДА Сергея Сергеевича Глаголева. Дисс. … канд. богосл. Загорск: МДА, 1972.

Дмитриев А. П. Духовные писатели как литературные критики (1855–1900). Дисс. … канд. филолог. наук. СПб.: РАН. Инст. русской литературы, 1996.

Ефимов М. Ученая деятельность профессора протоиерея Александра Горского. Дисс. … канд. богосл. Сергиев Посад: МДА, 1997.

Журавский А. В. Казанская духовная академия на переломе эпох (1884–1921 гг.) Дисс. … канд. ист. наук. М., 1999.

Золотавин М. Литургическое наследие профессора Санкт-Петербургской духовной академии Дмитриевского Алексия Афанасьевича. Дисс. … канд. богосл. СПб.: СПбДА, 2007.

Иванов А. Е. Высшая школа России в конце XIX – начале XX века. Дисс…. докт. ист. наук. М., 1992.

Игнатов П. П. Источники церковного права в изучении виднейших русских канонистов Х1Х века. Дисс. … канд. богосл. Л.: ЛДА, 1952.

Иннокентий (Павлов), иером. История русской богословской мысли. Ч. 1: Введение. Отчет профессор. стип. Л.: ЛДА, 1986.

Каграманова Т. И. История присуждения ученых степеней в Российской империи: анализ источников и научной литературы. Дисс. … канд. ист. наук. Невинномысск: НГТИ, 2004.

Казначеев А. А. Государственная политика в сфере присуждения ученых степеней в России (1802–1994). Дисс. … канд. ист. наук. Пятигорск: ПГТУ, 2004.

Казначеев Д. А. Порядок присуждения ученых степеней в университетах Российской империи: развитие научного и профессионального правосознания: Дисс. … канд. ист. наук. Пятигорск: ПГТУ, 2006.

Карпук Д. История Санкт-Петербургской духовной академии (1889–1918 гг.): В 2 т. Дисс. … канд. богосл. СПб.: СПбДА, 2008.

Киселев А., диак. История Московской Духовной Академии 1870–1900: В 3‑х т. Дисс. … канд. богосл. Загорск: МДА, 1974.

Климов А. Ю. История кандидатских экзаменов в нормативных правовых актах России: 1802–2004. Дисс. … канд. ист. наук. Пятигорск: ПГТУ, 2004.

Климов А. Ю. История создания Положений о производстве в ученые степени в Российской империи (1747–1837 гг.). Дисс. … докт. ист. наук. Пятигорск: ПГТУ, 2008.

Колосов П., диак. Петербургский период деятельности митрополита Филарета (Дроздова). Дисс. … канд. богосл. Л.: ЛДА, 1965.

Котляров В., свящ. Критический обзор источников и литературы по истории духовного образования в России за синодальный период. Отчет профессор. стип. Л.: ЛДА, 1959.

Краля А., диак. Деятельность митрополита Антония (Храповицкого) в должности ректора Духовных академий. Дисс. … канд. богосл. Сергиев Посад: МДА, 2003.

Кутепов Н., диак. Высокопреосвященнейший Исидор, митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский. Дисс. … канд. богосл. Л.: ЛДА, 1958.

Лаута О. Н. Научная подготовка и аттестация кадров на историко-филологическом факультете Московского университета (начало XIX–XX в.) Дисс. … канд. ист. наук. Невинномысск: НРГИНПО, 2000.

Ловянникова Н. В. История присуждения ученых степеней в Российской империи: разработка и реализация отечественных программ научных исследований. Дисс. … канд. ист. наук. Невинномысск: НРГИНПО, 2002.

Мешков А., прот. Богословское наследие профессора СПбДА А. А. Бронзова и его вклад в развитие науки нравственного богословия. Дисс. … канд. богосл. СПб.: СПбДА, 2000.

Михейкина М. Российская библеистика: от зарождения до возрождения. М.; Иерусалим, 2004.

Михневич А. В. Правовое регулирование присуждения медицинских, фармацевтических и ветеринарных ученых степеней в России (1747–1918). Дисс…. канд. юр. наук. Ростов н/Д, 2004.

Мозгова Н. Г. Гносеологічна проблематика у творчості П. І. Ліницького. Дисс…. канд. філос. наук. Київ: Київський ун-т ім. Тараса Шевченка, 1997.

Мозгова Н. Г. Київська духовно-академічна філософія: аналіз логіко-гносеологічних тенденцій. Дисс. … докт. філос. наук. Київ: Київський національний ун– т ім. Тараса Шевченка, 2006.

Мокроусов К. Литургико-археологическое наследие проф. СПбДА Н. В. Покровского. Дипл. раб. СПб.: СПбДА, 2006.

Павлов П., свящ. Обзор фонда Казанской духовной академии: ЦГИА ТАССР. Ф. 10. Дисс. … канд. богосл. Загорск: МДА, 1985.

Панибратцев А. В. Становление академической философии в России. Дисс…. докт. филос. наук. М., 2001.

Петр (Еремеев), иером. Проблемы реформирования высшей духовной школы в России в начале XX в. Дисс. … канд. богосл. Сергиев Посад: МДА, 1999.

Писанюк С. Ученая деятельность профессора протоиерея Александра Горского. Дипл. раб. Сергиев Посад: МДА, 1996.

Полунов А. Ю. Под властью обер-прокурора. Государство и Церковь в эпоху Александра III. Дисс…. канд. ист. наук. М., 1996.

Римский С. В. Церковные реформы в России 60‑х – 70‑х годов XIX столетия. Дисс…. докт. ист. наук. М., 1998.

Саприкина О. В. Академик В. И. Ламанский (1833–1914): научное наследие и общественная деятельность. Дисс…. канд. ист. наук. М., 2004.

Сахарчук Н., прот. Протопресвитер И. Л. Янышев и его система по нравственному богословию. Дисс. … канд. богосл. Л.: ЛДА, 1962.

Свистула В. Профессор Киевской духовной академии Я. К. Амфитеатров и его гомилетические труды. Дисс. … канд. богосл. Сергиев Посад: МДА, 1999.

Семенюк Н., свящ. Профессор МДА В. Ф. Кипарисов и его гомилетические труды. Дипл. раб. Загорск: МДА, 1987.

Славнитский М., прот. Жизнь и деятельность Иннокентия, архиепископа Херсонского и Таврического. Дисс. … канд. богосл. Л.: ЛДА, 1951.

Смагина Г. И. Санкт-Петербургская Академия наук и просвещение в России XVIII века: образование и распространение знаний. Дисс…. докт. ист. наук. СПб., 2008.

Сметанина Т. А. Эволюция экзегетики Русской Православной Церкви XIX–XX веков. Дисс…. канд. филос. наук. СПб., 1997.

Соболева Е. В. Наука и ученые в пореформенной России. Дисс. … докт. ист. наук. Л., 1985.

Сухова Н. Ю. Источниковая база по истории духовного образования в России 1807–1921 гг. Дипл. раб. М.: ПСТБИ, 2000.

Сухова Н. Ю. Реформы высшего православного духовного образования в России во второй половине XIX века. Дисс. … канд. ист. наук. М., 2007.

Сухова Н. Ю. Уставы духовных академий 1869 и 1884 гг. и их значение для высшего богословского образования в России. Дисс. … маг. богосл. М.: ПСТГУ, 2005.

Табачников А. В. Диссертации в России до 1917 г. Дисс. … канд. ист. наук. М., 1995.

Тарасова В. А. Духовные академии в России в конце XIX – начале XX в. Дисс. … канд. ист. наук. М.: МГУ, 2002.

Файда О. В. Византинистика в Киевской духовной академии в 1819–1919 гг. Дисс. … канд. ист. наук. Львов, 2006.

Феер П., свящ. Обзор византологических исследований преподавателей и профессоров Санкт-Петербургской духовной академии. Дипл. соч. Л.: ЛДА, 1988.

Хабибуллин М. З. Михаил Александрович Машанов: миссионер и исламовед. Дисс…. канд. ист. наук. Казань, 2003.

Хохлова Д. А. История научной подготовки и аттестации кадров на историко-филологическом факультете в архивных документах Казанского университета (1804–1918). Дисс. … канд. ист. наук. М.: ВНИИДАД, 1998.

Цвык И. В. Религиозно-философская система В. Д. Кудрявцева. Дисс…. канд. филос. наук. М., 1995.

Цвык И. В. Духовно-академическая философия в России в XIX в. (Историко-философский анализ). Дисс. … докт. филос. наук. М., 2002.

Шалдаев В. Д. Епископ Сильвестр (Малеванский) как богослов и догматист. Дисс. … канд. богосл. Л.: ЛДА, 1961.

Эйдельнант Ю. В. Развитие идей, проектов и правил о порядке присуждения ученых степеней в Российской империи: историко-сравнительное исследование. Дисс. … канд. ист. наук. Невинномысск: НРГИНПО, 2000.

Якушев А. Н. Организационно-правовой анализ подготовки научных кадров и присуждения ученых степеней в университетах и академиях России (1747–1918): история и опыт реализации. Дисс. … канд. юр. наук. СПб.: СПбУ МВД России, 1999.

Якушев А. Н. Порядок присуждения ученых степеней в России (1747–1918): развитие и реализация правовых идей, проектов, законопроектов и нормативно-правовых актов (на опыте научного направления). Дисс. … д-р юр. наук. Невинномысск: НГТИ, 2001.

Справочно-информационные пособия

Алфавитный список студентов СПбДА выпусков 1870–1919 гг. / Сост. Н. В. Смир нов. Л., б/г.

Алфавитный указатель к циркулярам по духовно-учебному ведомству / Сост. А. Кузнецов: В 22 вып. 1888–1903. СПб., 1904.

Андреев Г. Л. Христианская периодическая печать на русском языке 1801–1917 гг. Библиографический указатель / Отв. ред. А. Н. Троицкий: В 3 т. New York, 1998.

Аннотированный указатель рукописных фондов ГПБ: В 4 вып. Л., 1984.

Архив Санкт-Петербургской духовной академии: Постатейное описание / Сост. Н. А. Соколов. Л., 1960.

Библиографический указатель русских духовных писателей из монашествующих за 18‑й, 19‑й века и половину 20‑го столетия / Сост. В. Волков. Загорск, 1961. Ч. 1: Аарон-Иринарх. (маш.)

Библиография периодических изданий России 1901–1916 гг. / Сост. Л. Н. Беляева, М. К. Зиновьева, М. М. Никифоров. Л., 1958–1961.

Библиография русской периодической печати 1703–1900 гг. / Сост. Н. М. Лисовский: Материалы для истории русской журналистики. Пг., 1915.

Биографический словарь студентов Императорской Петербургской духовной академии, начиная с XXIX выпуска (1871 г.). Пг., 1916.

Биографический словарь студентов Петербургской духовной академии первых XXVIII выпусков (1814–1869 гг.) СПб., 1907.

Богословский библиографический листок (приложение к «Руководству для сельских пастырей»). Киев, 1883–1916.

Воронцов В. В., свящ. Русские толкователи и авторы трудов по Священному Писания в XIX веке и в начале настоящего столетия (прил. к русскому переводу сочинения Ф. Вигуру «Руководство к чтению и изучению Библии»). М., 1916.

Высшие и центральные государственные учреждения России 1801–1917. Т. 1. СПб., 1998.

Государственные архивы СССР: Справочник: В 2 т. М., 1989.

Государственные деятели Российской империи. 1802–1917. Биобиблиографический справочник / Сост. Д. Н. Шилов. СПб., 2001.

Государственный исторический архив Московской области: Путеводитель. М., 19 61.

За Христа пострадавшие. Гонения на Русскую Православную Церковь 1917–1956: Биографический справочник. Кн. 1. М., 1997.

Иконников В. С. Опыт русской историографии: В 2 т. Киев, 1891–1908.

Именной список всем ректорам и инспекторам духовных академий и семинарий. СПб., 1859–1917.

История дореволюционной России в дневниках и воспоминаниях: Аннотированный указатель книг и публикаций в журналах: В 4 т. М., 1976–1984.

История исторической науки в СССР: Дооктябрьский период: Библиография. М., 1965.

История Русской Православной Церкви в документах федеральных архивов России, архивов Москвы и Санкт-Петербурга: Аннотированный справочник-указатель. М., 1995.

Каталог дипломных и курсовых работ, стипендиатских отчетов, магистерских и докторских диссертаций МДА с 1949 по 1995 г. Сергиев Посад, 1995 (дополнен в 1998 г.).

Каталог изданий императорской Академии наук. Ч. 1. Периодические издания, сборники, отчеты по истории на русском и иностранных языках с 1726 по 1 июня 1912 г. / Сост. И. А. Кубасов. СПб., 1912.

Краткий указатель архивных фондов Отдела рукописей. М., 1948.

Листок духовной библиографии и журналистики (приложение к журналу «Воскресное чтение»): В 4 вып. Киев, 1872–1875.

Личные архивные фонды в государственных хранилищах СССР: Указатель / Сост. Э. В. Олосова, А. А. Ходак, В. В. Цаплин и др.: В 2 т. М., 1962–1963.

Личные архивные фонды в хранилищах СССР: Указатель / Сост. И. Е. Березовская, Ю. И. Герасимова, Л. И. Дмитриенко и др. Т. 3. М., 1980.

М[ануил (Лемешевский)], а[рхиеп.] Каталог русских архиереев за последние 60 лет (1897–1957). Чебоксары, 1958.

Мануил (Лемешевский), архиеп. Русские православные иерархи с 992 по 1892 г.: В 8 т. Чебоксары, 1971.

Мануил (Лемешевский), митр. Русские православные иерархи с 1893 по 1965 г.: В 6 ч. Чебоксары, 1966.

Мень А., прот. Библиологический словарь: В 3 т. М., 2002.

Новости богословской литературы: Библиографический журнал / Изд. К. М. Попов: В 4 вып. Сергиев Посад, 1904–1906.

Новый энциклопедический словарь / изд. Брокгауза и Эфрона (НЭС). СПб.; Пг.; Л., 1899–1927.

Опись документов и дел, хранящихся в архиве Святейшего Правительствующего Синода, с указаниями к ней. Комиссия духовных училищ. 1808–1839. СПб., 1910.

Опись фонда курсовых и семестровых работ студентов Санкт-Петербургских духовных академии и семинарии за период с 1809 по 1918 годы. СПб., б/г (маш.)

Периодическая печать в России в 1917 г. / Сост. Т. С. Григорьянц и др. Л., 1987.

Православная богословская энциклопедия / Изд. под ред. А. П. Лопухина (т. 1–6) и Н. Н. Глубоковского (т. 7–12) (ПБЭ). СПб. – Пг., 1900–1911.

Православная энциклопедия / Под ред. Патриарха Московского и всея Руси Алексия II. Изд. Церковно-научного центра «Православная энциклопедия». Т. I – [XVIII]. М., 2000 – [2008].

Профессура и сотрудники Московской духовной академии в начале XX века. Основные биографические сведения (краткий справочник) / Сост. протодиак С. Голубцов. М., 1999.

Решетникова А. В. Краткий список книг о реформе духовной школы в XIX веке. Л., 1975.

Родосский А. С. Списки первых XXVIII курсов Санкт-Петербургской духовной академии. СПб., 1907.

Российский государственный исторический архив: Путеводитель / Сост. Д. И. Раскин, Б. М. Витенберг, Н. Е. Кащенко, Н. М. Корнева и др. Ред. Д. И. Раскин, А. Р. Соколова: В 4 т. СПб.: Сатисъ, 2000.

Русская богословская литература 1888–1892: Библиографический указатель книг, отдельных оттисков и брошюр / Сост. А. А. Лебедев. Саратов, 1908.

Русские писатели-богословы: Биобиблиографический указатель: В 2 вып. Вып. 1. Историки Церкви. Вып. 2. Исследователи и толкователи Священного Писания. М., 2001.

Русские писатели-богословы: Биобиблиографический указатель. Исследователи богослужения и церковного искусства: Богословско-литургический словарь. М., 2004.

Русский биографический словарь / Изд. под наблюдением председателя Императорского Русского исторического общества (РБС). СПб.; М., 1896–1916.

Сахаров Ф. Литература истории и обличения русского раскола: систематический указатель книг, брошюр и статей о расколе, находящихся в духовных и светских периодических изданиях за 1870–1886 гг.: В 3 вып. Вып. 1. Тамбов, 1887. Вып. 2 (по 1890 г.). СПб., 1892. Вып. 3 (по 1900 г.). СПб., 1900.

Систематический каталог дореволюционных диссертаций МДА. Сергиев Посад, 1995 (маш.).

Систематический каталог книг библиотеки Московской духовной академии: В 3 т.; 8 вып. Сергиев Посад, 1881–1910.

Систематический указатель к «Христианскому чтению» за 1821–1903 гг. СПб., 1905.

Систематический указатель статей, находящихся в разных духовных журналах и епархиальных ведомостях, по предмету Священное Писание Ветхого и Нового Завета: В 2 ч. / Сост. И. С. Знаменский. Полтава, 1879–1890.

Систематический указатель статей, помещенных в журнале «Труды Киевской духовной академии» за 1860–1904 гг. Киев, 1905.

Славяноведение в дореволюционной России: Биобиблиографический словарь. М., 1979.

Списки архиереев иерархии всероссийской и архиерейских кафедр со времени учреждения Святейшего Правительствующего Синода (1721–1896). СПб., 1896.

Списки начальствующих и наставников Киевской духовной академии за истекшее пятидесятилетие ее, 1819–1869 гг. // ТКДА. 1869. № 11–12. С. 381–402.

Списки студентов Киевской духовной академии за истекшее пятидесятилетие ее, 1819–1869 гг. // ТКДА. 1869. № 11–12. С. 403–447.

Списки студентов, окончивших курс Императорской Московской духов ной академии за первое столетие ее существования (1814–1914). Сергиев Посад, 1914.

Справочник по истории дореволюционной России: Библиографический указатель. 2‑е изд., пересм. и дополн. / Научн. рук., ред. и вступ. ст. проф. Н. А. Зайончковского. М., 1978.

Степанов В. К. Материалы к указателю русской духовной литературы за 1801–1992 гг. М., 1994.

Строев П. Списки иерархов и настоятелей монастырей Российской Церкви. СПб., 1877.

Титов Ф. И. Критико-библиографический обзор новейших трудов по истории Русской Церкви. Вып. I–X. Киев, 1900–1910.

Указатель к журналу «Богословский Вестник» (издание Московской духовной академии). Второе десятилетие 1902–1911 гг. Сергиев Посад, 1912.

Указатель к журналу «Богословский Вестник» (издание Московской духовной академии). Первое десятилетие 1892–1901 гг. Сергиев Посад, 1903.

Указатель к журналу «Богословский Вестник» (издание Московской духовной академии). 1912–1918 гг. Л., 1951.

Указатель к журналу «Творения святых отцев в русском переводе» и прибавлений к изданию Творений святых отцев в русском переводе. 1887–1891. Сергиев Посад, 1912.

Указатель к «Православному обозрению» за 1860–1870 гг. / Сост. П. А. Ефремов. М., 1872.

Указатель к «Православному обозрению» за 1871–1886 гг. / Сост. В. В. Шахов. М., 1887.

Указатель к «Православному собеседнику» за двадцать лет его издания (с 1855 по 1875 гг.) / Сост. В. Ф. Люстрицкий. Казань, 1876.

Указатель «Прибавлений к изданию творений святых отцев в русском переводе» за 20 лет (1843–1862). М., 1862.

Указатель русских книг и брошюр по богословским наукам с 1801 по 1888 г.: В 2 вып. Вып. 1: Указатель русских книг и брошюр по богословию основному, догматическому, нравственному, сравнительному, истории и обличению раскола и сект в России, выпущенных с 1801 по 1888 г. включительно / Сост. С. Н. Вып. 2: Указатель русских книг и брошюр по церковной истории, выпущенных с 1801 по 1888 г. включительно / Сост. Н. П. М., 1891.

Указатель содержания русских журналов и продолжающихся изданий. 1755–1970 гг. / Сост. Ю. И. Масанов, Н. В. Ниткина., З. Д. Титова. М., 1975.

Указатель статей «Православного собеседника» 1877–1891 гг. Казань, 1892.

Указатель статей «Православного собеседника» 1892–1909 гг. Казань, 1910.

Указатель статей журнала «Вера и разум» за 1883–1893 гг., в алфавитном порядке. Харьков, 1894.

Христианство: Энциклопедический словарь: В 3 т. М., 1993–1995.

Центральный государственный исторический архив в г. Ленинграде / Сост. Г. А. Дремина, Т. В. Кузнецова. М., 1959.

Центральный государственный исторический архив СССР в Ленинграде: Путеводитель / Под ред. С. Валка и В. Бедина. Л., 1956.

Энциклопедический словарь / под ред. Брокгауза и Эфрона (ЭС). Т. 1–82. СПб., 1890–1904.

Якушев А. Н., Климов А. Ю. Присуждение ученых степеней в России (1802–1918). Обзор архивных дел РГИА. 2‑е изд., испр. и доп. Ставрополь, 2005.

Список сокращений

Учебные заведения:

ГК РФ по ВО Государственный комитет Российской Федерации по высшему образованию ДС духовная семинария

ДУ духовное училище

ЕЖУ епархиальное женское училище

КазДА Казанская духовная академия

КДА Киевская духовная академия

МДА Московская духовная академия

ПгДА Петроградская духовная академия (с 1914 г.)

СПбДА Санкт-Петербургская духовная академия (в 1809–

1914 гг. и после НГТИ Невинномысский государственный технический институт НРГИНПО Невинномысский Региональный государственный институт непрерывного профессионального обучения

(с 2004 г. Невинномысский государственный гуманитарно-технический институт) ПГТУ Пятигорский государственный технический университет

Архивы:

РГИА Российский Государственный исторический архив

ГА РФ Государственный архив Российской Федерации

ЦИАМ Центральный исторический архив г. Москвы

ЦГИА СПб Центральный государственный исторический архив г. Санкт-Петербурга ЦГИАУ Центральный государственный исторический архив Украины в г. Киеве НА РТ Национальный архив Республики Татарстан

ОР РГБ Отдел рукописей Российской государственной библиотеки

ОР РНБ Отдел рукописей Российской национальной библиотеки

ИР НБУВ Институт рукописей Национальной библиотеки Украины им. В. И. Вернадского

Издания:

1 ПСЗ Полное собрание законов Российской Империи. Собрание первое. СПб., 1826–1830.

2 ПСЗ Полное собрание законов Российской Империи. Собрание второе. СПб., 1830–1884.

3 ПСЗ Полное собрание законов Российской Империи. Собрание третье. СПб., 1884–1916.

БВ Богословский вестник (периодическое издание МДА)

БТ Богословские труды

ВА Вестник архивиста

ВЕ Вестник Европы

ВЛДА Вестник Ленинградской духовной академии

ВПСТГУ Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета

ВРСХД Вестник Русского студенческого христианского движения

ВиР Вера и разум

ВиЦ Вера и Церковь

ДБ Духовная беседа

ДЧ Душеполезное чтение

ЕВ Епархиальные ведомости

ЖМНП Журнал Министерства народного просвещения

ЖМП Журнал Московской Патриархии

ЖЗС Журналы заседаний Совета (академии);

ЖСС Журналы собраний Совета (академии);

ИА Исторический архив

ИВ Исторический вестник

ИЗ Исторические записки

ИОРЯС Известия Отделения русского языка и словесности

Императорской академии наук

МПС Миссионерский противомусульманский сборник

ОА Отечественные архивы

ОЗ Отечественные записки

ПБЭ Православная богословская энциклопедия

ПЗС Протоколы заседаний совета (академии)

ПЭ Православная энциклопедия

ПО Православное обозрение

ППС Православный Палестинский сборник (1881–1917, с 1998)

ПСб Палестинский сборник (1954–1993)

ПС Православный собеседник (периодическое издание КазДА)

ПСС Протоколы собраний Совета (академии);

ПТСО Прибавления к Творениям святых отцов в русском переводе

РА Русский архив

РВ Русский вестник

РМ Русская мысль

РО Русское обозрение

РС Русская старина

РШ Русская школа

СВ Северный вестник

СИ Современные известия

СИРИО Сборник Императорского Русского исторического общества

СП Северная почта

СПДВ Санкт-Петербургский духовный вестник

ТКДА Труды Киевской духовной академии (периодическое издание КДА)

ХЧ Христианское чтение (периодическое издание СПбДА)

ЦВед Церковные ведомости

ЦВ Церковный вестник

ЦГ Церковный голос

ЦИВ Церковно-исторический вестник

ЦиВ Церковь и время

ЦОВ Церковно-общественный вестник

ЧОИДР Чтения в Обществе истории и древностей российских

ЧОЛДП Чтения в Обществе любителей духовного просвещения архиеп. архиепископ архим. архимандрит в. век г. год диак. диакон еп. епископ к. картон л. лист митр. митрополит оп. опись п. папка прот. протоиерей протодиак. протодиакон протопр. протопресвитер с. страница сб. сборник свящ. священник ф. фонд

Обозначения учебных курсов в академиях:

1. Римскими цифрами в настоящем издании обозначаются порядковые номера курсов (наборов, выпусков), начиная с момента преобразования академии по Уставу 1809–1814 гг. Например: I курс СПбДА – курс, который обучался в СПбДА в 1809–1814 гг.; II курс СПбДА – курс, который обучался в СПбДА в 1814–1817 гг. и т. д.

I курс МДА – курс, который обучался в МДА в 1814–1818 г г.; II курс МДА – курс, который обучался в МДА в 1816–1820 гг. и т. д.

I курс КДА – курс, который обучался в КДА в 1819–1823 гг.; II курс КДА – курс, который обучался в КДА в 1821–1825 гг. и т. д.

I курс КазДА – курс, который обучался в КазДА в 1842–1846 гг.; II курс КазДА – курс, который обучался в КазДА в 1844–1848 гг. и т. д.

2. Арабскими цифрами в настоящем издании обозначаются порядковые номера годов обучения в академии. Например: 1‑й курс – первый год обучения в академии; 2‑й курс – второй год обучения в академии и т. д.

Сноски

1

Центральный духовно-учебный орган при Святейшем Синоде (с декабря 1917 г. – при Высшем Церковном Управлении) – Учебный комитет – был упразднен постановлением соединенного присутствия Святейшего Патриарха, Священного Синода и Высшего Церковного Совета Православной Российской Церкви (так именовалась Русская Православная Церковь до 1917 г.) И хотя дела духовно-учебных заведений передавались в Школьно-Просветительный отдел при Высшем Церковном Управлении, наряду с делами церковно-приходских школ, организацией законоучительства в светских учебных заведениях и внешкольным религиозным просвещением, постановление означало констатацию факта – развала целостной духовно-учебной системы России (РГИА. Ф. 831. Оп. 1. Д. 20. Л. 167–168). Несмотря на то что в синодальный период Русская Православная Церковь именовалась Православной Российской Церковью, далее в монографии для простоты и единого понимания употребляется современное именование (кроме названия документов и цитат).

2

Объяснительная записка к Уставу православных духовных академий, выработанному Отделом о духовных академиях [Поместного Собора Православной Российской Церкви 1917–1918 гг.] // ГА РФ. Ф. 3431. Оп. 1. Д. 381. Л. 253.

3

Одной из главных задач «Федеральной целевой программы развития образования на 2006–2010 годы» стало «совершенствование государственной аттестации научных и научно-педагогических кадров с целью повышения качества и результативности системы подготовки кадров высшей квалификации и обеспечения воспроизводства и развития кадрового потенциала образования и науки, а также приведения отечественных процедур аттестации научных и научно-педагогических кадров в соответствие с международной практикой» (О Федеральной целевой программе развития образования на 2006–2010 годы / Постановление Правительства Российской Федерации. 23 декабря 2005 г. № 803. М.: Минобрнауки России, 2006. С. 18).

4

См.: Алексий II, Святейший Патриарх Московский и всея Руси. Слово на годичном акте в Московской духовной академии 14 октября 2003 года // БВ. 2004. № 4. С. 336–341.

5

См.: The Universities of Europe, 1100–1914. Cranbury, NJ: Associated University Presses, Inc., 1984; Tradition and Reform of the University under an International Perspective. Ed. Hermann Röhrs. New York: Berlag Peter Lang, 1987; A History of the University in Europe. Vol. I: Universities in the Middle Ages; Vol. II: Universities in Early Modern Europe. Ed. Hilde de Ridder-Symoens. New York: Cambridge University Press, 1992, 1996. Ср. исследования отечественных ученых и тематические публикации документов: Игнатович В. В. Немецкие университеты в развитии их исторической и современной жизни. Период первобытный // ЖМНП. 1863. Ч. СХVII. № 125. Отд. III. С. 71–102; Он же. Немецкие университеты в развитии их исторической и современной жизни // ЖМНП. 1863. Ч. СХVIII. № 126. Отд. III. С. 110–111; Документы по истории университетов Европы XII–XV вв. Воронеж, 1973; Андреева О. А. Трактат XIV в. «О похвале клиру» как источник по ранней истории немецких университетов // Университеты Западной Европы. Средние века. Возрождение. Просвещение: Межвуз. сб. науч. тр. Иваново: ИГУ, 1990. С. 131–141; Митькова Н. Д. Некоторые аспекты системы средневекового университетского образования по трактату «De disciplina scolarium» («О школьной науке») // Там же. С. 117–130; Цветаев И. В. Письма из Болоньи // Там же. С. 142–161 и др.

6

Иванов А. Е. Ученые степени в Российской империи XVIII в. – 1917 г. М., 1994 (далее: Иванов. Ученые степени). С. 3. Ср.: Кричевский Г. Г. Ученые степени в университетах дореволюционной России // История СССР. 1985. № 2; Соболева Е. В. Наука и ученые в пореформенной России. Л., 1985; Павлова Г. Е. Организация науки в России в первой половине XIX века. М., 1990.

7

См.: Шевырёв С. П. История Императорского Московского университета, написанная к столетнему его юбилею Степаном Шевырёвым. 1755–1855. М., 1855; Григорьев В. В. Императорский Санкт-Петербургский университет в течение первых пятидесяти лет его существования: Историческая записка, составленная по поручению Совета университета ординарным профессором по кафедре истории Востока В. В. Григорьевым. СПб., 1870; Владимирский-Буданов М. Ф. История императорского Университета Святого Владимира. Т. 1: Университет Святого Владимира в царствование императора Николая Павловича. Киев, 1884; Академические списки императорского Университета Святого Владимира (1834–1884). Киев, 1884; Маркевич А. И. Двадцатипятилетие Имп. Новороссийского университета: Историческая записка экстраорд. проф. А. И. Маркевича и академические списки. Одесса, 1890; Багалей Д. И. Опыт истории Харьковского университета (по неизданным материалам): В 2 т. Харьков, 1893–1898, 1904; Загоскин Н. П. История Императорского Казанского университета за первые сто лет его существования. 1804–1904: В 4 т. Казань, 1902–1904, 1906; Петухов Е. В. Императорский Юрьевский, бывший Дерптский, университет в последний период своего столетнего существования (1865–1902): Исторический очерк. СПб., 1906 и др.

8

См.: Ферлюдин П. Исторический обзор мер по высшему образованию в России. Саратов, 1893. Вып. 1: Академия наук и университеты; Шершеневич Г. Ф. О порядке приобретения ученых степеней. Казань, 1897.

9

См.: Титлинов Б. В. Духовная школа в России в XIX веке. Т. 1, 2. Вильно, 1908–1909; Титов Ф. И., прот. Преобразования духовных академий в России в XIX веке // ТКДА. 1906. № 4–6. Отд. отт.: Киев, 1906; Всехсвятский П. Организация духовно-учебных заведений по Уставам 1814, 1867–1869, 1884 гг.: Курсовое соч. (кандид.), 1894 // ОР РГБ. Ф. 172. К. 217. Д. 3 (рук.)

10

См.: Чистович И. А. История Санкт-Петербургской духовной академии. СПб., 1857 (далее: Чистович. История СПбДА); Он же. Пятидесятилетие Санкт-Петербургской Духовной Академии. СПб., 1859; Он же. Санкт-Петербургская Духовная Академия за последние тридцать лет (1858–1888). СПб., 1889 (далее: Чистович. СПбДА за последние 30 лет); Смирнов С. К. Историческая записка о Московской Духовной Академии, по случаю празднования ее пятидесятилетия. М., 1864; Он же. История Московской Духовной Академия до ее преобразования. 1814–1870. М., 1879 (далее: Смирнов. История МДА); Луппов П. Н. Императорская Московская Духовная Академия за первое столетие ее существования. 1814–1914. СПб., 1915; Аскоченский В. История Киевской Духовной Академии. Киев, 1963 (далее: Аскоченский. История КДА); Титов Ф. И., свящ. Очерки из истории Киевской Духовной Академии // ТКДА. 1897. № 10. С. 167–207; Знаменский П. В. История Казанской духовной академии за первый (дореформенный) период ее существования (1842–1870): В 3 вып. Казань. 1891–1892 (далее: Знаменский. История КазДА); Терновский С. Историческая записка о состоянии Казанской духовной академии после ее преобразования. 1870–1892. Казань. 1892 (далее: Терновский. Историческая записка о КазДА); Харлампович К. В. Казанская духовная академия новая: 1842–1907 гг. // ПБЭ. Т. 8. СПб., 1907. Ст. 702–854; Малышевский И. Историческая записка о состоянии Киевской Духовной Академии в истекшее пятидесятилетие // ТКДА. 1869. № 11–12. С. 64– 138 (далее: Малышевский. Историческая записка о КДА); Бердников И. Краткий очерк учебной и ученой деятельности Казанской духовной академии за 50 лет ее существования. 1842–1892. Казань, 1892 (далее: Бердников. Краткий очерк о КазДА); Елисеев Г. З. Из далекого прошлого двух академий // ВЕ. 1891. № 1; Соллертинский С. А., прот. Опыт исторической записки по случаю столетнего юбилея Петербургской духовной академии: 1809–1909. СПб., 1910 (Соллертинский. Историческая записка о СПбДА).

11

В качестве такой попытки можно рассматривать лишь обзорную статью профессора КДА В. Ф. Певницкого, относящуюся к истории богословской науки до преобразования 1869 г. Но в этом очерке о научной аттестации как таковой не упоминается (см.: Певницкий В. О судьбах богословской науки в нашем отечестве: Речь в торжественном заседании по поводу пятидесятилетия Киевской духовной академии) // ТКДА. 1869. № 11–12. С. 139–219 (далее: Певницкий. О судьбах богословской науки).

12

Буганов В. И., Богданов А. П. Судьба профессора духовной академии // Буганов В. И., Богданов А. П. Бунтари и правдоискатели в Русской Православной Церкви. М., 1991. С. 493–517 (о судьбе профессора МДА Н. Ф. Каптерева) и др.

13

Г. Г. Кричевским при жизни были опубликованы лишь краткие методические указания в трудах Библиотеки Академии наук СССР и одна статья по данному вопросу: Кричевский Г. Г. Библиография диссертаций: Опыт обзора и план дальнейших работ в этой области // Из трудов Библиотеки Академии наук СССР. Л., 1948. С. 79–111; Он же. Ученые степени в университетах дореволюционной России // История СССР. 1985. № 2. С. 141–153. Результаты его поисков и исследований были оставлены в рукописях и изданы только в наши дни – в 1984 г.: Кричевский Г. Г. Диссертации университетов России. 1805–1919 гг.: Библиографический указатель. М., 1984. В последующие годы из этих же рукописей изданы три тома: Кричевский Г. Г. Магистерские и докторские диссертации, защищенные на юридических факультетах университетов Российской империи (1755–1918): Библиографическое пособие / Сост., предисл., науч. редакция и посмертное издание А. Н. Якушева. Ставрополь, 1998; То же. Справочное пособие. 3‑е изд., испр. и доп. Ставрополь, 2004; Кричевский Г. Г. Магистерские и докторские диссертации, защищенные на историко-филологических факультетах университетов Российской империи (1755–1918): Библиографическое пособие / Сост., предисл., науч. редакция и посмертное издание А. Н. Якушева. Ставрополь, 1999; То же. Справочное пособие. 3‑е изд., испр. и доп. Ставрополь, 2004; Кричевский Г. Г. Магистерские и докторские диссертации, защищенные на физико-математических факультетах университетов Российской империи (1755–1918): Библиографическое пособие / Сост., предисл., науч. редакция и посмертное издание А. Н. Якушева. Ставрополь, 2000; То же. Справочное пособие. 3‑е изд., испр. и доп. Ставрополь, 2004. Кроме самостоятельной ценности деятельность Г. Г. Кричевского имела и методическое значение: его работы создали основу для дальнейших исследований в области системы научной аттестации.

14

См.: Галкин К. Т. Высшее образование и подготовка научных кадров в СССР. М., 1958.

15

См.: Там же. С. 7–74.

16

См.: Мелехин Б. И. Роль ученых Московского университета и его выдающихся воспитанников в развитии международного права (1755–1917). М., 1952; Эймонтова Р. Г. Университетский вопрос в конце 50 – начале 60‑х годов XIX века и университетская реформа 1863 года. М., 1954; Щетинина Г. И. Университетский вопрос 1870–1880 гг. и устав 1884 г. М., 1965; Яковлев В. П. Политика рус ского самодержавия в университетском вопросе (1905–1911 гг.). Л., 1971; Савельева В. Г. Политика царизма в вопросах образования (1907–1911 гг.). Л., 1975 и др.

17

См.: Удальцова З. В. Основные проблемы византиноведения в советской исторической науке. М., 1955; Соколов Н. П. Сорок лет советского византиноведения. Т. 1. Горький, 1959; Удальцова 3. В. Византиноведение // Очерки истории исторической науки в СССР. Т. 4. М., 1966; Она же. Советское византиноведение за 50 лет. М., 1969; Булахов М. Г. Восточнославянские языковеды: В 3 т. Минск, 1976; Славяноведение в дореволюционной России: Биобиблиографический словарь. М., 1979; Славяноведение в дореволюционной России. Изучение южных и западных славян. М., 1988; Русское и славянское языкознание в России середины XVIII–XIX вв. Л., 1988 и др. В этих обзорах труды дореволюционных ученых рассматриваются как научные корни советского византиноведения, славяноведения, что, конечно, несколько искажает их значение. Трудно было обойти представителей богословской науки и при изучении историографии по конкретным вопросам. Например, профессора СПбДА по истории Славянских Церквей и одного из специалистов по гуситскому движению И. И. Пальмова неоднократно упоминали в специальных монографиях и статьях: Озолин А. И. Из истории гуситского революционного движения. Саратов, 1962 (обзор источников и историографии); Липатникова Г. И. К изучению гуситского движения в русской дореволюционной историографии // Вопросы истории славян. Воронеж, 1963; Лаптева Л. П. Русская историография гуситского движения. М., 1978; Она же. Русский ученый И. С. Пальмов как исследователь Общины чешских братьев // Церковь в истории славянских народов. М., 1997. С. 53–65 и др.

18

Кричевский Г. Г. Ученые степени в университетах дореволюционной России // История СССР. 1985. № 2. С. 153.

19

См.: Глубоковский Н. Н. Русская богословская наука в ее историческом развитии и новейшем состоянии. Варшава, 1928. Переизд.: М., 1994; М., 2002.

20

См.: Флоровский Г., прот. Пути русского богословия. Париж, 1937. Переизд.: Вильнюс, 1991 (далее: Флоровский. Пути русского богословия).

21

См.: Соболева Е. В. Организация науки в пореформенной России. Л., 1983; Она же. Наука и ученые в пореформенной России: Дисс. … докт. ист. наук. Л., 1985; Павлова Г. Е. Организация науки в России в первой половине XIX века. М., 1990; Смагина Г. И. Санкт-Петербургская Академия наук и просвещение в России XVIII века: образование и распространение знаний: Дисс…. докт. ист. наук. СПб., 2008.

22

См.: Соболева Е. В. Организация науки в пореформенной России. Л., 1983. С. 102–103.

23

См.: Иванов А. Е. Высшая школа России в конце XIX – начале XX века. М., 1991 (одноименная дисс. … докт. ист. наук: М., 1992); Петров Ф. А. Формирование системы университетского образования в России: В 4 т. М., 2002–2003 (далее: Петров. Формирование системы университетского образования).

24

См.: Иванов. Ученые степени.

25

См.: Там же. С. 40–41, 45–46, 68–70, 100, 104, 116–117, 135–136, 138–139, 143–144, 146–147, 165–167, 184–185, 186.

26

См.: Табачников А. В. Диссертации в России до 1917 года // Книжное знание в отечественной литературе ХVШ – ХХ веков: Сборник статей. М.: РГБ. Сектор истории книги, библиотечного дела и библиографии, 1994. С. 27–57; Он же. Диссертации в России до 1917 г.: Дисс. … канд. ист. наук. М., 1995.

27

См.: Шаповалов В. А., Якушев А. Н. Комплексная программа научных исследований «История ученых степеней в России: XVIII в. – 1918 г.» / Ставропольский гос. университет. ГК РФ по ВО. М., 1996.

28

См.: Якушев А. Н. Порядок присуждения ученых степеней в России (1747–1918): развитие и реализация правовых идей, проектов, законопроектов и нормативно-правовых актов (на опыте научного направления): Дисс. … докт. юр. наук. Невинномысск: НГТИ, 2001; Якушев А. Н. Организационно-правовой анализ подготовки научных кадров и присуждения ученых степеней в университетах и академиях России (1747–1918): история и опыт реализации: Дисс. … канд. юр. наук. СПб.: СПбУ МВД России, 1999; Воропаев И. Г. Порядок присуждения ученых степеней в России и СССР (1802–1995): Дисс. … канд. юр. наук. Невинномысск: НРГИНПО, 2000; Эйдельнант Ю. В. Развитие идей, проектов и правил о порядке присуждения ученых степеней в Российской империи: Историко-сравнительное исследование: Дисс. … канд. ист. наук. Невинномысск: НРГИНПО, 2000; Горошко О. Н. Роль Министерства народного просвещения, Академии наук и университетов Российской империи в истории развития института диссертаций (1724–1919): Дисс. … канд. ист. наук. Пятигорск: ПГТУ, 2002; Артемова Л. В. Роль Министерства Народного просвещения и университетов Российской империи в истории развития разрядов наук и испытаний на ученые степени (1802–1917): Дисс. … канд. ист. наук. Невинномысск: НГТИ, 2002; Ловянникова Н. В. История присуждения ученых степеней в Российской империи: разработка и реализация отечественных программ научных исследований: Дисс. … канд. ист. наук. Невинномысск: НРГИНПО, 2002; Гюлушанян Э. Г. Академия наук и университеты Российской империи: история международных научно-педагогических связей (1724–1917): Дисс. … канд. ист. наук. Невинномысск: НГТИ, 2004; Казначеев А. А. Государственная политика в сфере присуждения ученых степеней в России (1802–1994): Дисс. … канд. ист. наук. Пятигорск: ПГТУ, 2004; Каграманова Т. И. История присуждения ученых степеней в Российской империи: анализ источников и научной литературы: Дисс. … канд. ист. наук. Невинномысск: НГТИ, 2004; Климов А. Ю. История кандидатских экзаменов в нормативных правовых актах России: 1802–2004: Дисс. … канд. ист. наук. Пятигорск: ПГТУ, 2004; Казначеев Д. А. Порядок присуждения ученых степеней в университетах Российской империи: развитие научного и профессионального правосознания: Дисс. … канд. ист. наук. Пятигорск: ПГТУ, 2006; Климов А. Ю. История создания Положений о производстве в ученые степени в Российской империи (1747–1837 гг.): Дисс. … докт. ист. наук. Пятигорск: ПГТУ, 2008.

29

См.: Якушев А. Н. Историко-статистические материалы по университетам России о количестве лиц, утвержденных в ученых степенях и учено-практических медицинских званиях (1794–1917 гг.). СПб., 1995; Он же. О производстве в ученые степени в России (1802–1917 гг.): Указатель дел РГИА. СПб., 1995; Он же. Собрание постановлений Министерства народного просвещения по вопросам подготовки и аттестации научных кадров в университетах и академиях России (1802–1917). М., 1995; Он же. О нагрудных знаках для лиц, удостоенных университетами и академиями России ученых степеней магистра и доктора (1871–1895 гг.): Историко-правовые документы. М., 1995; Якушев А. Н., Климов А. Ю. Присуждение ученых степеней в России (1802–1918): Обзор архивных дел РГИА. 2‑е изд., испр. и доп. Ставрополь, 2005.

30

См.: Ученые степени в России: XVIII в. – 1918 г.: Сб. науч. ст. Вып. 1: В 2 ч. / Под науч. ред. А. Е. Иванова, В. А. Шаповалова, А. Н. Якушева. М.; Ставрополь, 1996; Хрестоматия по истории институтов научной подготовки и аттестации в университетах и академиях Западной Европы и России (начало XII в. – 1918 г.): В 2 ч. Ставрополь, 1997; Подготовка «профессорских кандидатов» и присуждение ученых степеней в университетах Западной Европы и России: становление и развитие: Сб. науч. ст. / Сост., предисл. и общ. редакция А. Н. Якушева. Ставрополь, 1997; Система научной подготовки и аттестации в университетах России и Западной Европы: исторический опыт (XIV–XX вв.): Сб. науч. ст. / Сост., предисл. и общ. редакция А. Н. Якушева. Вып. 3. М., 1998; Нормативно-правовая база научной подготовки и присуждения ученых степеней в России: возникновение, развитие, современное состояние: Сб. науч. ст. / Сост., предисл. и общ. редакция А. Н. Якушева. Вып. 4. М., 1998; История ученых степеней в России и Западной Европе: ХII – ХХ вв.: Материалы Всерос. науч. конф. М., 1998.

31

Например: Якушев А. Н. Организационно-правовой анализ подготовки научных кадров и присуждения ученых степеней в университетах и академиях России (1747–1918): история и опыт реализации: Дисс. … канд. юр. наук. СПб., 1999. С. 401–428.

32

См.: Якушев А. Н. Организационно-правовой анализ подготовки научных кадров и присуждения ученых степеней в университетах и академиях России (1747–1918): история и опыт реализации: Дисс. … канд. юр. наук. СПб.: СПбУ МВД России, 1999; Хохлова Д. А. История научной подготовки и аттестации кадров на историко-филологическом факультете в архивных документах Казанского университета (1804–1918): Дисс. … канд. ист. наук. М: ВНИИДАД, 1998; Лаута О. Н. Научная подготовка и аттестация кадров на историко-филологическом факультете Московского университета (начало XIX–XX в.): Дисс. … канд. ист. наук. Невинномысск: НРГИНПО, 2000; Булах К. В. Развитие психологической мысли в диссертационных исследованиях Российской империи XIX – начала XX в.: Дисс. … канд. психол. наук. Невинномысск: НГТИ, 2003; Михневич А. В. Правовое регулирование присуждения медицинских, фармацевтических и ветеринарных ученых степеней в России (1747–1918): Дисс. … канд. юр. наук. Ростов н/Д., 2004.

33

См.: Иванов. Ученые степени. С. 39.

34

См.: Сухова Н. Ю. Высшая духовная школа: проблемы и реформы (вторая половина XIX века). М., 2006 (далее: Сухова. Высшая духовная школа); Она же. Вертоград наук духовный: Сборник статей по истории высшего духовного образования в России XIX – начала XX века. М., 2007 (далее: Сухова. Вертоград наук).

35

См.: Начертание правил о образовании духовных училищ и о содержании духовенства при церквах // 1 ПСЗ. Т. XXX. № 23122 (далее: Начертание правил); Устав православных духовных училищ, Высочайше утвержденный 30 августа 1814 г. // 1 ПСЗ. Т. XXXII. № 25673; отд. изд.: СПб., 1814 (далее: Устав 1814 г.); Устав православных духовных академий, Высочайше утвержденный 30 мая 1869 г. // 2 ПСЗ. Т. XLIV. № 47154; отд. изд.: СПб., 1869 (далее: Устав 1869 г.); Устав православных духовных академий, Высочайше утвержденный 20 апреля 1884 г. // 3 ПСЗ. Т. IV. № 2160; отд. изд.: СПб., 1884 (далее: Устав 1884 г.); Устав православных духовных академий, Высочайше утвержденный 2 апреля 1910 г. // 3 ПСЗ. Т. XXX. № 33274; отд. изд.: СПб., 1910 (далее: Устав 1910 г.).

36

См.: Положение об испытаниях на ученые степени и звание действительного студента в духовных академиях. Казань, 1874 (далее: Положение об ученых степенях 1874 г.).

37

См.: Об устройстве училищ (24 января 1803 г.) // 1 ПСЗ. Т. XXVII. № 20597; Общий Устав Императорских российских университетов, Высочайше утвержденный 26 июля 1835 г. // 2 ПСЗ. Т. X. № 8337 (далее: Устав университетов 1835 г.); Общий Устав Императорских российских университетов, Высочайше утвержденный 18 июня 1863 г. // 2 ПСЗ. Т. XXXVIII. № 39752 (далее: Устав университетов 1863 г.); Общий Устав Императорских российских университетов, Высочайше утвержденный 23 августа 1884 г. // 3 ПСЗ. Т. IV. № 2404) (далее: Устав университетов 1884 г.).

38

См.: Положение о производстве в ученые степени от 20 января 1819 г. // 1 ПСЗ. Т. XXXVI. № 27646 (далее: Положение об ученых степенях 1819 г.); Проект «Положения об испытаниях на ученые степени» от 26 и 28 апреля 1837 г. // Сборник постановлений по Министерству народного просвещения. Отд. 1. 1825–1839. 2‑е изд. СПб., 1875. Т. 2. Стб. 1251–1256; Штаты и прил. С. 52–53; Положение о производстве в ученые степени от 6 апреля 1844 г. // Там же. Отд. 2. 1840–1855. 2‑е изд. СПб., 1876. Т. 2. Стб. 476–485; Штаты и прил. С. 31–34 (далее: Положение об ученых степенях 1844 г.); Положение об испытаниях на звание действительного студента и на ученые степени от 4 января 1864 г. // Сборник постановлений по Министерству народного просвещения. 1850–1864. СПб., 1867. Т. 3. Стб. 636–643; Штаты и прил. С. 107–110 (далее: Положение об ученых степенях 1864 г.).

39

См.: Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода по ведомству православного исповедания за [1836–1865, 1886–1914 гг.] СПб., 1837–1866, 1887–1916; Извлечение из Всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода по ведомству православного исповедания за 1866–1884 гг. СПб., 1868–1886.

40

См.: Отчеты о состоянии Санкт-Петербургской духовной академии за 1869/70 – 1915/16 уч. г. (далее: Отчет о состоянии СПбДА за … уч. г.); Отчеты о состоянии Московской духовной академии за 1869/70 – 1916/17 уч. г. (далее: Отчет о состоянии МДА за … уч. г.); Отчеты о состоянии Киевской духовной академии за 1869/70 – 1915/16 уч. г. (далее: Отчет о состоянии КДА за … уч. г.); Отчеты о состоянии Казанской духовной академии за 1870/71 – 1916/17 уч. г. (далее: Отчет о состоянии КазДА за … уч. г.)

41

См.: Журналы заседаний Совета Санкт-Петербургской духовной академии за 1869–1916 гг. (далее: ЖЗС СПбДА за … г.); Журналы (протоколы) заседаний Совета Московской духовной академии за 1870–1916 гг. (далее: Ж(П)ЗС МДА за … г.); Протоколы заседаний Совета Киевской духовной академии за 1869/70 – 1883/84 уч. гг. (далее: ПЗС КДА за … уч. г.); Журналы (протоколы) заседаний Совета Казанской духовной академии за 1870–1916 гг. (далее: Ж(П)ЗС КазДА за … г.)

42

См.: Барсов Е. В. Библиография. [Рец. на: ] Коновалов Д. Г. Религиозный экстаз в русском мистическом сектантстве. Ч. 1. Вып. 1: Физические явления в картине сектантского экстаза. Сергиев Посад, 1908 [с предисловием редакции] // БВ. 1908. Т. 3. № 12. С. 653–654 и др.

43

См.: Журналы заседаний Комитета о усовершении духовных училищ 1807–1808 гг. // РГИА. Ф. 802. Оп. 17. Д. 1; Проект Устава духовных училищ 1809 г. // РГИА. Ф. 802. Оп. 16. Д. 1; Свод мнений относительно Устава духовных семинарий, проектированного Комитетом 1860–1862 гг., представленных преосвященными архиереями и временными комитетами, учрежденными при духовно-учебных заведениях и выраженных в печати. СПб., 1866; Свод мнений академических Конференций относительно преобразования духовных академий // СП. 1867. № 143–146; Проект академического Устава 1868 г., с объяснительной запиской к проекту // СП. 1868. № 145–153 (отд. изд.: СПб., 1868); О преобразовании духовных академий и составлении нового проекта академического Устава 1868–1869 гг. // РГИА. Ф. 797. Оп. 37 (отд. 1, ст. 2). Д. 1; Свод мнений о недостатках действующего Устава духовных академий и соображений о способах устранения этих недостатков. СПб., 1881 (далее: Свод мнений 1881 г.); Об учреждении при Святейшем Си но де Комитета для рассмотрения соображений о необходимых изменениях в существующей организации духовных академий, представленных ректорами духовных академий // РГИА. Ф. 796. Оп. 162 (отд. 1, ст. 3). Д. 734. 1881 г.; О Комитете 1896–1899 гг. // Там же. Оп. 180 (отд. 1, ст. 2). Д. 766 (в 3 т.). 1899 г.; Свод проектов Устава Православной духовной академии, составленных комиссиями профессоров Санкт-Петербургской, Киевской, Московской и Казанской духовных академий. СПб., 1906 (далее: Свод проектов 1906 г.); Журналы Комиссии при Святейшем Синоде по выработке проекта нового Устава духовных академий 18 марта – 27 ноября 1909 г. СПб., 1909 (далее: Журналы Комиссии 1909 г.); О выработке проекта нового Устава духов ных академий // РГИА. Ф. 802. Оп. 10. 1909 г. Д. 21.

44

См.: Журналы и протоколы заседаний Высочайше учрежденного Предсоборного Присутствия: В 4 т. СПб., 1907 (далее: Журналы Предсоборного Присутствия). Т. II, IV; Материалы Отдела о духовных академиях Священного Собора Православной Российской Церкви 1917–1918 гг. // ГА РФ. Ф. 3431. Оп. 1. Д. 380–384.

45

См.: «Христианское чтение» (СПбДА; 1821–1917), «Прибавления к Творениям святых отцов в русском переводе» (МДА; 1843–1863, 1872–1891); «Православный собеседник» (КазДА; 1855–1917); «Труды Киевской духовной академии» (КДА; 1860–1917): «Богословский вестник» (МДА; 1892–1918); «Православное обозрение» (М., 1860–1891); «Церковно-общественный вестник» (СПб., 1874–1886).

46

См.: Базаров И. И., прот. Взгляд на мнения по поводу ожидаемого преобразования духовных академий // ХЧ. 1867. Ч. I. № 5. С. 838–848; А. Х. Мнение по поводу ожидаемого преобразования устава духовных академий // ХЧ. 1867. Ч. I. № 3. С. 432–442; Антоний (Храповицкий), архим. О специализации духовных академий // ВиР. 1897. Ч. I. С. 24–45; Вафинский Н. [Глубоковский Н. Н.] К вопросам о нуждах духовного академического образования // Странник. 1897. № 8. С. 519–540 (далее: Вафинский. К вопросу о нуждах образования); Дроздов Н. М. В защиту свободных научных исследований в области библиологии. Киев, 1902; Буткевич Т. И. Как иногда присуждаются ученые степени в наших духовных академиях. Харьков, 1909 и др.

47

См.: Пирогов Н. И. Взгляд на общий устав наших университетов // Сочинения Н. И. Пирогова. Т. 2. СПб., 1887; Он же. Университетский вопрос // Избранные педагогические сочинения. М., 1953; Сергеевич В. И. Порядок приобретения ученых степеней // СВ. 1897. № 10; Шершеневич Г. Ф. О порядке приобретения ученых степеней. Казань, 1897; Введенский А. И. О магистерских диссертациях. СПб., 1901 и др.

48

Наиболее содержательны в этом отношении личные архивные фонды профессоров СПбДА В. В. Болотова (ОР РНБ. Ф. 88), А. И. Бриллиантова (ОР РНБ. Ф. 102), Н. Н. Глубоковского (ОР РНБ. Ф. 194), А. А. Дмитриевского (ОР РНБ. Ф. 253), И. С. Пальмова (ОР РНБ. Ф. 558), И. Е. Троицкого (ОР РНБ. Ф. 790); профессоров МДА А. Д. Беляева (ОР РГБ. Ф. 26), протоиерея А. В. Горского (ОР РГБ. Ф. 78), Е. Е. Голубинского (ОР РГБ. Ф. 541), протоиерея С. К. Смирнова (ОР РГБ. Ф. 767).

49

См., например, сборник материалов, опубликованный МДА к 100-летию своего преобразования: У Троицы в Ака демии: Юбилейный сборник исторических материалов. М., 1914 (далее: У Троицы в Академии).

50

Список конкретных сочинений, которые упоминались при возведении в докторское достоинство при действии Устава 1814 г., приведены в Приложении 1 к настоящей монографии. Полный список всех докторских и магистерских диссертаций, защищенных во всех четырех духовных академиях в 1869–1909 гг., приведен в Приложениях 3 и 4. Кандидатские работы публиковались лишь в отдельных случаях, по большей же части они являются достоянием архивных фондов духовных академий: ОР РГБ. Ф. 172. К. 163. Д. 9 и далее, до: К. 459. Д. 5; ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 2. Д. 2–420.

51

Академия наук и художеств в России учреждена по распоряжению императора Петра I указом Правительствующего Сената от 28 января – 8 февраля 1724 г. Основанием послужил проект Положения об учреждении Академии наук и художеств, рассмотренный Сенатом 22 января 1724 г. Официальное открытие Академии состоялось уже после кончины Петра, 27 декабря 1725 г. Занятия в академическом университете начались с января 1726 г.

52

См.: Копелевич Ю. Х. Возникновение научных академий. Л., 1974. С. 188.

53

Проект Положения об учреждении Академии наук и художеств, рассмотренного Сенатом 22 января 1724 г. СПб., 1725.

54

Уставом, или Регламентом, 1747 г., утвержденным императрицей Елизаветой Петровной 24 июля, Академии наук и художеств даровался статус Императорской, усиливалась самостоятельность университета относительно академии, и университету предоставлялись особые права.

55

См.: Ломоносов М. В. Полн. собр. соч. Т. 9. М.; Л., 1955. С. 538–539; Там же. Т. 10. М.; Л., 1957. С. 19–20 и др.

56

См.: Иванов. Ученые степени. С. 16–35; Петров. Формирование системы университетского образования. Т. 1. С. 114–121.

57

А. И. Иванов выделяет первое упоминание о желании корпорации Московского университета присудить степень доктора медицины – в конце 1760‑х гг. – и первое реальное присуждение – в 1784 г. (см.: Иванов. Ученые степени. С. 26–30).

58

См.: Иванов. Ученые степени. С. 30–34.

59

Указ от 29 сентября 1791 г. «О предоставлении Московскому университету права давать докторскую степень обучавшимся в оном врачебным наукам» // 1 ПСЗ. Т. XXIII. № 16988.

60

См.: Иванов. Ученые степени. С. 33; Петров. Формирование системы университетского образования. Т. 1. С. 119.

61

См. об этом подробнее: Сухова Н. Ю. Богословские науки в российских университетах – традиция и перспективы // Сухова. Вертоград наук. С. 328–330.

62

См.: Пекарский П. П. История Императорской Академии наук в Петербурге. Т. 2. СПб., 1873. С. 577; Толстой Д. А. Академический Университет в XVIII в., по рукописным документам Архива Академии наук. СПб., 1885.

63

Высочайший указ от 26 сентября 1701 г. Киевская школа вела свое начало с 1615 г., в 1632–1633 гг. была преобразована в коллегию по примеру польских католических коллегий. Московская школа была основана в 1685 г.

64

См.: Макарий (Булгаков), иером. История Киевской Духовной Академии. СПб., 1843. С. 12.

65

См.: Макарий (Булгаков), митр. История Русской Церкви. Т. VI. М., 1996. С. 560; Ср.: Евгений (Болховитинов), митр. Словарь исторический о бывших в России писателях духовного чина Греко-Российской Церкви. М., 1995. С. 261–262.; Он же. Описание Киево-Софийского собора. Киев, 1825. С. 176; Пекарский П. П. Представители киевской учености в XVII в. // Отечественные записки. 1862. III. № 2. С. 218. Митрополит Макарий обращает внимание на то, что архимандрит Сильвестр (Коссов) (впоследствии митрополит Киевский) еще в 1635 г. в предисловии к своему Патерику Печерскому (Paterikon, abo Zywoty ss. ojcòw Рiесzаrskich. К., 1635 (польск.) назвал архимандрита Исайю «доктором богословия» (см.: Макарий (Булгаков), митр. История Русской Церкви. Т. VI. М., 1996. С. 498, 560).

66

См.: Палладий Роговский, первый русский доктор // Сын Отечества. 1840. Т. 4. С. 548–628; Никольский М. Русские выходцы из заграничных школ в ХVII столетии // ПО. 1861. № 2. С. 162–172; Евгений (Болховитинов), митр. Словарь исторический о бывших в России писателях духовного чина. СПб., 1827. Т. II. С. 949; Смирнов С., прот. Десять поучений первого русского доктора богословия, игумена Палладия (Роговского) [Предисловие] // ПТСО. 1883. Ч. XXXII. Кн. 1. С. 269–276.

67

См.: Смирнов С. К. История Московской Славяно-греко-латинской академии. М., 1855; Сменцовский М. Братья Лихуды. СПб., 1899.

68

В Духовном регламенте новый – коллегиальный – орган высшего управления Русской Православной Церкви был назван Духовной коллегией, по примеру светских коллегий, уже учрежденных к тому времени в России. Так же этот орган назван в учредительном манифесте императора Петра I 25 января 1721 г. Однако на первом собрании коллегии 14 февраля того же года она была преобразована в Святейший Синод.

69

См.: Духовный регламент. СПб., 1721. Ч. 2: Домы училищные и в них учители и ученики, тако ж и церковные проповедники.

70

См.: Духовный регламент. СПб., 1721. Ч. 2: Домы училищные и в них учители и ученики, тако ж и церковные проповедники. § 7–8.

71

См.: Там же. § 3–4.

72

См.: Знаменский П. В. Духовные школы в России до 1808 г.

73

Проект Духовного университета (на базе Московской академии), составленный архиепископами Гавриилом (Петровым) и Иннокентием (Нечаевым) и иеромонахом Платоном (Левшиным) в 1766 г.; проект университета с одним богословским и двумя-тремя гуманитарными факультетами (на базе Киевской академии) в докладе гетмана К. Г. Разумовского 1763 г.; похожий проект высшего училища, составленный сменившим гетмана Разумовского П. А. Румянцевым (см.: Материалы для истории учебных реформ в России в XVIII–XIX вв. / Сост. С. Рождественский. СПб., 1910. Т. 1. С. 268–323; Киевская старина. 1896. № 12. С. 389–390; Петров Н. И. Киевская академия в царствование Екатерины II (1762–1796) // ТКДА. 1906. № 7. С. 487–488).

74

Проект Богословского факультета при Московском университете, подчиненного Синоду, 1775–1777 гг.; проект теологического факультета с общеуниверситетским подчинением профессора юридического факультета Московского университета Ф. Г. Дильтея; проект богословского факультета профессоров Московского университета А. А. Барсова, И. М. Шадена и других, составленный в декабре 1765 г. по указанию Екатерины II (см.: Проект богословского факультета при Екатерине II // ВЕ. 1873. Т. VI (XLIV). № 11. С. 300–317; Титлинов Б. В. Гавриил Петров, митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский: Его жизнь и деятельность, в связи с церковными делами того времени. Пг., 1916. С. 766–779; Материалы для истории учебных реформ в России в XVIII–XIX вв. / Сост. С. Рождественский. СПб., 1910. Т. 1. С. 30–39; Петров Ф. А. Немецкие профессора в Московском университете. М., 1997. С. 43–44).

75

См.: Петров. Формирование системы университетского образования. Т. 1. С. 117–120.

76

См.: Чистович И. А. Проект богословского факультета при Екатерине II // ВЕ. 1873. Т. VI (XLIV). № 11. С. 300–317.

77

См.: Указ о статусе академий 1797 г. // 1 ПСЗ. Т. XXIV. № 18373.

78

См.: Указ от 31 октября 1798 г. // 1 ПСЗ. Т. XXV. № 18726.

79

См.: Петров. Формирование системы университетского образования. Т. 1. С. 132–304.

80

См.: Там же. С. 257.

81

См.: Петров. Формирование системы университетского образования. Т. 1. С. 132–304.

82

См.: Устав университетов 1804 г. § 96.

83

См.: Устав университетов 1804 г. § 99.

84

См.: Устав университетов 1804 г. § 96–107. См. также: Иванов. Ученые степени. С. 104–105; Петров. Формирование системы университетского образования. Т. 1. С. 265–267.

85

См.: Петров. Формирование системы университетского образования. Т. 1. С. 267.

86

См.: Сборник постановлений по Министерству народного просвещения. Т. I. Стб. 986.

87

Итоговый доклад Комитета и представленный в нем проект реформы – «Начертание правил о поправлении духовных училищ» – настойчиво говорили о том, что «главною целию духовного просвещения должна быть ученость (eruditio)» (РГИА. Ф. 802. Оп. 17. Д. 1. Л. 54 об. – 55 об.).

88

См.: Начертание правил; Проект Устава духовных училищ 1809 г. // РГИА. Ф. 802. Оп. 16. Д. 1: Дело о составлении Устава духовных училищ в феврале 1809 г. – апреле 1810 г.; Высочайше утвержденный 27 августа 1814 г. доклад Комиссии духовных училищ «О дополнительных правилах к Уставам о духовных училищах» // 1 ПСЗ. Т. XXXII. № 25658а; Устав 1814 г.

89

См.: Начертание правил. § 91–92, 94, 97, 99, 109–114; Устав 1814 г. § 395–428.

90

Певницкий. О судьбах богословской науки // ТКДА. 1869. № 11–12. С. 207.

91

См.: Устав 1869 г.

92

См.: Положение об ученых степенях 1874 г.

93

См.: Устав 1884 г.

94

См.: Устав 1910 г.; Высочайше утвержденные 29 июля 1911 г. поправки к Уставу православных духовных академий // 3 ПСЗ. XXXI. № 35704; Высочайше утвержденные 26 августа 1911 г. поправки к Уставу православных духовных академий // 3 ПСЗ. XXXI. № 35802. Следует отметить, что и Устав 1910 г., и внесенные в Устав изменения Синод подавал напрямую императору, минуя Государственную думу. Такой вариант – на случай каникул Государственной думы или каких-либо иных уважительных обстоятельств – предусматривался статьями 87 и 65 Конституции.

95

Начертание правил. § 79. Эта же «троякая» цель указывалась в преамбуле к проекту Устава 1809 г. и его окончательной редакции 1814 г.

96

«Начертание правил» в 1808 г. определяло четыре отделения академии: институт, состоящий из преподавателей и студентов; центр учености, представленный Конференцией; Внешнее управление семинариями; Внутреннее управление самой академии (§ 80–130). Проект 1809 г. и Устав 1814 г. упростили эту структуру, выделив три части управления, согласно трем задачам академий: 1) Внутреннее управление самой академией, 2) Конференция, отвечающая за распространение духовного просвещения во всем учебном округе, и 3) Внешнее, т. е. управление семинариями, подчиненными академии.

97

См.: Начертание правил. § 92; Устав 1814 г. § 375–412.

98

См.: Устав 1814 г. § 5–7.

99

См.: Малышевский И. И. Деятельность митрополита Евгения в звании председателя конференции Киевской духовной академии // ТКДА. 1867. № 12. С. 567–650.

100

Так, в состав Конференции СПбДА входили епископы Ревельские, викарии Санкт-Петербургской митрополии Никанор (Клементьевский) (1827–1831), Смарагд (Крыжановский) (1833), Венедикт (Григорович) (1834–1842) и далее. В состав Конференции МДА входили: епископы Дмитровские, викарии Московской митрополии Филофей (Успенский) (1849–1853), Алексий (Ржаницын) (1853–1857), Евгений (Сахаров-Платонов) (1857–1858), Порфирий (Соколовский) (1858–1859), Леонид (Краснопевков) (1859–1870), а также епископ Можайский Савва (Тихомиров) (1862–1866).

101

Такой состав Конференции был определен в Уставе 1814 г. (§ 280–308). «Начертание правил» предусматривало лишь действительных членов – профессоров академии – и почетных, избираемых из духовных и светских особ, находящихся в месте пребывания академии (§ 102). Конференции старались найти членов-корреспондентов или в среде заграничного духовенства, преимущественно из своих выпускников, которые были в курсе новостей европейской науки и могли помочь академиям приобретать иностранную научную литературу. Иногда в члены-корреспонденты выбирались выпускники академий, занимавшиеся научной работой в отечестве, например, разбором и описанием архивов (см.: РГИА. Ф. 802. Оп. 7. Д. 21804, 21818. 1858 г.; Соллертинский. Историческая записка о СПбДА. С. 60. Прим. 48).

102

Ср.: Петров. Формирование системы университетского образования. Т. 1.

C. 116, 118, 119, 121 и далее.

103

См.: Чистович. История СПбДА. С. 391–394.

104

Следует учесть, что оба профессора и три бакалавра были однокурсниками – выпускниками первого курса (1814) преобразованной СПбДА, одновременно были определены в МДА и имели одинаковый по времени и событиям преподавательский опыт (см.: Смирнов. История МДА. С. 409).

105

По документам СПбДА архимандрит Моисей именуется Богдановым-Платоновым, такая же фамилия указана в «Истории Российской иерархии», а по документам КДА – Антиповым-Платоновым. Причину этого разногласия пытались выяснить два историка академий – А. С. Родосский (СПбДА) и В. И. Аскоченский (КДА), но никакой убедительной версии им сформулировать не удалось (см.: Родосский А. С. Списки первых XXVIII курсов Санкт-Петербургской духовной академии. СПб., 1907 (далее: Родосский. Списки первых курсов СПбДА). С. XXIX–XXXIV; Амвросий (Орнатский), еп. История Российской иерархии, собранная епископом, бывшим Пензенским и Саратовским, Амвросием, а ныне вновь пересмотренная, исправленная и умноженная. 2‑е изд. Киев, 1827. Т. 1. Ч. 1. С. 202; Аскоченский. История КДА. С. II. Прим. 13).

106

См.: Аскоченский. История КДА. С. 88–89.

107

См.: Чистович. История СПбДА. С. 393.

108

См.: Устав 1814 г. § 383–390.

109

См.: Там же. § 391–394.

110

См.: Начертание правил. § 94, 97, 98; Устав 1814 г. § 396–398.

111

См.: Устав 1814 г. § 408–409.

112

См.: Устав 1814 г. § 408, 411.

113

См.: Там же. § 389–390.

114

См.: Там же. § 392.

115

См.: Там же. § 412.

116

О постепенном возрастании значения выпускного сочинения см. 2.1, 3.1 и 3.2.

117

См.: Устав 1814 г. § 399–401.

118

См.: Начертание правил. § 122; Устав 1814 г. § 1.

119

См.: Устав 1814 г. § 42–45.

120

См.: Там же. § 399.

121

См.: Высочайше утвержденное 1 марта 1839 г. положение о Духовно-учебном управлении при Святейшем Синоде // 2 ПСЗ. Т. XIV. № 12070.

122

См.: Там же. § 3, 4. Подробнее о центральных органах духовно-учебного управления и преобразовании 1839 г. см.: Сухова Н. Ю. История центральных органов управления духовно-учебными заведениями в России 1807–1918 гг. // ВА. 2001. № 6 (66). С. 264–302.

123

См.: Устав 1814 г. § 403.

124

См.: Устав 1814 г. § 294, 414.

125

См.: Там же. § 416.

126

См.: Устав 1814 г. § 417, 420, 421.

127

См.: Там же. § 415, 416, 418.

128

См.: Там же. § 417, 418, 423.

129

См.: Начертание правил. § 94, 114; Устав 1814 г. § 400, 402, 403, 424, 425.

130

Подробнее о подготовке, проведении и результатах реформы православных духовных академий 1869 г. см.: Сухова. Высшая духовная школа. С. 160–342.

131

Вместо двух двухлетних курсов духовно-академическое образование состояло теперь из четырех годичных курсов (см.: Устав 1869 г. § 131–133).

132

См.: Устав 1869 г. § 110–114.

133

См.: Там же. § 116.

134

См.: Там же. § 104–109.

135

РГИА. Ф. 797. Оп. 37 (отд. 1, ст. 2). Д. 1. Л. 112.

136

См.: Устав 1869 г. § 85–103.

137

См.: Устав 1869 г. § 120–122

138

Подробнее о работе этих комитетов и проектах центрального духовно-учебного управления см.: Сухова Н. Ю. История центральных органов управления духовно-учебными заведениями в России 1807–1918 гг. // ВА. 2001. № 6 (66). С. 264–302.

139

ОР РНБ. Ф. 847. Оп. 1. Д. 309. Л. 9.

140

См.: Высочайше утвержденное 14 мая 1867 г. положение об Учебном комитете при Святейшем Синоде // 2 ПСЗ. Т. X LII. № 44570.

141

См.: Там же. § 10–11.

142

См.: Там же. § 11.

143

Извлечение из Всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода за 1869 г. СПб., 1870. С. 139.

144

См.: Устав 1869 г. § 9, 136.

145

См.: Там же. § 87, лит. А, п. 3; лит. Б, п. 2; лит. В, п. 3.

146

См.: Там же. § 133, 136, 87, лит. А, п. 3; лит. Б, п. 2.

147

Эта категория слушателей была официально введена Уставом 1869 г. (см.: Устав 1869 г. § 8, 86, лит. А, п. 2, 157, 158).

148

См.: Там же. § 137–144.

149

См.: Там же. § 145–146.

150

Подробнее о подготовке, проведении и результатах реформы православных духовных академий 1884 г. см.: Сухова. Высшая духовная школа. С. 343–471.

151

См.: Устав 1884 г. § 79, 81, лит. А, п. 6.

152

См.: Устав 1884 г. § 116, 125, 135–138.

153

См.: Там же. § 141–143.

154

См.: Там же. § 81, лит. Б, п. 10; лит. В, п. 6.

155

См.: Там же. § 176.

156

См.: Чистович. СПбДА за последние 30 лет. С. 220–221.

157

Высочайший указ от 11 октября 1886 г. «Об установлении особых нагрудных знаков отличия для несостоящих в духовном сане докторов и магистров православных духовных академий» // 3 ПСЗ. Т. VI. № 3971. Отд. 1 и 2 (штаты и табели). См. также: Обзор деятельности Ведомства православного исповедания за время царствования Александра III. СПб., 1901. С. 522–523 (далее: Обзор деятельности. 1901).

158

Высочайший указ от 23 ноября 1901 г. «Об установлении особого нагрудного знака отличия для несостоящих в духовном сане кандидатов православных духовных академий» // 3 ПСЗ. Т. XXI. № 20767. Отд. 1 и 2 (штаты и табели).

159

«Основные принципы» изменений в устройстве духовных академий были сформулированы в постановлении Святейшего Синода от 26 ноября 1905 г.; определением Синода от 25 января 1906 г. они были введены в действие в виде временных мер; определением Синода от 21 февраля 1906 г. они были внесены в Устав православных духовных академий 1884 г. Подробнее о причинах, приведших к принятию Временных правил и процессе их разработки см.: Тарасова В. А. Высшая духовная школа России в конце XIX – начале XX века. М., 2005. С. 346–354; Сухова Н. Ю. Богословское образование в России в начале XX в. – полемика, анализ, синтез // Сухова. Вертоград наук. С. 99–142; см. также по этому вопросу: Петр (Еремеев), иером. Проблемы реформирования высшей духовной школы в России в начале XX в.: Дисс. … канд. богосл. МДА. Сергиев Посад, 1999; Тарасова В. А. На перепутье. Полемика по вопросам реформы высшей духовной школы в России в начале XX века // Встреча. 1998. № 1(7). С. 14–22; Воробьев И. В. Реформы духовных академий 1905–1911 гг.: Дисс…. канд. ист. наук. М., 2004.

160

РГИА. Ф. 796. Оп. 186 (отд. 1, ст. 2). Д. 486: Об автономии духовных академий. Л. 1–1 об.

161

Указ Святейшего Синода от 4 февраля 1909 г. // РГИА. Ф. 797. Оп. 78 (отд. 1, ст. 2). Д. 49. Л. 32–32 об.

162

Подробнее о подготовке и проведении реформы православных духовных академий 1910–1911 гг., кроме указанных выше работ см.: Сухова Н. Ю. Дискуссия 1909 г. о проблемах высшего духовного образования и богословской науки // ВПСТГУ. II: История. История Русской Православной Церкви. Вып. 2 (23). М., 2007. С. 32–57.

163

См.: Устав 1910 г. § 9, 13, 110, лит. В, п. 10; лит. В, п. 7, 168–178.

164

РГИА. Ф. 802. Оп. 11. 1917 г. Д. 78. Л. 3, 8.

165

Этому были посвящены § 156–164 проекта Нормального устава православных духовных академий 1917–1918 гг. Проект см., например, в материалах Собора 1917–1918 гг.: ГА РФ. Ф. 3431. Оп. 1. Д. 381. Л. 192–215.

166

Основные положения, выработанные Отделом о духовных академиях Священного Собора Православной Российской Церкви. П. 3, 4, 5, 8 (ГА РФ. Ф. 3431. Оп. 1. Д. 381. Л. 46–47).

167

Письмо к священнику Г. Г. Пономареву от 26 февраля 1812 г. (Святитель Филарет (Дроздов). Избранные труды, письма, воспоминания. М., 2003. С. 658).

168

См.: Начертание правил. § 109.

169

См.: Там же. § 90–92, 94, 97.

170

См.: Там же. § 96.

171

Ср.: Там же. § 97 и 109 соответственно.

172

Ср.: Там же. § 62 и 96 соответственно.

173

Ср.: Устав 1814 г. § 395 и 397d; 396 и 397d; 396 и 403.

174

См.: Высочайше утвержденные 24 января 1803 г. Предварительные правила народного просвещения // 1 ПСЗ. Т. XXVII. № 20597. § 25–27.

175

См.: Там же. § 27: «Студенты по окончании наук принимаются в службу 14 классом».

176

Положение об ученых степенях 1819 г. Стб. 1138. Ср.: Иванов. Ученые степени. С. 41–42; Петров. Формирование системы университетского образования. Т. 1. С. 265–267.

177

А. Е. Иванов считает, что в 1819 г. именование «действительный студент» было введено в качестве ученой степени, а званием стало лишь по проекту «Положения об испытаниях на ученые степени» от 28 апреля 1837 г. (см.: Иванов. Ученые степени. С. 42).

178

Речь святителя Филарета приведена у И. А. Чистовича: Чистович. СПбДА за последние 30 лет. С. 25–26. Эти 11 «оставленных в звании студента» вообще не приводятся в списке выпускников у И. А. Чистовича, но в архивных документах они есть: РГИА. Ф. 802. Оп. 1. Д. 1171. 1814 г. Об отчете Комитета для испытания студен тов и о разрядном списке первого выпуска академии; см. также: Родосский. Списки первых курсов СПбДА. С. XXXIII–XXXIV. Но усердие этих выпускников не прошло бесследно: один из них – А. Е. Покровский – был затем, правда недолго, профессором математики в МДА, другой – И. Лилеев – преподавал в Вифанской ДС в звании профессора (см.: Собрание мнений и отзывов Филарета, митрополита Московского и Коломенского, по учебным и церковно-государственным вопросам, изданное под редакцией преосвященного Саввы, архиепископа Тверского и Кашинского: В 5 т. СПб., 1885–1888 (далее: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений). Т. I. С. 300).

179

См.: Устав 1814 г. § 395. Ср.: Начертание правил. § 61, 62.

180

См.: Устав 1814 г. § 397d.

181

См.: Начертание правил. § 94, 97, 98; Устав 1814 г. § 396–400.

182

РГИА. Ф. 802. Оп. 1. Д. 265. Л. 1–77. Подробнее об этом см.: Сухова Н. Ю. Духовно-учебная реформа 1808–1814 гг. и становление высшей духовной школы в России // Сухова. Вертоград наук. С. 40–41.

183

РГИА. Ф. 802. Оп. 1. Д. 265. Л. 73; Устав 1814 г. § 377–382. В окончательном варианте Устава был изменен статус еврейского языка: если в 1810 г. он был предоставлен выбору студента наряду с немецким и французским языками, то в 1814 г. еврейский, как язык Священного Писания, был отнесен к «необходимым предметам», то есть стал общеобязательным.

184

См.: Устав 1814 г. § 426.

185

См.: Там же. § 427–428.

186

Первое присуждение степени доктора богословия, а вместе с тем и «открытие» самой степени, и органа, которому было доверено присуждение этой степени – Конференции СПбДА, – состоялось 13 августа 1814 г.; Устав же был Высочайше утвержден 30 августа того же года (см.: Журнал первого собрания конференции СПбДА 1814 г. августа 13 дня. СПбДА, 1814. С. 21).

187

Г. А. Маврокордато († 1858) – доктор права, ординарный профессор Школы права, ректор Королевского Оттоновского университета (Афины), затем профессор Афинского университета, член-корреспондент Комитета искусств и памятников, кавалер ордена Спасителя.

188

Свод мнений Конференций духовных академий хранится в архивном фонде Канцелярии обер-прокурора Святейшего Синода, в деле о преобразовании академий 1869 г.: РГИА. Ф. 797. Оп. 37 (отд. 1, ст. 2). Д. 1. Л. 109–120 об. Свод был напечатан: СП. 1867. № 143–146. Тексты самих «соображений»: ХЧ. 1867. Ч. II. С. 273–345 (СПбДА и МДА), 446–470 (КДА), 610–648, 817–848 (КазДА). При публикации опущены были отдельные фрагменты. Подробнее о процессе составления этих мнений и их содержании см.: Сухова. Высшая духовная школа. С. 181–192.

189

О специализации по группам наук на 4‑м курсе см. 2.1.

190

См.: Проект Устава духовных академий 1868 г. § 137–141 (РГИА. Ф. 797. Оп. 37 (отд. 1, ст. 2). Д. 1. Л. 394–395).

191

См.: Проект Устава духовных академий 1868 г. § 145.

192

РГИА. Ф. 796. Оп. 205. Д. 365. 1861–1868 гг.; Там же. Ф. 797. Оп. 37. 1 отд., 2 ст. Д. 1. Л. 269–270. Проект Устава и объяснительная записка были посланы для замечаний шести архиереям: митрополитам Московскому Иннокентию (Вениаминову) и Киевскому Арсению (Москвину), архиепископам Казанскому Антонию (Амфитеатрову), Харьковскому Макарию (Булгакову) и Могилевскому Евсевию (Орлинскому) и епископу Каменец-Подольскому Леонтию (Лебединскому) (РГИА. Ф. 797. Оп. 37 (отд. 1, ст. 2). Д. 1. 1867–1869 гг. Л. 172–309); систематизированный свод замечаний архиереев (Там же. Л. 443–452).

193

См.: Устав 1869 г. § 136–145.

194

См.: Там же. § 142–143.

195

Проект КазДА. Об этом же говорил еще в 1872 г. ректор МДА протоиерей Александр Горский.

196

Титов Ф., прот. Две справки по вопросу о преобразовании духовных академий в России в XIX веке // ХЧ. 1907. № 1. С. 44–46.

197

См.: Устав 1884 г. § 125, 136, 137.

198

См.: Устав 1884 г. § 136.

199

См., например: Терновский. Историческая записка о КазДА. С. 332.

200

См.: Устав 1884 г. § 138.

201

См.: Устав университетов 1884 г. § 85.

202

См.: Иванов. Ученые степени. С. 46–47.

203

См.: Свод проектов 1906 г. § 140–141; прим. 1 к § 143; Проект Устава духовных академий, составленный Комиссией профессоров МДА. Сергиев Посад, 1906. С. 31–32; Муретов М. Д. Проект Устава православных духовных академий. Троице-Сергиева Лавра, 1906. С. 42–43.

204

См.: Журналы Предсоборного Присутствия. Т. IV. С. 184.

205

См.: Журналы Предсоборного Присутствия. Т. IV. С. 184–185.

206

См.: Устав 1910 г. § 167–169, 174–176.

207

См.: Там же. § 170.

208

Обсуждения велись на заседаниях Комиссии профессоров духовных академий, занимавшейся в мае – июне 1917 г. разработкой проекта Нормального устава для академий (РГИА. Ф. 797. Оп. 86. Д. 91. Л. 61–61 об.)

209

См.: Устав 1814 г. § 427; Устав 1869 г. § 146; Устав 1884 г. § 143; Устав 1910 г. § 178.

210

См.: Свод проектов 1906 г. § 145; Журналы Предсоборного Присутствия. Т. IV. С. 203–204.

211

Мнение профессора МДА И. В. Попова (см.: Журналы Предсоборного Присутствия. Т. IV. С. 203).

212

Мнение председателя Учебного комитета епископа Псковского и Порховского Арсения (Стадницкого) и профессора церковного права Новороссийского университета А. И. Алмазова (см.: Там же. С. 204).

213

Мнение профессора СПбДА Н. Н. Глубоковского и профессора КДА В. Ф. Певницкого (см. там же. С. 203–204).

214

РГИА. Ф. 802. Оп. 17. Д. 1. Л. 54 об.

215

См.: Начертание правил. § 94, 97, 98.

216

См.: Устав 1814 г. § 397е, 402, 413 и др.

217

См.: Там же. § 397е.

218

См.: Аскоченский. История КДА. С. 109, 123–136; Малышевский. Историческая записка о КДА. С. 89–90.

219

Ф. С. Шимкевич († 1843) действительно оправдал эти надежды. За годы академии и последующую недолгую, но плодотворную деятельность он не только изучил огромное количество языков (кроме древних – еврейского, халдейского, греческого, латинского – почти все европейские языки, все древние и современные славянские наречия), но и создал фундаментальный труд по сравнительному языкознанию: Корнеслов русского языка, сравненного со всеми главными славянскими наречиями и двадцатью четырьмя иностранными языками. СПб., 1842. В этом первом этимологическом словаре русского языка было разработано 1378 корней обиходных русских слов. Этот труд был удостоен Демидовской премии Императорской Академии наук и сыграл важную роль в сравнительно-историческом изучении русского языка (см.: Боричевский И. Биография Федора Спиридоновича Шимкевича // Санкт-Петербургские ведомости. 1849. № 128, 132; Линниченко А. Очерк развития важнейших идей отечественного языкознания от возникновения ученых исследований русского языка до утверждения их на началах сравнительно-исторической науки о языке. Киев, 1856. С. 63–70).

220

См.: Аскоченский. История КДА. С. 114, 244–265. Главные труды Я. К. Амфитеатрова: Чтения по церковной словесности, или гомилетика. Ч. 1–2. Киев, 1846; Лекции по всеобщей словесности // Сборник из лекций бывших профессоров Киевской духовной академии. Киев, 1869. См. также: Аскоченский В. И. Я. К. Амфитеатров, ординарный профессор Киевской духовной академии. Киев, 1857; Кутепов Н. М. Я. К. Амфитеатров и его «Чтения по церковной словесности» // Странник. 1892. № 9–12; 1894. № 2, 6.

221

См.: Горский А. В., прот. Неизданные места из «Дневника» А. В. Горского // БВ. 1914. Т. 3. № 10–11. С. 373, 374. См. письма В. В. Горского к родителям и брату: БВ. 1897. Т. 2. № 5, 8; Т. 3. № 10, 11; 1898. Т. 1. № 1, 2, 4; Т. 2. № 6, 8; Т. 3. № 10, 11, 12.

222

См.: Корсунский И. Н. Протоиерей А. А. Лебедев (почетный член Московской духовной академии): Некролог // БВ. 1898. Т. 2. № 4. С. 82.

223

См.: Устав 1814 г. § 28–33.

224

К образованию первого курса СПбДА, для начала «профессорской» традиции, были привлечены лучшие силы из всех областей наук, например математик академик С. Е. Гурьев. КДУ имела при этом печальный опыт истории с профессором И.-А. Фесслером, приглашенным в 1810 г. из Львова в СПбДА, преподававшим еврейский язык, философию и церковные древности, и вскоре обвиненным в рационализме, пантеизме, идеализме, мистицизме, мало совместимых с православием. В связи с этим в 1812 г. КДУ потребовала от Правления СПбДА заявления об ответственности за иностранных профессоров, служащих при академии. В 1843–1853 гг. в СПбДА преподавал философию профессор Санкт-Петербургского университета и директор Ларинской гимназии А. А. Фишер, получивший образование в Кремсмюнстерском иезуитском лицее и Венском университете. С 1858 г. там же преподавал еврейский язык профессор Санкт-Петербургского университета, доктор еврейской словесности Д. В. Хвольсон, в 1857–1858 гг. греческий язык – грек архимандрит Григорий (Веглерис). В КазДА в 1845 г. преподавали арабский с татарским и монгольский с калмыцким языки университетские профессора А. К. Казем-Бек и А. В. Попов, а естествознание и медицину – профессора П. И. Вагнер и Н. А. Скандовский (он был и врачом академии), в 1865 г. славянскую палеографию – профессор В. И. Григорович (см.: ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 304. Л. 1–10; Чистович. История СПбДА. С. 193–220; Чистович И. А. Руководящие деятели духовного просвещения в России в первой половине XIX в.: Комиссия Духовных Училищ. СПб., 1894 (далее: Чистович. Руководящие деятели). С. 48–52; ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 308. Л. 1–13; Д. 957. Л. 1–38; Котович А. Духовная цензура в России. СПб., 1909. С. 93–96; Шпет Г. Г. Очерк развития русской философии // Соч. М., 1989. С. 170–171; Знаменский. История КазДА. Вып. 2. С. 7–8, 328, 143–159, 383–387).

225

См.: Аскоченский. История КДА. С. 218.

226

См.: Там же. С. 198–199.

227

См.: Соображения о преобразовании духовно-учебных заведений: Свод замечаний епархиальных преосвященных и ректоров семинарий [1858] (ГА РФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 700. Л. 33 об. – 35 об.).

228

См.: Замечания Конференции МДА и митрополита Московского Филарета на журналы Комитета 1860–1861 гг. (ГА РФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 692. Л. 30–31 об,).

229

См.: Материалы Комитета по разработке проекта духовных семинарий 1866–1867 гг. (РГИА. Ф. 797. Оп. 36 (отд. 1, ст. 1). Д. 395 а – е).

230

См.: Устав православных духовных семинарий 1867 г. // 2 ПСЗ. Т. XLII. № 4 4571.

231

См.: Свод мнений Конференций духовных академий хранится в архивном фонде Канцелярии обер-прокурора Святейшего Синода, в деле о преобразовании академий 1869 г. (РГИА. Ф. 797. Оп. 37 (отд. 1, ст. 2). Д. 1. Л. 109–120 об.). Свод был напечатан: СП. 1867. № 143–146. Тексты самих «соображений»: ХЧ. 1867. Ч. II. С. 273–345 (СПбДА и МДА), 446–470 (КДА), 610–648, 817–848 (КазДА). При публикации опущены были отдельные фрагменты. Подробнее о процессе составления этих мнений и их содержании см.: Сухова. Высшая духовная школа. С. 181–192.

232

См.: Проект большинства Конференции СПбДА (РГИА. Ф. 797. Оп. 37 (отд. 1, ст. 2). Д. 1. Л. 5–14 об.)

233

См.: Проекты меньшинства Конференции СПбДА, Конференций МДА, КДА и КазДА (РГИА. Ф. 797. Оп. 37 (отд. 1, ст. 2). Д. 1. Л. 15–18 об., 28–54, 57–63, 64–108).

234

В проектах, иногда с сожалением, говорилось о «ненадежности» передачи этого дела в университеты: университеты не успевают замещать наставнические места и в гимназиях, к тому же изучение общеобразовательных наук вдали от влияния и коррекции их богословием «может вести к односторонности и к дисгармонии с христианско-богословскими воззрениями» (см.: Проект меньшинства конференции СПбДА // ХЧ. 1867. Ч. II. № 8. С. 294).

235

РГИА. Ф. 797. Оп. 37 (отд. 1, ст. 2). Д. 1. Л. 62–63.

236

Особый Комитет для разработки проекта Устава духовных академий был учрежден определением Святейшего Синода, Высочайше утвержденным 15 июля 1867 г.; работал под председательством архиепископа Нижегородского Нектария (Надеждина) с января по июнь 1868 г. (РГИА. Ф. 797. Оп. 37 (отд. 1, ст. 2). Д. 1. 1867–1869 гг. Л. 123–124, 125–125 об., 493–493в). Проект Комитета 1868 г. см.: СП. 1868. № 145–153. О составе этого Комитета, его работе и результатах подробнее см.: Сухова. Высшая духовная школа. С. 204–229.

237

РГИА. Ф. 797. Оп. 37 (отд. 1, ст. 2). Д. 1. 1867–1869 гг. Л. 421, 427.

238

Там же. Л. 425–425 об.

239

Этот рукописный вариант проекта Устава сохранился в материалах Комитета 1868 г. Третье отделение в нем именуется «филологическим», а состав предметов незначительно отличается от окончательного опубликованного варианта проекта: к общеобязательным предметам в рукописи отнесена еще метафизика, которая в печатном варианте отнесена к философскому отделению (РГИА. Ф. 797. Оп. 37 (отд. 1, ст. 2). Д. 1. Л. 369–398 об.).

240

Отзывы митрополита Арсения (Москвина) и архиепископа Антония (Амфитеатрова) на проект 1868 г. (РГИА. Ф. 797. Оп. 37 (отд. 1, ст. 2). Д. 1. Л. 182–214 об., 172–180 об., 246–284 об., 216–233, 285–286 об.).

241

Там же. Л. 236–244 об.

242

Архиепископ Макарий предлагал к богословским отнести академии Санкт-Петербургскую и Киевскую и, возможно, одну из двух – Московскую или Казанскую; соответственно, для педагогических целей предполагал выделить либо одну оставшуюся, либо две – Московскую и Казанскую.

243

Горский А. В., прот. Дневник А. В. Горского / под. ред. С. К. Смирнова. М., 1885. С. 188; ПТСО. 1885. Ч. XXXV. Кн. 1. С. 260.

244

Конечно, был еще один – утилитарный, но веский – аргумент: содержание отдельных педагогических институтов для духовной школы слишком дорого, к тому же разделение было бы лишь территориальным (богословские академии должны были бы контролировать педагогические). Но и этот аргумент не умалял значимость указанной принципиальной проблемы (см.: СП. 1868. № 149. С. 594).

245

См.: Устав 1869 г. § 114, 111.

246

Два мнения митрополита Макария (Булгакова) по поводу нового Устава духовных академий 1869 г. // ТКДА. 1906. Т. 1. № 1. С. 134–141.

247

См. Устав 1869 г. § 9, 145, 146.

248

Положение об ученых степенях 1874 г.

249

См.: Положение об ученых степенях 1874 г. § 1; Прил. к § 17. Таблица испытаний на степень магистра.

250

См.: Терновский Ф. А. Изучение византийской истории и ее тенденциозное приложение в древней Руси. Киев, 1877.

251

См.: Каринский М. И. Классификация выводов. СПб., 1880.

252

Не закончив последний класс Пензенской ДС (1861), В. О. Ключевский поступил в Императорский Московский университет, который закончил по кафедре русской истории (1865), был профессорским стипендиатом по этой кафедре (1865–1867). С 1871 г. приват-доцент МДА по кафедре русской гражданской истории. Магистерская диссертация (защищена в 1872 г.): Ключевский В. О. Древнерусские жития святых как исторический источник. М., 1871; докторская диссертация (1882): «Боярская дума Древней Руси» (впервые опубликована в журнале «Русская мысль» в 1880–1881).

253

См.: Титов Ф. И., прот. Две справки по вопросу о преобразовании духовных академий в России в XIX веке // ХЧ. 1907. № 1. С. 44.

254

См.: Там же.

255

См.: Устав 1884 г. § 141.

256

См.: Обзор деятельности. 1901. С. 508.

257

См.: Устав 1884 г. § 47.

258

См.: Орлов М. И. Чего требует истинный смысл автономии в отношении наших академических наук? // ХЧ. 1906. № 1. С. 131–136. С М. И. Орловым отчасти был солидарен профессор МДА М. Д. Муретов, считавший нелогичным выделение из общей степени «доктора богословия» лишь докторских степеней по церковной истории и церковному праву. Но если уж это проведено и докторская степень дифференцируется по структуре научного богословия, то почему бы не присуждать и докторские степени по каждой из богословских наук: догматике, Священному Писанию Ветхого Завета и Нового, нравственному или пастырскому богословию и т. д. (см.: Свод проектов 1906 г. С. 35 (прим. 2 к § 144).

259

См.: ЖЗС СПбДА за 1905/06 уч. г. С. 78–79.

260

См.: Свод проектов 1906 г. § 144.

261

М. Д. Муретов приводил в качестве отрицательного примера медицинские академии, где были введены без достаточной компетенции степени доктора биологии, судебного права, этики и Закона Божия.

262

См.: Журналы Предсоборного Присутствия. Т. IV. С. 186; отдельное мнение профессора А. И. Бриллиантова, протоиерея Алексия Мальцева, профессора М. А. Машанова, профессора И. С. Пальмова, профессора И. В. Попова, профессора священника Александра Рождественского и профессора В. С. Серебренникова о необходимости предоставления академии права присуждения ученых степени магистра и доктора философии (см. там же. С. 195–196); мнение доцента СПбДА А. П. Высокоостровского (см.: Высокоостровский А. П. О праве духовных академий присуждать ученые степени по философским наукам // ХЧ. 1906. № 5. С. 748–777).

263

См.: Журналы Предсоборного Присутствия. Т. IV. С. 184–196.

264

См.: Свод проектов 1906 г. § 144.

265

См.: Журналы Предсоборного Присутствия. Т. IV. С. 184.

266

См.: Устав 1910 г. § 68.

267

М. М. Богословский закончил Императорский Московский университет по кафедре русской истории (1890), был профессорским стипендиатом (1891–1894), а с 1898 г. приват-доцентом по этой кафедре. С 1908 г., уже будучи магистром русской истории, стал доцентом МДА по кафедре русской гражданской истории. Магистерская диссертация М. М. Богословского (1902): Областная реформа Петра Великого. Провинции 1719–1727 гг. М., 1902; докторская диссертация (1909): Земское самоуправление на русском севере в XVII веке. М., 1909, 1912.

268

С. И. Соболевский закончил классическое отделение Историко-Филологического факультета Императорского Московского университета (1887), был профессорским стипендиатом (1887–1890), с 1890 г. приват-доцентом, а с 1899 г. ординарным профессором по кафедре греческой филологии. С 1909 г., уже будучи доктором греческой словесности, стал доцентом МДА по кафедре греческого языка и его словесности. Магистерская диссертация С. И. Соболевского (1890): De praepositionum usu Aristophaneo. М., 1890; докторская диссертация (1892): Syntaxis Aristophaneae. Capita Selecta. М., 1891.

269

ГА РФ. Ф. 3431. Оп. 1. Д. 380. Л. 98–99.

270

См.: Проект Устава православных духовных академий. § 163 (ГА РФ. Ф. 3431. Оп. 1. Д. 381. Л. 192–215).

271

В Духовном регламенте именно так называется учреждаемый орган церковного управления: collegium, n (лат., ср. р.)

272

См.: Духовный регламент. Ч. 2: Домы училищные и в них учители и ученики, тако ж и церковные проповедники. § 11, 12, 15, 16, 21.

273

См.: Начертание правил. § 93.

274

См.: Там же. § 96. Выше говорилось, что в «Начертании правил» 1808 г. оговаривается присуждение ученой степени кандидата богословия только для выпускников академий 2‑го разряда, «остающихся в духовенстве» (§ 97) (см. 1.3).

275

О службе, научном росте и проблемах преподавателей-магистров первых лет после реформы 1808–1814 гг. см. 2.3.

276

Ср.: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. I. С. 300; Родосский. Списки первых курсов СПбДА. С. XXXIII. В этом случае КДУ воспользовалась дозволением § 96 «Начертания правил» 1808 г.: использования в случае надобности студентов 2‑го разряда по назначению студентов 1‑го разряда.

277

См.: Устав 1814 г. § 419.

278

См.: Начертание правил. § 124; Устав 1814 г. § 12–13.

279

См.: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Доп. т. С. 81–82.

280

См.: Устав 1814 г. § 87.

281

Заключение делается на основании значительного числа послужных списков, изученных автором монографии в ф. 277 ЦГИА СПб, ф. 229 ЦИАМ, ф. 711 ЦГИАУК и ф. 10 НА РТ, поэтому конкретных указаний не приводится.

282

См.: Устав 1814 г. § 71, 124.

283

Настоятелями Новоспасского монастыря были ректоры МДА архимандриты Кирилл (Богословский-Платонов) (1819–1824), Поликарп (Гойтанников) (1824–1835), Евсевий (Орлинский) (1841–1847, настоятель с 1842 г., в 1845‑м перемещен на настоятельство Высокопетровского монастыря) и в дальнейшем некоторые другие; настоятелем Богоявленского монастыря – ректор архимандрит Филарет (Гумилевский) (1835–1841, настоятель монастыря с 1837 г.); настоятелями Высокопетровского монастыря ректоры архимандриты Евсевий (Орлинский) (с 1845 г.), Евгений (Сахаров-Платонов) (1853–1857, настоятель 1849–1857), Сергий (Ляпидевский) (1857–1861, настоятель с 1858‑го, в 1859 г. перемещен на настоятельство Заиконоспасского монастыря).

284

Ректор СПбДА (1812–1819) архимандрит Филарет (Дроздов) (с 1817 г. епископ) был сперва настоятелем Новгородского Юрьева монастыря (1812–1816), а затем – Московского Новоспасского ставропигиального монастыря (1816–1819). Ректор СПбДА архимандрит Григорий (Постников) (1819–1825) был настоятелем Иосифо-Волоколамского монастыря, но он стал таковым еще в должности инспектора в 1817 г., поэтому, видимо, перемещение сочли неуместным. Сменивший его на посту ректора архимандрит Иоанн (Доброзраков) (1826–1830) был назначен настоятелем Можайского Лужецкого монастыря еще в 1824 г., будучи ректором столичной семинарии, таковым и оставался до 1829 г., когда был назначен настоятелем Пинского Богоявленского монастыря. Настоятелем этого же монастыря был его преемник по должности ректора СПбДА архимандрит Смарагд (Крыжановский) (1830–1831). Два следующих ректора академии – архимандриты Венедикт (Григорович) (1831–1833) и Виталий (Щепетев) (1833–1837) – были настоятелями Пафнутьева Боровского монастыря, их преемники архимандриты Николай (Доброхотов) (1837–1841) и Афанасий (Дроздов) (1841–1847, архимандрит и настоятель монастыря до 1842 г.) – настоятелями Ростовского Богоявленского [Авраамиева] монастыря, пока последний в августе 1842 г. не был хиротонисан в епископа Винницкого, викария Подольской епархии.

285

Ректор КазДА архимандрит Григорий (Митькевич) (1844–1851) был настоятелем Угличского Алексеевского монастыря; его преемник архимандрит Порфирий (Попов) (1852–1854) два года ректорства оставался настоятелем Одесского Успенского монастыря, на который был поставлен еще в 1848 г., будучи ректором Херсонской ДС. Архимандрит Агафангел (Соловьев) (1854–1857) был назначен ректором КазДА с присвоением ему звания настоятеля первоклассного монастыря, но без самой обители.

286

См.: Родосский. Списки первых курсов СПбДА. С. XII, XIII, XV, XX; 118–121; Здравомыслов К. Я. Иерархи Новгородской епархии от древнейших времен до настоящего времени: Краткие биографические очерки. Новгород, 1897. С. 205–212; ПБЭ. Т. IV. С. 690; Т. VII. С. 718–719; Т. VIII. С. 111–112.

287

См.: Родосский. Списки первых курсов СПбДА. С. XX; 291–292.

288

См.: Там же. С. XV, XX; 184–185; Макарий (Миролюбов), архим. История нижегородской иерархии, содержащая в себе сказания о нижегородских иерархах с 1672 по 1850 год. СПб., 1857. С. 245, 246; ПБЭ. Т. V. С. 3.

289

Так, например, «титулярным» архимандритом с 1850 по 1858 г. был инспектор МДА Сергий (Ляпидевский). Полгода – с октября 1857 по апрель 1858 г. – он оставался таковым даже в должности ректора академии, но это не было нормой, просто ждали, пока освободится место настоятеля одного из московских монастырей.

290

См.: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. I. С. 37–38.

291

См.: Там же.

292

См.: ПБЭ. Т. II. С. 107.

293

См.: Строев П. Списки иерархов и настоятелей монастырей Российской Церкви. СПб., 1877. С. 184.

294

ЦИАМ. Ф. 229. Оп. 4. Д. 5063: Личное дело преподавателя иеромонаха (архимандрита Евгения (Сахарова-Платонова).

295

См.: Начертание правил. § 71.

296

О необходимости соблюдать эту установку Устава – соответствие учебных должностей ученым степеням – неоднократно напоминал член КДУ архимандрит (с 1817 г. епископ, с 1819 г. архиепископ, с 1826 г. митрополит) Филарет (Дроздов). См., например: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. II. С. 65–67.

297

См.: Начертание правил. § 95, 97.

298

См.: Устав 1814 г. § 41.

299

См.: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. II. С. 59–67.

300

См.: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. II. С. 170.

301

По такой причине были, например, определены в епархиальное ведомство магистры IX курса СПбДА (1831 г. выпуска) Г. Михайлов и П. Тяжелов, окончившие пятым и девятым номерами по разрядному списку (см.: Родосский. Списки первых курсов СПбДА. С. XLIV).

302

См.: Устав университетов 1804 г. Гл. XII. См. также: Петров. Формирование системы университетского образования. С. 287–294.

303

О проблемах, сопряженных с преподаванием богословия в российских университетах см, например: Сухова Н. Ю. Богословские науки в российских университетах – традиция и перспективы // Сухова. Вертоград наук. С. 326–344.

304

См.: Устав университетов 1835 г. § 109.

305

См.: Устав университетов 1804 г. § 96–107; Устав университетов 1835 г. § 111–112, 115; Положение об ученых степенях 1819 г.; Положение об ученых степенях 1844 г.

306

См.: Устав 1814 г. § 396–397, 400.

307

Петров. Формирование системы университетского образования. Т. 1. С. 258–259.

308

См.: Устав университетов 1835 г. § 76, 14.

309

Донесение Святейшему Синоду митрополита Филарета с отзывом на проект устава университетов, средних учебных заведений и народных училищ. 15 мая 1863 г.// Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. V. Ч. 1. СПб., 1888. № 707. С. 431–435.

310

РГИА. Ф. 797. Оп. 37. 1 отд. 2 ст. Д. 1. Л. 112–113.

311

См.: Устав 1869 г. § 133, 136–138, 140.

312

См.: Устав 1869 г. § 46–48.

313

О проблемах, связанных с приват-доцентами на штатных кафедрах, см. 2.2.

314

См.: Устав 1884 г. § 46–47.

315

См.: Там же. § 55. Ср.: Устав 1910 г. § 67, прим.

316

См.: Устав 1910 г. § 63–72.

317

О конкретных случаях, связанных с научной деятельностью и получением ученых степеней и. д. доцентов, см. 2.3.

318

См.: Начертание правил. § 115.

319

См.: Начертание правил. § 143, 147.

320

См.: Там же. § 144, 150, 97.

321

См. Высочайшие указы от 11 января 1828 г. и от 6 декабря 1829 г. со сходным названием «Об усилении вящших способов к образованию духовного юношества и к обеспечению церковных причтов в безбедном содержании».

322

В 1829 г. с этим подтверждением вышел даже некоторый казус. В «Положениях», составленных Синодом, заявлялось право епархиального архиерея распределять выпускников своих духовных школ по священнослужительским местам по «усмотрению надобности». Право же выпускников академий на выбор места служения представлялось в виде исключения из правил, обусловленным особым уважением к богословской учености. Государственный совет при рассмотрении предложений Синода исключил пункт, оговаривающий преимущественное право архиерея на распределение выпускников, а оставил пункт, оговаривающий право выбора обладателей кандидатских и магистерских академических степеней (см.: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. II. С. 278–279).

323

РГИА. Ф. 802. Оп. 17. Д. 1. Л. 1 об.

324

Там же. Л. 1 об., 25–30. См. также: Начертание правил. § 134, 135, 136, 137.

325

О дополнительных правилах к Уставам о духовных училищах // 1 ПСЗ. Т. XXXII. № 25658а.

326

См.: Там же. Ч. VI. § 1. Ср.: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. II. С. 166.

327

См.: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. II. С. 167.

328

См.: Там же. С. 214–215, 235.

329

Е. Ф. Канкрин – министр финансов России (1823–1844). Финансовая реформа состояла в объявлении серебряного рубля базовой монетной единицей и установлении его твердого курса по отношению к ассигнациям. Обмен: 3,5 руб. ассигнациями = 1 серебряному руб., или 1 руб. ассигнациями приравнивался к 28,6 коп. серебром.

330

Высочайше утвержденные указы от 3 июля 1867 г. и от 6 марта 1882 г. соответственно (см.: Обзор деятельности. 1901. С. 523–524).

331

РГИА. Ф. 802. Оп. 17. Д. 1. Л. 14–17 об. Ср.: Начертание правил. Введение.

332

См.: Петров. Формирование системы университетского образования. Т. 1. С. 264.

333

См.: Устав 1814 г. § 226, 279.

334

См.: Чистович. СПбДА за последние 30 лет. С. 103.

335

Новые штаты, составленные КДУ, были Высочайше утверждены 23 мая 1836 г. и введены в действие с начала 1836/37 уч. г.

336

См.: Чистович. СПбДА за последние 30 лет. С. 103.

337

См.: Там же. С. 101–102.

338

РГИА. Ф. 802. Оп. 17. Д. 1. Л. 14–17 об.

339

См.: Устав 1869 г. Штаты // 2 ПСЗ. Т. XLIV. № 47154. Ч. 3.

340

См.: Определение Святейшего Синода от 10–28 января 1879 г. № 31.

341

В. Н. Карпов (1798–1867) был выпускником (1825) и магистром (1827) КДА, там же бакалавром разных наук (1829–1833). Затем был профессором философии СПбДА (1835–1867), читал историю философии, логику, психологию, систематическую философию. Дополнительной нагрузкой В. Н. Карпова была деятельность в Духовно-Цензурном комитете (см.: Барсов Т. В. В. Н. Карпов как профессор. СПб., 1898; Томюк А. Г. В. Н. Карпов и русская духовно-академическая философия XIX века // ХЧ. 1991. № 8. C. 55–68).

342

В. И. Долоцкий (1814–1885) был выпускником СПбДА (1837), там же бакалавром французского языка (1838–1839). Затем был бакалавром и профессором церковной археологии и литургики СПбДА (1839–1873), регулярно печатал в «Христианском чтении» научные статьи по литургике. Как и его вышеупомянутый коллега, был членом Духовно-Цензурного комитета (см.: В. И. Долоцкий [некролог] // ЦВ. 1885. № 48).

343

ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 308. Л. 1–13; Там же. Д. 957. Л. 1–38.

344

РГИА. Ф. 802. Оп. 1. Д. 1207. Л. 1–10, 12, 17–18. См. также: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. I. С. 118–120. После передачи в 1839 г. сумм КДУ новообразованному органу – ДУУ – под именем «духовно-учебного капитала» пенсион тогда уже митрополиту Московскому Филарету стали выплачивать из этого капитала (РГИА. Ф. 802. Оп. 2. Д. 95. Л. 1–2).

345

См.: Чистович. СПбДА за последние 30 лет. С. 103–104.

346

См., например: Павлова Г. Е. Организация науки в России в первой половине XIX века. М., 1990. С. 15–35, 48–49.

347

Об устройстве училищ (24 января 1803 г.) // 1 ПСЗ. Т. XXVII. № 20597. § 16, 26, 27. См. также: Иванов. Ученые степени. С. 55; Петров. Формирование системы университетского образования. Т. 1. С. 264. Лекторам иностранных языков в 1818 г. был определен чин IX класса.

348

Впрочем, законы 11 июня 1845 г. и 9 декабря 1856 г. подняли чиновно-сословный уровень: согласно им, для достижения потомственного дворянства следовало иметь чин IV класса (действительный статский советник), личного дворянства – чин IX класса (титулярный советник) (см.: Иванов. Ученые степени. С. 56).

349

1 ПСЗ. Т. XXX. № 23122.

350

См.: Начертание правил. § 62.

351

См.: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. I. С. 341–346.

352

РГИА. Ф. 802. Оп. 1. Д. 1276. См. также: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. I. С. 341.

353

См.: Высочайше утвержденный 25 августа 1817 г. указ Комиссии духовных училищ // 1 ПСЗ. Т. XXXIV. № 27023.

354

См.: Об устройстве училищ (24 января 1803 г.) § 26.

355

См.: Высочайше утвержденный 9 сентября 1820 г. указ Комиссии духовных училищ «О чинах и преимуществах обучающих в духовных училищах» // 1 ПСЗ. Т. XXXVII. № 28413.

356

Получение чина более высокого класса (на один-два ранга), чем класс фактически занимаемой должности, стало в гражданской службе обычным явлением. В Табели о рангах говорилось, что если кто-то «выше ранг получил, нежели по чину, который он действительно управляет, то имеет он при всяких случаях ранг вышнего его чина» (§ 12). То есть получивший следующий класс становился через это кандидатом на должность, соответствующую этому классу. Если было несколько претендентов на должность, то старшим считался тот, кто был раньше произведен в этот класс (см.: Табель о рангах от 24 января 1722 г. (любое издание).

357

См.: Высочайше утвержденный 9 сентября 1820 г. указ Комиссии духовных училищ «О чинах и преимуществах обучающих в духовных училищах». § 1–5.

358

См.: Там же. § 7–10.

359

См.: Там же. § 12–15.

360

См.: Устав университетов. § 127–128.

361

Высочайше утвержденные 27 мая 1836 г. «Правила о производстве в чины наставников и учителей учебных заведений Военного ведомства»; Высочайше утвержденное 18 ноября 1836 г. положение «О производстве в чины и об определении пенсии и единовременного пособия по ученой части Министерства народного просвещения» (см.: Сборник постановлений по Министерству народного просвещения. Т. 2. Отд. 1. СПб., 1864. Стб. 1196).

362

См.: Аскоченский. История КДА. С. 199–200.

363

См.: Устав университетов 1863 г. § 142, 136; Свод законов Российской империи. СПб., 1857. Т. III. Устав о службе по определению от правительства.

364

См.: Положение о правах и преимуществах лиц, служащих при духовно-учебных заведениях, или лиц, получивших ученые богословские степени или звания от 24 октября 1876 г. // 2 ПСЗ. Т. LI. № 56496 (далее: Положение о правах 1876 г.).

365

См.: Положение о правах 1876 г. Ст. 16. Ср.: Свод законов Российской империи. Т. III. Свод Уставов о службе гражданской. СПб., 1912 (далее: Свод законов). С. 25. Ст. 151.

366

См.: Устав университетов 1863 г. Ср.: Свод законов. С. 9. Ст. 57.

367

См.: Положение о правах 1876 г. Ст. 2, с прим. 1, 2, 3.

368

См.: Устав университетов 1884 г. Введение. П. V.

369

См.: Устав 1884 г. § 174.

370

См.: Высочайшее повеление от 16 июня 1892 г. (Собрание узаконений по духовному ведомству. № 955).

371

См.: Высочайшее повеление от 1 июля 1893 г. (Там же. № 1153).

372

См.: Постановление Государственного совета от 26 марта 1901 г. Ч. II. Ст. 2 // Свод законов. С. 93. Ст. 483.

373

2 ПСЗ. Т. XXXI. № 31237. § 3; 3 ПСЗ. Т. XVIII. № 15871. Ст. 13. Ср.: Свод законов. С. 66. Ст. 326.

374

2 ПСЗ. Т. XXXIII. № 32705; Т. XXXI. № 31237; Т. XXXIV. № 34781. § 14 и др.

375

См.: Свод законов. С. 66. Ст. 328.

376

См.: Высочайшее повеление от 9 июля 1892 г. (Собрание узаконений по духовному ведомству. № 958. Ст. 8).

377

Так, например, в 1881 г. по ходатайству митрополита Московского Макария (Булгакова) императором ко дню Святой Пасхи были пожалованы орден Станислава 1‑й степени ординарному профессору МДА В. Д. Кудрявцеву-Платонову, а чин действительного статского советника – ординарному профессору той же академии Н. И. Субботину (см.: ЖЗС МДА за 1881 г. С. 46–47).

378

См.: Устав 1884 г. § 57.

379

См.: Свод законов. С. 277–281. Ст. 521–540.

380

См.: Там же. С. 278. Ст. 522.

381

См.: Иванов. Ученые степени. С. 71.

382

РГИА. Ф. 802. Оп. 17. Д. 1. Журналы Комитета о усовершенствовании Духовных Училищ 1807 и 1808 гг. Л. 1 об., 54 об. – 55 об.

383

По просьбе обер-прокурора кн. А. Н. Голицына профессор И. Фесслер, как человек опытный в германском и австрийском духовном образовании, высказал свое мнение о построенной системе образования и процессе обучения I курса преобразованной СПбДА (РГИА. Ф. 802. Оп. 1. Д. 265. Л. 1–77).

384

То есть: 1) полный курс богословия, 2) курс теоретической и нравственной философии, 3) курс словесности, 4) библейская, церковная и российская история, 5) древние языки: латинский, греческий, еврейский (см.: Устав 1814 г. § 377).

385

К первому относились: 1) полный курс теоретической и опытной физики, 2) полный курс высшей математики, частной и прикладной, 3) из европейских языков – французский или немецкий. Ко второму: 1) всеобщая история и хронология, 2) всеобщая статистика и география, 3) статистика и география Российского государства, 4) древности греческие, римские и в особенности российские и церковные, 5) из европейских языков – французский или немецкий (см.: Устав 1814 г. § 378–380).

386

Подготовка преподавателей по небогословским предметам для средних духовных школ в духовных академиях, вызывавшая на протяжении всей деятельности высшей духовной школы много нареканий, обосновывалась рядом причин: 1) в этом видели защиту духовной школы от внесения мирского духа, а будущего духовенства – от нецерковного влияния; 2) только учителя, сами прошедшие духовную школу, могут полноценно понять цель и задачи духовного образования; 3) за духовным сословием должны сохраняться рабочие места в духовных школах.

387

См.: Соллертинский. Историческая записка о СПбДА. С. 16.

388

Например, епископ Чигиринский Иннокентий (Борисов) в своей записке конца 1838 г. (ГА РФ. Ф. 1099 (Т. И. Филиппов). Оп. 1. Д. 925. Л. 1).

389

Там же. Л. 1 об. – 2.

390

Инициатива общеобязательности изучения физико-математических наук исходила из СПбДА, преподаватели соответствующих наук из других академий подтвердили их общеобязательность, но в дальнейшем академические математики неоднократно жаловались на недооценку их предмета не только студентами, но и начальствующими (см.: [Ростиславов Д. И.] О белом и черном духовенстве. Т. 2. Лейпциг, 1866. С. 161–169).

391

Из писем В. Н. Потапова отцу (ЦГИА СПб. Ф. 2162. Оп. 1. Д. 17. Л. 127 об.).

392

См.: Обозрение богословских наук в отношении преподавания их в высших духовных училищах. СПб., 1814. Работа опубликована также: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. I. СПб., 1885. С. 123–151.

393

См.: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. I. С. 208.

394

РГИА. Ф. 802. Оп. 1. Д. 265. Л. 59 об.; ОР РГБ. Ф. 316. П. 68. Д. 83. Л. 37–62 об. См. также: Извлечение из отчета обер-прокурора за 1840 г. С. 58–61; Чистович. История СПбДА. С. 427; Он же. Руководящие деятели. С. 343.

395

См.: Малышевский. Историческая записка о КДА. С. 95–96.

396

См.: Макарий (Булгаков), архим. Введение в православное богословие. СПб., 1847; а также: Чистович. СПбДА за последние 30 лет. С. 38–39; Родосский. Списки первых курсов СПбДА. С. XVII.

397

См.: Определение Святейшего Синода от 2–12 августа 1840 г.; ЦИАМ. Ф. 229. Оп. 2. Д. 584. Л. 1–2 об.; Сагарда Н. Лобовиков Иван Иванович, бакалавр Санкт-Петербургской духовной академии по кафедре патристики (4.09.1841– 19.05.1848) // ХЧ. 1914. № 2. С. 246–273 (далее: Сагарда. Лобовиков И. И.); Малышевский. Историческая записка о КДА. С. 99.

398

РГИА. Ф. 802. Оп. 2. 1841 г. Д. 1553; Оп. 5. 1845 г. Д. 6755.

399

РГИА. Ф. 796. Оп. 25. Д. 1436.

400

См.: Знаменский. История КазДА. Вып. 2. Казань, 1891. С. 170.

401

ОР РГБ. Ф. 316. П. 68. Д. 33. Л. 2–36 об. См. также: Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника моей жизни: В 9 т. Сергиев Посад, 1898–1912 (далее: Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника). Т. 1. С. 380–382.

402

См.: ТКДА. 1869. № 11–12. Прил. 1. С. 381–396.

403

См.: Голубинский Е. Е. Воспоминания // Полунов А. Ю., Соловьев И. В. Жизнь и труды академика Е. Е. Голубинского. М., 1998 (далее: Голубинский. Воспоминания). С. 181–182; Чистович. СПбДА за последние 30 лет. С. 28–29.

404

См.: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. II. С. 208.

405

См.: Шмурло Е. Митрополит Евгений как ученый // СПб. 1888; Малышевский. Историческая записка о КДА. С. 92–94, 110–111. Примерами могут служить темы по истории киевских монастырей и храмов, по проблемным моментам истории Русской Православной Церкви, по конкретным церковно-историческим источникам.

406

ГА РФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 676. Л. 8–8 об.; РГИА. Ф. 1661. Оп. 1. Д. 705. Л. 29–30.

407

ГА РФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 700. Л. 35–35 об. Авторы этого замечания ссылались на опыт приготовления преподавателей медицины и сельского хозяйства, введенных в курсы семинарий в 1840 г., вне академий, в медицинских академиях и Горы-Горецком земледельческом институте.

408

ГА РФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 700. Л. 35 об.

409

Подробнее о мнениях Конференций духовных академий и личных проектах 1867 г. см: Сухова. Высшая духовная школа. С. 181–204.

410

Проект большинства Конференции СПбДА; частное мнение выпускника СПбДА протоиерея Иоанна Базарова. См.: ХЧ. 1867. Ч. II. С. 273–299 (архивный вариант: РГИА. Ф. 797. Оп. 37. 1 отд., 2 ст. Д. 1. Л. 5–14 об.); ХЧ. 1867. Ч. I. № 5. С. 838–848.

411

Проекты и мнения меньшинства Конференции СПбДА, Конференций МДА, КДА, КазДА. См.: ХЧ. 1867. Ч. II. С. 299–345 (меньшинство СПбДА и МДА), 446–470 (КДА), 610–648, 817–848 (КазДА) (архивный вариант: РГИА. Ф. 797. Оп. 37. 1 отд., 2 ст. Д. 1. Л. 15–18 об. (меньшинство СПбДА); Л. 28–54 (МДА); Л. 57–63 (КДА); Л. 64–108 (КазДА).

412

Проект и объяснительная записка к нему были опубликованы: СП. 1868. № 145–153. Сохранился рукописный вариант проекта, видимо, промежуточный. Он очень похож на опубликованный, но третье отделение в нем именуется «филологическим», а состав предметов несколько отличается от опубликованного варианта. Но этот вариант проекта и объяснительная записка к нему позволяют понять ход рассуждений членов Комитета (РГИА. Ф. 797. Оп. 37 (отд. 1, ст. 2). Д. 1. Л. 369–398 об., 399–438 об.)

413

См.: СП. 1868. № 149. С. 594.

414

В проекте предлагалось вместо двух двухлетних отделений ввести четыре годичных курса (§ 131–132).

415

Обоснование разделения наук академического курса см.: РГИА. Ф. 797. Оп. 37 (отд. 1, ст. 2). Д. 1. Л. 412, 421–422.

416

РГИА. Ф. 797. Оп. 37 (отд. 1, ст. 2). Д. 1. Л. 423.

417

Там же. Л. 172–309; систематизированный свод замечаний архиереев: Там же. Л. 443–452. Подробный анализ отзывов архиереев см.: Сухова. Высшая духовная школа. С. 216–229.

418

См.: Устав 1869 г. § 111.

419

См.: Там же. § 114.

420

См.: Там же. § 133, 137–141.

421

Из воспоминаний студента МДА первого курса, набранного после реформы (1870–1874) В. А. Соколова (см.: Соколов В. А. Годы студенчества (1870–1874) (далее: Соколов. Годы студенчества) // БВ. 1916. № 3–4. С. 398).

422

См.: Катанский А. Л. Воспоминания старого профессора (1847–1915) (далее: Катанский. Воспоминания старого профессора) // ХЧ. 1916. № 3. С. 285.

423

ОР РНБ. Ф. 88. Оп. 1. Д. 36. Л. 1 об.

424

Там же.

425

Устав 1869 г. дозволял поступать в академии лицам, имеющим аттестат классических гимназий (§ 125). Но на протяжении всего периода действия этого Устава в академиях учились единицы студентов, не имевших семинарского образования.

426

См.: Катанский. Воспоминания старого профессора // ХЧ. 1916. № 1. С. 61; Беляев А. Д. Дневник за 1876–1878 гг. // ОР РГБ. Ф. 26. К. 1. Д. 8. Л. 38 об., 51.

427

Указ Святейшего Синода о литографировании лекций практически не использовался, литографированных лекций в период действия Устава 1869 г. практически не было, и составление студенческих конспектов было необходимо. Выделялись группы «записывающих», затем записи совмещались, обрабатывались, составлялся максимально полноценный вариант, по которому готовились к экзамену. Благодаря этой системе в последующие годы ученики смогли издать уникальные лекционные курсы своих профессоров: «Лекции по истории древней Церкви» В. В. Болотова, изданные его учеником и преемником А. И. Бриллиантовым. Принципиальным противником издания литографированных лекций был В. В. Болотов. Он считал, что это расслабляет студентов, упраздняет необходимость посещать лекции, внимательно и осмысленно слушать и работать в течение учебного года над предметом и – главное – оставляет неиспользованной одну из форм регулярной самостоятельной работы студентов (см.: ЖЗС СПбДА за 1888/89 уч. г. С. 99; Соколов. Годы студенчества // БВ. 1916. № 3–4. С. 390–391; Муретов М. Д. Из воспоминаний студента Императорской Московской Духовной Академии XXXII курса (1873–1877) (далее: Муретов. Из воспоминаний студента) // БВ. 1915. Т. III. № 10–12. С. 770; Дроздов Н., прот. К годовщине смерти В. В. Болотова // СПДВ. 1901. № 15. С. 171–172; Зеленецкий А. Воспоминания о Санкт-Петербургской духовной академии // РШ. 1902. № 12 (далее: Зеленецкий. Воспоминания о СПбДА). С. 26).

428

В СПбДА в конце 1870‑х гг. число сочинений на 1–2‑м курсах по решению Совета сократили даже до двух.

429

См.: Зеленецкий. Воспоминания о СПбДА. С. 25–26.

430

См.: Зеленецкий. Воспоминания о СПбДА. С. 25–26.

431

ОР РГБ. Ф. 26. К. 17. Д. 20. Л. 1 об. – 2, 5.

432

См.: Соколов. Годы студенчества // БВ. 1916. № 3–4. С. 399.

433

См.: Устав 1869 г. § 170–171.

434

См.: ХЧ. 1869. Ч. II. № 8. С. 345.

435

См.: Бронзов А. А. Протопресвитер Иоанн Леонтьевич Янышев. СПб., 1911 (далее: Бронзов. Протопресвитер И. Янышев). С. 69–70.

436

См.: Там же. С. 85–88; Зеленецкий. Воспоминания о СПбДА. С. 27; Каптерев Н. Ф. Ректор МДА протоиерей А. В. Горский (из моих личных воспоминаний) (1868–1872) // У Троицы в Академии. С. 506–507.

437

См.: Муретов. Из воспоминаний студента // БВ. 1915. Т. III. № 10–12. С. 743–744; Бронзов. Протопресвитер И. Янышев. С. 85; Зеленецкий. Воспоминания о СПбДА. С. 27.

438

См.: Катанский. Воспоминания старого профессора // ХЧ. 1916. № 3. С. 285; № 4. С. 404–408

439

См.: Свод мнений 1881 г. С. 2–22, 38–90; Титов Ф., прот. Две справки по вопросу о преобразовании духовных академий в России в XIX веке // ХЧ. 1907. № 1. С. 32–35, 41–42, 44–46.

440

См.: Устав 1884 г. § 125, 135–140.

441

Общеобязательными, согласно Уставу 1884 г., стали: 1) введение в круг богословских наук; 2) Священное Писание и библейская история; 3) догматическое богословие; 4) нравственное богословие; 5) гомилетика и история проповедничества; 6) пастырское богословие и педагогика; 7) церковное право; 8) история Вселенской Церкви до разделения Церквей, история Православной Церкви и история Русской Церкви; 9) патристика; 10) церковная археология и литургика; 11) логика и психология; 12) метафизика и история философии (§ 100).

Первую – словесную – группу предметов по выбору составляли: 1) теория словесности и история иностранных литератур; 2) русский и церковно-славянский языки с палеографией и история русской литературы; 3) древнееврейский язык и библейская археология; 4) один древний и один новый языки.

Вторую – историческую – группу составляли: 1) история и разбор западных исповеданий; 2) история и обличение русского раскола; 3) гражданская история всеобщая; 4) русская гражданская история; 5) один древний и один новый языки (§ 101).

442

Записка К. П. Победоносцева при представлении Устава 1884 г.: РГИА. Ф. 1604. Оп. 1. Д. 159. Л. 4. См. также: Обзор деятельности. 1901. С. 484–485.

443

Указ Святейшего Синода от 29 апреля 1884 г.: РГИА. Ф. 796. Оп. 162 (отд. 1, ст. 3). Д. 734. Л. 165–168 об. Таким образом, студенты, обучавшиеся по Уставу 1869 г. на богословском отделении, должны были прослушать: 1) библейскую историю, 2) гомилетику и историю проповедничества, 3) церковное право, 4) пастырское богословие, 5) церковную археологию и литургику, 6) церковную историю – общую и русскую. Соответственно, студенты, доселе обучавшиеся на церковно-историческом отделении, должны были за этот год прослушать: 1) догматическое богословие, 2) нравственное богословие, 3) гомилетику и историю проповедничества, 4) пастырское богословие, 5) церковное право, 6) патристику, 7) церковную археологию и литургику; а обучавшиеся на церковно-практическом отделении: 1) догматическое богословие, 2) нравственное богословие, 3) патристику, 4) библейскую историю, 5) церковную историю общую и русскую.

444

ОР РНБ. Ф. 608. Оп. 1. Д. 987. Л. 35 об.; Беляев А. Д. Дневник за 1884 г. // ОР РГБ. Ф. 26. К. 1. Д. 12. Л. 294–295, 329, 385; Авксентий Стадницкий. Дневник за 1884 г. // ГА РФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 510. Л. 14 об. – 17 об.

445

В 1886 г. – Н. П. Добронравов; в 1887 г. – священник С. И. Остроумов; в 1890 г. – А. П. Шостьин; в 1891 г. – А. Я. Дородницын; в 1898 г. – С. Д. Маргаритов; в 1904 г. – протоиерей Н. П. Малиновский.

446

Магистры курса: в 1887 г. – иеромонах Антоний (Храповицкий); в 1888 г. – И. А. Орлов. О кандидатских работах 1885 г. (ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 3086. Л. 1–4 об.).

447

Магистерская диссертация: Стадницкий А. Г. Гавриил Банулеско-Бодони, экзарх Молдо-Влахийский и митрополит Кишиневский. Кишинев, 1894; докторская: Арсений (Стадницкий), еп. Исследования и монографии по истории Молдавской Церкви. СПб., 1904 (доктор церковной истории).

448

В 1894 г. – А. Н. Потехин. При этом следует иметь в виду, что А. Н. Потехин был оставлен профессорским стипендиатом при академии на 1885/86 уч. г., а с 1889 г. состоял и. д. доцента кафедры логики и психологии КазДА. Тема его магистерской диссертации отвечала его специализации в стипендиатский год: при кафедре истории и разбора западных исповеданий под руководством профессора Н. Я. Беляева.

449

Проект реформы разрабатывала Комиссия под председательством митрополита Московского Сергия (Ляпидевского), затем – Учебный комитет при Святейшем Синоде. Подробнее об этом см.: Сухова. Высшая духовная школа.

C. 471–509; Она же. Несостоявшаяся духовно-учебная реформа 1890‑х годов // ВПСТГУ. II: История. История Русской Православной Церкви. Вып. 3 (20). М., 2006. С. 7–26.

450

О статистике, подтверждающей эти тезисы, см. в 2.3.

451

См.: Уберский И. А. Памяти профессора Василия Васильевича Болотова. СПб., 1903 (далее: Уберский. Памяти профессора Болотова). С. 37–38; а также: ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 382. Л. 1–8.

452

С одной стороны, видимо, он был не вполне удовлетворен ограниченностью мер, предлагаемых официальным проектом совета, с другой – чувствовал особую ответственность, как непосредственно участвующий в событиях 1895–1896 гг. Н. Н. Глубоковский предваряет статью замечанием, что не следует ее расценивать как утверждение несовершенства действующего Устава духовных академий: он служит «основанием для … соображений». Цель проекта практическая: «…применять Устав к наличным потребностям, чтобы он проявил всю свою силу и влияние». Однако предложения сильно корректируют учебную и научную части Устава 1884 г. В дальнейшем Глубоковский оценивал Устав 1884 г. более резко, называя его «академическим разорением», при котором если и не погибло все «великое судно» богословской науки, то пострадали «самые деликатные и тонкие части». См.: Вафинский. К вопросу о нуждах образования. С. 519–540; Глубоковский Н. Н. За тридцать лет (1884–1914) // ЦИВ. № 2–3. 1999. С. 206.

453

См.: Вафинский. К вопросу о нуждах образования. С. 519.

454

В КазДА в 1897/98 уч. г. был организован студенческий философский кружок под руководством профессора метафизики В. И. Несмелова и профессора логики и психологии А. Н. Потехина. В КДА в 1898 г. был учрежден проповеднический кружок под руководством и. д. доцента священника Николая Гроссу, участники которого, кроме практической деятельности – составления и произнесения проповедей, занимались разработкой теоретических вопросов в области гомилетики. В МДА в 1899 г. был организован философский кружок, вскоре переименованный в общество, под руководством и. д. доцента психологии П. П. Соколова и и. д. доцента по кафедре истории философии П. В. Тихомирова. В 1900 г. в СПбДА было организовано студенческое психологическое общество под руководством профессора психологии В. С. Серебренникова. Через год в СПбДА было организовано и студенческое литературное общество под руководством доцента Д. И. Абрамовича, занимавшего в академии кафедру русского и церковнославянского языков и истории русской литературы. В 1903–1904 гг. в КДА были организованы еще два кружка – богословско-философский и Златоустовский, а в начале 1907 г. в МДА, по инициативе студентов 4‑го курса и с согласия и. д. доцента по кафедре русского и церковно-славянского языков и истории русской литературы Н. Л. Туницкого, был учрежден литературный кружок. Подробнее о деятельности этих обществ см.: Сухова Н. Ю. Студенты высшей духовной школы в России – научный поиск и церковный порыв (1890–1900‑е гг.) // Сухова. Вертоград наук. С. 275–303.

455

Наиболее значимыми были подобные занятия по психологии в СПбДА – под руководством В. С. Серебренникова, в 1892–1893 гг. изучавшего экспериментальную психологию в Лейпциге, Берлине, Бонне, Геттингене, Гейдельберге и Париже; по философии в МДА – под руководством П. В. Тихомирова, в 1903–1904 гг. знакомившегося с преподаванием философии в германских университетах. См.: О деятельности студенческого Психологического общества в СПбДА // ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 3460. Л. 1–3; Материалы, относящиеся к деятельности этого же общества // ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 970. Л. 1–31; Студенческое Психологическое общество при Санкт-Петербургской духовной академии // ЦВ. 1903. № 14. С. 440–442; А. А. Студенческое Психологическое общество // ХЧ. 1903. Ч. II. № 5. С. 811–815; Отчет о состоянии СПбДА за 1902 г. (в извлечении). СПб., 1903. С. 520–521; ЖЗС МДА за 1903 г. С. 88–92; То же за 1904 г. С. 319–326. Арсений (Стадницкий), митр. Дневник за 1897 г. // ГА РФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 511. Л. 66–67, 69 об., 70, 72; Из академической жизни // БВ. 1900. Т. I. № 2. С. 338–345; Отчет о деятельности студенческого философско-психологического кружка за 1899/1900 и 1900/01 уч. тт. // БВ. 1902. Т. I. № 2. С. 411–430; Отчет о деятельности студенческого философско-психологического кружка за 1901/02 уч. г. // БВ. 1903. Т. II. № 6. С. 322–327.

456

Это обоснование предлагалось в объяснительной записке к проекту Устава и было озвучено в заседаниях V отдела Предсоборного Присутствия одним из главных составителей проекта профессором И. Г. Троицким (Журналы Предсоборного Присутствия. Т. IV. С. 116).

457

См.: Свод проектов 1906 г. § 106.

458

Совет СПбДА планировал отнести к числу общеобязательных предметов те, что составляют «основу христианского богословия»: 1) Священное Писание Ветхого и Нового Заветов; 2) «земную жизнь Спасителя»; 3) историю Вселенской Церкви до разделения; 4) основное богословие; 5) историю философии. Разумеется, вызывает вопросы отсутствие в общеобязательном курсе догматического богословия и, напротив, наличие не совсем четко определенной науки «Земная жизнь Спасителя».

Совет КДА включал в общеобязательный курс: 1) Священное Писание Нового Завета, 2) церковную историю до разделения Церквей, 3) патрологию, 4) догматическое богословие с историческим изложением догматов, 5) нравственное богословие, 6) историю Русской Церкви, 7) церковное право, 8) историю философии, 9) еврейский язык, 10) один из древних языков и его словесность, 11) один из новых языков.

Совет КазДА в этот же курс включал: 1) Священное Писание Ветхого Завета, 2) Священное Писание Нового Завета, 3) церковную историю до разделения Церквей, 4) основное богословие, 5) догматическое богословие, 6) нравственное богословие, 7) историю Русской Церкви (большинством 7 при 7 против), 8) церковное право (большинством 8 при 6 против), 9) историю философии, 10) один из древних языков с историей его литературы, 11) один из новых языков (Свод проектов 1906 г. § 107).

459

Проект предлагал примерный состав групп специализации. Для богословско-философского отделения – четыре группы: экзегетического богословия, систематического богословия, практического богословия и философская группа. Для церковно-исторического отделения – две группы: история Вселенской Церкви (куда включены история Греко-Восточной Церкви по разделении и история Западных Церквей) и история Русской Церкви (с включением истории Славянских Церквей). Для словесного отделения – две группы: словесная и филологическая. Было продумано и то, что для проведения таких практических занятий потребуется бульшее число источников и исследований, – и при отделениях должны быть организованы специальные библиотеки, способные удовлетворить всех студентов (Проект СПбДА. Приложение. С. 2–4).

460

Идея профессора И. С. Пальмова, которую авторы проекта предполагали разработать полнее.

461

См.: Журналы Предсоборного Присутствия. Т. IV. С. 114, 147–148.

462

Разделение богословия на экзегетическое, систематическое, историческое и практическое было предложено еще в начале XIX в. Фридрихом Шлейермахером и с того времени стало традиционным для немецких университетов. Устав православных духовных академий 1869 г. также основывал отделенскую систему на этом принципе: экзегетическое богословие было общеобязательным, три остальных направления определяли отделения: богословское (систематическое), церковно-историческое и церковно-практическое.

463

См.: Журналы Предсоборного Присутствия. Т. IV. С. 53–54. Главным идеологом проекта МДА, как нетрудно понять по протоколам Совета, являлся профессор И. В. Попов, побывавший незадолго до этого (в 1902/03 уч. г.) на стажировке в Германии. Обучение в Берлинском и Мюнхенском университетах, особенно в первом, произвело на него сильное впечатление, хотя он старался критически оценивать и российскую, и немецкую системы образования (письмо И. В. Попова к епископу Арсению (Стадницкому) – ГА РФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 400. Л. 3–14 – и к С. И. Смирнову – ОР РГБ. Ф. 280. К. 18. Д. 23. Л. 11–16, 22–23 об.).

464

См.: Журналы Предсоборного Присутствия. Т. IV. С. 53–54, 151–153 и др.

465

См.: Там же. С. 138.

466

См.: Там же. С. 114, 162–166.

467

См.: Журналы Предсоборного Присутствия. Т. IV. С. 142–150.

468

См.: Журналы Предсоборного Присутствия. Т. IV. С. 125.

469

Во всех проектах слабость научного руководства называлась одной из главных проблем духовно-академического образования, настойчиво указывалось на обязанность всех штатных преподавателей (в том числе приват-доцентов) – «руководить студентов в их специальных занятиях» (Свод проектов 1906 г. § 84).

470

В состав комиссии входило пять архиереев: архиепископы Димитрий (Ковальницкий), Антоний (Храповицкий), Сергий (Страгородский) и Арсений (Стадницкий) и епископ Феофан (Быстров); протопресвитер Иоанн Янышев; профессора И. Г. Троицкий (СПбДА), А. И. Введенский (МДА), Д. И. Богдашевский (КДА; затем его заменил коллега по академии К. Д. Попов), И. С. Бердников (КазДА), М. А. Остроумов (Харьковский университет, член Учебного комитета); член Государственного совета В. К. Саблер и академик А. И. Соболевский.

471

См.: Журналы Комиссии 1909 г. С. 142–144, 184, 195.

472

Мнение архиепископа Антония (см.: Там же. С. 185).

473

См.: Журналы Комиссии 1909 г. С. 7–8, 144–147, 185.

474

Архиепископ Сергий предлагал: 20 недельных часов за четыре года для Священного Писания, с 3 кафедрами (т. е. преподавателями) Ветхого Завета и 2 – Нового; 12 часов с 3 кафедрами – для патристики.

475

См.: Журналы Комиссии 1909 г. С. 142–147, 178–180.

476

См.: Журналы Комиссии 1909 г. С. 194–211.

477

В докладе подкомиссии дается ссылка на журналы V отдела Предсоборного Присутствия, в которых содержатся тексты докладов о протестантских богословских факультетах протоиерея Алексия Мальцева и католических семинариях (см.: Журналы Предсоборного Присутствия. Т. IV. С. 67, 126–127).

478

РГИА. Ф. 797. Оп. 96. Д. 205. Л. 20–68.

479

Первая группа: 1) общая гражданская история; 2) русская гражданская история.

Втораягруппа: 1) библейская археология; 2) библейская история и история древнего мира.

Третья группа: 1) история Греко-Восточной Церкви со времени отпадения Западной Церкви от Вселенской до настоящего времени и истории Поместных Церквей; 2) история Славянских Церквей и Румынской; в КДА еще: 3) история Западно-Русской Церкви.

Четвертаягруппа: 1) история и обличение западных исповеданий и русского сектантства; 2) история и обличение русского раскола – старообрядчества.

Пятая группа: 1) церковно-славянский язык, с палеографией; 2) история русской литературы.

Шестая группа: 1) литургика; 2) церковная археология в связи с историей христианского искусства (§ 131).

ВКазДА, кроме этих шести групп, вводилась дополнительная группа предметов специализации, связанных с внешней миссией, разделяющаяся на два отдела: татарский и монгольский (§ 132–133).

480

См.: Устав 1910 г. § 130, 131. В общеобязательный курс были включены:

I) Священное Писание Ветхого Завета; 2) Священное Писание Нового Завета; 3) патрология; 4) основное богословие; 5) догматическое богословие; 6) нравственное богословие; 7) а) пастырское богословие с аскетикой; б) гомилетика; 8) история Древней Церкви; 9) история Русской Церкви; 10) церковное право;

II) а) систематическая философия; б) логика; 12) психология; 13) история философии; 14) а) педагогика; б) дидактика с методологией наук, преподаваемых в духовно-учебных заведениях. Кроме того, всеми студентами изучались: 1) один из древних языков; 2) один из новых языков; 3) еврейский язык (§ 130).

481

См.: Устав 1910 г. § 85, 156.

482

Изменениями 1911 г. в число общеобязательных предметов были добавлены: 1) литургика; 2) церковная археология и христианское искусство; 3) история и обличение церковного раскола; 4) история и обличение русского сектантства. Напротив, история философии и педагогика были выведены из числа общеобязательных предметов, студенту предлагалось выбрать для изучения один из них. Был оставлен для обязательного изучения один древний язык, но без права выбора: греческий в МДА и СПбДА, латинский в КДА и КазДА. Новые языки были предложены для изучения желающим; еврейский язык исключен из числа общеобязательных.

483

Первая группа: 1) русская гражданская история; 2) история Греко-Восточной Церкви со времени отпадения Западной Церкви от Вселенской до настоящего времени, в КДА, МДА и КазДА – в связи с историей Славянских Церквей и Румынской, в СПбДА – в связи с историей Грузинской, Армянской и других Восточных Церквей; 3) в СПбДА еще – история Славянских Церквей; в КДА еще – история Западно-Русской Церкви.

Вторая группа: 1) библейская история в связи с историей Древнего мира; 2) еврейский язык с библейской археологией.

Третья группа:1) церковно-славянский и русский языки с палеографией; 2) история русской литературы.

Четвертая группа: 1) история и обличение западных исповеданий; 2) история Западной Церкви от 1054 г. до настоящего времени.

484

См.: Устав 1911 г. § 130, 131. Обсуждение вопроса в Комиссии 1911 г. см.: Журналы образованной при Святейшем Синоде особой Комиссии для выработки проектов Уставов и штатов духовных средне-учебных заведений и соответствующих изменений в Академическом Уставе. СПб., 1911 (далее: Журналы Комиссии 1911 г.). С. 125–137, 162–167, 180–225. Ср.: РГИА. Ф. 802. Оп. 16. Д. 206. Л. 1–6.

485

См.: Журналы Комиссии 1911 г. С. 132, 181–182.

486

ГА РФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 181. Л. 1–15.

487

ГА РФ. Ф. 3431. Оп. 1. Д. 382. Л. 75–77.

488

Первая – библейская – группа: Священное Писание Ветхого Завета и ветхозаветное богословие (две каф.); Священное Писание Нового Завета и новозаветное богословие (две каф.); библейская история и библейская археология; еврейский и арамейский языки; история и литература иудейства, греческий библейский язык.

Вторая – богословско-философская – группа: основное богословие; догматическое богословие; нравственное богословие; библейское богословие ветхо– и новозаветное; систематическая философия и логика; психология; история новой и новейшей философии.

Третья – церковно-историческая – группа: история Древней Церкви до разделения Церквей; церковно-историческая география; история западных исповеданий; всеобщая древняя и новая гражданская история с методологией истории; история православного богослужения (историческая литургика); церковная археология и история христианского искусства; история церковной византийской литературы. Внутри группы две подгруппы. К первой были отнесены: история греческого Востока после разделения церквей; история христианского (негреческого) Востока. Ко второй: история Русской Церкви; русская гражданская история; история старообрядчества и сектантства; история Славянских Церквей; для КДА – украиноведение (язык и история литературы).

Четвертая – словесно-языковая – группа: патрология и история византийской письменности; история проповедничества; история западноевропейских литератур; история славяно-русской письменности; история русской литературы; славянская филология (включающая южно– и западнославянские языки и литературы); русский и церковнославянский язык с палеографией.

Пятая – церковно-практическая – группа: пастырское богословие (с аскетикой, катехетикой и историей миссий), церковное право, история проповедничества и гомилетики, литургика, церковная археология и история христианского искусства, история старообрядчества и разбор его учений, история сектантства и разбор его учений, история социальных учений, педагогика с методикой преподавания Закона Божия (§ 123) (ГА РФ. Ф. 3431. Оп. 1. Д. 380. Л. 157–162).

489

ГА РФ. Ф. 3431. Оп. 1. Д. 380. Л. 163.

490

См.: Объяснительная записка к Уставу православных духовных академий, выработанному Комиссией делегатов от всех академий 10 мая – 5 июня 1917 г. (ГА РФ. Ф. 3431. Оп. 1. Д. 381. Л. 247).

491

Основные положения, выработанные Отделом о духовных академиях. П. 1 (ГА РФ. Ф. 3431. Оп. 1. Д. 381. Л. 46). В объяснительной записке указывалось, что именно выделением научной задачи академий как основной новый Устав должен оппонировать Уставу 1911 г., беда которого состояла в обострении «до крайности» «антагонизма научных и воспитательных задач академии» (ГА РФ. Ф. 3431. Оп. 1. Д. 381. Л. 251–253). Ср.: «Устав, определяющий академию, как учено-учебное учреждение, решительно ставит на первое место научные задачи высшей богословской школы» (Там же. Д. 382. Л. 59–70).

492

Комиссия приняла решение не отказываться от исторически сложившегося – самостоятельного гуманитарно-богословского – типа духовных академий, ибо не было уверенности в сохранении вероисповедного характера и тесной связи университетских богословских факультетов с отечественной Церковью. Эту мысль подтвердили университетские профессора (мнение проф. И. М. Гревса – РГИА. Ф. 797. Оп. 86. Д. 91. Л. 78).

493

О реформе духовно-учебных заведений. Пг., 1917. С. 29–47. См.: Сухова Н. Ю. Практическое богословие в российских духовных академиях – проблема понимания и сложности развития (XVIII – начало XX в.) // Сухова. Вертоград наук. С. 244–274.

494

ГА РФ. Ф. 3431. Оп. 1. Д. 380. Л. 108–138. Проект был составлен епископом Феодором (Поздеевским) и архимандритом Гурием (Степановым) (см.: Сухова Н. Ю. Ученое монашество в России: научно-богословская деятельность и проблема консолидации // Сухова. Вертоград наук. С. 304–325).

495

Название «бакалавр» («баккалавр» в написании XIX века) было взято из практики заграничных университетов, где оно давалось получившему первую ученую степень, но не имевшему прав учителя или доктора. Этимология слова: bacca (лат.) – ягода, всякий древесный плод, в поэтическом смысле – жемчужина; laurus (лат.) – лавр, ветвь или венок, также – триумф, победа. В шутку носители этого звания, подразумевая свои служебные обязанности, приводили другой перевод: baculum (baculus) – палка, трость для опоры при хождении. Или даже – палка, трость для нанесения удара. См.: Начертание правил. § 85; также статью: ПБЭ. Т. II. СПб., 1903. Ст. 260–261; Письмо иеромонаха Филарета (Дроздова) к священнику Г. Г. Пономареву от 26 февраля 1812 г. / / Святитель Филарет (Дроздов). Избранные труды, письма, воспоминания. М., 2003. С. 658.

496

Учебный институт при академии состоял из классов: богословского, философского, словесного, исторического, физико-математического и класса языков.

497

В московских духовных школах – Славяно-Греко-Латинской академии и Троицкой Лаврской семинарии – при митрополите Московском Платоне (Левшине), в самом конце XVIII в. из общего курса богословия выделялись в особые предметы: толкование Священного Писания (герменевтика и чтение Библии с толкованием трудных мест), систематическое богословие (догматика), нравственное богословие (этика), апологетика, церковная история, основы канонического права (чтение Кормчей с толкованием к практическому применению), элементы практического богословия («О должностях пресвитеров приходских», пасхалия, основы гомилетики).

498

См.: Малышевский. Историческая записка о КДА. С. 90–95. Последовавшее в 1825 г. распоряжение КДУ о замене собственных чтений или записок преподавателей академий старыми печатными руководствами по строго указанному списку объясняли именно влиянием митрополита Евгения, который 25 февраля 1825 г. стал членом КДУ. Это распоряжение вызвало неоднозначную реакцию. Так, святитель Филарет (Дроздов), митрополит Московский, назвал его «обратным ходом, от общевразумительного учения к схоластицизму» (см. Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. II. С. 209–210).

499

Записка епископа Чигиринского Иннокентия «Мысли касательно преподавания Богословских наук в Духовных Академиях» (ГА РФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 925. Л. 5–6). Записка не датирована, но, думается, вероятная ее датировка 1838 г. – предложение о разработке новых Уставов духовных школ.

500

Записка митрополита Московского и Коломенского Филарета «О предполагаемых изменениях учения в духовных академиях» (ГА РФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 926. Л. 8–8 об.); Заметки Сербиновича о необходимости изменения учебной части в духовных академиях (РГИА. Ф. 1661. Оп. 1. Д. 705. 29 об. – 30). Об истории составления этих записок и их подробный обзор см.: Сухова. Высшая духовная школа. С. 122–127.

501

См.: Беляев А. А., прот. Профессор Московской духовной академии П. С. Казанский и его переписка с архиепископом Костромским Платоном [Фивейским] (далее: Казанский. Переписка с архиепископом Платоном) // БВ. 1905. Т. III. № 10. С. 246.

502

См.: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. V. Ч. 2. С. 782–784.

503

РГИА. Ф. 797. Оп. 37. 1 отд., 2 ст. Д. 1. Л. 40–41, 61, 102. См. также опубликованные мнения Конференций: ХЧ. 1867. Ч. II. С. 273–345 (СПбДА и МДА), 446–470 (КДА), 610–648, 817–848 (КазДА); их общего свода: СП. 1867. № 143–146.

504

См.: Горский А. В., прот. Неизданные места из «Дневника» А. В. Горского // БВ. 1914. Т. 3. № 10–11. С. 396.

505

См.: Проект Устава православных духовных академий 1868 г. § 43, 45 (РГИА. Ф. 797. Оп. 37 (отд. 1, ст. 2). Д. 1. Л. 379–380, 412, 422 об., 438 об.)

506

См.: Устав 1869 г. § 45, 48, 50, 55–58.

507

После ревизии преосвященного Макария (Булгакова) 1874–1875 гг., согласно его представлению, «приват-доцентские» суммы в трех академиях были повышены до 2400 руб.

508

См.: Высочайше утвержденный указ от 28 июня 1843 г. // Сборник постановлений по Министерству народного просвещения. Отд. 2. 1840–1855. 2‑е изд. СПб., 1876. Т. 2. Стб. 405–408.

509

См.: Т. С. Богословский факультет Королевского Берлинского университета // ХЧ. 1869. Т. II. № 8. С. 352–354.

510

См.: Родосский. Списки первых курсов СПбДА. С. LXXXIII. О. Герасим получил образование сначала в Дамаске, потом в Константинопольской патриаршей школе. В 1860 г. он прибыл в Россию, уже будучи монахом, поступил в Московскую ДС, из которой вышел в 1865 г., не завершив старшего богословского класса, и поступил в СПбДА. В дальнейшем он стал митрополитом Селевкийским. Скончался в 1899 г.

511

См.: Герасим (Яред), иером. Отзывы о святом Фотии, Патриархе Константинопольском, его современников, в связи с историей политических партий Византийской империи. СПб., 1874.

512

См.: Соллертинский С. А. Дидактическое значение священной истории в круге элементарного образования. Вып. 1. СПб., 1883.

513

В 1884 г., согласно новому Уставу, педагогика была соединена в одну кафедру с пастырским богословием, а нравственное богословие и гомилетика с историей проповедничества получили отдельные кафедры. С. А. Соллертинский занял кафедру пастырского богословия и педагогики. В 1885 г. он был возведен в звание экстраординарного профессора, а в 1899 г., по присуждении степени доктора богословия, был избран ординарным профессором. В 1901 г., по истечении 30 лет службы, был уволен в отставку, но по особому разрешению Синода оставался на кафедре вплоть до 1910 г. в качестве сверхштатного заслуженного ординарного профессора. В 1888 г. был рукоположен в священника, служил в Морском Богоявленском Никольском соборе. С. А. Соллертинский имел в дальнейшем немало трудов по своей специальности: Учебник практической дидактики в вопросах и ответах. СПб., 1892; Пособие к преподаванию Пространного христианского катехизиса Православной Кафолической Восточной Церкви: В 3 вып. СПб., 1884, 1907, 1916. Не менее известен его курс пастырского богословия (Соллертинский С., свящ. Иисус Христос, основатель христианского пастырства. СПб., 1888; 2‑е изд., испр. и доп. 1896).

514

См.: Новгородская Софийская Казна. СПб., 1875; Наказ и пункты депутату от Святейшего Синода в Екатерининскую комиссию о сочинении нового Уложения // ХЧ. 1876. № 9, 10; Новгородские епархиальные школы в Петровскую эпоху // Там же. 1887. № 3, 4; Царствование Александра I в истории русской духовной школы // Там же. 1878. № 1, 2; Одна из неизданных проповедей святителя Тихона Задонского // Там же. 1878. № 9, 10; Духовная школа и семинаристы в истории русской науки и образования // Там же. 1879. № 7, 8; Школьное дело в России до Петра Великого и в начале XVIII в. // Странник. 1881. Кн. 1–3; Проекты церковно-приходских школ в царствование Екатерины II // Там же. 1882. Кн. 12 и др.

515

См.: Пальмов И. С. Гуситское движение. Вопрос о чаше в гуситском движении. СПб., 1881.

516

ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 735. Л. 1–6; Там же. Д. 738. Л. 1–37. См. также отчеты И. С. Пальмова: ЖЗС СПбДА за 1882/83 уч. г. С. 50–113; То же за 1885/86 уч. г. С. 144–257.

517

Закрытие Уставом 1884 г. кафедры славянских наречий лишало богословскую науку возможности развития славистики; СПбДА, использовав § 104 Устава, ходатайствовала об учреждении церковно-исторической, а не филологической кафедры славянского направления. Идею учреждения кафедры поддержал и К. П. Победоносцев. Академии опередили университеты: лишь в 1899 г. В. И. Ламанским был составлен проект о разделении славяноведения на «сравнительную грамматику славянских языков» «историю славянских земель и народов», ибо филологический и исторический подходы должны иметь самостоятельность (РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1884 г. Д. 38; ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 2. Д. 1384. Л. 4–16 об.).

518

В 1904 г. И. С. Пальмов защитил диссертацию на степень доктора церковной истории: Пальмов И. С. Чешские братья в своих конфессиях до начала сближения их с протестантами в конце первой четверти XVI столетия. Т. I. Вып. 1: Главнейшие источники и важнейшие пособия. Вып. 2: Приложения Confessiones fi dei fratrum Bohemorum. Прага, 1904. Кроме чисто научной деятельности И. С. Пальмов активно занимался общественной деятельностью, связанной с отношениями России со славянами, был покровителем славянских студентов в СПбДА и в других духовных школах.

519

См.: Отчет о состоянии МДА в 1878/79 уч. г. // ПТСО. 1880. Ч. XXVI. Кн. 1. С. 150–151.

520

Соколов И. И. Отношение протестантизма к России в XVI и XVII веках. М., 1880. Диспут состоялся 1 апреля 1880 г.; утверждение – подписью митрополита Московского Макария (Булгакова) от 8 апреля (см.: ЖЗС МДА за 1880 г. С. 39–40).

521

См.: Голубев С. Т. Несколько страниц из новейшей истории Киевской духовной академии. Киев, 1907. С. 74–76.

522

Это сочинение по решению Совета КДА было удостоено Евгение-Румянцевской премии и напечатано: ТКДА. 1872. № 10.

523

См.: Голубев С. Т. Петр Могила и Исайя Копинский // ПО. 1874. № 2, 3; РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1874 г. Д. 18: О ревизии преосвященного Макария. Л. 2–2 об.

524

См.: ЖЗС КДА за 1873/74 уч. г. С. 325–326.

525

См.: Там же за 1874/75 уч. г. С. 78–79.

526

См.: Там же. С. 80.

527

Кандидатское сочинение В. В. Плотникова «Главные моменты в истории христианского просвещения в его отношении к древнему греко-римскому образованию и греко-римской науке и литературе от начала христианства до эпохи Возрождения» было удостоено премии митрополита Литовского Иосифа [Семашко] как лучшее кандидатское сочинение курса (см.: ПЗС КазДА за 1880 г. С. 71, 110, 206; То же за 1881 г. С. 357).

528

В. В. Плотников четыре года служил в Томской ДС преподавателем гомилетики и литургики; в 1884 г., уже при новом Уставе, был приглашен в КазДА и. д. доцента на кафедру метафизики. В 1886 г. он защитил магистерскую диссертацию и стал доцентом (Плотников В. В. История христианского просвещения в его отношениях к древней греко-римской образованности. Период первый. От начала христианства до Константина Великого. Казань, 1885); вместе с введением «Вопрос о классиках (взгляд на его историю, его современное состояние и значение)» (диссертация защищена 26 января 1886 г.; степень утверждена указом Святейшего Синода от 30 мая 1886 г.). В том же году принял монашеский постриг с именем Борис, рукоположен в иеромонаха, возведен в сан архимандрита. В дальнейшем и. д. инспектора МДА (1886–1888); ректор Киевской ДС (1888–1891); ректор СПбДА (1892–1893, 1899–1901); с 1899 г. епископ Ямбургский, викарий Санкт-Петербургской епархии. Скончался 18 ноября 1901 г.

529

См.: Красносельцев Н. Ф. О древней христианской архитектуре. Казань, 1874; Он же. О происхождении христианского храма: Критические заметки по поводу новых исследований. Казань, 1880; Он же. Очерки из истории христианского храма: Архитектура и внутреннее расположение христианских храмов до Юстиниана. Вып. 1. Казань, 1881 и др. Научный интерес представляли отчеты Н. Ф. Красносельцева о христианских древностях катакомб, церквей, памятников, музеев Рима (см.: ПЗС КазДА за 1882 г. С. 64–87); катакомб, церквей и памятников других городов Италии и христианских древностей в музеях Парижа и Берлина (Там же. С. 269–293).

530

Кандидатское сочинение А. А. Дмитриевского «Богослужение Русской Церкви в первые пять веков» было удостоено премии митрополита Литовского Иосифа [Семашко] как лучшее кандидатское сочинение курса; в 1882–1883 гг. оно было напечатано в «Православном собеседнике» (см.: ПЗС КазДА за 1882 г. С, 92, 304–306).

531

См.: Дмитриевский А. А. Богослужение в Русской Церкви в XVI в. Часть I. Службы круга седмичного и годичного и чинопоследования таинств. Казань, 1884. Диссертация была защищена 11 декабря 1883 г., утверждена резолюцией архиепископа Казанского 14 декабря того же года (см.: ПЗС КазДА за 1882 г. С. 211, 334; То же за 1883 г. С. 347–349).

532

См.: ПЗС КазДА за 1884 г. С. 5, 30. Диссертацию на степень доктора церковной истории А. А. Дмитриевский представил в родную академию, получил степень и был утвержден в ней в 1896 г.: Дмитриевский А. А. Описание литургических рукописей, хранящихся в библиотеках православного Востока. Т. 1. Типикон. Ч. 1. Памятники патриарших указов и ктиторские монастырские Типиконы. Киев, 1895 (утвержден в степени указом Святейшего Синода от 26 июня 1896 г.) В 1903 г. А. А. Дмитриевский был избран членом-корреспондентом Академии наук. В 1907 г. он покинул КДА, был ученым секретарем Императорского Православного Палестинского общества. После революции продолжал исследования; в 1919–1922 проректор Астраханского университета. Скончался 10 августа 1929 г.

533

См.: Извлечение из Всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода за 1875 г. СПб., 1876. С. 158. Сразу после этого предложения последовал указ Святейшего Синода от 30 мая 1875 г. о принятии мер к усилению изучения классических языков.

534

См.: Устав 1869 г. § 111.

535

См.: Указ Святейшего Синода от 10 июня 1877 г.

536

См.: Указ Святейшего Синода от 16 марта – 21 апреля 1878 г. за № 1153 (ОР РГБ. Ф. 767. К. 2. Д. 29. Л. 1–2; РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1878 г. Д. 31. Л. 1–15; Там же. 1878 г. Д. 38. Л. 1–3; Там же. 1879 г. Д. 6. Л. 1–2; ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 2811. Л. 1–10; Там же. Д. 2868. Л. 1–4; Извлечение из Всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего. Синода за 1881 г. СПб., 1882. С. 150; а также: Чистович. СПбДА за последние 30 лет. С. 136–142; Терновский. Историческая записка о КазДА. С. 86–87).

537

А. И. Садов учился за границей с марта 1879 по сентябрь 1881 г., по возвращении стал штатным приват-доцентом, а в 1883 г., по получении магистерской степени, – доцентом (см.: Садов А. И. Виссарион Никейский. Его деятельность на Ферраро-Флорентийском соборе, богословские сочинения и значение в истории гуманизма. СПб., 1883). В 1896 г. он защитил докторскую диссертацию, написанную на высоком научном уровне, и стал ординарным профессором (см.: Садов А. И. Древне-христианский церковный писатель Лактанций. СПб., 1895). А. И. Садов стал одним из ведущих русских специалистов по латинской словесности и латинскому богословию. Скончался в 1930 г. О командировке А. И. Садова подробнее см.: ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 2867, 2877, 2898, 2909; а также его отчеты о командировке: ЖЗС СПбДА за 1879/80 уч. г. С. 72, 149–155; то же за 1880/81 уч. г. С. 13–18, 143–155.

Я. Е. Смирнов учился за границей с сентября 1879 по сентябрь 1881 г., по возвращении стал штатным приват-доцентом, но в 1883 г. покинул СПбДА, поступив священником русской церкви в Дрездене. О командировке Я. Е. Смирнова см.: ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 3007; его отчеты о командировке см.: ЖЗС СПбДА за 1879 г. С. 156–170; То же за 1880 г. С. 18–23; То же за 1881 г. С. 155–165.

538

О командировке П. И. Цветкова см.: ЖЗС МДА за 1877 г. С. 34–35; о командировке Н. М. Дроздова см.: ЖЗС КДА за 1879 г. С. 191–207; ЦГИАУК. Ф. 711. Оп. 3. Д. 1317. Л. 1–2; ОР РГБ. Ф. 26. К. 17. Д. 10. Л. 25–26 об.; ИР НБУ. Ф. 162. Д. 416. Л. 1–2 об.

539

В 1879 г. Совет избрал приват-доцентом по кафедре греческого языка выпускника академии 1879 г. А. В. Говорова, по кафедре латинского языка – преподавателя латинского языка в Казанском университете П. П. Гвоздева, а в 1881 г. – выпускника академии 1880 г. Н. П. Виноградова (см.: ПЗС КазДА за 1877 г. С. 165–167, 227, 287–293; То же за 1878 г. С. 111, 220; То же за 1879 г. С. 16–17, 139, 166, 217; То же за 1880 г. С. 117, 204, 237; То же за 1881 г. С. 175, 237, 285).

540

См.: Устав 1869 г. § 50.

541

Выпускник 1868 г. Н. А. Елеонский был оставлен на кафедру Священного Писания Нового Завета; его однокурсник П. И. Цветков – на кафедру латинского языка и его словесности; выпускник 1870 г. А. П. Лебедев – на кафедру древней церковной истории; его однокурсник А. П. Смирнов – на кафедру библейской истории (см.: Отчет о состоянии МДА в конце 1869/70 и в течение 1870/71 уч. г. // ПТСО. 1871. Ч. XXIV. Кн. 3. С. 520–521).

542

Ф. А. Курганов был оставлен на кафедру новой церковной истории, Д. В. Гусев – на кафедру патристики, А. В. Вадковский – на кафедру гомилетики, Н. Ф. Красносельцев – на кафедру церковной археологии и литургики, М. И. Богословский – на кафедру Священного Писания Нового Завета, Н. П. Остроумов – на кафедру миссионерских предметов, открытую на средства Казанской епархии (см.: Терновский. Историческая записка о КазДА. С. 82–83).

543

См.: Отчет о состоянии МДА в конце 1869/70 и в течение 1870/71 уч. г. // ПТСО. 1871. Ч. XXIV. Кн. 3. С. 521.

544

РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1870 г. Д. 10; Там же. 1872 г. Д. 37. Л. 1–6. Была еще одна возможность замещения вакантных кафедр: поручение временного преподавания бывшим профессорам. Это было также отступлением от положений Устава, но Синод давал согласие при конкретных запросах академий. Однако при постановке Советом КДА общего вопроса – о допущении к продолжению службы преподавателей со стажем 35 и 40 лет – Синод ответил отказом (§ 59) (РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1870 г. Д. 60. Л. 1–3).

545

См.: ПЗС КазДА за 1873 г. С. 71, 153, 221–226; То же за 1874 г. С. 35, 48.

546

См.: ПЗС КазДА за 1873 г. С. 95–98, 232–234, 251, 282, 297; То же за 1879 г. С. 86–88.

547

См.: Терновский. Историческая записка о КазДА. С. 83–89.

548

См.: ЖЗС КДА за 1874–1875 уч. г. С. 79–80.

549

ОР РГБ. Ф. 26. К. 17. Д. 10. Л. 17 об.

550

В 1873 г. во всех академиях были вакантны 17 кафедр (при 116 штатных преподавательских единицах), в 1875 г., при завершении процесса введения Устава, – 14 вакантных кафедр, к началу 1882 г. до полного штата недоставало 8 ординарных и 1 экстраординарного профессора, 10 доцентов, 2 лекторов (свободные штатные кафедры были замещены внештатными преподавателями и приват-доцентами) (см.: Извлечение из Всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода за 1873 г. С. 98; То же за 1875 г. С. 160; То же за 1881 г. С. 146).

551

Так, в упомянутой КазДА в 1874 г. отказался занять кафедру древней гражданской истории потенциальный приват-доцент И. М. Канаев (выпуск 1870 г.), в 1878 г. покинул эту же кафедру приват-доцент Я. И. Алфионов, перешедший на службу по Министерству народного просвещения (см.: ПЗС КазДА за 1874 г. С. 85; Терновский. Историческая записка о КазДА. С. 84–85).

552

См.: ЦОВ. 1876. № 20. С. 6

553

РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1874. Д. 18. Л. 4 об. – 5 об., 8 об. – 9.

554

Бывшие одноклассники по семинариям, поступившие в высшие школы разного типа – университеты и духовные академии, – нередко обсуждали эти проблемы в переписке. Пример представляет переписка выпускников Рязанской ДС 1872 г., сохранившаяся в личном фонде профессора МДА А. Д. Беляева (см.: Письма студента Университета В. Казанского А. Д. Беляеву // ОР РГБ. Ф. 26. К. 17. Д. 37. Л. 48–48 об. и др.)

555

ЦГИАУК. Ф. 711. Оп. 3. Д. 1524. Л. 211–212.

556

Извлечение из Всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода за 1881 г. С. 146.

557

См.: Отчет о состоянии МДА в 1878/79 уч. г. // ПТСО. 1880. Ч. XXVI. Кн. 1. С. 147, 149.

558

См.: Свод мнений 1881 г. С. 21–22.

559

См.: Титов Ф., прот. Две справки по вопросу о преобразовании духовных академий в России в XIX веке // ХЧ. 1907. № 1. С. 34–35, 49–50; Объяснительная записка к проекту изменений в Уставе православных духовных академий. СПб., 1883. С. 18–19 (далее: Объяснительная записка. 1883); Обзор деятельности. 1901. С. 489–490; Представление проекта обер-прокурором К. П. Победоносцевым императору Александру III // РГИА. Ф. 1604. Оп. 1. Д. 159. Л. 4–4 об.

560

См.: Устав 1884 г. § 48, прим.; 55.

561

См.: Там же. § 55; Устав 1910 г. § 67 прим.

562

См.: Устав 1884 г. § 54–56.

563

См.: Там же. § 81б, п. 5.

564

В 1891 г. Тихона Синьковского, Михаила Тареева, иеромонаха Григория (Борисоглебского); в 1900 г. Петра Минина, Алексея Малинина, Александра Платонова (см.: ЖЗС МДА за 1891 г. С. 249–250; То же за 1900 г. С. 139–140).

565

См.: Журавский А. В. Казанская духовная академия на переломе эпох (1884–1921 гг.): Дисс. … канд. ист. наук. М., 1999. С. 31.

566

См.: Устав 1910 г. § 73–81.

567

См.: ЖЗС МДА за 1913 г. С. 423–426, 472–474. Указы Святейшего Синода от 17 июля и 14 августа 1913 г.

568

См.: Устав 1884 г. § 54; Устав 1910 г. § 73–74.

569

См.: ЖЗС МДА за 1897 г. С. 340–341.

570

См.: Отзыв В. Н. Мышцына на кандидатское сочинение В. Тихомирова (ЖЗС МДА за 1896 г. С. 187–189).

571

См.: ЖЗС МДА за 1897 г. С. 341.

572

См.: Фаддей (Успенский), архим. Единство книги пророка Исайи. Сергиев Посад, 1901.

573

См.: ЖЗС МДА за 1900 г. С. 227–232.

574

См.: ЖЗС МДА за 1901 г. С. 211.

575

См.: ЖЗС МДА за 1900 г. С. 292–293.

576

См.: ЖЗС МДА за 1915 г. С. 542–543.

577

См.: Там же. С. 543.

578

См.: Устав 1911 г. § 78.

579

См.: ЖЗС МДА за 1900 г. С. 233 и др.

580

См.: ЖЗС МДА за 1897 г. С. 340–341.

581

См.: ЖЗС МДА за 1900 г. С. 292–293.

582

См.: ЖЗС МДА за 1902 г. С. 357–358.

583

См.: Там же. С. 361–362.

584

См.: ЖЗС МДА за 1915 г. С. 530.

585

См.: Там же. С. 542–544.

586

Согласно Уставу духовных академий 1884 г., в КазДА для преподавания миссионерских предметов против буддизма, которое совсем прекратилось, было положено два наставника и один практикант.

587

Разрешение Святейшего Синода об увеличении срока подготовки к кафедре от 3 октября 1884 г. (см.: ПЗС КазДА за 1884 г. С. 279, 291; Отчет о состоянии КазДА за 1884/85 уч. г. С. 17–18).

588

См.: ЖЗС МДА за 1900 г. С. 171–202.

589

См.: Иосиф (Петровых), иером. История иудейского народа по археологии Иосифа Флавия. Опыт критического разбора и обработки. Сергиев Посад, 1903 (см.: ЖЗС МДА за 1900 г. С. 287–288, 289; То же за 1903 г.).

590

См.: Указ Святейшего Синода от 10 августа 1904 г. № 7714.

591

См.: ЖЗС МДА за 1905 г. С. 30–63; отзыв о занятиях Н. Туницкого и их результатах заслуженного ординарного профессора МДА в отставке Г. А. Воскресенского (Там же. С. 63–65).

592

См.: Туницкий Н. Слово о Святой Троице, о твари и о суде Климента Словенского // ИОРЯС. 1904. Т. IX. Кн. 3; Он же. К вопросу о происхождении и авторе Болгарской легенды // Сборник статей по славяноведению, изданный Императорской Академией наук в честь В. И. Ламанского. СПб., 1905.

593

ОР РНБ. Ф. 88. Оп. 1. Д. 267. Л. 2–4.

594

НА Р Т. Ф. 10. Оп. 1. Т. 6. Д. 10336. Л. 1–2.

595

См.: Вишняков А. Г. Император Юлиан Отступник и литературная полемика с ним святого Кирилла, архиепископа Александрийского, в связи с предшествующей историей литературной борьбы между христианами и язычниками. Симбирск, 1908.

596

См.: ЖЗС МДА за 1908 г. С. 322.

597

См.: Устав 1884 г. § 17: отпуск должностного лица в учебное время сроком более 14 дней, но свыше четырех месяцев зависит от епархиального преосвященного.

598

См.: Отзыв научного руководителя А. И. Введенского об отчете П. Нечаева (ЖЗС МДА за 1910 г. С. 68).

599

См.: Нечаев П. В. Теизм, как проблема разума. Герман Ульрицци. К вопросу о методологии научно-философского обоснования теизма. Сергиев Посад, 1916. Диссертация была защищена 4 сентября 1917 г., когда П. В. Нечаев был уже и. д. доцента МДА по кафедре педагогики (с 27 октября 1916 г.) и утверждена постановлением самого Совета академии того же числа, согласно п. 14 Временных правил для духовных академий, с доведением о сем до сведения Святейшего Синода.

600

См.: ЖЗС КазДА за 1900 г. С. 26–27, 89–90. Кандидатская работа, рекомендованная к магистерской доработке, называлась: «Постановления Византийских императоров по делам церковным до Юстиниана включительно».

601

Русский археологический институт в Константинополе (РАИК) был учрежден в 1894 г. (проект разрабатывался и обсуждался в течение 1887–1894 гг.), инициативой русских византологов, в основном университетских, но при активном участии И. Е. Троицкого (см.: Ершов С. А., Пятницкий Ю. А., Юзбашян К. Н. Русский археологический институт в Константинополе (к 90-летию со дня основания) // ПСб. 1987. Вып. 29 (92); Басаргина Е. Ю. Русский археологический институт в Константинополе: архивные фонды // Архивы русских византинистов в Санкт-Петербурге / Под ред. И. П. Медведева. СПб., 1995. С. 62–92; Она же. Русский Археологический Институт в Константинополе: очерки истории. СПб., 1999).

602

См.: Михаил (Семенов), иером. Законодательство римско-византийских императоров о внешних правах и преимуществах Церкви от 313 до 565 г. Казань, 1901. Диссертация была защищена 18 декабря 1901 г.; утверждена указом Святейшего Синода от 26 апреля 1902 г. (см.: ЖЗС КазДА за 1901 г. С. 340).

603

См.: ЖЗС КДА за 1914/15 уч. г. С. 112.

604

Подробнее о командировках представителей православных духовных академий в РАИК см.: Августин (Никитин), архим. Русский Археологический Институт в Константинополе // БТ. Сб. 27. М., 1986. С. 266–293; Сухова Н. Ю. Русский археологический институт в Константинополе и участие высшей духовной школы в его деятельности (1894–1914 гг.) // Сухова. Вертоград наук. С. 217–243.

605

РГИА. Ф. 757. Оп. 1. Д. 22. Л. 3–4.

606

ЦИАМ. Ф. 229. Оп. 3. Д. 287. Л. 1; ЦГИАУК. Ф. 711. Оп. 3. Д. 2578. Л. 1.

607

В комиссию по обсуждению вопроса о командировках в РАИК в СПбДА были включены также Н. А. Скабаланович, И. С. Пальмов, И. Г. Троицкий и А. И. Бриллиантов, но Н. В. Покровский был наиболее увлечен возможностью командировок на христианский Восток (см.: ЖЗС СПбДА за 1901/02 уч. г. С. 281–284).

608

ЦИАМ. Ф. 229. Оп. 3. Д. 287. Л. 4–6.

609

Там же. Л. 4.

610

См.: Указ Святейшего Синода от 28 сентября 1902 г.; ЦГИАУК. Ф. 711. Оп. 3. Д. 2631. Л. 1.

611

Отзыв орд. проф. Н. В. Покровского на кандидатское сочинение И. А. Карабинова (см.: ЖЗС СПбДА за 1902/03 уч. г. С. 300).

612

См.: Отчет РАИК за 1903 г. // ИРАИК. Т. IX. Вып. 3. София, 1904. С. 425. Этот год имел большое значение и для дальнейшей судьбы И. А. Карабинова, и для всей литургической науки в России. Уже магистерская диссертация И. А. Карабинова (доработанное и расширенное кандидатское сочинение) внесла серьезный вклад в историко-литургические исследования, а дальнейшие его работы открыли перспективы, представляющие немалый интерес и в наши дни (см.: Карабинов И. А. Постная Триодь. Исторический обзор ее плана, состава, редакций и славянских переводов. СПб., 1910; Он же. Евхаристическая молитва (анафора). СПб., 1908; Он же. Святая Чаша на Литургии Преждеосвященных Даров // ХЧ. 1915. № 6, 7; Он же. Студийский типик в связи с вопросом о реформе нашего богослужебного Устава // ХЧ. 1915. № 9).

613

ЦГИАУК. Ф. 711. Оп. 3. Д. 2837. Л. 1–2 об.

614

См.: Отчет РАИК за 1906 г. // ИРАИК. Т. XIV. Вып. 2–3. София, 1907. С. 127. Магистерская диссертация была защищена о. Анатолием в 1911 г.: Анатолий (Грисюк), иером. Исторический очерк сирийского монашества до половины VI века. Киев, 1911.

615

Выбор посланцев проводился, исходя из их специализации, а не «законного» профессорского стипендиатства двух первых по успехам выпускников. Так, Н. К. Махаев был шестым по списку, но первый по баллам – священник Павел Флоренский – был оставлен преподавателем по кафедре философии, а двое следующих – П. В. Нечаев и С. И. Голощапов, оставленные стипендиатами, – выбрали кафедры философии и догматического богословия соответственно (причем первый был отправлен на год в Берлин). Хотя непосредственная тема кандидатского сочинения Н. К. Махаева – «Литургическая деятельность Геннадия, архиепископа Новгородского» – не требовала пребывания в Константинополе, но в целом для богослова, специализирующегося по литургике, эта поездка могла дать много.

Николай Константинович Махаев (†1966) – выпускник Московской ДС (1904), МДА (1908). С 1910 г. преподавал русский язык и литературу, педагогику, философию в Витебской ДС, затем в школах Севастополя и Керчи. В последние годы жизни исследовал и редактировал рукописи архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого).

616

Последняя версия Устава, принятая в 1911 г., соединяла на одной кафедре в КДА, МДА и КазДА историю Греко-Восточной Церкви с историей Славянских Церквей и Румынской, а в СПбДА – с историей Церквей Грузинской и Армянской и других Восточных (см.: Устав 1911 г. § 131, а также предложения всех академий по введению этой кафедры в 1905 г. и обоснование И. И. Соколовым необходимости таких кафедр во всех духовных академиях и приват-доцентур при них – Свод проектов 1906 г. § 108 п. 15; Журналы Предсоборного Присутствия. Т. IV. Прил. к журналу V отдела 16 ноября 1906 г. № 25. С. 1–11).

617

См.: ЖЗС СПбДА за 1911/12 уч. г. С. 81–82. Темы кандидатских работ: А. Н. Акимова – «Состояние Византийской Церкви во второй половине XII века (1143–1180)»; А. Г. Степанова – «Марк Евгеник, митрополит Ефесский. Исторический очерк».

618

См.: ЖЗС СПбДА за 1911/12 уч. г. С. 116–117.

619

См.: ЖЗС КДА за 1913/14 уч. г. С. 682–684.

620

См.: ЖЗС МДА за 1909 г. С. 140.

621

См., например, отчеты стипендиата СПбДА 1886/87 уч. г. Т. А. Налимова, магистра богословия 1891 г. и будущего профессора СПбДА по кафедре патристики; стипендиатов МДА 1889/90 уч. г. Н. Н. Глубоковского, магистра богословия 1891 г. и будущего профессора СПбДА по кафедре Священного Писания Нового Завета; С. С. Глаголева, магистра богословия 1896 г. и будущего профессора МДА по кафедре основного богословия; стипендиата МДА 1890/91 уч. г. В. Н. Мышцына, магистра богословия 1894 г. и будущего профессора МДА по кафедре Священного Писания Ветхого Завета; стипендиата СПбДА 1897/98 уч. г. по кафедре церковного права А. Зезюлинского (ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 227. Л. 1–20 об.; ЦИАМ. Ф. 229. Оп. 3. Д. 210. Л. 1–20 об.; Там же. Д. 211. Л. 1–20 об.; Там же. Л. 21–39 об.; ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 3. Д. 88. Л. 1–24).

622

См.: Отзыв об отчете и. д. доцента МДА священника Димитрия Рождественского // ЖЗС МДА за 1910 г. С. 57–61.

623

См.: ЖЗС МДА за 1897 г. С. 340–341.

624

См.: ЖЗС МДА за 1915 г. С. 528.

625

См.: ЖЗС СПбДА за 1896/97 уч. г. С. 108–109.

626

Кандидатское сочинение П. П. Соколова «Опыт раскрытия учения о Святой Троице в новейшей идеалистической философии» было особенно отмечено рецензентом – ординарным профессором В. Д. Кудрявцевым – как «ценный результат внимательного и самостоятельного изучения… философских сочинений трех первостепенных мыслителей новейшего времени [Фихте, Шеллинга, Гегеля]… и заслуживает быть принятым в качестве магистерской диссертации» (см.: ЖЗС МДА за 1888 г. С. 133–137).

627

См.: Соколов П. П. Вера: Психологический очерк. М., 1902.

628

См.: ЖЗС МДА за 1905 г. С. 149. Отчет профессорского стипендиата Анатолия Орлова см.: Там же. С. 79–146. А. П. Орлов успешно дописал и защитил в 1908 г. магистерскую диссертацию по ранней патристике: Орлов А. П. Тринитарные воззрения Илария Пиктавийского: Историко-догматическое исследование. Сергиев Посад, 1908.

629

См.: Отзыв экстраординарного профессора по кафедре патристики И. В. Попова об отчете профессорского стипендиата академии А. Орлова: ЖЗС МДА за 1905 г. С. 354–355.

630

См.: Крапошина Н. В. Н. К. Никольский: биография ученого в архивных документах // Мир русской византинистики: Материалы архивов Санкт-Петербурга. СПб., 2004. С. 178.

631

См.: ЖЗС МДА за 1894 г. С. 301–302.

632

См.: Устав 1884 г. § 55.

633

См.: ЖЗС МДА за 1901 г. С. 304.

634

ОР РНБ. Ф. 102. Оп. 1. Д. 2. Л. 1. См. также лекции А. И. Бриллиантова по истории и обличению русского раскола и истории и обличению западных исповеданий (ОР РНБ. Ф. 102. Оп. 1. Д. 121, 122).

635

О деятельности А. И. Бриллиантова как епархиального миссионера: ОР РНБ. Ф. 102. Оп. 1. Д. 8, 9, 98, 99. См. также его статьи, издаваемые в виде брошюр: В ответ на богоборные мысли в тульских беспоповщинских тетрадках // Тульские ЕВ. 1894. № 21. С. 863–867; Новый миссионерский журнал и значение его для духовенства Тульской епархии // Там же. 1895. № 22. С. 761–766; По поводу беседы с О. В. Швецовым, защитником австрийского раскола // Там же. 1896. № 11. С. 311–318; № 12. С. 357–365; Из подпольной старообрядческой литературы // Там же. 1897. № 4. С. 70–82; Из истории тайного сектантства в Тульской губернии: Скопчество в деревне Нагаеве Чернского уезда в Тульской губернии. Тула, 1899.

636

См.: ЖЗС МДА за 1909 г. С. 133–134.

637

См.: сочинение С. И. Голощапова «Бог во плоти (Божественные черты в Лице и учении Господа нашего Иисуса Христа».

638

См.: ЖЗС МДА за 1900 г. С. 325–326.

639

См.: ЖЗС МДА за 1894 г. С. 7

640

ОР РНБ. Ф. 102. Оп. 1. Д. 2. Л. 1.

641

См.: Вафинский. К вопросу о нуждах образования. С. 532–533.

642

Информация собрана по: ЖЗС СПбДА за 1886–1906 гг.

643

Информация собрана по: ЖЗС МДА за 1886–1906 гг.

644

См.: Журавский А. В. Казанская духовная академия на переломе эпох (1884–1921 гг.): Дисс. … канд. ист. наук. М., 1999. С. 31.

645

Проект реформы разрабатывала Комиссия под председательством митрополита Московского Иоанникия (Руднева), затем – Учебный комитет при Святейшем Синоде. Подробнее об этом см.: Сухова. Высшая духовная школа. С. 471–509; Она же. Несостоявшаяся духовно-учебная реформа 1890‑х годов // ВПСТГУ. II: История. История Русской Православной Церкви. Вып. 3 (20). М., 2006. С. 7–26.

646

См.: Вафинский. К вопросу о нуждах образования. С. 532–533.

647

См.: Глубоковский Н. Н. Блаженный Феодорит, епископ Кирский. Его жизнь и литературная деятельность. Церковно-историческое исследование: В 2 т. М., 1890 (защищена 5 мая 1891 г., утверждена 10 июля того же года). За эту работу Н. Н. Глубоковский получил полную премию митрополита Макария.

648

См.: Глубоковский Н. Н. Благовестие святого апостола Павла по его происхождению и существу. Сергиев Посад, 1897 (утвержден в степени указом Святейшего Синода от 18 декабря 1897 г.)

649

См.: Свод проектов 1906 г. § 29, лит. А, п. 9, 10; 76.

650

См.: Там же. § 77; С. 15. Прим. 4. См. также обоснование полезности приват-доцентуры в Проекте МДА: Проект Устава духовных академий, составленный Комиссией профессоров МДА. Сергиев Посад. 1906. С. 28–29.

651

См.: Отзывы епархиальных архиереев 1905 г.: В 2 т. М., 2004. Т. 1. С. 328–329.

652

См.: Там же. С. 16. Прим. 2.

653

См.: Троицкий И. Г. Религиозное, общественное и государственное состояние евреев во время судей. СПб., 1885. Диссертация не была утверждена Синодом, поэтому И. Г. Троицким был представлен одноименный исправленный вариант (СПб., 1886), за который он был утвержден в степени магистра богословия. За полтора года до Предсоборного Присутствия И. Г. Троицкий получил степень доктора богословия за работу: Троицкий И. Г. Талмудическое учение о посмертном состоянии и конечной участи людей, его происхождение и значение в истории эсхатологических представлений. СПб., 1904.

654

См.: Журналы Предсоборного Присутствия. Т. IV. С. 178.

655

См.: Соколов И. И. Состояние монашества в Византийской Церкви с половины IX до начала XIII в. (842–1204). Опыт церковно-исторического исследования. Казань, 1894. За полтора года до Предсоборного Присутствия И. И. Соколов получил в КазДА степень доктора церковной истории за работу: Соколов И. И. Константинопольская Церковь в XIX в. Т. I. СПб., 1904.

656

См.: Журналы Предсоборного Присутствия. Т. IV. С. 177.

657

См.: Там же. С. 178–181.

658

См.: Там же. С. 181.

659

См.: Устав 1910 г. § 73–81.

660

РГИА. Ф. 797. Оп. 86. Д. 91. Л. 63–70.

661

См.: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. I. С. 26–36.

662

В родной академии были оставлены магистры курса: Г. П. Павский, иеромонахи Афанасий (Протопопов), Григорий (Постников), Моисей (Антипов-Богданов-Платонов), Кирилл (Богословский-Платонов), И. Я. Ветринский, И. С. Кочетов, В. И. Себржинский, Т. Ф. Никольский, иеромонах Мелетий (Леонтович), В. Е. Разумовский, и кандидат С. И. Райковский (см.: Родосский. Списки первых курсов СПбДА. С. XXIX–XXXIV; Чистович. История СПбДА. С. 340–355).

663

В МДА были направлены: магистры Г. А. Левицкий (Левитский), И. К. Носов, В. И. Кутневич, П. И. Розанов, В. В. Херсонский, А. И. Тяжелов, старший кандидат М. Ф. Божанов и кандидат Г. К. Огиевский (см.: Родосский. Списки первых курсов СПбДА. С. XXIX–XXXIV).

664

См.: Аскоченский. История КДА. С. 36–91.

665

II курса: Нафанаил (Павловский), А. И. Окунев, Макарий (Глухарев), И. И. Иванов, И. Филаретов, А. Я. Рождественский, Зосима (Смирягин), Иоанн (Доброзраков); III курса: И. М. Певницкий, Г. И. Меглицкий, Смарагд (Крыжановский), В. Оржевский (см.: Родосский. Списки первых курсов СПбДА. С. XXXIV–XXXVII; Чистович. История СПбДА. С. 340–355).

666

II курса: И. М. Скворцов и А. А. Максимович; III курса: А. И. Пушнов, С. Д. Колеров, И. Е. Орлов, П. А. Соколов (см.: Родосский. Списки первых курсов СПбДА. С. XXXIV–XXXVII; Аскоченский. История КДА. С. 36–39, 68–71).

667

См.: Малышевский. Историческая записка о КДА. С. 95–96; Чистович. СПбДА за последние 30 лет. С. 38–39.

668

См.: Сагарда. Лобовиков И. И. // ХЧ. 1914. № 2. С. 254–255; Филарет (Гумилевский), архиеп. Историческое учение об отцах Церкви. Изд. 2‑е, испр. и доп. СПб., 1881. Введение. С. XIII, XV, а также: ЦИАМ. Ф. 229. Оп. 2. Д. 683. Л. 2–4; Никольский Н. К. О преподавании патристики в Санкт-Петербургской духовной академии // ХЧ. 1906. № 12. С. 878–888.

669

См.: Гавриил (Воскресенский), архим. Понятие о церковном праве и его история. М., 1844. С. 4, а также: Иоанн (Соколов), архим. Опыт курса церковного законоведения. СПб., 1851.

670

См.: Антоний (Амфитеатров), архим. Пастырское богословие. Киев, 1851. С. 3; Макарий (Булгаков), архим. Введение в православное богословие. СПб., 1847. С. 13; Кирилл (Наумов), архим. Пастырское богословие. СПб., 1853.

671

См.: Макарий (Булгаков), архим. Введение в православное богословие. СПб., 1847. С. 14; Амфитеатров Я. К. Чтения о церковной словесности: В 2 ч. Киев, 1847. «Неукорененность» в Уставе оставляла положение новых наук зыбким: в 1866 г. ректор СПбДА епископ Иоанн (Соколов) предложил отменить гомилетику в качестве особого предмета: содержание церковных поучений отнести к нравственному и пастырскому богословию, формальную часть – способ изложения этих учений – к словесности. Кафедра гомилетики в СПбДА упразднена не была, но оставалась не замещенной до 1869 г., до введения нового Уст ав а.

672

См.: Голубцов А. П. Из чтений по церковной археологии и литургике. СПб., 1995. С. 9–27; Катанский. Воспоминания старого профессора. Ч. 1. Пг., 1914. С. 74.

673

См.: Соллертинский. Историческая записка о СПбДА. С. 69. Прим. 80; ЦИАМ. Ф. 229. Оп. 2. Д. 675. Л. 4–6; Извлечение из отчета обер-прокурора за 1851 г. СПб., 1852. С. 67 и далее.

674

РГИА. Ф. 802. Оп. 4. 1844 г. Д. 5200. Л. 1–4.

675

См.: Голубинский. Воспоминания. С. 181–182.

676

См., например, историю преподавания учения о расколе в МДА Н. П. Гиляровым-Платоновым, принципиально стоявшим на научно-исследовательской, а не полемической позиции: «Слушателей, уже прошедших полный богословский курс, предостерегать от какого-нибудь, положим, Спасова согласия было бы не меньшим детством, чем приводить в полдень доказательства зрячему, что солнце стоит на горизонте…» (Гиляров-Платонов Н. П. Логика раскола // Гиляров-Платонов Н. П. Сборник сочинений. Т. 2. М., 1900. С. 194). При этом Н. П. Гиляров считал именно себя начинателем этой традиции в учении о расколе: «Объективная научная постановка раскола (вне полемических целей) начата в духовно-учебных заведениях именно мною и значительно ранее 1854 года…» (Там же. С. 195). Его лекции вызвали критику митрополита Московского святителя Филарета (Дроздова), и молодой преподаватель по собственному желанию покинул академию (см.: Филарет (Дроздов), свт. Письма Филарета, митрополита Московского и Коломенского, к высочайшим особами и разным другим лицам. Тверь, 1881. Отд. II. С. 28–29; Модестов С. С. Из воспоминаний протоиерея С. С. Модестова // У Троицы в Академии. С. 125; Ш. Н. В. <Шаховской Н. В.> Обстоятельства оставления Н. П. Гиляровым-Платоновым службы в Московской духовной академии // РО. 1895. XXXIV. Август. С. 554; Дмитриев А. П. История одного увольнения: митрополит Филарет и Н. П. Гиляров-Платонов в 1855 году // Филаретовский альманах. Вып. 4. М.: ПСТГУ, 2008. С. 158–183).

677

РГИА. Ф. 802. Оп. 5. Д. 13584, 13820. Была выделена немалая по тем временам сумма (3000 руб.), большую часть которой Н. И. Ильминский потратил на книги и ценные памятники, переданные в дальнейшем в библиотеку КазДА (см. также: Витевский В. Н. Н. И. Ильминский. Директор Казанской Учительской семинарии. Казань, 1892. С. 7–8; Колчерин А. С. Н. И. Ильминский. Директор Казанской Инородческой Учительской семинарии // ПС. 2002. № 1. С. 54).

678

В записке епископа Иннокентия (Борисова) (1840?) указывается на особую несоразмерность академических штатов для высшей богословской школы: на класс богословских наук, как и на все небогословские классы, положен один профессор (и три бакалавра), в то время как этот класс требует не менее трех самостоятельных профессорских кафедр. (см.: ГА РФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 925. Л. 17–17 об.)

679

См.: Скворцов И. М. Записки по нравственной философии // Сборник из лекций бывших профессоров Киевской духовной академии. Киев, 1869; трактаты архимандрита Иннокентия (Борисова) «О религии вообще», «Религия по внутреннему достоинству своему», «О человеке», «О последней судьбе человека и мира», «Нравственная антропология», «Введение в нравственное богословие», включенные в тот же «Сборник из лекций бывших профессоров Киевской духовной академии» (Киев, 1869).

680

См.: Сборник из лекций бывших профессоров Киевской духовной академии. Киев, 1869. С. II.

681

См.: [Ростиславов Д. И.] О православном белом и черном духовенстве. Лейпциг, 1866. С. 161–169; Объяснительная записка к проекту Устава духовных академий 1868 г. С. 4.

682

В 1850 г. при министре народного просвещения кн. П. А. Ширинском-Шихматове в российских университетах были упразднены особые философские кафедры для «ограждения от мудрствований новейших философских систем» и преподавание философии (в чрезвычайно умаленном составе) было возложено на профессора богословия (см.: Сборник постановлений по Министерству народного просвещения (далее: Сб. постановлений по МНП). Т. 2. Отд. 2. Стб. 343).

683

См.: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. I. С. 145.

684

ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 394. Л. 1–23.

685

См.: Указ Святейшего Синода от 13 июня 1869 г., а также: Устав 1869 г. § 20, 46, 47.

686

См.: Чистович. СПбДА за последние 30 лет. С. 121–123, 130.

687

РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1874 г. Д. 23; Там же. 1875 г. Д. 37; Там же. 1875 г. Д. 41.

688

См.: ПЗС КДА за 1873/74 уч. г. С. 409–415; РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1874 г. Д. 18. Л. 2 об. – 3; Там же. 1875 г. Д. 43. Л. 1–4.

689

См.: ПЗС КДА за 1873–1874 уч. г. С. 216–227. О сложностях, связанных с этой диссертацией, см. 3.3.

690

См.: Корольков И. Преосвященный Филарет, епископ Рижский, как ректор Киевской духовной академии. Киев, 1882.

691

См.: ПЗС КазДА за 1872 г. С. 92–93; Терновский. Историческая записка о КазДА. С. 34–35.

692

В СПбДА оказались незамещенными шесть кафедр, в КДА – четыре, в МДА – три, в КазДА – девять (РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1869 г. Д. 53. Л. 1–18; Там же. 1870 г. Д. 54. Л. 1–14; ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 391. Л. 1–18 об.; ПЗС КДА за июль и август 1869 г. С. 1–27).

693

Указ Святейшего Синода от 5 августа 1870 г. См. также: ЖЗС МДА за 1870 г. С. 82–83.

694

Ранее (см. 2.2) указывалось на характерную ситуации с молодыми преподавателями МДА. В сентябре 1870 г. Совет ходатайствовал перед Синодом о разрешении оставить в статусе исполняющих должность доцента выпускников академии 1870 г.: Алексея Лебедева и Андрея Смирнова, представивших магистерские сочинения, и Ивана Петропавловского, представившего лишь часть магистерского сочинения. Синод дал разрешение оставить в должности и. д. доцента двух первых кандидатов, с И. Петропавловским возникли проблемы и он был оставлен в статусе приват-доцента (см.: ЖЗС МДА за 1870 г. С. 115–118).

695

О конкретных ситуациях, связанных с приват-доцентами на штатных кафедрах, см. 2.2.

696

См.: Обзор деятельности. 1901. С. 508.

697

Докторские степени «по совокупности трудов» присуждались на основании § 146 Устава 1869 г., § 143 Устава 1884 г., § 178 Устава 1910 г. (см. 3.5).

698

См.: Устав 1910 г. § 178.

699

См.: Сухова Н. Ю. Несостоявшаяся духовно-учебная реформа 1890‑х годов // ВПСТГУ. II: История. История Русской Православной Церкви. Вып. 3 (20). М., 2006. С. 7–26; Она же. Студенты высшей духовной школы в России – научный поиск и церковный порыв (1890–1900‑е гг.) // Сухова. Вертоград наук. С. 275–303.

700

См.: ЖЗС МДА за 1908 г. С. 304–305; То же за 1910 г. С. 50–51, 56–57; То же за 1913 г. С. 469–470.

701

См.: Извлечение из Всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода за 1883 г. СПб., 1885. С. 144.

702

См. то же за 1898 г. СПб., 1901. С. 141–142.

703

Более подробные сведения о преподавателях духовных академий, совершавших научные путешествия за границу, см.: Сухова Н. Ю. Научные командировки российских богословов за границу и их значение для российского духовного образования и богословской науки (вторая половина XIX – начало XX в.) // Сухова. Вертоград наук. С. 172–216.

704

В смету университетских расходов даже вводилась специальная ежегодная сумма – 2000 руб. – на командировки за границу сроком на два года двух лучших адъюнктов или магистров, «из россиян, отличившихся своими талантами» (см.: Петров. Формирование системы университетского образования. Т. 1. С. 157, 235–236, 261–262).

705

В 1843 г. был послан на Восток, в Палестину и Сирию, выпускник СПбДА архимандрит Порфирий (Успенский). Полугодовое пребывание в Иерусалиме, двухлетнее путешествие по Афону, Египту и Синаю, изучение православных монастырей, руководство первой русской духовной миссии в Иерусалиме (1848–1854) помогли архимандриту Порфирию стать знатоком православного Востока. Дальнейшие духовные миссии в Палестине возглавляли преимущественно выпускники духовных академий: выпускник СПбДА 1847 г. доктор богословия епископ Кирилл (Наумов) (1858–1864), выпускник КДА 1843 г. архимандрит Антонин (Капустин) (1865–1894), кандидат СПбДА 1896 г. архимандрит Александр (Головин) (1899–1903) и кандидат МДА 1902 г. архимандрит Леонид (Сенцов) (1903–1918). Выпускники духовных академий привлекались и к деятельности в Пекинской духовной миссии (РГИА. Ф. 802. Оп. 2. Д. 228. Л. 1–6; ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 2434. Л. 1–45). Доступ к библиотекам, архивохранилищам и церковно-археологическим памятникам Востока имели и священники при посольской церкви в Константинополе.

706

Выпускник СПбДА протоиерей Иоанн Базаров настаивал на том, что псаломнические вакансии при заграничных русских церквах следует замещать выпускниками духовных академий, ставя перед ними научно-богословские задачи (см.: Базаров И. И., прот. Воспоминания // РС. 1901. № 4. С. 62–65; Там же. № 9. С. 533). Первые магистры и кандидаты академий, попавшие за границу с таким заданием, подтвердили полезность начинания. Примером может служить выпускник 1861 г. Михаил Горчаков – будущий профессор университета (см.: Отправление воспитанников МДА за границу // ПО. VIII. 1862. № 6. С. 70–72).

707

Командированному преподавателю выплачивалось его обычное академическое жалование с некоторой добавочной суммой (от 300 до 1000 руб. в зависимости от жалования, так, чтобы в сумме было не менее 1500 руб. на год). Кандидатам в преподаватели выделялось пособие – те же 1500 руб. на год.

708

Особенно плодотворными были в этом отношении поездки экстраординарного профессора МДА Е. Е. Голубинского и доцента КазДА Н. Ф. Красносельцева. Н. Ф. Красносельцев еще накануне своей командировки входил в Совет КазДА с предложением об устроении при академии церковно-археологического музея, необходимого для полноценного изучения студентами церковной археологии, и свои приобретения рассматривал как основу музейной коллекции (см.: ПСС КазДА за 1881 г. С. 355).

709

См.: Чистович. СПбДА за последние 30 лет. С. 133–134; Голубинский. Воспоминания. С. 207–208, а также: письма профессора А. Ф. Лаврова к Е. Е. Голубинскому (ОР РГБ. Ф. 541. К. 9. Д. 13. Л. 7, 9).

710

См.: Каринский М. И. Критический обзор последнего периода германской философии. СПб., 1873.

711

См.: ЖЗС МДА за 1872 г. Сергиев Посад, 1873. С. 13–17. Отчет о заграничном путешествии (с конца мая 1872 г., полтора года) в Грецию и Славянские православные земли, для ближайшего ознакомления с внутренним бытом современной и памятниками исторической церковной жизни // ЖЗС МДА за 1874 г. Сергиев Посад, 1875. С. 8–21. См. также: Голубинский Е. Е. Очерк истории просвещения у греков со времени взятия Константинополя турками до настоящего столетия: I: Школы. II: Писатели. М., 1872 (Отт. из: ПО. 1872. № 5. С. 699–730; № 6. С. 818–841; № 7. С. 35–58); письма Е. Е. Голубинского протоиерею А. В. Горскому: Полунов А. Ю., Соловьев И. В. Жизнь и труды академика Е. Е. Голубинского. М., 1998. С. 239–251.

712

См.: Голубинский. Воспоминания. С. 209.

713

РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1871 г. Д. 53; ЦГИАУК. Ф. 711. Оп. 3. Д. 1020. Л. 1–2 об.; ЖЗС МДА за 1877 г. С. 24–25; ПСС КазДА за 1875 г. С. 54–60; ЖЗС СПбДА за 1876–1877 уч. г. С. 116–130; ЖЗС СПбДА за 1879–1880 уч. г. С. 145; РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1876 г. Д. 52; ПСС КазДА за 1881 г. С. 13, 355.

714

Об особой надежде на развитие этих наук в духовных школах говорилось на I Археологическом съезде: профессор Ф. И. Буслаев ходатайствовал о выделении для церковной археологии особых преподавателей в академиях. Профессор МДА П. С. Казанский на это заметил, что «археология – наука для людей богатых или, по крайней мере, достаточных» (цит. по: Покровский Н. В. Желательная постановка церковной археологии в духовных академиях // ХЧ. 1906. Т. I. № 3. С. 340–341).

715

Мысль о необходимости музея в СПбДА пришла примерно в одно время Н. В. Покровскому, при его научных занятиях в заграничных музеях, и ректору академии протоиерею И. Л. Янышеву, обнаружившему при осмотре предназначенного к закрытию Новгородского земского музея много древних церковных принадлежностей. Сперва была учреждена Церковно-Археологическая коллекция, для «наглядного ознакомления студентов с памятниками церковной древности и сохранения этих памятников в интересах богословской науки», вскоре она превратилась в музей. Бессменным заведующим музея стал Н. В. Покровский. В отличие от многих образуемых в это время музеев древностей, составляемых из случайных предметов старины, Покровский составлял коллекцию по строгим принципам – тематическому и хронологическому, отражающим полноту состава и историю развития христианского искусства на Руси, – ибо преследовал две цели: научную и учебную (см.: XXXV. Профессор Николай Васильевич Покровский директор Императорского Археологического института. 1874–1909: Краткий очерк ученой деятельности. СПб., 1909. Автобиография. С. 9). Указом 30 апреля 1879 г. Святейший Синод разрешил учреждение коллекции. Об истории организации музея СПбДА: РГИА. Ф. 796. Оп. 160. Д. 282; ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 2881. Л. 1–13; Там же. Д. 2935, 2936, 3012, 3034; ЖЗС СПбДА за 1877/78 уч. г. С. 324–325; То же за 1878/79 уч. г. С. 89, 172–173; Покровский Н. В. 1809–1909. Церковно-археологический музей Санкт-Петербургской духовной академии. 1879–1909. СПб., 1909; Вздорнов Г. И. История открытия и изучения русской средневековой живописи: XIX век. М., 1986. С. 187–188.

716

Профессор И. С. Бердников в отзыве на отчет Красносельцева отметил: «Было бы желательно, чтобы подобные путешествия с ученой целью людей, преданных науке и умеющих взяться за дело, повторялись почаще и чтобы дело собирания и разработки рукописного церковно-исторического и археологического материала, хранящегося в западных и восточных заграничных библиотеках, доселе почти не тронутое русскими учеными, было поставлено одною из прямых задач высшей православной богословской науки и велось систематически» (ПСС КазДА за 1884 г. С. 206). Хотя в КазДА скудость средств позволяла открыть Церковно-Археологический музей только при действии нового Устава 1884 г., памятники, фотографии, слепки, привезенные Н. Ф. Красносельцевым из своей командировки, легли в основу его коллекции.

717

См.: Пальмов И. С. Гуситское движение. Вопрос о чаше в гуситском движении. СПб., 1881.

718

Отчет об этих занятиях был издан: Пальмов И. С. Из путешествия по греко-славянским землям. СПб., 1890.

719

В дальнейшем И. С. Пальмов стал лучшим специалистом в академиях по истории Славянских Церквей. См.: Пальмов И. С. Чешские братья в своих конфессиях до начала сближения их с протестантами в конце первой четверти XVI столетия. Т. I. Вып. 1: Главнейшие источники и важнейшие пособия. Вып. 2: Приложения Confessiones fi dei fratrum Bohemorum. Прага, 1904 (докт. дисс.) и др. ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 735. Л. 1–6; Там же. Д. 738. Л. 1–37, а также письмо В. В. Болотова к И. С. Пальмову: Болотов В. В. Неизданное письмо И. С. Пальмову / Подгот. текста и публ. Л. А. Герд // ХЧ. 2000. № 19. С. 39–81 (архивный вариант: ОР РНБ. Ф. 558. Д. 166. Л. 1–23).

720

См. отчеты об этих командировках: Янышев И. Л. Отчет о Кельнском конгрессе // Сборник протоколов Общества любителей духовного просвещения за 18 7 2 г.; Он же. Отчет о Боннской конференции // Сборник протоколов Общества любителей духовного просвещения за 1874–1875 гг.

721

Вундт (Wundt) Вильгельм (1832–1920) – немецкий психолог, физиолог и философ. Профессор физиологии в Гейдельберге (1874), профессор философии в Лейпцигском университете (1875). Основал первую в мире лабораторию экспериментальной психологии (1879, Лейпциг), где изучались ощущения, время реакции, образование ассоциаций, внимание, чувства. Основатель первого в мире журнала по экспериментальной психологии «Philosophischen Forschungen» (1883).

Элиас Мюллер (Müller) Георг (1850–1934) – немецкий психолог, один из основателей экспериментальной психологии. Профессор Геттингенского университета (1881).

Эббингауз (Ebbinghaus) Генрих (1850–1909) – немецкий психолог, представитель ассоциативной психологии, один из основателей экспериментальной психологии. Доцент Берлинского университета (1880), адъюнкт-профессор Берлинского университета (1886), профессор университета в Бреславле (Вроцлаве) (1894), профессор Галльского университета (1905). Один из основателей журнала «Zeitschrift für Psychologie und Physiologie der Sinnesorgane».

Арман Рибо (Ribo) Теодюль (1839–1916) – французский психолог. Профессор Сорбонны (1885) и Коллеж де Франс (1888), где был директором первой французской психологической лаборатории (1889). Основатель и редактор первого во Франции психологического журнала «Revue philosophique». Председатель 1‑го Международного психологического конгресса (Париж, 1889).

722

Целлер (Zeller) Эдуард (1814–1908) – немецкий философ, богослов. Приват-доцент богословского факультета в Тюбингене (1840), профессор богословия в Бернском университете, профессор философии в Марбургском (1849), Гейдельбергском (1862), Берлинском (1872) университетах. Как богослов принадлежал к Тюбингенской школе, издатель «Theologische Jahrbücher». Начинатель истории философии как самостоятельной дисциплины.

Феликс Нуррисон (Nourrisson) Жан (1825–?) – французский философ, член Академии нравственных и политических наук в Париже.

723

См.: ЖЗС МДА за 1894 г. С. 22–23; То же за 1903 г. С. 88–92; То же за 1904 г. С. 319–326; То же за 1910 г. С. 68; ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 3647. Л. 1–6.

724

См.: ЖЗС МДА за 1906 г.; ЖЗС КДА за 1905–1906 уч. г. (в извлечении). С. 360; ЖЗС КДА за 1908–1909 уч. г. С. 2; ЦГИА СПБ. Ф. 277. Оп. 1. Д. 3647. Л. 1–6. См. также: [Серебренников В. С.] Отчет доцента академии В. С. Серебренникова об ученых занятиях его за границей в течение 1892/3 уч. г. // ХЧ. 1895. № 3–4. С. 113–128.

725

Организовывались студенческие психологические общества, горячо обсуждались проблемы современной психологической науки. Наиболее яркими примерами служат философское общество в МДА и психологическое общество в СПбДА (см.: Сухова Н. Ю. Студенты высшей духовной школы в России – научный поиск и церковный порыв (1890–1900‑е гг.) // Сухова. Вертоград наук. С. 275–303).

726

См.: ПСС КазДА за 1897 г. С. 247.

727

См.: Евсеев И. Е. Рукописное предание славянской Библии // ХЧ. 1911. № 4. С. 435–450; № 5–6. С. 644–660.

728

Идеи И. В. Попова были положены в основу проекта Устава духовных академий, составленного Советом МДА к Предсоборному Присутствию, на котором И. В. Попов излагал преимущества своей концепции (см.: Сухова Н. Ю. Богословское образование в России в начале XX в. – полемика, анализ, синтез // Сухова. Вертоград наук. С. 99–142).

729

См.: ЖЗС МДА за 1903 г. С. 92; ЖЗС за 1910 г. С. 311–318.

730

НА РТ. Ф. 10. Оп. 1. Т. 6. Д. 19364, 11044; ОР РНБ. Ф. 1179. Оп. 1. Д. 134. См. также: ПСС КазДА за 1897 г. С. 17; То же за 1911 г. С. 76, 159–160; То же за 1913 г. С. 90.

731

См.: ЖЗС МДА за 1900 г. С. 14.

732

См.: ЖЗС МДА за 1905 г. С. 19, 29.

733

См.: ЖЗС СПбДА за 1888–1889 уч. г. С. 130–136, 176–180;.

734

См.: ЖЗС СПбДА за 1911–1912 уч. г. С. 142; ЖЗС МДА за 1914 г. С. 11–14.

735

ЦГИАУК. Ф. 711. Оп. 3. Д. 1999. Л. 1–8; ЖЗС КДА за 1886 г. С. 200; Годичный акт КДА за 1889 г. С. 34.

736

См.: Красносельцев Н. Ф. Богослужение Иерусалимской Церкви в конце IV в. Казань, 1888; Он же. Славянские рукописи Патриаршей библиотеки в Иерусалиме. Казань, 1889.

737

См.: Покровский Ф. Я. Путешествие в Святую Землю // ТКДА. 1887. Т. I. С. 404–424; Т. II. С. 3–37, 95–114, 275–293, 563–599; Т. III. С. 430–455; Т. IV. С. 309–314, 411–422; 1888. Т. I. С. 316–351, 450–492; Т. II. С. 644–680; Т. IV. С. 248–285; 1889. Т. I. С. 243–281.

738

НА Р Т. Ф. 120. Оп. 1. Т. 6. Д. 11391. См. также: Терновский. Историческая записка о КазДА. С. 293.

739

НА РТ. Ф. 10. Оп. 1. Т. 6. Д. 8912. См. также скорректированный им труд: Терновский С. А. Библейская археология. Вып. I, II. М., 1891–1896. Другие его труды: Иудеи рассеяния и их религиозная пропаганда. Очерк из истории приготовления рода человеческого к пришествию Спасителя // ПС. 1881. Т. 1; Патриарх Иерусалимский в древнее время. Казань, 1886; Праздник кущей у евреев. Казань, 1890; Сборник статей по Ветхому Завету. Казань, 1898; О значении имени «Иерусалим». Казань, 1907; Различные названия Иерусалима в Библии // ПС. 1912. № 6; Топография Иерусалима библейских времен // Там же. 1912. № 12; Внешние условия жизни в Палестине. Саратов, 1914; Изъяснение некоторых псалмов. Казань, 1915.

740

См.: ЖЗС МДА за 1890 г. С. 171–203.

741

НА Р Т. Ф. 10. Оп. 1. Т. 6. Д. 10859. См. также: ПСС КазДА за 1908 г. С. 14–15, 136.

742

См.: ПСС КазДА за 1910 г. С. 53, 232–233. Деятельность профессора Протопопова была удостоена грамоты Иерусалимского Патриарха и Золотого Креста и Животворящего Древа (ПСС КазДА за 1912 г. С. 153), а также: Протопопов В. Из писем ученого паломника во Святую Землю // ПС. 1911. Т. I. С. 513–524, 682–700, 777–793; Т. II. С. 231–248; Он же. Русский паломнический сезон в Иерусалиме // Там же. Т. II. С. 463–487; Он же. На развалинах Самарии // Там же. С. 627–634; Он же. Поездка к самарянам // Там же. 1912. Т. I. С. 358–368, 499–536; Он же. Прежде и теперь. Из быта русских паломников в Палестине // Там же. Т. II. С. 325–361.

743

См.: Дмитриевский А. А. Путешествие по Востоку и его научные результаты. Киев, 1890; Он же. Современное богослужение на Православном Востоке. Вып. 1. Киев, 1891; Он же. Древнеиудейская синагога и ее богослужебные формы в отношении к древнехристианскому храму и его богослужебным формам. Казань, 1893; Он же. Патмосские очерки: Из поездки на остров Патмос летом 1891 г. Киев, 1894; Он же. Евхологион IV века Сарапиона, епископа Тмуитского. Киев, 1894; Он же. Описание литургических рукописей, хранящихся в библиотеках Православного Востока. Т. I. Киев, 1895; Т. II. Там же, 1901; Он же. Православное русское паломничество на Запад (в Бар-град и Рим) и его насущные нужды. Киев, 1897.

744

См.: Журналы Предсоборного Присутствия. Т. IV. Прил. к. журналу № 25. С. 5.

745

См. его труды по этой теме: Соколов И. И. Очерки истории Православной Греко-Восточной Церкви в XIX в. СПб., 1901; Он же. Церковно-религиозная и общественно-бытовая жизнь на православном греческом Востоке в XIX в. СПб., 1902; Он же. Константинопольская Церковь в XIX в. Т. I. СПб., 1904 (докт. дисс.).

746

См.: ЖСС КДА за 1908/09 уч. г. С. 305.

747

См.: ПСС КазДА за 1911 г. С. 40. См.: Жузе П. К. Учебник русского языка для арабов: В 2 ч. Казань, 1901–1902; он же. Полный русско-арабский словарь: В 2 т. Казань, 1903–1904. Результатом второй командировки стали очерки по исследованию ислама и его источников.

748

НА Р Т. Ф. 10. Оп. 1. Т. 6. Д. 7891; Там же. Д. 8001. ПСС КазДА за 1909 г. С. 35.

749

ОР РГБ. Ф. 770. К. 2. Д. 14. Л. 1–52; Там же. К. 3. Д. 1–3, 5, 6. См. также: Пантелеимон [Успенский], иером. Из записок путешественника по Афону: К вопросу об изучении творений преподобного Симеона Нового Богослова // БВ. 1915. № 1. С. 87–121.

750

НА РТ. Ф. 10. Оп. 1. Т. 6. Д. 11095. См. также: ПСС КазДА за 1911 г. С. 147. О. Амфилохий к этому времени уже имел глубокие знания по буддизму и изучил в совершенстве монгольский язык и, насколько возможно, религиозные и бытовые особенности, имел и опыт жизни среди степных народов – в 1909/10 уч. г. (будучи студентом выпускного курса КазДА) он был командирован в астраханскую степь для изучения калмыцкого языка и деятельности в Православной миссии среди калмыков; активно участвовал в миссионерских съездах, на которых обсуждались вопросы перевода Священного Писания и богослужебных текстов на языки народов восточных окраин; его кандидатская диссертация «Религиозно-нравственные переводы на калмыцкий язык как средства миссионерского воздействия» была удостоена премии митрополита Иосифа; в 1910/11 уч. г. он слушал лекции на факультете восточных языков Санкт-Петербургского университета, чтобы изучить монгольский язык до свободного понимания священных рукописей ламаизма.

751

См.: Указ Святейшего Синода от 30 апреля 1912 г. См также прошение о. Амфилохия о разрешении остаться в Монголии на 1913/14 уч. г. с обоснованием научной необходимости (НА РТ. Ф. 10. Оп. 1. Т. 6. Д. 11095; Там же. 1512) и разрешение Синода (ПСС КазДА за 1913 г. С. 9, 84). По возвращении из Монголии о. Амфилохий продолжил преподавание, одновременно был помощником директора Историко-этнографического музея в Казани, которому преподнес в дар богатую коллекцию редких предметов буддистского и ламаистского культов (более ста предметов).

752

См.: ПСС КазДА за 1900 г. С. 8–9.

753

См.: ЖЗС КДА за 1908/09 уч. г. С. 4–5.

754

См.: ЖЗС МДА за 1901 г. С. 55–60.

755

См.: ЖЗС МДА за 1902 г. С. 349–351.

756

Об этой командировке более подробно см. 2.2.

757

«Вместо непорочной архивной пыли (о которой Вы упомянули только вскользь) – благоухание гостиных; вместо гробового молчания архивов – бестолковый гвай оваций» (ОР РНБ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 166. Л. 2–2 об.)

758

«Их библиотеки и университеты, их манускрипты и палимпсесты, их иезуиты и sanmaurini, их Дю-Канжи и Монфоконы, их Мини и болландисты, их Ассемани и мхитаристы, их Geld и Verlegerы…» (ОР РНБ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 166. Л. 9 об. – 10). (Прим.: Sanmaurini (мавриниане, мавринцы, мавристы) – ученая конгрегация католических монахов-бенедиктинцев во Франции, созданная в 1618 г., сделавшая большой вклад в развитие палеографии как науки, издавшая многие святоотеческие тексты. Дюканж, Шарль (1610–1668) – французский ученый, византинист, лингвист, автор сочинений по истории Византии и Франции, издатель греческих и латинских текстов по истории Средневековья. Болландисты – фламандские монахи иезуитского ордена, во главе которых стоял Иоанн Болланд (†1665), издавшие «Acta Sanctorum» в 63 томах (начато в XVII в.). Ассемани, Иосиф-Симон, (1687–1768) – хранитель рукописей Ватиканской библиотеки, автор трудов Bibliotheca orientalis Clementino-Vaticana. T. 1–4. Roma, 1719–1728; Bibliotheca juris orientalis canonici et civilis. T. 1–4. Roma, 1762–1764. Мхитаристы – католический орден, основанный Мхитаром Севастийским (1676–1749) с целью сохранения памятников древней армянской письменности и поднятия культурного уровня армянского народа; основанный ими в 1717 г. монастырь на о. Св. Лазаря близ Венеции стал центром перевода, изучения и издания памятников армянской церковной истории, литературы, трудов по богословию и толкованию Священного Писания.

759

«Едва ли нужно даже и указывать, как важно для будущего экзегета прослушать курс такой еврейской грамматики… которая является курсом психологии семитов» (ОР РНБ, Ф. 88. Оп. 1. Д. 118. Л. 3); «Широкая начитанность проф. Де Лагарде в столь разных литературах, как сирская и арабская, дающая ему умение различать между формами эпохи процветания и формами периода увядания языка, проницательность, с которой он в массе лингвистического материала выслеживает железную последовательность, с которой работает закон перебоя звуков, и, наконец, его прирожденная страсть к лексикографии – все это делает его школу … как нельзя более полезной для будущего экзегета» (Там же. Л. 4–4 об.).

760

ОР РНБ. Ф. 88. Оп. 1. Д. 267. Л. 2–4.

761

ЦИАМ. Ф. 229. Оп. 3. Д. 287. Л. 4.

762

НА РТ. Ф. 10. Оп. 1. Т. 6. Д. 19711. Л. 3–5 об.

763

См.: ЖЗС МДА за 1909 г. С. 123–124, 316–317.

764

См.: Чистович. История СПбДА. С. 267 и далее; Соллертинский. Историческая записка о СПбДА. С. 16, 70.

765

См.: Начертание правил. § 92; Устав 1814 г. § 383.

766

См.: Устав 1814 г. § 383

767

РГИА. Ф. 801. Оп. 1. Д. 1472. Л. 1–36. См. также: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. I. С. 242–247.

768

См.: Горский. Дневник. С. 159.

769

См.: Модестов С. С. Из воспоминаний протоиерея С. С. Модестова. Прохождение академического курса (1852–1856 гг.) // У Троицы в Академии. С. 115–116; Смирнов И. К. Московская Духовная Академия в 1854–1858 гг. Из воспоминаний Ив. Кузьм. Смирнова // Там же. С. 136; Из писем В. Н. Потапова отцу (ЦГИА СПб. Ф. 2162. Оп. 1. Д. 17. Л. 13 об. – 15 об., 22 об. – 23 об., 26 об. – 30 об., 39 об.) и др.

770

См.: Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника. Т. 1. С. 325–326.

771

Из писем В. Н. Потапова отцу (ЦГИА СПб. Ф. 2162. Оп. 1. Д. 17. Л. 76 об., 78 об., 86 об. – 87 и др.); Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника. Т. 1. С. 321.

772

РГИА. Ф. 802. Оп. 16. Д. 1. Л. 3–96. Первая – учебно-академическая – часть проекта Устава духовных училищ была составлена в 1809 г. М. М. Сперанским, остальные две составил архиепископ Рязанский Феофилакт (Русанов).

773

Темы по всем предметам давались «рассудительные», но так или иначе связанные с основной специальностью – богословской наукой или духовным образованием. Например, в младшем, небогословском, отделении: по словесности – «Об отношении словесности к целям духовного образования», «Необходимо ли для успехов русского просвещения отрицание западной образованности?»; по логике – «Об ограниченности человеческого знания», «О практическом приложении логики», «О влиянии языка на развитие мысли» и др. (см.: Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника. Т. 1. С. 321–322, 329–330).

774

Из писем В. Н. Потапова отцу (ЦГИА СПб. Ф. 2162. Оп. 1. Д. 17. Л. 61 об., 76 об. и др.).

775

См.: Голубинский. Воспоминания. С. 191.

776

Из писем В. Н. Потапова отцу (ЦГИА СПб. Ф. 2162. Оп. 1. Д. 17. Л. 86–86 об.).

777

Там же. Л. 60 об.

778

Там же. Л. 116 об.

779

См.: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. II. С. 412.

780

См.: Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника. Т. 2. С. 731.

781

Из писем В. Н. Потапова отцу (ЦГИА СПб. Ф. 2162. Оп. 1. Д. 17. Л. 79); Никодим (Казанцев), еп. О Филарете Московском моя память // ЧОИДР. 1877. Кн. 2. С. 4; Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника. Т. 1. С. 330.

782

Результаты испытаний и официальное мнение об их проведении помещались обычно в отчеты о ревизии. См., например, отчеты о ревизиях МДА митрополита Московского Филарета (Дроздова).

783

См.: Устав 1814 г. § 408, 409.

784

См.: Чистович. История СПбДА. С. 403.

785

См.: Положение об ученых степенях 1874 г. С. 2–3.

786

См.: Чистович. СПбДА за последние 30 лет. С. 187.

787

См.: Терновский. Историческая записка о КазДА. С. 215–217.

788

См.: Бронзов. Протопресвитер И. Янышев. С. 80–81. С этим был согласен и академик Ф. И. Буслаев, в 1869 г. один из лучших профессоров Московского университета. Считая новый Устав духовных академий в целом неудачным – и жесткое деление на отделения-факультеты, и конкретное распределение наук по отделениям подверглись его строгой критике, – Ф. И. Буслаев надеялся, что «одно только может спасти академии от падения – это специальные классы последнего года». Однако профессор МДА П. С. Казанский, выражая мнение определенной части корпорации, писал в том же 1869 г.: «У нас думают, что специальные классы предназначены для пьянства окончивших курс» (см.: Казанский. Переписка с архиепископом Платоном. Письмо от 28 марта 1866 г. // БВ. 1914. Т. II. № 9. С. 76).

789

Советам духовных академий предоставлялась возможность составить конкретные правила: о переводе на 4‑й курс, об устройстве практических занятий для студентов 4‑го курса по преподаванию избранных ими наук в местных духовных семинариях, о сроке и порядке испытаний на ученые степени и звание действительного студента.

790

Согласно § 88 Устава 1869 г., «составление правил о сроке и порядке производства испытаний на ученые степени и звание действительного студента» подлежало обсуждению в общих собраниях совета и утверждению в Святейшем Синоде (лит. В, п. 6). Обсуждение этого вопроса длилось пять лет (1870–1874) (РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1870 г. Д. 11). А. Л. Катанский писал своим московским коллегам: «Особенно много встречалось затруднений… когда нужно было составить правила для производства испытаний на ученые степени» (ЦГИА СПб. Ф. 2162. Оп. 1. Д. 20. Л. 8 об.)

791

Временный состав групп специализации был таков: 1) Священное Писание и еврейский язык; 2) богословие основное, догматическое и нравственное; 3) пастырское богословие, гомилетика и каноническое право; 4) всеобщая церковная и русская история, всеобщая гражданская и русская история; 5) гомилетика, словесность с историей литературы и логика; 6) основное богословие, психология, история философии и педагогика; 7) один из древних языков и при нем для студентов богословского отделения – патристика, для студентов богословско-исторического отделения – древняя церковная история, для студентов богословско-практического отделения – церковная археология и литургика.

792

РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1870 г. Д. 11. Л. 3 об., 8–9 об., 12–15 об. Ср.: Положение об ученых степенях 1874 г. С. 4–7.

793

Положение об ученых степенях 1874 г. С. 4–7, 18–19. Для сравнения: на историко-филологическом факультете Санкт-Петербургского университета было в эти годы шесть специализаций (с 3‑го курса): философия, древние языки, русская словесность, славянская филология, всеобщая история, русская история. По групповым предметам читались специальные курсы и велись практические занятия с особыми заданиями (переводы, составление рефератов, работа с источниками). Студенты знали, что если по предметам общим преподаватели относятся «довольно снисходительно», то для успешной сдачи специального предмета приходится «порядочно посидеть». Академии не смогли быстро перенять этот опыт. См.: письма 1871–1872 гг. студента историко-филологического факультета Санкт-Петербургского университета В. Казанского своему другу по Рязанской ДС А. Д. Беляеву (ОР РГБ. Ф. 26. К. 17. Д. 37. Л. 21–22 об.).

794

РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1870 г. Д. 11. Л. 30–30 об.; Письмо студента исторического отделения XXIX курса МДА [В. А. Соколова] к отцу от 29 мая 1874 г. // У Троицы в Академии. С. 169.

795

ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 2809. Л. 1–10; Д. 2848. Л. 1–29; Д. 2882. Л. 1–4; Д. 2910. Л. 1–10 (1875–1881 гг.).

796

См.: Положение об ученых степенях 1874 г. § 17.

797

См.: Устав 1869 г. § 138, 139; Положение об ученых степенях 1874 г. § 19, 22, 23.

798

См.: ЖЗС МДА за 1881 г. С. 26–28, а также: Синайский А., свящ. Отношение русской церковной власти к расколу старообрядства в первые годы Синодального управления при Петре Великом. СПб., 1895; Он же. Краткое описание жизни преподобного Максима Грека по части обличения и исправления заблуждений, недостатков и пороков русского общества XVI столетия. СПб., 1898; Он же. Отношения Древне-Русской Церкви и общества к латинскому западу (католичеству) XV века. СПб., 1899; Он же. Разбор мнений о католичестве древней России, X–XV века. СПб., 1899; Он же. Магометанство в его истории и отношении к христианству. СПб., 1904; Он же. Из истории борьбы и полемики по вопросу об иконопочитании в древнее и настоящее время. СПб., 1904; Он же. Из истории мероприятий против раскола старообрядчества в первые годы Синодального управления при преемниках Петра Великого. СПб., 1905.

799

См.: Указ Святейшего Синода от 19 мая 1871 г.

800

См.: Соколов. Годы студенчества // БВ. 1916. № 5. С. 24–25.

801

Все сведения об учительских вакансиях в семинариях и смотрительских в училищах, а также об окончивших курс воспитанниках академий поступали теперь в Учебный комитет, где проводилось назначение на учебные должности, утверждаемое обер-прокурором (см.: ПО. 1874. Т. III. № 11. С. 579–580).

802

См.: Устав 1884 г. § 132, 135–138; Устав 1910 г. § 164–167.

803

Эти данные могут несколько отличаться от данных, приведенных в других источниках, ибо выпускники, получавшие кандидатские степени через некоторое время после выпуска, иногда включаются в общее число кандидатов-выпускников, иногда – нет. Здесь в число кандидатов включены те, кто получил степень либо сразу при выпуске, либо после летних каникул (такие случаи были нередки ввиду болезни выпускника или по особому разрешению Совета академии).

804

См.: ЖЗС МДА за 1894 г. С. 119–120, 122.

805

См.: Устав 1884 г. § 137.

806

См.: Устав 1910 г. § 167–175.

807

См.: Указ Святейшего Синода от 3 апреля 1913 г.

808

См.: ПЗС КДА за 1913/14 уч. г. С. 691–692.

809

См.: ЖЗС МДА за 1915 г. С. 536–539.

810

См.: Устав 1911 г. § 165–168.

811

См.: ЖЗС МДА за 1909 г. С. 146.

812

Ср.: Устав 1869 г. § 142.

813

РГИА. Ф. 1604. Оп. 1. Д. 159. Л. 5 об. Об этом же: Обзор деятельности. 1901. С. 507.

814

См.: ЖЗС МДА за 1893 г. С. 338.

815

См.: ЖЗС МДА за 1901 г. С. 301–303.

816

Священник Алексий Рождественский, диаконы Феодор Марков, Александр Крупкин, Сергий Фрязинов.

817

См.: ЖЗС МДА за 1909 г. С. 304–306.

818

Священник Алексий Рождественский и диакон Сергий Фрязинов окончили 14‑м и 20‑м по списку кандидатами-магистрантами, диаконы Александр Крупкин и Феодор Марков – 26‑м и 42‑м по списку кандидатами (см.: ЖЗС МДА за 1910 г. С. 261–262.

819

Указ Святейшего Синода от 8 июня (см.: ЖЗС МДА за 1898 г. С. 78–83, 276–278).

820

См.: Металлов В., прот. Очерк истории православного церковного пения в России. Изд. 3‑е, испр. и доп. М., 1900. Отзыв епископа Арсения на эту работу (ЖЗС МДА за 1900 г. С. 29–32); результаты испытаний (Там же. С. 319–320); утверждение в степени кандидата богословия (То же за 1901 г. С. 1–2).

821

См.: Металлов В., прот. Богослужебное пение в Русской Церкви в период домонгольский по историческим, археологическим и палеографическим данным. Ч. I и II, с приложением 12 таблиц (facsimile) снимков с рукописей X–XI–XII вв. М., 1912. Диссертация была защищена 20 января 1914 г., протоиерей В. Металлов был утвержден в степени магистра 19 марта 1914 г. (см.: ЖЗС МДА за 1914 г. С. 1–3, 32–33).

822

См.: ЖЗС МДА за 1908 г. С. 306.

823

См.: ЖЗС МДА за 1908 г. С. 263.

824

См.: Правила касательно значения неудовлетворительных баллов по ответам и сочинениям студентов академии. Прим. к § 2.

825

См.: ЖЗС МДА за 1902 г. С. 308.

826

См.: ЖЗС МДА за 1905 г. С. 352–353.

827

См.: ЖЗС МДА за 1894 г. С. 90.

828

См.: ЖЗС МДА за 1895 г. С. 107–108.

829

См.: ЖЗС МДА за 1901 г. С. 288.

830

Протоиерей Иоанн представил в качестве диссертации свое историко-агиографическое исследование «Святые блаженные Василий и Иоанн, Христа ради юродивые, Московские чудотворцы» (см.: ЖЗС МДА за 1905 г. С. 78–79).

831

См.: ЖЗС МДА за 1915 г. С. 471.

832

Указ Святейшего Синода от 15 февраля 1913 г. Диссертация: Якшич Д., прот. Из церковной истории православных сербов конца XVII века. Переход православных сербов из Турции в Австро-Угрию в 1690 г. под руководством Печского патриарха Арсения III Черноевича. Прага, 1912. Диссертация была защищена 17 ноября 1913 г.; рецензент – профессор по кафедре истории Славянских Церквей И. С. Пальмов.

833

Еще учась в Московской ДС, Д. А. Лебедев состоял в переписке с профессором СПбДА В. В. Болотовым, который давал ему советы относительно занятий богословской наукой, высшего духовного образования.

834

См.: ЖЗС МДА за 1912 г. С. 657–662.

835

См.: ЖЗС МДА за 1915 г. С. 471–475. Статьи (оттиски): «Почему праздник Пасхи 25 марта называется Кириопасха»; «Антиохийский собор 324 г.»; «Евсевий Никомидийский и Лукиан»; «К вопросу о коптских актах III Вселенского собора»; «Из истории древних пасхальных циклов»; «Из истории арианских споров»; «День Рождества Христова по хронологии святого Ипполита Римского»; «К вопросу об Антиохийском соборе 324 г.» и др.

836

См.: ЖЗС МДА за 1915 г. С. 475–482 и 483–485 соответственно.

837

См.: ЖЗС МДА за 1915 г. С. 485–490.

838

Указ Святейшего Синода от 24 сентября 1915 г. Диссертация: Лебедев Д., свящ. Из истории древних пасхальных циклов. Вып. I: 19-летний цикл Анатолия Лаодикийского. СПб., 1912. О. Д. Лебедев защитил диссертацию 7 октября 1915 г.; утвержден в степени 4 декабря того же года.

839

См.: Павский Г. П. Обозрение Книги Псалмов: Опыт археологический, филологический и герменевтический. СПб.: Типография Святейшего Синода, 1814.

840

См.: Чистович И. А. Протоиерей Г. П. Павский. СПб., 1863; Троицкий И. Протоиерей Герасим Петрович Павский // ХЧ. 1887. № 5–6. С. 731–745; Родосский. Списки первых курсов СПбДА. С. 343–344.

841

См.: Родосский. Списки первых курсов СПбДА. С. XXXIV. Фраза относится конкретно к деятельности магистров II курса преобразованной СПбДА Е. И. Ловягина и В. Сипягина, трудившихся в Тверской ДС, но подобные характеристики стяжали и многие другие выпускники первых курсов духовных академий.

842

См.: Некоторые опыты упражнений воспитанников Санкт-Петербургской духовной академии. СПб., 1821.

843

См.: Родосский. Списки первых курсов СПбДА. С. XXXIX–XLII.

844

См.: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. II. С. 142.

845

См.: Шмурло Е. Митрополит Евгений как ученый. СПб., 1888; Малышевский. Историческая записка о КДА. С. 92–94, 110–111.

846

См.: Родосский. Списки первых курсов СПбДА. С. XLII.

847

«О обряде погребения умерших в Церкви Христианской» В. Аскоченского; «О поместных Соборах, коих правила содержатся в Кормчей книге» Н. Покровского; «О степенях священства в Церкви Апостольской» монаха Евфимия (Беликова); «О молчаливых» монаха Афанасия (Линитского) и др. (см. отзывы святителя Филарета: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. II. С. 621–635).

848

См.: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. II. С. 621–622.

849

См. там же. С. 623–626.

850

См.: Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника. Т. 1. С. 418.

851

См.: Горский-Платонов П. И. Голос старого профессора по делу профессора А. П. Лебедева с покойным профессором о. протоиереем А. М. Иванцовым-Платоновым // Лебедев А. П. Из истории Вселенских соборов IV и V веков. СПб., 2004. С. 307; Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника. Т. 1. С. 418–421.

852

Из писем В. Н. Потапова отцу (ЦГИА СПб. Ф. 2162. Оп. 1. Д. 17. Л. 172 об.).

853

Так, например, выпускник МДА 1844 г. Н. Я. Ляпидевский (будущий митрополит Московский Сергий), желавший стать иеромонахом, писал выпускное сочинение на тему «О поминовении усопших»; выпускник той же академии 1850 г. иеромонах Савва (Тихомиров) (будущий архиепископ Тверской), получивший пастырский опыт до поступления в академию, писал выпускное сочинение на тему «Об устной исповеди» (см.: Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника. Т. 1. С. 419; Корсунский И. Н. Высокопреосвященный Савва [Тихомиров], архиепископ Тверской (†13 октября 1896 г.) [Некролог] // БВ. 1896. Т. IV. № 11. С. 285–286).

854

См.: Родосский. Списки первых курсов СПбДА. С. LXXVI–LXXVII.

855

Письмо [П. В. Знаменского] к Д. Корсакову (ГА РФ. Ф. 109. Оп. 3. Д. 1393. Л. 5 об.); Из писем В. Н. Потапова отцу (ЦГИА СПб. Ф. 2162. Оп. 1. Д. 18. Л. 10–13 об.).

856

См.: Чистович. СПбДА за последние 30 лет. С. 73.

857

См.: Аскоченский. История КДА. С. 202.

858

Сочинение было особо отмечено Конференцией МДА и в 1838 г. рекомендовано к публикации, но так и не было напечатано.

859

ЦИАМ. Ф. 229. Оп. 4. Д. 3629: Личное дело студента Макария Сахарова-Платонова; Д. 5063: Личное дело преподавателя иеромонаха (архимандрита) Евгения Сахарова-Платонова. См. также: Смирнов. История МДА. С. 43, 70, 123–124, 229, 337, 372–373.

860

См.: Родосский А. С. Памяти историка нашей академии – И. А. Чистовича // ЦВ. 1893. № 45.

861

См.: Горский-Платонов П. И. История Тридентского собора // ЧОЛДП. 1868. Кн. 5. С. 1–104; 1869. Кн. 6. С. 105–215 (в прил.).

862

ЦИАМ. Ф. 229. Оп. 4. Д. 1015: Личное дело студента Павла Горского-Платонова; Д. 5056: Личное дело преподавателя П. И. Горского-Платонова. См. также: Тихомиров П. В. Почетный член Московской духовной академии заслуженный профессор Павел Иванович Горский-Платонов (†21 окт. 1904 г.) [Некролог и речи при погребении] // БВ. 1905. Т. I. № 1. С. 157–178; Добронравов Н., прот. Павел Иванович Горский-Платонов // У Троицы в Академии. С. 654–667.

863

НА РТ. Ф. 10. Оп. 2. Д. 54. Л. 1–128.

864

См.: Рождественский Н. П. О древности человеческого рода // ХЧ. 1866. Ч. 2. С. 134–466.

865

См.: Голубинский Е. Е. Об образе действования православных государей греко-римских в IV, V, VI вв. в пользу Церкви, против еретиков и раскольников. М., 1859.

866

См.: Макарий (Булгаков), иером. История Киевской духовной академии. СПб., 1843.

867

См.: Аскоченский. История КДА. С. 122.

868

См.: Кочетов И., свящ. Черты деятельного учения веры, или начертание христианских обязанностей, изложенное в духе Православной Греко-Российской Церкви: В 2 ч. СПб., 1823. Вторая часть этого сочинения была впоследствии автором исправлена и дополнена и издана в виде отдельной книги: Кочетов И., прот. Начертание христианских обязанностей по учению Православно-Кафолической Церкви. СПб., 1827. За последнее сочинение автор был награжден от императора Николая I бриллиантовым перстнем, а за всю совокупность своих трудов в 1828 г. избран действительным членом Императорской Российской академии наук. Только до 1851 г. первое сочинение выдержало пять изданий, второе – шесть, при этом было рекомендовано в качестве учебного руководства для многих учебных заведений.

869

Delineatio hermeneutiticae sacrae.

870

См.: Терновский П., прот. Богословие догматическое. М., 1838; Антоний (Амфитеатров), архим. Догматическое богословие Православной Кафолической Восточной Церкви с присовокуплением общего (введения в курс богословских наук). Киев, 1848.

871

См.: Макарий (Булгаков), архим. Введение в православное богословие. СПб., 18 47; Иоанн (Соколов), архим. Опыт курса церковного законоведения. СПб., 1853; Кирилл (Наумов), архим. Пастырское богословие. СПб., 1856; Фаворов Н., прот. Руководство к церковному собеседованию или гомилетика. Киев, 1861.

872

См.: Филарет (Гумилевский), архиеп. Историческое учение об отцах Церкви: В 3 т. СПб., 1859.

873

См.: Скворцов И., прот. Критическое обозрение Кантовой религии в пределах одного разума // ЖМНП. 1838. № 1; Он же. Записки на послание к Ефессянам. Киев, 1838; Анатолий (Мартыновский), архиеп. Об отношении Римской Церкви к другим христианским церквам и ко всему человеческому роду. СПб., 1857 (опубликован под псевдонимом Авдий Востоков); Никанор (Бровкович), архим. Разбор римского учения о видимом главенстве в Церкви, сделанный на основании Священного Писания и Предания первых веков христианства: В 2 т. СПб., 1856–1858.

874

См.: Устав 1814 г. § 415.

875

См.: Чистович. История перевода. С. 260 и далее.

876

См.: Чистович. СПбДА за последние 30 лет. С. 66–67.

877

ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 308. Л. 1–13; Д. 957. Л. 1–38.

878

См.: Бердников. Краткий очерк о КазДА. С. 22–23.

879

«Миссионерский противомусульманский сборник» (МПС) издавался в КазДА начиная с 1873 г. Содержал работы студентов и преподавателей КазДА, посвященные изучению мусульманства с христиански-полемической направленностью. Кроме оригинальных сочинений, в сборнике печатались переводы лучших сочинений по истории мусульманства с немецкого, английского, французского, латинского языков. К концу 1889 г. было издано 18 сборников и несколько работ отдельно (см.: ПЗС КазДА за 1872 г. С. 58–59; Терновский. Историческая записка о КазДА. С. 49–55).

880

См.: Виноградов Е. А. Метод миссионерской полемики против татар-мухаммедан // МПС. Вып. I. Казань, 1873; Петров В. И. Причины упорной привязанности татар-мухаммедан к своей вере // Там же; Хрусталев А. Г. Очерк распространения христианства между иноверцами Казанского края // МПС. Вып. V. Казань, 1874; Разумов Н. В. Историческое значение Мухаммеда: Историко-богословское исследование // МПС. Вып. XI. Казань, 1876; Леопольдов А. Я. Опыт изложения мухаммеданства по учению ханифитов // МПС. Вып. II. Казань, 1873; Ильин Н. Я. Доказательства неповрежденности книг Священного Писания Ветхого Завета, против мухаммедан // МПС. Вып. III. Казань, 1874; Раев П. И. Признаки истинности православного христианства и лживости мухаммеданства // МПС. Вып. IX. Казань, 1875; Филимонов А. Н. Доказательства неповрежденности книг Священного Писания Нового Завета, против мухаммедан // МПС. Вып. III. Казань, 1874; Боголепов М. Ф. Взгляд на способы, коими, по сказанию мухаммедан, сообщались свыше Мухаммеду откровения // МПС. Вып. XII. Казань, 1876; Тихов-Александровский И. К. Обозрение мусульманских молитв // МПС. Вып. XIII. Казань, 1877; Фортунатов Я. И. Места Корана, благоприятные для обращения мухаммедан в христианство // МПС. Вып. VII. Казань, 1875; Кудеевский Ф. Д. Главные мысли и дух Корана // МПС. Вып. VI. Казань, 1875; Малов Е. А. Ночное путешествие Мухаммеда в храм Иерусалимский и на небо // МПС. Вып. XI. Казань, 1876; Заборовский А. И. Мысли Алькорана, заимствованные из христианства // МПС. Вып. VII. Казань, 1875; Остроумов Н. П. Критический разбор мухаммеданского учения о пророках // МПС. Вып. IV. Казань, 1874.

881

См.: Коялович М. О. Литовская церковная уния. Т. 1, 2. СПб., 1859–1861; Он же. Чтения о церковных западно-русских братствах. СПб., 1862; Он же. Люблинская уния. СПб., 1863 и др.

882

См.: Коялович М. О. История воссоединения западно-русских униатов старых времен (до 1800 г.) СПб., 1873. Диссертация была защищена в 1874 г.

883

См.: Малышевский. Историческая записка о КДА. С. 113–114.

884

РГИА. Ф. 802. Оп. 7. Д. 21421, 21542. 1858 г.

885

Мысль о поручении описания синодальной библиотеки А. В. Горскому принадлежала святителю Филарету, встревоженному намерением светских писателей (Ундольского и Погодина) заняться этим. Святитель Филарет считал, что заниматься описанием церковных памятников и их исследованием должны люди, сведущие «в церковных догматах и законоположениях», «под ближайшим надзором духовного начальства», иначе «употребление древних рукописей, относящихся до церковных догматов, церковного законодательства, учения и церковной истории может произвести соблазн и дать пищу лжеучениям». Церковный же взгляд откроет и внесет новые черты, полезные для церковной учености (см.: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Доп. т. С. 277–285).

886

Так, в 1858 г. появились новые духовные журналы «Домашняя беседа» (издававшийся магистром IX курса КДА В. И. Аскоченским) и «Духовная беседа» (издававшаяся по предложению столичного митрополита Григория (Постникова) сперва при Петербургской семинарии, а с 1862 г. переданная в частные руки – магистру XV курса СПбДА протоиерею И. Яхонтову). В 1860 г. духовная богословская журналистика пополнилась целым рядом изданий: в Москве стал издаваться журнал «Православное обозрение» (под редакцией магистра

XVIII курса СПбДА священника Н. Сергиевского, при сотрудничестве магистров МДА священника Г. Смирнова-Платонова и священника П. Преображенского) и «Душеполезное чтение» (под редакцией магистра МДА Алексея Ключарева, при участии магистров МДА священников В. Нечаева и В. Лебедева), в Санкт-Петербурге – «Странник» (магистром XVII курса СПбДА В. В. Гречулевичем), КДА стала выпускать свои «Труды», а Киевская ДС – «Руководство для сельских пастырей». В 1861 г. к ним присоединился журнал «Дух христианина» (издаваемый на протяжении четырех лет в столице магистрами СПбДА:

XIX курса – священниками Д. Флоринским и И. Заркевичем, XX курса – священником И. Флеровым, XXI курса – священником А. Гумилевским). В 1862–1867 гг. была попытка издания духовного журнала и при университете – Харьковском, профессором богословия протоиереем В. Добротворским. Кроме того, в 1863 г. было предпринято издание, хотя и нерегулярное, «Чтений», вновь учрежденным Московским обществом любителей духовного просвещения, а в 1867 г. общество предприняло еще одно издание – «Воскресные беседы». Среди членов общества было много выпускников МДА.

887

Возможность использовалась довольно активно, хотя и не всеми членами корпораций: в результате многолетней обособленности академий, обсуждения научных проблем в узком кругу выработались определенные традиции, и не все могли и хотели их преодолевать. Публичное обсуждение внутренних проблем духовного образования и богословской науки многим казалось неуместным: они не подлежат суду «века сего».

888

Особенно активно публиковали в эти годы «магистерские залежи» «Православное обозрение», «Душеполезное чтение» и «Странник».

889

Особенно болезненная ситуация сложилась в МДА: издаваемые силами корпорации «Творения святых отцов в русском переводе» имели не столь значительное число подписчиков, чтобы окупать издание, и редакция была «в дефиците» (Из писем В. Н. Потапова отцу (ЦГИА СПБ. Ф. 2162. Д. 17. Л. 71 об.).

890

См.: Малышевский. Историческая записка о КДА. С. 120–127.

891

РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1869 г. Д. 53. Л. 1–18; 1870 г. Д. 54. Л. 1–14; ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 391. Л. 1–18 об.; ПЗС КДА за июль и август 1869 г. С. 1–27; Катанский. Воспоминания старого профессора // ХЧ. 1916. № 2. С. 195–212; Соколов. Годы студенчества // БВ. 1916. № 2. С. 260–269; Терновский. Историческая записка о КазДА. С. 82–90.

892

См.: Смирнов А. П. Святейший патриарх Филарет Никитич Московский и всея России. М., 1874.

893

См.: Катанский. Воспоминания старого профессора // ХЧ. 1916. № 2. С. 196; Терновский. Историческая записка о КазДА. С. 30, 439–440; [Корсунский И. Н.] Двадцатипятилетие учено-литературной деятельности профессоров А. П. Лебедева и А. П. Смирнова, 1870–1895 // БВ. 1895. Т. 4. № 11. С. 259–283; Он же. Профессор А. П. Смирнов [Некролог] // БВ. 1897. Т. 1. № 1. С. 126–143.

894

В. Ф. Кипарисов предлагал три возможные темы: 1) «Отношение Древне-Вселенской Церкви ко мнениям отдельных церковных общин и лиц церковной иерархии по вопросам вероучения и церковной дисциплины» (на основе кандидатской работы); 2) «Цензура церковной проповеди в Русской Церкви»; 3) «Предметы церковной проповеди в первые века христианства» (см.: Письмо

B. Ф. Кипарисова к С. К. Смирнову от 27 июля 1875 г. // БВ. 1915. Т. 3. № 10–12.

C. 674–676).

895

В 1883 г. В. Ф. Кипарисов защитил магистерскую диссертацию: Кипарисов В. Ф. О свободе совести. Опыт исследования вопроса в области истории Церкви и государства, с I по IX в. Вып. 1. М., 1883. В 1897 г. был удостоен степени доктора богословия за сочинение: Кипарисов В. Ф. О церковной дисциплине. Сергиев Посад, 1897. После проведения реформы 1884 г. он преподавал гомилетику, а по тематике кафедры им был напиасан фундаментальный труд (Кипарисов В. Ф. Митрополит Московский Макарий (Булгаков), как проповедник. Сергиев Посад, 1893) и несколько статей.

896

См.: Устав 1869 г. § 46.

897

РГИА. Ф. 797. Оп. 37. 1 отд., 2 ст. Д. 1. Л. 280–281, 285.

898

См.: Каптерев Н. Ф. Ректор МДА протоиерей А. В. Горский (из моих личных воспоминаний) (1868–1872) // У Троицы в Академии. С. 506–507.

899

РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1874. Д. 18. Л. 14, 20 об.; ПЗС КазДА. 1875. С. 23, 69.

900

Вот лишь отдельные примеры – в 1870 г.: «Характер раскольнических челобитных XVII столетия»; в 1874 г.: «О переводах отеческой письменности в домонгольский период русской словесности», «Древние азбуковники или алфавиты», «Шестоднев Иоанна, экзарха Болгарского», «Палеи, их происхождение, состав и значение»; в 1876 г.: «Отношение раскола к гражданскому обществу», «Поморские ответы и их значение в ряду предшествующей раскольнической литературы», «Возмущение старообрядцев в Соловецком монастыре»; в 1877 г.: «Обозрение древних русских монастырских уставов», «Учение об антихристе у первых расколоучителей»; в 1880 г.: «Православное богослужение в Русской Церкви в XVI веке», «О Номоканоне Иоанна Постника», «Критический разбор раскольнического учения о Церкви»; в 1882 г.: «Чин погребения по рукописям Соловецкой библиотеки и Анзерского скита», «Обозрение древне-болгарской проповеднической литературы в первый период ее развития (862–927); 1883 г.: «Чинопоследование пострижения в монашество по рукописям Соловецкой библиотеки», «Так называемое воскресное толкование Евангелия. Историко-полемический и библиографический очерк», «Гомилетика Иоанникия Голятовского в ее отношении к южно-русской проповеди XVI века»; в 1884 г.: «Реликвии орудий страданий Христовых и почитание их в христианском мире» и др. (см.: Терновский. Историческая записка о КазДА. С. 222–223).

901

Указ Святейшего Синода от 24 июня 1870 г. Корпорация КазДА и архиепископ Антоний (Амфитеатров) в своих просьбах о сохранении миссионерских кафедр опирались на § 115 Устава 1869 г., дозволяющий Совету академии с разрешения Синода «в случае нужды вводить и новые предметы в состав академического курса».

902

Вот лишь отдельные примеры – в 1872 г.: «Христианство у арабов – набатеев и сарацин»; в 1874 г.: «Мухаммеданский брак в сравнении с христианским браком в отношении их влияния на семейную и общественную жизнь человека»; в 1875 г.: «Религиозные верования арабов-язычников»; в 1875 г.: «История Христианской Церкви в Аравии до появления Мухаммеда», в 1877 г.: «Обзор полемической противо-мусульманской литературы в Византии», «Дервиши или мухаммеданский спиритуализм», «Нравственное учение Корана в сравнении с нравственным учением христианства», «История распространения христианства среди татар Казанского края»; в 1878 г.: «Юридическое положение мусульманского духовенства в России», «Мухаммеданские богослужебные обряды»; в 1880 г.: «Иосиф по Библии и Корану», «Иисус Христос по Евангелию и Корану»; в 1881 г.: «Космогония Корана по Бейзовию», «Разбор книги Яшар»; в 1883 г.: «Андрей Аколуф, западный противо-мусульманский писатель, и сочинение: Τετράπλα ѕіve specimen Alcorani quadrilinguis», «О противоречиях в Коране» и др. (см.: Терновский. Историческая записка о КазДА. С. 223–224).

903

Указ Святейшего Синода от 6 марта 1875 г. Точная тема работы: «Обозрение проекта основных положений, выработанных комитетом по преобразованию церковного суда, с точки зрения церковных правил и практических соображений» (см.: ПЗС КазДА за 1875 г. С. 23; Терновский. Историческая записка о КазДА. С. 219).

904

РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1870 г. Д. 11. Л. 29–31 об.

905

См.: Бронзов. Протопресвитер И. Янышев. С. 80–81.

906

РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1870 г. Д. 11. Л. 63–91 об.

907

Н. А. Скабаланович проработал всю доступную литературу, посвященную знаменитому источнику 1597 г., тщательно проанализировал и сам источник – «Апокризис албо отповедь на книжкы о съборе берестейском, именем людий старожитной релеи греческой, через Христофора Филалета».

908

См.: Скабаланович Н. А. Об Апокризисе Христофора Филалета. СПб., 1873.

909

См.: Катанский. Воспоминания старого профессора // ХЧ. 1916. № 2. С. 206.

910

См.: Каптерев Н. Ф. Светские архиерейские чиновники в древней Руси. М., 1874; Милославский П. А. Древнее языческое учение о странствованиях и переселениях душ и следы его в первые века христианства. Казань, 1874.

911

См.: ЖЗС МДА за 1881 г. С. 27, 44–45, 49–50.

912

См.: Соколов. Годы студенчества // БВ. 1916. № 5. С. 35–36; Катанский. Воспоминания старого профессора // ХЧ. 1916. № 3. С. 287–288; Муретов. Из воспоминаний студента // БВ. 1916. Т. III. № 10–12. С. 588–589; Каптерев Н. Ф. Ректор МДА протоиерей А. В. Горский (из моих личных воспоминаний) (1868–1872) // У Троицы в Академии. С. 506–507; Беляев А. Д. Дневник за 1878 г. // ОР РГБ. Ф. 26. К. 1. Д. 8. Л. 100–100 об.

913

ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 4. Д. 11.

914

ОР РНБ. Ф. 608. Оп. 1. Д. 987. Л. 26–26 об.

915

См.: Муретов. Из воспоминаний студента // БВ. 1916. Т. III. № 10–12. С. 588.

916

См.: Каптерев Н. Ф. Ректор МДА протоиерей А. В. Горский (из моих личных воспоминаний) (1868–1872) // У Троицы в Академии. С. 505.

917

См.: Муретов. Из воспоминаний студента // БВ. 1916. Т. III. № 10–12. С. 582, 587–589.

918

См.: Терновский. Историческая записка о КазДА. С. 231–232. Всего же с 1870 по 1884 г. в КазДА было защищено 13 магистерских диссертаций.

919

См.: Чельцов И. В. Древние формы символа веры. СПб., 1869; Нильский И. Ф. Семейная жизнь в русском расколе. СПб., 1869.

920

См.: Сергий (Спасский), архим. Полный месяцеслов Востока. Т. 1: Восточная Агиология. М., 1875.

921

См.: Порфирьев И. Я. Апокрифические сказания о ветхозаветных лицах и событиях. СПб., 1877.

922

См.: Красин М. Я. Творение Августина «De civitate Dei», как апология христианства в борьбе его с римским язычеством. Казань, 1873; Малышевский И. И. Александрийский патриарх Мелетий Пигас и его участие в делах Русской Церкви. Киев, 1872.

923

См.: Свод мнений 1881 г.

924

См.: Титов Ф., прот. Две справки по вопросу о преобразовании духовных академий в России в XIX веке // ХЧ. 1907. № 1. С. 30.

925

См.: Устав 1884 г. § 135–137, 141–142.

926

См.: Там же. § 125; Устав 1910 г. § 159.

927

См.: Устав 1884 г. § 125–126.

928

См.: ЖЗС СПбДА за 1888/89 уч. г. С. 123–130.

929

См.: Там же. С. 126–128.

930

См.: Там же. С. 125.

931

См.: Коновалов Д. Религиозный экстаз в русском мистическом сектантстве. Ч. 1. Вып. 1: Физические явления в картине сектантского экстаза. Сергиев Посад, 1908, а также: ЖЗС МДА за 1908 г. С. 441–442, 443–444.

932

Указ Святейшего Синода от 16 июня 1909 г. // ЖЗС МДА за 1909 г. С. 231–232. См. также: Барсов Е. В. Библиография. [Рец. на: ] Коновалов Д. Г. Религиозный экстаз в русском мистическом сектантстве. Ч. 1. Вып. 1: Физические явления в картине сектантского экстаза. Сергиев Посад, 1908 [с предисловием редакции] // БВ. 1908. Т. 3. № 12. С. 653–659.

933

Указ Святейшего Синода от 18 июня 1909 г. // ЖЗС МДА за 1909 г. С. 222.

934

См.: Знаменский П. В. История Казанской духовной академии за первый (дореформенный) период ее существования (1842–1870): В 3 вып. Казань. 1891–1892.

935

См.: Малинин В. Н. Старец Елеазарова монастыря Филофей и его послание. Киев, 1901.

936

См.: Петров Н. И. О происхождении и составе славяно-русского печатного пролога. Киев, 1875.

937

М. М. Богословский определением Совета Московского университета от 28 ноября 1909 г. был утвержден в степени доктора русской истории, после публичной защиты на историко-филологическом факультете диссертации «Земское самоуправление на русском Севере в XVII в. Часть 1».

938

Указ Святейшего Синода от 5 мая 1899 г. // ЖЗС МДА за 1899 г. С. 214–215.

939

В 1902 г. пострижен в монашество с именем Иннокентий и рукоположен в сан иеромонаха, в 1905 г. возведен в сан архимандрита. В дальнейшем епископ Каневский, викарий Киевской епархии (1906–1914), ректор КДА (1910–1914); епископ Полоцкий и Витебский (1914–1915, 1917–1918, 1918–1927), с 1920 г. архиепископ Астраханский (1927–1928). Скончался в 1928 г.

940

См.: Ястребов И. И. Миссионер высокопреосвященнейший Владимир, архиепископ Казанский и Свияжский. Казань, 1898. Коллоквиум состоялся 18 октября 1898 г., утверждение – указом Синода от 19 ноября 1898 г.

941

См.: Руновский Н. П. Церковно-гражданские законоположения относительно православного духовенства в царствование императора Александра II. Казань, 1898. Коллоквиум состоялся 24 января 1899 г., утверждение – указом Синода от 5 мая 1899 г. Именно эта диссертация послужила поводом для указа Синода от того же числа, разосланного по всем академиям.

942

См.: ЖЗС МДА за 1898 г. С. 77–78; То же за 1899 г. С. 215–216, а также: Извеков Н., свящ. Исторический очерк состояния Православной Церкви в Литовской епархии в 1839–1889 гг. Вильна, 1892; Был подан на соискание докторской степени вместе с другим трудом того же автора: Он же. История Литовской духовной семинарии. Вильна, 1892.

943

См.: Беликов Д., прот. Томский раскол (исторический очерк от 1834 до 1880 гг.) Томск, 1901. Отзывы на нее: профессора Н. И. Ивановского: ПЗС КазДА за 1905 г. Прил. 5. С. 1–9; профессора Ф. В. Благовидова: Там же. С. 11–21.

944

См.: Уберский. Памяти профессора Болотова. С. 37–38; ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 382. Л. 1–8.

945

См.: Вафинский. К вопросу о нуждах образования. С. 520–527.

946

Если бы профессор разбивал глобальные темы на отдельные вопросы, а Святейший Синод разрешал избирать для богословских диссертаций вопросы частного научного характера, темы были бы постепенно изучены, «в последовательном ряду частичных работ, предуготовляющих установку целостного воззрения» (см.: Вафинский. К вопросу о нуждах образования. С. 530, 531).

947

См.: Объяснительная записка. 1883. С. 22.

948

Желательно, таким образом, осуществление на практике пожеланий § 170 Устава 1869 г. и § 163 Устава 1884 г., разрешающих академиям искать способы «к возвышению уровня» не только всех областей богословия, но «равно и прочих наук с тех сторон, которыми они соприкасаются с христианством и богословской ученостию».

949

См.: Кобрин М. П. День очищения в Ветхом Завете: Библейско-археологическое исследование. Холм, 1902.

950

См.: Там же. С. III.

951

См.: ЖЗС МДА за 1900 г. С. 311–315.

952

См.: ЖЗС МДА за 1905 г. С. 256. Магистерская диссертация так и не была представлена в Совет, – возможно, причиной было полное отсутствие руководства: профессор И. Н. Корсунский к тому времени скончался.

953

См.: ЖЗС МДА за 1900 г. С. 36.

954

Отзыв М. Д. Муретова на кандидатское сочинение М. Тареева см.: ЖЗС МДА за 1891 г. С. 219–240.

955

Магистерская диссертация: Тареев М. М. Искушение Господа нашего Иисуса Христа. М., 1900; докторская: Тареев М. М. Уничижение Господа нашего Иисуса Христа. Филип. 2:5–11: Экзегетическое и историко-критическое исследование. М., 1901; Он же. Философия евангельской истории. Жизнь Иисуса Христа – слава Божия: Pendant к исследованию «Уничижение Господа нашего Иисуса Христа. Сергиев Посад, 1903.

956

Указ Святейшего Синода от 5 июня 1895 г.

957

См.: ЖЗС МДА за 1899 г. С. 366–367.

958

См.: ЖЗС МДА за 1900 г. С. 160–164.

959

См.: ЖЗС МДА за 1900 г. С. 165–170.

960

См.: Флоренский П., свящ. О духовной истине. Опыт православной Теодицеи: Столп и утверждение Истины. М., 1912.

961

См.: Никольский Н. К. Кирилло-Белозерский монастырь и его устройство до второй четверти XVII века, 1397–1625 гг. СПб., 1897; Голубцов А. П. Чиновник Новгородского Софийского собора. М., 1899.

962

См., например, магистерские диссертации выпускников КазДА, написанные на материалах Соловецкой библиотеки: Сырцев И. Возмущение соловецких монахов-старообрядцев в XVII веке. Тобольск, 1881; Яхонтов И. Жития святых северно-русских подвижников Поморского края как исторический источник. Томск, 1881.

963

См.: Дмитриевский А. А. Описание литургических рукописей, хранящихся в библиотеках православного Востока. Т. 1: Типикон. Ч. 1: Памятники патриарших указов и ктиторские монастырские Типиконы. Киев, 1895.

964

Под руководством А. А. Дмитриевского были написаны и защищены в КДА магистерские диссертации: в 1906 г. – Афанасием Неселовским (вып. 1890 г.) «Чины хиротесий и хиротоний: Опыт историко-археологического исследования» (Киев, 1906); в 1908 г. – протоиереем Корнилием Кекелидзе (вып. 1904 г.) «Литургические грузинские памятники в отечественных книгохранилищах и их научное значение» (Тифлис, 1908); в 1911 г. – протоиереем Михаилом Лисицыным (вып. 1897 г.) «Первоначальный славяно-русский Типикон: Историко-археологическое исследование» (Киев, 1910); в 1913 г. – священником Василием Прилуцким (вып. 1907 г.) «Частное богослужение в Русской Церкви в XVI и первой половине XVII в.» (Киев, 1912); в 1914 г. – Евфимием Диаковским (вып. 1899 г.) «Последование часов и изобразительных: Историческое исследование» (Киев, 1913) и Николаем Пальмовым (вып. 1897 г.) «Пострижение в монашество. Чины пострижения в монашество в Греческой Церкви: Историко-археологическое исследование» (Киев, 1914).

965

См.: Журналы Предсоборного Присутствия. Т. IV. Прил. к журналу № 25. С. 5.

966

См.: Соколов И. И. Состояние монашества в Византийской Церкви с по ловины IX до начала XIII в. (842–1204): Опыт церковно-исторического исследования. Казань, 1894 (магист. дисс.); Он же. Константинопольская Церковь в XIX в. Т. I. СПб., 1904 (докт. дисс.).

967

См.: Жузе П. К. Мутазилиты: Догматико-историческое исследование в области ислама. Казань, 1899.

968

ОР РГБ. Ф. 172. К. 190. Д. 12.

969

В данном случае важна личность самого рецензента: Михаил Васильевич Никольский (1848 – 02.07.1917) – выпускник МДА (1872), востоковед, библе-ист, родоначальник русской ассирологии. Преподавал в статусе приват-доцента еврейский язык и ассирологию в Московском университете. Был секретарем Восточной комиссии при Московском археологическом обществе. Занимался Ассирией, Урарту, Халдеей, Арменией. По поручению общества редактировал «Древности восточные» и исследовал клинообразные надписи Закавказья (1893). В МДА преподавал недолго: в июне 1900 г. был назначен членом Совета Главного управления по делам печати и переехал в Петербург. В 1908 г. получил степень доктора наук honoris causa в Санкт-Петербургском университете (см.: ЖЗС МДА за 1900 г. С. 264; Липин Л. А. Михаил Васильевич Никольский – отец русской ассириологической науки // Ученые записки Ленинградского государственного университета. Вып. 179 (серия востоковедческих наук, вып. 4), 1954).

970

ОР РГБ. Ф. 172. К. 190. Д. 13. См. также: ЖЗС МДА за 1900 г. С. 56–58.

971

См.: Олесницкий М. А. Книга Екклезиаст. Киев, 1873; Якимов И. С. Отношение греческого перевода LXX толковников к еврейскому масоретскому тексту в книге пророка Иеремии. СПб., 1874; Симашкевич М. В. Пророчество Наума о Ниневии: Экзегетическое исследование, с очерком истории Ассирийского государства и историко-критическим решением вопроса о происхождении книги пророка Наума. СПб., 1875; Дроздов Н. М. Исторический характер книги Иудифь. Киев, 1876; Титов Г., свящ. История священства и левитства ветхозаветной Церкви от начала их установления при Моисее до основания Церкви Христовой и отношение их к жречеству языческому: Библейско-археологическое исследование. Тифлис, 1878; Царевский А. С. Происхождение и состав первой и второй книги Паралипоменон. Киев, 1878; Каменский Н., свящ. Изображение Мессии в Псалтири: Экзегетико-критическое исследование мессианских псалмов, с кратким очерком учения о Мессии до пророка Давида. Казань, 1878; Корсунский И. Н. Иудейское толкование Ветхого Завета: Опыт исследования в области истории толкования Ветхого Завета в период новозаветный. Сергиев Посад, 1882; Юнгеров П. А. Учение Ветхого Завета о бессмертии души и загробной жизни. Казань, 1882.

972

См. магистерские диссертации: Троицкий Н. И. О происхождении первых трех канонических евангелий: Опыт разбора гипотез Г. Эпальда и Ю. Гольцмана. Кострома, 1878; Молчанов Н. Д. Подлинность четвертого Евангелия и отношения его к трем первым Евангелиям. Тамбов, 1883; Троицкий М., свящ. Послания Св. Ап. Павла к Тимофею и Титу. Казань, 1884. Позднее, при действии Устава 1884 г., появился еще ряд магистерских диссертаций, посвященных книгам Нового Завета.

973

См.: Курганов Ф. А. Отношения между церковною и гражданскою властью в Византийской империи в эпоху образования и окончательного установления характера этих взаимоотношений (325–565). Казань, 1880; Бердников И. С. Государственное положение религии в римско-византийской империи. Т. I. Казань, 1881 (докт. дисс.); Заозерский Н. А. О церковной власти: Основоположения, характер и способы применения церковной власти в различных формах устройства Церкви по учению православно-канонического права. Сергиев Посад, 1894 (докт. дисс.) и др.

974

См.: Заозерский Н. А. Церковный суд в первые века христианства: Историко-каноническое исследование. Сергиев Посад, 1878 (магист. дисс.).

975

См.: Лапин П. Д. Собор как высший орган церковной власти: Историко-канонический очерк. Казань, 1909 (магист. дисс.).

976

См.: Троицкий С. В. Второбрачие клириков: Историко-каноническое исследование. СПб., 1913 (магист. дисс.).

977

См. докторские диссертации: Субботин Н. И. Происхождение ныне существующей у старообрядцев так называемой Австрийской или Белокриницкой иерархии: Историческое исследование. М., 1874; Ивановский Н. И. Критический разбор учения не приемлющих священства старообрядцев о Церкви и таинствах. Казань, 1883; магистерские: Кузнецов Н. Д. К вопросу о свободе совести. Закон о старообрядческих общинах в связи с отношением Церкви и государства: Разбор законопроектов Министерства Внутренних дел и Государственной Думы. Разъяснение принципа господствующей Церкви и отношение его к принципу свободы совести. Сергиев Посад, 1910; Васильевский М. Н. Государственная система отношений к старообрядческому расколу в царствование императора Николая I. Казань, 1915.

978

См., например, кандидатские диссертации выпускников МДА: «Исторический очерк возникновения в старообрядческом расколе идеи «согласия» с Русской Церковью и постепенного развития этой идеи в так называемом единоверии» (1895); «Старец Спиридон Потемкин: Опыт био-библиографического исследования в области истории русского раскола» (1895); «Отношение раскола к (гражданскому) правительству в XVII веке» (1895); «Состояние просвещения на Руси ко времени возникновения так называемого старообрядческого раскола» (1896); «Общие условия русской жизни (бытовые и исторические), благоприятствовавшие возникновению и существованию в Русской Церкви раскола старообрядчества» (1896); «Рационалистический элемент в старообрядческом русском расколе» (1903); «Происхождение и развитие противогосударственного элемента в расколе старообрядства во второй половине XVII и первой четверти XVIII в.» (1907); «Происхождение и смысл самоистребления в русском расколе старообрядчества» (1908) и др.

979

См., например, кандидатские диссертации выпускников МДА: Бонина Григория «Система обличения русского раскола по сочинениям покойного отца архимандрита Павла Прусского» (1897); Николая Луневского – на ту же тему (1899); Николая Процерова «Происхождение старообрядческого раскола и его первоначальная история по воззрениям профессора Н. И. Субботина» (1907); Бориса Беляева «Славянофильство и западничество в воззрениях на русский старообрядческий раскол» (1908); Владимира Маркова «Переписка проф. Н. И. Субботина (преимущественно неизданная) как материал для истории раскола и отношения к нему правительства» (1912); Сергея Рождественского «Критический обзор существующих мнений о происхождении русского раскола старообрядчества» (1913).

980

См. рецензии на указанные выше работы преподавателей МДА: ЖЗС за 1897 г. С. 106–107; То же за 1899 г. С. 155–156; То же за 1907 г. С. 172; То же за 1908 г. С. 80–81; То же за 1912 г. С. 302–306; То же за 1913 г. С. 19–22.

981

См.: Кохомский С. В. Учение древней Церкви об исхождении Святого Духа. СПб., 1874; Богородский Н. М. Учение св. Иоанна Дамаскина об исхождении Святого Духа, изложенное в связи с тезисами Боннской конференции 1875 г. СПб., 1879; Елеонский Ф. П. Учение Оригена о Божестве Сына Божия и Духа Святого и об отношении Их к Богу Отцу. СПб., 1879; Болотов В. В. Учение Оригена о Святой Троице. СПб., 1879.

982

См.: Соколов В. А. Иерархия Англиканской епископальной церкви. Сергиев Посад, 1897; Булгаков А. И. О законности и действительности англиканской иерархии с точки зрения Православной Церкви. Вып. 1. Киев, 1906.

983

Булла 18 9 6 г. «Apostolicae Curae» (см.: Лев XIII, папа Римский. Булла папы Льва XIII об англиканских рукоположениях: [Apostolicae Curae] / Пер. П. М. Свешников // БВ. 1896. Т. IV. № 11. С. 312–326).

984

См., например, кандидатские диссертации выпускников МДА: Алексея Комарова «История вопроса о соединении Англиканской Церкви с Православной» (1891); Александра Лукшина «Богословские воззрения Томаса Крамера, архиепископа Кентерберийского, и его отношение к символическим книгам англиканского вероисповедания» (1904); Митрофана Орлова «Отношение старокатоликов к англиканам и значение этих отношений при вопросе о сближении старокатолицизма с православием» (1905); а также отзывы на эти работы профессора по кафедре истории и разбора западных исповеданий В. А. Соколова: ЖЗС МДА за 1891 г. С. 191–193; То же за 1904 г. С. 118–122; То же за 1905 г. С. 204–206.

985

См., например, кандидатские диссертации выпускников МДА Николая Воронова «Русская наука о западных исповеданиях по вопросу о старокатолицизме (ее история, направления в ней и ее выводы» (1903) и священника Иоанна Козлова «Старокатолический вопрос в русской богословской литературе» (1911); а также отзывы на первую работу профессора по кафедре истории и разбора западных исповеданий В. А. Соколова и на вторую доцента по этой же кафедре А. П. Орлова: ЖЗС МДА за 1903 г. С. 154–156; То же за 1911 г. С. 84–86 соответственно.

986

См.: Воскресенский Г. А. Древний славянский перевод Апостола и его судьбы до XV века: Опыт исследования языка и текста славянского перевода Апостола по рукописям XII–XV вв. М., 1879 (магист. дисс.); Лебедев В. К. Славянский перевод книги Иисуса Навина: Исследование текста и языка. СПб., 1890; Воскресенский Г. А. Древне-славянское Евангелие. Евангелие от Марка по основным спискам 4‑х редакций рукописного славянского евангельского текста с разночтениями их 108 рукописей Евангелия XI–XVI вв. Сергиев Посад, 1894; Он же. Характеристические труды 4‑х редакций славянского перевода Евангелия от Марка по 112 рукописям Евангелия XI–XVI вв. М., 1896 (оба сочинения представлены вкупе в качестве докторской диссертации); Евсеев И. Е. Книга пророка Исайи в древнеславянском переводе. СПб., 1897 (магист. дисс.); Он же. Книга пророка Даниила в древнеславянском переводе: введение и тексты. М., 1905 (докт. дисс.) и др.

987

См.: Положение о составе и деятельности Комиссии по научному изданию славянской Библии. Пг., 1915; Евсеев И. Е. Речь при открытии Комиссии по научному изданию славянской Библии при Императорской Петроградской духовной академии. Пг., 1915 г.; Он же. Столетняя годовщина русского перевода Библии. Пг., 1916; Он же. Собор и Библия. Пг., 1917 и др.

988

См.: Малышевский. Историческая записка о КДА. С. 89–90.

989

См.: Новицкий О. О духоборцах // Опыты упражнений воспитанников V курса Киевской духовной академии. Киев, 1832.

990

См.: Макарий (Булгаков), иером. История Киевской духовной академии. СПб., 1843.

991

См.: Михаил (Монастырев), иером. Толкование на послание святого Апостола Павла к Колоссаем. Киев, 1842.

992

См.: Нечаев В. Святой Дмитрий, митрополит Ростовский. М., 1849.

993

См.: Коялович М. О. Литовская церковная уния. СПб., 1859–1861.

994

См.: Хрисанф (Ретивцев), иером. Деятельность пастырей церкви IV в. по отношению к общественной жизни // ПС. 1860. Ч. I.

995

См.: Репловский П. Иосиф Флавий // ПО. 1861. № 9, 10.

996

ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 2775. Л. 1–5; Д. 2792. Л. 1–9; Д. 2803. Л. 1–6; Д. 2812. Л. 30–41; Д. 2813. Л. 1–6; Д. 2824. Л. 1–15; Д. 2889. Л. 1–6.

997

См.: Бронзов. Протопресвитер И. Янышев. С. 81

998

См.: Свод проектов 1906 г. § 142, 143.

999

ОР РГБ. Ф. 172. К. 185. Д. 3.

1000

См.: Устав 1814 г. § 413–428.

1001

БВ. 1915. Т. 3. № 10–12. С. 674.

1002

А. К. Мишин писал И. В. Попову кандидатское сочинение «Догматическое учение Евсевия Кесарийского». В 1904 г. ходатайство увенчалось успехом, А. К. Мишин был избран на кафедру, но митрополит Московский не утвердил его кандидатуру (см.: Отзыв И. В. Попова на кандидатское сочинение А. К. Мишина // ЖЗС МДА за 1901 г. С. 125–130; Письмо И. В. Попова ректору МДА епископу Арсению (Стадницкому) от 23 декабря 1901 г. / 5 января 1902 г. // ГА РФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 400. Л. 8–14; Дневник митр. Арсения (Стадницкого) за 1902–1903 гг. // ГА РФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 512. Л. 4, 18–18 об., 49–49 об.).

1003

Работа была успешно завершена и защищена в 1904 г. (см.: Сагарда Н. И. Первое соборное послание святого Апостола и Евангелиста Иоанна Богослова: Исагогико-экзегетическое исследование. Полтава, 1903).

1004

Протоиерей Иоанн всем студентам советовал раньше определяться с выбором темы кандидатских и магистерских диссертаций, приступать к написанию работы на 3‑м курсе, в рамках кандидатской, перерабатывать на 4‑м курсе в магистерскую диссертацию. Кроме того, он старался помочь написанию квалификационных работ, организовав семинар по проблемным вопросам богословия. На заседаниях этого семинара читались рефераты, с подробным разбором и оценкой со стороны профессора и самих студентов. По отзывам участников семинара, польза была велика: «…каждый становился хозяином своего предмета», не только получая дополнительные сведения, но и учась критическому подходу, сравнительному анализу (см.: Бронзов. Протопресвитер И. Янышев. С. 69–70, 78–81, 85–88; Базаров И. И., прот. Воспоминания // РС. 1901. № 10. С. 100; Соллертинский. Историческая записка о СПбДА. С. 91. Прим. 192; Катанский. Воспоминания старого профессора // ХЧ. 1916. Ч. I. № 5–6. С. 500–504).

1005

См.: Каптерев Н. Ф. Ректор МДА протоиерей А. В. Горский (из моих личных воспоминаний) (1868–1872) // У Троицы в Академии. С. 506–508; Попов С. Г. Ректор Московской духовной академии протоиерей Александр Васильевич Горский: Опыт биографического очерка // БВ. 1896. Т. IV. № 11. С. 219–226; Смирнов С. И. Александр Васильевич Горский [Биографический очерк] // Там же. 1900. Т. III. № 11. 425–428; Казанский П. С. Воспоминания об А. В. Горском // Там же. С. 546–547, 551–553; Соколов. Годы студенчества // Там же. 1916. Т. I. № 3–4. С. 386–387.

1006

См., например, воспоминания питомцев разных курсов КДА о преосвященном епископе Сильвестре [собранные протоиереем И. Н. Корольковым] (ИР НБУВ. Ф. 162. Оп. 1. Д. 720–775).

1007

См., например, письма протоиерея Александра В. В. Плотникову (с 1886 г. – иеромонаха, архимандрита Бориса, с 1899 г. – епископа) 1883–1900 гг. (ОР РНБ. Ф. 91. Оп. 1. Д. 198).

1008

См., например, письма В. В. Болотова И. С. Пальмову (ОР РНБ. Ф. 558. Д. 166); Н. Н. Глубоковскому (ОР РНБ. Ф. 88. Оп. 1. Д. 181); Д. А. Лебедеву (Там же. Оп. 2. Д. 28).

1009

См.: Уберский. Памяти профессора Болотова. С. 36–37.

1010

См.: Там же. С. 37–38; ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 382. Л. 1–8.

1011

См.: Соколов В. А. Реформация в Англии (Генрих VII и Эдуард VI). М., 1881; Корсунский И. Н. Иудейское толкование Ветхого Завета. Опыт исследования в области истории толкования Ветхого Завета в период новозаветный. Сергиев Посад, 1882; Кипарисов В. Ф. О свободе совести. М., 1883; Остроумов М. А. История философии в отношении к Откровению. Харьков, 1886.

1012

См.: Пономарев А. И. Собеседования святителя Григория Великого о загробной жизни. СПб., 1886.

1013

См.: Рождественский А., свящ. Южно-русский штундизм. СПб., 1889.

1014

См.: Николай (Адоратский), архим. История Пекинской духовной миссии в первый и второй периоды ее деятельности. Казань, 1887.

1015

См.: Штернов Н. В. Тертуллиан, пресвитер Карфагенский: Очерк научно-литературной деятельности его. Курск, 1889.

1016

См.: Кудрявцев П. П. Абсолютизм или релятивизм?: Опыт историко-критического изучения чистого эмпиризма новейшего времени в его отношении к нравственности и религии. Prolegomena. Вып. 1. Киев, 1908.

1017

См.: Садовский Д., прот. Блаженный Августин, как проповедник: Историко-гомилетическое исследование. Сергиев Посад, 1913.

1018

См.: Свидерский Л. Ф. Иоанн Красовский, Полоцкий униатский архиепископ. Витебск, 1911. Диссертация защищена 10 ноября 1913 г.

1019

См.: Фивейский М., прот. Духовные дарования в первоначальной Христианской Церкви. М., 1907.

1020

См.: Соколов В. А. Иерархия Англиканской епископальной церкви. Сергиев Посад, 1897; Корсунский И. Н. Перевод LXX. Его значение в истории греческого языка и словесности. Троице-Сергиева Лавра, 1898; Кипарисов В. Ф. О церковной дисциплине. Сергиев Посад, 1897; Остроумов М. А. Введение в православное церковное право. Т. I: Введение. Харьков, 1893.

1021

См. Приложения 3 и 4 настоящего издания.

1022

См., например: Голубинский. Воспоминания. С. 203–204; Горский-Платонов П. И. Голос старого профессора по делу профессора А. П. Лебедева с покойным профессором о. протоиереем А. М. Иванцовым-Платоновым // Лебедев А. П. Из истории Вселенских соборов IV и V веков. СПб., 2004. С. 307–310.

Многоэтапноедело о степенях длилось обычно более года, нередко магистерские степени получали выпускники двухлетней давности, что кроме прочих неудобств, сказывалось на времени производства их в чины.

1023

См.: Устав 1814 г. § 408–412. См., например: Голубинский. Воспоминания. С. 203–204.

1024

См.: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. V. Ч. 2. С. 609–612; РГИА. Ф. 802. Оп. 8. Д. 27290. 1863 г.; Д. 28359. 1864 г. Л. 1–3.

1025

Подробнее об этом см.: Сухова. Высшая духовная школа. С. 151–155. Там приведены факты, свидетельствующие об этой ситуации, и даны ссылки на источники, подтверждающие ее оценку.

1026

См.: Чистович. СПбДА за последние 30 лет. С. 77–78; Родосский. Списки первых курсов СПбДА. С. LXXX.

1027

См.: Чистович. История СПбДА. С. 230–231.

1028

См. там же. С. 231–233. Первыми почетными членами Конференции СПбДА стали: министр народного просвещения и член Государственного совета граф А. К. Разумовский, члены Государственного совета И. И. Дмитриев и З. Я. Карнеев, Г. Р. Державин, вице-адмирал и государственный секретарь А. С. Шишков и члены КДУ: архиепископ Черниговский Михаил (Десницкий), обер-прокурор князь А. Н. Голицын, духовник императора протопресвитер Павел Криницкий и обер-священник армии и флотов Иоанн Державин.

1029

РГИА. Ф. 802. Оп. 1. Д. 1170; Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. I. С. 117–118; Чистович. История СПбДА. С. 231–237.

1030

См.: Устав 1814 г. § 417, 420, 421.

1031

См., например: ПЗС КазДА за 1872 г. С. 168–169; То же за 1875 г. С. 219–221; Терновский. Историческая записка о КазДА. С. 33.

1032

См.: Положение об ученых степенях 1874 г.

1033

См.: Там же. § 28.

1034

См.: Положение об ученых степенях 1874 г. § 33.

1035

См.: Устав 1884 г. § 180.

1036

См.: Филарет (Филаретов), архим. Происхождение книги Иова. Киев, 1872. Предварительно сочинение было опубликовано в академическом журнале «Труды Киевской духовной академии» (1872. № 3, 5, 8, 9).

1037

В качестве подобного неверного отношения к обсуждаемой работе преосвященный Арсений приводил отзыв доцента А. А. Олесницкого, рекомендующий молодым ученым-богословам выбранный архимандритом Филаретом метод исследования (см.: ПЗС КДА за 1873/74 уч. г. С. 214–227).

1038

Указ Святейшего Синода от 12 января 1874 г. Архимандрит Филарет, а с июля 1874 г. епископ Уманский, викарий Киевской епархии, пытался написать новое сочинение на докторскую степень – «Происхождение книги Екклезиаст» (ТКДА. 1874. № 10; 1875. № 4, 5), но оно не было окончено.

1039

Участник описываемых событий профессор А. Л. Катанский в своих воспоминаниях замечал, что идеи протоиерея Иоанна, как богословские, так и учебные, непросто воспринимались старыми членами академической корпорации, ибо были новы и неожиданны. Возможно, и положения диссертации воспринимались в этом контексте (см.: Рассмотрение Советом СПбДА докторской диссертации протоиерея И. Л. Янышева // ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 2777. Л. 1–21; Катанский. Воспоминания старого профессора // ХЧ. 1916. № 3. С. 297–299; Лавров-Платонов А. Ф. Письмо к Е. Е. Голубинскому от 27 ноября 1872 г. // ОР РГБ. Ф. 541. К. 9. Д. 13. Л. 5 об.).

1040

Записка протоиерея Александра Горского (ОР РГБ. Ф. 78. К. 12. Д. 32. Л. 1–7).

1041

См. подробнее 3.5.

1042

См.: Знаменский П. В. Приходское духовенство в России со времени реформы Петра. Казань, 1873.

1043

См.: ПЗС КазДА за 1873 г. С. 16–17, 73–85, 135–146, 196, а также: Харлампович К. Историк-художник // Знаменский П. В. Приходское духовенство на Руси. СПб., 2003. С. 13–14. Профессор МДА А. Ф. Лавров-Платонов писал к своему коллеге по академии Е. Е. Голубинскому 28 марта 1873 г.: «Сочинение казанского профессора Знаменского (духовенство после Петра) тоже будто бы не допускается к соисканию докторской степени, потому, будто бы, что в нем унижается монашество…» (ОР РГБ. Ф. 541. К. 9. Д. 13. Л. 18 об.).

1044

Из писем Лаврова-Платонова А. Ф профессору Е. Е. Голубинскому (ОР РГБ. Ф. 541. К. 9. Д. 13. Л. 19); ЦОВ. 1874. № 16. С. 1–3.

1045

См.: Щеголев Н. И. Судьбы Церкви Божией на земле // ТКДА. 1860. Кн. I–III; Он же. Юлиан и его отступничество от христианства // Там же. 1861. № 6; Он же. Жизнь блаженного Иеронима Стридонского // Там же. 1863. № 1, 2, 3; Он же. История явления Ахтырской чудотворной иконы Божией Матери // ВЧ. 1862. Кн. 1.

1046

См.: Щеголев Н. И. Призвание Авраама и церковно-историческое значение этого события. Киев, 1874; ПЗС КДА за 1873/74 уч. г. С. 409–415; РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1874 г. Д. 18. Л. 2 об. – 3; Там же. 1875 г. Д. 43. Л. 1–4.

1047

Указ Святейшего Синода от 18 июня 1909 г. (см.: ЖЗС МДА за 1909 г. С. 222–224).

1048

См.: ЖЗС МДА за 1897 г. С. 282; То же за 1900 г. С. 285; То же за 1913 г. С. 468 и др.

1049

См.: ЖЗС МДА за 1895 г. С. 371

1050

Указ Святейшего Синода от 27 июля 1884 г. (см.: ЖЗС СПбДА за 1884 г. С. 201).

1051

Разумеется, в этом случае ему могли помочь либо учебное заведение, в котором он работал, либо епархия. Первый вариант был особенно актуален для мирян-преподавателей, второй – для диссертантов в священном сане.

1052

См.: Положение об ученых степенях 1874 г. § 32.

1053

См.: Белокуров С. А. О библиотеке московских государей в XVI столетии. М., 1898.

1054

См.: Медведев Сильвестр. Известие истинное православным и показание светлое о новоисправлении книжном и о прочем / Публ. С. А. Белокурова // ЧОИДР. 1885. Кн. 4; Он же. Созерцание краткое лето 7190, 7191 и 7192, в них же что содеяся в гражданстве // Там же. 1894. Кн. 4. Отд. 2; Белокуров С. А. Собрание патриархом Никоном книг с Востока. СПб., 1882; Белокуров С. А. [Послание Никона Восточным Патриархам] // ХЧ. 1886. № 1–2; Он же. Адам Алеарий о греко-латинской школе Арсения Грека в Москве в XVII в. М., 1888; Он же. Материалы для русской истории. М., 1888; Он же. Арсений Суханов. Ч. 1. М., 1891 (магист. дисс.); Он же. Сказание об Успении Пресвятой Богородицы, правленное царем Алексеем Михайловичем // ЧОИДР. 1894. Кн. 4. Отд. 3. С. 1–28 и др.

1055

См.: ЖЗС МДА за 1898 г. С. 288.

1056

См.: ЖЗС МДА за 1901 г. С. 179–186.

1057

ГА РФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 511: Дневник митрополита Арсения (Стадницкого) за 1897 г. Л. 29 об. – 30.

1058

См.: Глаголев С. С. Сверхъестественное Откровение и естественное Богопознание вне истинной Церкви. Харьков, 1900, а также: ЖЗС МДА за 1900 г. С. 290–291, 299.

1059

Отзывы М. М. Тареева и И. В. Попова: ПЗС МДА за 1904 г. С. 67–80, 80–87.

1060

См.: Попов И. В. Естественный нравственный закон. Сергиев Посад, 1897.

1061

См.: Соколов П. П. Вера: Психологический очерк. М., 1902. Отзывы П. В. Тихомирова и Н А. Заозерского: ПЗС МДА за 1905 г. С. 313–326, 326–332.

1062

См.: «Литературная деятельность святого Климента, епископа Словенского, с приложениями» Н. Л. Туницкого.

1063

Отзывы В. Н. Мышцына и Е. А. Воронцова: ПЗС МДА за 1904 г. С. 95–101, 101–104.

1064

См.: Олесницкий М. А. Из системы христианского нравоучения. Киев, 1896, а также: ЖЗС МДА за 1899 г. С. 337–338; То же за 1900 г. С. 171.

1065

ГА РФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 511: Дневник митрополита Арсения (Стадницкого) за 1897 г. Л. 29 об. – 30.

1066

См.: Жданов А. А. Откровение Господа о семи азийских церквах: Опыт изъяснения первых трех глав Апокалипсиса. М., 1891. Коллоквиум состоялся 4 июня; утверждение в степени указом Святейшего Синода от 23 сентября; отзыв от Синода экзарха Грузии преосвященного Палладия (Раева); утверждение в должности доцента 12 ноября. Отзывы на магистерскую диссертацию Жданова: ректора МДА архимандрита Антония (Храповицкого) и доцента МДА М. Д. Муретова, защита диссертации, утверждение в степени магистра, отзыв доцента МДА М. Д. Муретова на магистерскую диссертацию Жданова при представлении на присуждение премии епископа Курского Михаила (Лузина), присуждении премии (ПЗС МДА за 1891 г. С. 149–156, 163, 387–388: То же за 1892 г. С. 26–27, 46–47).

1067

Отзывы А. А. Жданова о докторской диссертации доцента МДА М. Д. Муретова «Ветхозаветный храм. Часть первая. Внешний вид храма» (М., 1890) // ЖЗС МДА за 1892 г. С. 49–75. См. также: Жданов А. А. Новейший реставратор ветхозаветного Храма (Ответ г. М. Муретову): В 2 ч. Сергиев Посад, 1893.

1068

См.: Отзыв А. П. Смирнова (ПЗС МДА за 1892 г. С. 75–88).

1069

См.: Мнение ректора МДА архимандрита Антония (Храповицкого) об отзыве Жданова на докторскую диссертацию М. Д. Муретова (ПЗС МДА за 1892 г. С. 88–93).

1070

Указ Святейшего Синода от 22 мая 1892 г. (см.: ЖЗС МДА за 1892 г. С. 236–237).

1071

См.: Терновский С. А. Отзыв о сочинении доцента МДА М. Муретова «Ветхозаветный храм. Часть 1. Внешний вид храма» (М., 1890). Казань, 1893.

1072

Указ Святейшего Синода от 10 апреля 1893 г. (см.: ЖЗС МДА за 1893 г. С. 87–88).

1073

Систематизация построена на изучении отзывов на магистерские диссертации, подаваемые в Советы всех четырех духовных академий в 1880–1910‑х гг.

1074

Систематизация построена на изучении отзывов на докторские диссертации, подаваемые в Советы всех четырех духовных академий в 1880–1910‑х гг.

1075

См.: Буткевич Т., прот. Религия, ее сущность и происхождение. Кн. 1. Харьков, 1902.

1076

См.: ЖЗС МДА за 1903 г. С. 22–28.

1077

См.: ЖЗС МДА за 1902 г. С. 58–62.

1078

См.: Отзывы на сочинение протоиерея Николая Извекова «Московские кремлевские дворцовые церкви и служившие в них лица в XVII в.» (М., 1906) и о прилагаемых к нему брошюрах Н. Д. Протасова и С. И. Смирнова // ЖЗС МДА за 1915 г. С. 400–432.

1079

См.: Отзывы на сочинение С. Д. Маргаритова «История русских мистических и рационалистических сект. Изд. 3‑е, испр. и доп.» (Симферополь, 1910) А. В. Ремезова и П. П. Соколова (ЖЗС МДА за 1915 г. С. 432–442).

1080

См.: Извеков Н. Д., свящ. Иерархия Северо-Африканской церкви. Вильна, 1884; Маргаритов С. Д. Лютеранское учение в его историческом развитии при жизни Мартина Лютера. Кишинев, 1898.

1081

См.: Отзывы на сочинение протоиерея Иоанна Кузнецова «Святые блаженные Василий и Иоанн, Христа ради юродивые, Московские чудотворцы» (М., 1906) и о прилагаемых к нему брошюрах Н. Д. Протасова и С. И. Смирнова (ЖЗС МДА за 1915 г. С. 442–470).

1082

См.: Булгаков Г. Теория православно-христианской пастырской проповеди. Этика гомилетики: Опыт систематического курса. Курск, 1916.

1083

ЦГИАУК. Ф. 711. Оп. 3. Д. 3858. Л. 98 об.

1084

См.: ЖЗС МДА за 1900 г. С. 45–46.

1085

См.: ЖЗС МДА за 1910 г. С. 8–9.

1086

См.: Солярский П., прот. Опыт библейского словаря собственных имен: В 5 т. Т. 1. СПб., 1879; Baur G. Der Prophet Amos erklärt. Giessen, 1847.

1087

См.: «Книга пророка Амоса: Исагогико-экзегетическое исследование» П. Ф. Волынского; отзывы М. Д. Муретова и В. Н. Мышцына, решение об отказе в степени (ЖЗС МДА за 1899 г. С. 237–241, 241–245, 252; То же за 1901 г. С. 324).

1088

См.: Юнгеров П. А. Книга пророка Амоса. Введение, перевод и объяснение. Казань, 1897.

1089

См.: Садовский Д., прот. Блаженный Августин, как проповедник. Историко-гомилетическое исследование. Сергиев Посад, 1913; коллоквиум состоялся 19 февраля 1915 г., в степени диссертант был утвержден указом Синода от 22 мая того же года (ЖЗС МДА за 1899 г. С. 365–366, То же за 1915 г. С. 394).

1090

См.: Азбукин М. Очерк литературной борьбы представителей христианства с остатками язычества в русском народе с XI по XIV в. (печ.) См.: ЖЗС МДА за 1899 г. С. 366.

1091

ЖЗС МДА за 1890 г. С. 63–65.

1092

См.: Пыпин А. Н. История русской литературы. Т. IV. СПб., 1899. С. 606.

1093

См.: ЖЗС МДА за 1901 г. С. 202–209.

1094

См.: Россейкин Ф. М. Первое правление Фотия, Патриарха Константинопольского. Сергиев Посад, 1915. Диссертация защищена 6 июня 1915 г.; утверждена 15 сентября того же года (см.: ЖЗС МДА за 1915 г. С. 494–495).

1095

См.: Фивейский М., свящ. Шотландский проповедник Эдвард Ирвинг и его последователи. М., 1887.

1096

Отзывы М. Д. Муретова и А. Д. Беляева (ЖЗС МДА за 1902 г. С. 423–431, 431–442).

1097

См.: Голубев М. А. Обозрение посланий святого апостола Павла к Коринфянам. Т. 1. СПб., 1861.

1098

См.: Фивейский М., прот. Духовные дарования в первоначальной Христианской Церкви. М., 1907.

1099

См.: Волков С. Последние у Троицы: Воспоминания о Московской духовной академии (1917–1920). М.; СПб., 1995. С. 68–70.

1100

См.: ЖЗС МДА за 1901 г. С. 194–202.

1101

Отзывы Н. А. Заозерского и П. И. Цветкова см.: ЖЗС МДА за 1902 г. С. 158–165, 166–168 соответственно.

1102

См.: ЖЗС МДА за 1899 г. С. 350; То же за 1900 г. С. 266; То же за 1902 г. С. 394–395.

1103

См.: Устав 1814 г. § 399, 400.

1104

См.: Там же. § 401.

1105

Для выпускника II курса Александра Флегонтовича Воздвиженского.

1106

Конференция СПбДА впервые сформулировала это условие в 1827 г., для некоторых выпускников VII курса, Конференция МДА – в 1828 г., для некоторых выпускников VI курса.

1107

При этом долг выпускника, не отработавшего положенные шесть лет за казенное обучение, становился отдельным вопросом.

1108

См.: Чистович. СПбДА за последние 30 лет. С. 84.

1109

См.: Знаменский. История КазДА. Вып. 3. С. 307–308.

1110

См.: Родосский. Списки первых курсов СПбДА. С. LXVI–LXVII.

1111

Разности Церквей Восточной и Западной в учении о Пресвятой Деве Марии Богородице. Т. I. О непорочном зачатии. Варшава, 1881; 2‑е изд., СПб., 1903; Т. II. О латинском культе Сердца Иисусова. СПб., 1882; 2‑е изд., СПб., 1903; в дальнейшем еще: О главенстве папы или разности православных и католиков в учении о Церкви. СПб., 1887.

1112

Протоиерей Александр Лебедев был утвержден в степени магистра богословия указом Святейшего Синода от 20 августа 1882 г. (см.: ЖЗС МДА за 1882 г. С. 44–46, 148–149; Годичный акт в Московской духовной академии 1 октября 1883 года. Сергиев Посад, 1883. С. 10–11; Памяти протоирея Лебедева. СПб., 1898; Корсунский И. Н. Протоиерей А. А. Лебедев (Почетный член Московской духовной академии) Некролог // БВ. 1898. Т. 2. № 4. С. 81–90).

1113

Особенно это касалось журнала МДА «Прибавления к творениям святых отцов в русском переводе», подчинявшегося высоким требованиям свт. Филарета.

1114

Проект Устава православных духовных академий 1868 г. § 139.

1115

РГИА. Ф. 797. Оп. 37. 1 отд. 2 ст. Д. 1. Л. 399–438 об.

1116

См.: Чельцов И. В. Древние формы символа веры. СПб., 1869. Эта работа ранее была напечатана в «Христианском чтении» (январь – июль 1869 г.) и должна была составить часть грандиозного труда, задуманного И. В. Чельцовым еще до реформы 1869 г.: «Собрание символов и вероизложений Православной Церкви от времен апостольских до наших дней».

1117

См.: ЖЗС СПбДА за 1869 г. С. 141, 149–150, 170–171, 178–182.

1118

Указ Святейшего Синода от 12 декабря 1869 г.

1119

См.: Известия и заметки // ПО. 1870. № 11. С. 388–389; Бриллиантов А. Иван Васильевич Чельцов: Биогр. очерк. СПб., 1911. С. 5–6.

1120

См.: Катанский. Воспоминания старого профессора // ХЧ. 1916. Т. I. № 3. С. 291.

1121

См.: Нильский И. Ф. Семейная жизнь в русском расколе. СПб., 1869. Это сочинение было построено на анализе источников, но также представляло результаты исследований, проведенных до 1869 г., на протяжении 12 лет (1857–1869), когда И. Ф. Нильский преподавал в СПбДА историю и обличение русского раскола, печатал некоторые промежуточные результаты своих исследований в «Христианском чтении».

1122

См.: Петербургская хроника // Голос. 1870. № 297. С. 2.

1123

«Ученые диспуты в академии привлекли к себе многочисленное собрание не только духовных, но и светских лиц разных классов общества. В этом нельзя не видеть утешительного доказательства, что наше общество начинает со вниманием и сочувствием относиться к делам духовной науки, при прежнем строе духовно-учебных заведений совершенно с ним разобщенной» (см.: Извлечение из Всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода за 1870 г. СПб., 1871. С. 145).

1124

См.: Михаил (Лузин), архим. Евангелии и евангельской истории. М., 1865, 1870; Речь архимандрита Михаила на публичном диспуте перед защитой диссертации // ПТСО. 1871. Ч. XXIV. Кн. 3. С. 890–915. Само сочинение Ж. Э. Ренана, изданное в Париже в 1863 г. («Vie de Jésus» (Paris, 1863); представляет собой первую часть знаменитого труда «Histoire des origines du christianisme»). В том же году оно было переведено на русский язык, издано за границей и чрезвычайно быстро распространилось в России, вызвав бурные дискуссии.

1125

ПО. 1871. № 12. С. 610–616.

1126

О студенческом восприятии диспутов см.: Соколов. Годы студенчества // БВ. 1916. Т. 2. № 5. С. 23–34..

1127

Субботин Н. И. Происхождение ныне существующей у старообрядцев так называемой Австрийской или Белокриницкой иерархии. Историческое исследование. М., 1874.

1128

Диспут состоялся 18 апреля 1874 г. (ОР РГБ. Ф. 78. К. 26. Д. 8. Л. 16–16 об.; К. 27. Д. 15. Л. 28–28 об.; ПО. 1874. № 5. С. 327–337). Его описание глазами студента выпускного курса см.: Соколов. Годы студенчества // БВ. 1916. № 5. С. 33–34; Из писем к родителям студента Московской Академии начала семидесятых годов // У Троицы в Академии. С. 169.

1129

См.: Скворцов К. И. Исследование вопроса об авторе сочинений, известных под именем Дионисия Ареопагита. Киев, 1871.

1130

ПО. 1872. № 3. 109–112

1131

См.: Знаменский П. В. Приходское духовенство в России со времени реформы Петра. Казань, 1873.

1132

ПО. 1873. № 7. С. 370–371.

1133

См. там же. С. 371–372.

1134

ОР РГБ. Ф. 541. К. 9. Д. 13. Л. 5 об. Диссертация: Ловягин Е. И. Об отношении писателей классических к библейским по воззрению христианских апологетов: Историко-критическое исследование. СПб., 1872. Имеются в виду профессор СПбДА по кафедре истории древней Церкви И. В. Чельцов и профессор СПбДА и столичного университета по кафедре еврейского языка и библейской археологии Д. А. Хвольсон.

1135

См.: Казанский П. С. История православного монашества в Египте. М., 1854; с дополнительными статьями: а) Об источниках для истории монашества египетского IV и V вв. М., 1872; б) Общий очерк жизни иноков египетских в IV и V вв. М., 1872.

1136

См.: СИ. 1873. 6 октября; РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1873 г. Д. 5. Л. 1–7;.Письма А. Ф. Лаврова-Платонова к Е. Е. Голубинскому от 27 февраля, 28 марта 1873 г. (ОР РГБ. Ф. 541. К. 9. Д. 13. Л. 14–14 об., 18–18 об.). Впечатление студента тех лет В. А. Соколова об этих событиях в письмах к отцу: У Троицы в Академии. С. 161–162; Соколов. Годы студенчества // БВ. 1916. № 5. С. 27–33; Беляев А. А., прот. Профессор Московской духовной академии Петр Симонович Казанский // Памяти почивших наставников. Сергиев Посад, 1914. С. 280–286.

1137

См.: Соколов. Годы студенчества // БВ. 1916. № 5. С. 24–25; Из писем к родителям студента Московской академии начала семидесятых годов // У Троицы в Академии. С. 141–171; Письма Н. М. Дроздова к А. Д. Беляеву (ОР РГБ. Ф. 26. К. 17. Д. 10).

1138

Магистерские диспуты приват-доцентов КДА Ф. Ф. Гусева и П. Троепольского, состоявшиеся в апреле 1878 г. и проходившие в довольно резкой форме (ОР РГБ. Ф. 26. К. 17. Д. 10. Л. 24–24 об.).

1139

РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1874 г. Д. 23; 1875 г. Д. 37.

1140

РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1875 г. Д. 41.

1141

ЦОВ. 1884. № 64. С. 4.

1142

См.: Скабаланович Н. А. Об Апокризисе Христофора Филалета. СПб., 1873; Терновский С. А. Исследование о подчинении Киевской митрополии Московскому патриархату. Киев, 1872; Каптерев Н. Ф. Светские архиерейские чиновники в древней Руси. Сергиев Посад, 1874; Олесницкий М. А. Книга Екклезиаст. Киев, 1873; Милославский П. А. Древнее языческое учение о странствованиях и переселениях душ и следы его в первые века христианства. Казань, 1874.

1143

См.: Каптерев Н. Ф. Ректор МДА протоиерей Александр Васильевич Горский (из моих личных воспоминаний) // У Троицы в Академии. С. 507–508; К истории первого магистерского диспута в МДА // БВ. 1915. № 10–12. С. 396–412.

1144

См.: Милославский П. А. Древнее языческое учение о странствованиях и переселениях душ и следы его в первые века христианства. Казань, 1874. Эти слова оппонента профессора В. А. Снегирева оказались очень близки присутствующим и цитировались несколькими журналами и газетами. См.: ЦОВ. 1874. № 22. С. 4. См. также: ПЗС КазДА. 1874. С. 12–19.

1145

ЦОВ. 1876. № 70. С. 3–5.

1146

ОР РГБ. Ф. 26. К. 17. Д. 10. Л. 24–24 об.

1147

См.: Кипарисов В. Ф. О свободе совести. Опыт исследования вопроса в области истории Церкви и государства, с I по IX вв. Вып. 1. М., 1883. См. первое научное исследование по этому вопросу, проведенное знаменитым канонистом епископом Иоанном (Соколовым) еще в 1860‑х гг.: Иоанн (Соколов), архим. О свободе совести // ХЧ. 1864. Ч. III. С. 39–103, 115–172, 227–272, 392–416, 494–509; 1865. Ч. I. С. 427–458, 459–502; Ч. II. С. 255–286.

1148

См.: Курганов Ф. А. Отношения между церковною и гражданскою властью в Византийской империи в эпоху образования и окончательного установления характера этих взаимоотношений (325–565). Казань, 1880 (диспут состоялся 4 июня 1881 г.); Бердников И. С. Государственное положение религии в Римско-Византийской империи. Т. I. Казань, 1881 (диспут состоялся 7 июня 1881 г.)

1149

См.: Корсунский И. Н. Магистерский диспут В. Ф. Кипарисова // ПО. 1883. № 10. С. 361–368.

1150

См.: Елеонский Ф. Г. История израильского народа в Египте, от поселения в земле Гесем до египетских казней. СПб., 1884.

1151

ЦОВ. 1884. № 64. С. 4.

1152

См.: Труссман Г. Е. Введение христианства в Лифляндии. СПб., 1884; Тихомиров Ф. А. Трактаты Феофана Прокоповича о Боге едином по существу и Троичном в Лицах. СПб., 1884.

1153

См.: Беляев А. Д. Дневник за 1884 г. // ОР РГБ. Ф. 26. К. 1. Д. 12. Л. 57–57 об. Защищалась работа: Молчанов Н. Д. Подлинность четвертого Евангелия и отношения его к трем первым Евангелиям. Тамбов, 1883.

1154

См.: Титов Ф. И., прот. Две справки по вопросу о преобразовании духовных академий в России в XIX веке // ХЧ. 1907. № 1. С. 46–49.

1155

См.: Объяснительная записка. 1883. С. 33–37; Обзор деятельности. 1901. С. 506–507.

1156

РГИА. Ф. 1604. Оп. 1. Д. 159. Л. 5–5 об.

1157

См.: Объяснительная записка. 1883. С. 32–38; Беляев А. Д. Дневник за 1884 г. // ОР РГБ. Ф. 26. К. 1. Д. 12. Л. 169, 311–311 об.; Арсений (Стадницкий), митр. Дневник за 1884–1885 гг. // ГА РФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 510. Л. 17–17 об.

1158

См., например: Покровский А. И. Магистерский диспут И. М. Громогласова и Д. Г. Коновалова // БВ. 1908. Т. 3. № 12. С. 639–652.

1159

Речи соискателей ученой степени магистра богословия на коллоквиумах в СПбДА 1890–1903 гг. (ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 231, 239, 257).

1160

Диссертация: Громогласов И. М. Определение брака в Кормчей и значение их при исследовании вопроса о форме христианского бракозаключения. Выпуск I. Введение. Определение брака в 48 гл. кормчей (Градск. Зак. Гр. 4, гл. 1). Сергиев Посад, 1908. Указ Святейшего Синода от 29 января 1909 г. // ЖЗС МДА за 1909 г. С. 3–5. См. также: Покровский А. И. Магистерский диспут И. М. Громогласова и Д. Г. Коновалова // БВ. 1908. Т. 3. № 12. С. 639–652.

1161

См.: Лашкарев П. А. Церковное право в его основах, видах и источниках. Киев, 1889.

1162

ОР РНБ. Ф. 253. Оп. 1. Д. 779. Л. 1–3 об., 5 об.–7.

1163

См.: Христофор (Смирнов), архим. Древнехристианская иконография, как выражение древнецерковного веросознания. М., 1887; Он же. Жизнь Иисуса Христа в памятниках древнехристианской иконографии. М., 1887; Он же. Иконографии у дохристианских народов. М., 1887; Он же. Образы Иисуса Христа. М., 1887.

1164

ОР РГБ. Ф. 26. К. 17. Д. 34. Л. 31 об. – 32.

1165

Письмо от 18 декабря 1850 г. // БВ. 1915. Т. 3. № 10–12. С. 666.

1166

ГА РФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 704. Письмо епископа Смоленского Антония обер-прокурору А. П. Ахматову о необходимых преобразованиях духовно-учебных заведений. 16 октября 1863 г. Л. 15–16 об.

1167

См.: Чистович И. А. Руководящие деятели духовного просвещения в России в первой половине текущего столетия. Комиссия духовных училищ. СПб., 1894. С. 249; Титов Ф., прот. Преобразования духовных академий в России в XIX в. // ТКДА. 1906. Т. I. № 4. С. 641–643.

1168

См.: Аскоченский. История КДА. С. 101–102.

1169

См.: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. II. С. 209

1170

ЦГИАУК. Ф. 711. Оп. 3. Д. 23. Л. 1–2; Там же. Д. 28. Л. 1–16.

1171

См.: Сагарда. Лобовиков И. И. // ХЧ. 1914. № 2. С. 253.

1172

См.: Знаменский. История КазДА. Вып. 3. С. 379–383.

1173

См.: Там же. С. 387, 392.

1174

Сразу после окончания академии А. Н. Кудрявцев был определен диаконом при посольской церкви в Вене, впоследствии (с 1873 г.) был профессором богословия в Новороссийском университете.

1175

См.: Лавров-Платонов А. Ф. Письма профессора А. Ф. Лаврова-Платонова (впоследствии Алексия, архиепископа Литовского) к протоиерею А. В. Горскому // БВ. 1895. Т. II. № 6. С. 409.

1176

ГА РФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 704. Письмо епископа Смоленского Антония обер-прокурору Ахматову о необходимых преобразованиях духовно-учебных заведений. 16 октября 1863 г. Л. 16 об. – 17 об.

1177

См.: Чистович. СПбДА за последние 30 лет. С. 77–78.

1178

Определение Святейшего Синода от 11–25 сентября 1868 г.

1179

См.: Филарет (Гумилевский), архиеп. История Русской Церкви (период I: М., 1848; Харьков, 1849; М., 1857, 1859; период II: М., 1848, 1852; период III: М., 1847, 1851; период IV: Рига, 1847; Харьков, 1853; период V: М., 1848, 1859; первые четыре периода: М., 1857; все пять периодов: Чернигов, 1862–1863; в сокращенном варианте: СПб., 1859); Он же. Опыт объяснения на Послание апостола Павла к Галатам. Чернигов, 1862; Он же. Учение Евангелиста Иоанна о слове. М., 1869; Он же. Православное догматическое богословие. Чернигов, 1864; Он же. Историческое учение об отцах Церкви: В 3 т. СПб., 1859.

1180

См.: Соколов В. А. Реформация в Англии (Генрих VII и Эдуард VI. М., 1881; Преображенский И. В. Нравственное состояние русского общества в XVI веке по сочинениям Максима Грека и современным ему памятникам. М., 1881. См.: ЖЗС МДА за 1881 г. С. 49–51.

1181

См.: Дмитриевский А. А. Богослужение в Русской Церкви в XVI в. Ч. I. Службы круга седьмичного и годичного и чинопоследования таинств. Казань, 1883; Попов А. В. Влияние церковного учения и древнерусской духовной письменности на миросозерцание русского народа и в частности на народную словесность в древний допетровский период. Казань, 1883.

1182

См.: Устав 1869 г. § 86, лит. А, п. 10.

1183

См.: ПЗС КазДА за 1873 г. С. 143–146, 196.

1184

См.: Бердников И. С. Государственное положение религии в Римско-Византийской империи. Т. I: Государственное положение религии в Римско-Византийской империи до Константина Великого. Казань, 1881.

1185

См.: ПЗС КазДА за 1881 г. С. 342. См. также: Отчет о диспуте И. С. Бердникова (7 июня 1881 г.) // ЦВ. 1881. № 30. Неофиц. часть. С. 11–12.

1186

См.: Лебедев А. П. Вселенские соборы IV и V в. Обзор их догматических деяний в связи с направлениями школ Александрийской и Антиохийской. М., 1879.

1187

В письме секретаря митрополита Московского Макария (Булгакова) Ф. П. Богоявленского ректору МДА протоиерею Сергию Смирнову от 15 января 1881 г. // БВ. 1914. Т. 3. № 10–11. С. 465–466. Диссертация: Лебедев А. П. Вселенские соборы IV и V в.: Обзор их догматических деяний в связи с направлениями школ Александрийской и Антиохийской. М., 1879.

1188

См.: ЖЗС МДА за 1900 г. С. 144–145.

1189

См.: Троицкий И. Г. Религиозное, общественное и государственное состояние евреев во время судей. СПб., 1885; испр. вариант: СПб., 1886.

1190

См.: Алмазов А. И. История чинопоследований крещения и миропомазания. Казань, 1885. Диссертация была защищена 19 мая 1885 г.

1191

ОР РНБ. Ф. 608. Оп. 1. Д. 513. Л. 20–22; Там же. Д. 892. Л. 5–6 об.

1192

См.: Каптерев Н. Ф. Характер отношений России к православному Востоку в XVI–XVII столетиях. М., 1885; Он же. Патриарх Никон и его противники в деле исправления церковных обрядов. М., 1887. См. положительные рецензии на последнюю работу: РМ. 1888. Кн. 2. Отд. 3. С. 71–74; ИВ. 1888. № 6. С. 701–704. За последнее сочинение Каптереву была присуждена малая Уваровская премия, по отзыву П. В. Знаменского: ЖМНП. 1888. Ноябрь. Отд. 4. С. 2–10.

1193

См.: Братское слово. 1887. Т. 1. С. 468–475, 710; Субботин Н. И. Переписка профессора Н. И. Субботина, преимущественно неизданная, как материал для истории раскола и отношения к нему православия (1865–1904 гг.) Изд., введ. и комм. В. С. Маркова // ЧОИДР. 1915. Кн. 1 (252). С. 479–483 и др.

1194

См.: Каптерев Н. Ф. Сношения Иерусалимского патриарха Досифея с русским правительством 1669–1707 гг. М., 1891.

1195

Определение Святейшего Синода от 18/30 декабря 1887 г.

1196

Указ Святейшего Синода от 16 августа 1888 г.

1197

«Правила» прилагались к указу Святейшего Синода от 13–30 февраля 1889 г. (см., например: ЖЗС СПбДА за 1888/89 уч. г. С. 123–130, или отд. изд.).

1198

См.: ЖЗС СПбДА за 1888–1889 уч. г. СПб., 1894. С. 125, 126, 127, 128.

1199

См.: Вафинский. К вопросу о нуждах образования. С. 532. Через 10 лет Н. Н. Глубоковский оценивал Правила 1889 г. более резко, называя их «пагубным ярмом» для развития богословской науки. См.: Глубоковский Н. Н. По вопросам духовной школы (средней и высшей) и об Учебном Комитете при Святейшем Синоде. СПб., 1907. С. 139.

1200

См.: Страхов Н. Н. Брак, рассматриваемый в своей природе и со стороны формы его заключения. Харьков, 1893.

1201

Отзывы П. И. Казанского и В. Ф. Кипарисова (ЖЗС МДА за 1893 г. С. 93– 110, 110–115); коллоквиум 26 мая 1893 г. (Там же. С. 120–120).

1202

Первый коллоквиум Н. Н. Страхова состоялся 26 мая 1893 г. (ПЗС МДА за 1893 г. С. 93–110, 110–115, 120–121, 340–341). Преосвященный Гермоген был магистром СПбДА (1845).

1203

См.: Страхов Н. Н. Христианское учение о браке и противники этого учения. Харьков, 1895. Повторный коллоквиум состоялся 2 сентября 1896 г., указ Синода об утверждении в степени от 4 октября того же года (ПЗС МДА за 1896 г. С. 244–245).

1204

См.: Васильев В. В. История канонизации русских святых. М., 1893; указ Синода об утверждении и отзыв рецензента от Синода (ЖЗС МДА за 1895 г. С. 67–84).

1205

См.: Аквилонов Е. П. Церковь, научные определения Церкви и апостольское учение о ней как Теле Христовом. СПб., 1894. См. об этой диссертации и ее дальнейшей судьбе: Магистерский коллоквиум в Санкт-Петербургской Духовной Академии и доклад доцента Евгения Аквилонова. СПб., 1894. С. 10–12, 15–16; Катанский. Воспоминания старого профессора // ХЧ. 1916. № 5–6. С. 513–515; Беляев А Д. Дневник за 1895 г. // ОР РГБ. Ф. 26. К. 2. Д. 3. Л. 22–22 об.; Флоровский. Пути русского богословия. С. 419–421; Воронов Л., прот. Догматическое богословие. С. 109–118; Владимир (Сабодан), митр. Экклезиология в отечественном богословии. Киев, 1997. С. 203–228. Кроме того, см.: Сухова Н. Ю. Становление и развитие богословской науки в России: проблемы и пути их решения (вторая половина XIX – начало XX в.) // Материалы XVII Ежегодной Богословской конференции Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета 2007 г.: В 2 т. М., 2007. Т. I. С. 325–335.

1206

Е. П. Аквилонов к 1896 г. значительно переделал работу, с более точным названием и жанром – «Новозаветное учение о Церкви. Опыт догматико-экзегетического исследования» – и стал магистром в 1899 г. Но вопрос о постановке тем для богословских исследований и определении границ самих исследований оставался актуальным.

1207

См.: Виноградский Н. Церковный собор в Москве 1682 года. Опыт историко-критического исследования. Смоленск, 1899. ЖЗС МДА за 1900 г. С. 19–29 (отзывы рецензентов), 46–47 (коллоквиум), 260–261 (указ Синода), 261–264 (отзыв архиепископа Димитрия).

1208

См.: Глаголев С. С. О происхождении и первобытном состоянии рода человеческого. М., 1894. Защита состоялась 6 июня 1894 г. (см.: ЖЗС МДА за 1894 г. С. 117–118; То же за 1896 г. С. 219–226).

1209

См.: Светлов П., свящ. Значение Креста в деле Христовом. Опыт изъяснения догмата искупления. Киев, 1893. Отзывы на диссертацию ректора МДА архимандрита Антония (Храповицкого) и доцента А. Д. Беляева см.: ЖЗС МДА за 1893 г. С. 77–80 и 80–84 соответственно.

1210

См.: Тареев М. М. Искушения Богочеловека, как единый искупительный подвиг всей земной жизни Христа, в связи с историей дохристианских религий и Христианской Церкви. М., 1892.

1211

Указ Святейшего Синода от 14 мая 1893 г. (см.: ЖЗС МДА за 1893 г. С. 190–191).

1212

См.: ЖЗС МДА за 1895 г. С. 437; То же за 1898 г. С. 168–180; То же за 1901 г. С. 320–322. Испр. вариант диссертации: Тареев М. М. Искушение Господа нашего Иисуса Христа. М., 1900.

1213

Указ Святейшего Синода от 18 февраля 1902 г. (см.: ЖЗС МДА за 1902 г. С. 54–55).

1214

См.: Андреев И. Д. Константинопольские патриархи от времени Халкидонского собора до Фотия. Вып. I. Сергиев Посад, 1895; ЖЗС МДА за 1895 г. С. 455–456.

1215

См.: Николин И. П. Деяния Святых Апостолов: Опыт историко-критического введения. Сергиев Посад, 1895; ЖЗС МДА за 1895 г. С. 85–86.

1216

Определение Святейшего Синода от 16 января – 3 февраля 1895 г. за № 112. См. также: Циркуляр Учебного комитета. 1895. № 15. С. 3–4; РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1895 г. Д. 8. Л. 2–3; Беляев А. Д. Дневник за 1895 г. (ОР РГБ. Ф. 26. К. 2. Д. 3. Л. 21 об.).

1217

Указ Святейшего Синода от 4 декабря 1902 г. (см.: ЖЗС МДА за 1902 г. С. 404).

1218

Указ Святейшего Синода от 12 августа 1897 г. (см.: ЖЗС МДА за 1897 г. С. 273).

1219

Определение Святейшего Синода от 21 февраля 1906 г.

1220

Проект Ученого совета Н. П. Гилярова-Платонова и упомянутое выше письмо епископа Смоленского Антония (Амфитеатрова) 1863 г. обер-прокурору Святейшего Синода А. П. Ахматову (см. 1.2).

1221

См.: Вафинский. К вопросу о нуждах образования. С. 531–533. Причем в этом вопросе он видит соответствие своих мыслей и «Правилам» 1889 г.: «не стеснять ученую изыскательность духовных академий и не поставлять каких-либо преград благонамеренным исследованиям в области богословской науки или в предметах общего образования». См.: Правила 1889 г. С. 8.

1222

Мнение профессора КДА С. Т. Голубева (см.: Журналы Предсоборного Присутствия. Т. IV. С. 197).

1223

Мнение профессора МДА И. В. Попова (см.: Журналы Предсоборного Присутствия. Т. IV. С. 202).

1224

Мнения профессора КДА А. А. Дмитриевского и профессора церковного права Новороссийского университета А. И. Алмазова (см.: Журналы Предсоборного Присутствия. Т. IV. С. 198, 200, 201, 202).

1225

Мнения профессора А. И. Алмазова (см. там же. С. 200).

1226

Мнение профессора богословия Харьковского университета протоиерея Тимофея Буткевича (см. там же. С. 198, 201).

1227

См.: Журналы Предсоборного Присутствия. Т. IV. С. 198–199, 201, 202.

1228

См. там же. С. 203; проект «Правил церковного наблюдения за произведениями печати», выработанный VII отделом Предсоборного Присутствия (Журналы Предсоборного Присутствия. Т. II. С. 390–399).

1229

См.: Отзывы епархиальных архиереев по вопросу о церковной реформе: В 2 ч. М., 2004. Ч. 2. С. 307.

1230

См: Журналы Комиссии 1909 г. С. 12; Прил. С. 1–7.

1231

Основные положения, выработанные Отделом о духовных академиях Священного Собора Православной Российской Церкви. П. 3, 4, 5, 8 (ГА РФ. Ф. 3431. Оп. 1. Д. 381. Л. 46–47).

1232

См.: Глубоковский Н. Н. Санкт-Петербургская духовная академия во времена студенчества там патриарха Варнавы // ЦИВ. 1999. № 2–3. С. 232–236.

1233

См.: Чистович. История СПбДА. С. 403.

1234

Игнатий (Матфей Афанасьевич Семенов) (1791–1850), епископ Воронежский и Задонский. Окончил Архангельскую семинарию (1811), был учителем греческого и французского языков, всеобщей истории, катехизиса, инспектором, экономом в Архангельском ДУ и в Архангельской ДС. В 1820 г. был пострижен в монашество, рукоположен в иеродиакона, в иеромонаха. В марте 1821 г. в сане игумена был назначен преподавателем греческого языка СПбДА. по получении степени магистра богословия был преподавателем богословия, действительным членом Конференции, библиотекарем СПбДА. С 1822 г. архимандрит; в 1823 г. определен ректором Новгородской ДС. С 1828 г. епископ Старорусский, викарий Новгородской епархии; затем епископ Олонецкий. В 1829 г. открыл Олонецкую ДС. С 1835 г. архиепископ; с 1842 г. Донской; с 1847 г. Воронежский. В 1848 г. был вызван в Санкт-Петербург для присутствия в Святейшем Синоде (см.: Чистович. История СПбДА. С. 341, 403; Ириней, архим. Воспоминания о преосвященном Игнатии, архиепископе Воронежском и Задонском. СПб, 1851; Артоболевский С., свящ. Игнатий, архиепископ Воронежский и его пастырско-миссионерская деятельность. Уфа, 1904).

1235

См.: Устав 1814 г. § 27.

1236

См.: Чистович. История СПбДА. С. 403.

1237

См.: Родосский. Списки первых курсов СПбДА. С. LI.

1238

Высочайше утвержденным указом Святейшего Синода от 1 марта 1839 г., упразднившим КДУ и учредившим ДУУ, главное управление духовно-учебной системой перешло Синоду, но часть вопросов была отдана в ведение ДУУ, при кураторстве обер-прокурора (см.: 2 ПСЗ. Т. XIV. № 12070. § 3, 4, 5).

1239

См.: Чистович. История СПбДА. С. 403; Родосский. Списки первых курсов СПбДА. С. L–LII; Горский В. В. Страница из истории православной русской миссии в Китае: (Письма миссионера) [В. В. Горского к родителям и А. В. Горскому] // БВ. 1897. Т. 2. № 5. С. 225–239; Т. 3. № 8. С. 158–159, 163–166, 168–170, 172–174; Т. 4. № 10. С. 107–113; № 11. С. 254–256, 262–265.. См. также: Письма архимандрита Поликарпа (из истории Российской духовной миссии в Пекине) // Проблемы Дальнего Востока, 1991. № 2; Палимпестов П. Преосвященный Гурий (из моих воспоминаний) // РА. 1888. Т. III. С. 165–170.

1240

См.: Гурий (Карпов), архим. О богоучрежденности епископского сана в Христовой Церкви. СПб., 1876 (магист. дисс.) (отд. отт. из: ХЧ. 1876. Ч. I); Чистович. СПбДА за последние 30 лет. С. 84.

1241

См.: Чистович. История СПбДА. С. 403.

1242

См.: Устав 1814 г. § 427–428.

1243

См.: Там же. § 428.

1244

Основным направлением деятельности преосвященного Амвросия всегда была забота о развитии духовного просвещения в России, о поднятии умственного и нравственного уровня духовенства. Еще до преобразования 1808–1814 гг. им организована и открыта Севская семинария, учреждены духовные училища в Орле и Брянске; преобразована Крутицкая семинария, открыты духовные училища в Боровском и Белевском монастырях; восстановлена сгоревшая Казанская семинария. Им составлены и изданы: Собрание поучительных слов, говоренных в разное время: в 3 ч. М., 1810; Руководство к чтению Священного Писания. М., 1779 и 1803; Молитвы для чтения в больницах поутру и вечером (введены в употребление с 1814 г.)

1245

Архиепископ Михаил был известен своим проповедническим даром еще в сане приходского священника, затем – в архиерейском служении. Его проповеднические труды можно разделить на три части: 1) катехизическое учение, которое он излагал в проповедях в течение трех лет (оно издано в 3‑х частях в 50 отделениях); 2) проповеди на воскресные и праздничные дни и на особые случаи (226 бесед, изданные в 6 частях) и беседы, не приуроченные к конкретным событиям (70 бесед, изданные в 3‑х томах); 3) проповеди о разных предметах христианской веры и нравственности (165 бесед, изданные в 7-ми книгах под названием «Труд, пища и покой человеческого духа»). Кроме того, известен его неоконченный труд: 30 бесед с объяснением церковного богослужения для простого народа.

1246

Архиепископ Серафим в 1785–1787 гг. был учителем Троицкой Лаврской семинарии; в 1787–1799 гг. последовательно учителем риторики и академическим катехизатором, преподавателем философии и префектом, профессором богословия и ректором Московской Славяно-Греко-Латинской академии.

1247

См.: Чистович. История СПбДА. С. 230–237.

1248

См.: Там же. С. 398; Родосский. Списки первых курсов СПбДА. С. XII.

1249

До своего архиерейского служения преосвященный Никанор был учителем греческого и еврейского языков Троицкой Лаврской семинарии, бакалавром исторических наук и проповедником Московской академии, ректором и профессором богословия Вифанской семинарии, членом конференции СПбДА. На столичной кафедре (1848–1856) он прославился необычайно ревностью к духовному образованию, содействовал СПбДА во всех делах, давал советы, делал книжные пожертвования в семинарию и академию.

1250

См.: Чистович. История СПбДА. С. 234–235; Родосский. Списки первых курсов СПбДА. С. XIV, XX, XXX–XXXI.

1251

По другому написанию – Гайтанников (см.: Струменский М. К. Воспоминания об архимандрите Поликарпе // БВ. 1914. Т. 3. № 10–11. С. 353–359).

1252

См.: Чистович. История СПбДА. С. 397.

1253

См.: Устав 1814 г. § 414, 420.

1254

См.: Устав 1814 г. § 427.

1255

См.: Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника. Т. 3. С. 202–203, 211, 219–222, 230–231, 240; Казанский. Переписка с архиепископом Платоном // БВ. 1911. Т. 2. № 6. С. 408.

1256

См.: Чистович. СПбДА за последние 30 лет. С. 83–84.

1257

См.: Там же. С. 82.

1258

См.: Устав 1814 г. § 294, 417, 420, 421.

1259

См.: Казанский. Переписка с архиепископом Платоном // БВ. 1910. Т. 1. № 2. С. 289; 1911. Т. 3. № 9. С. 123. Вплоть до своей кончины (1892) о. В. Гетте вел активную научно-богословскую и полемико-практическую деятельность. Совместно с протоиереем Иосифом Васильевым он издавал православный журнал «Union chrétienne». В 1875 г. принял русское подданство, был удостоен личной аудиенции императора Александра II и ордена св. Анны. Из наиболее значимых трудов этих лет: «Еxposition de la doctrine de l’Eglise catholique orthodoxe et des autres Eglises chrétiennes» (Paris, 1866) – краткое руководство по вопросам веры для читателей, не имеющих богословского образования, переведена на ряд европейских языков, в том числе дважды на русский: «Изложение учения Православной Кафолической Церкви и разногласий с ним других христианских Церквей. Части: догматическая и нравственная. Пер. с франц. П. Арцыбашева» (Казань, 1869); «Изложение учения Православной Кафолической Церкви с указанием различий, встречающихся в учении других христианских Церквей. Пер. с франц. П. Бутурлина» (СПб., 1869). Не был окончен труд: «L’histoire de l’Eglise depuis la Naissance de N. S. Jésus Christ, jusqu’à nos jours» (v. 1–7. Ed. 2. Paris, 1885–1889) – история христианства по древним письменным источникам, с целью показать, что истина сохранилась только в православии. Начало этого сочинения было переведено на русский язык: «История Церкви от Рождества Господа нашего Иисуса Христа до наших дней, написанная по подлинным и достоверным памятникам доктором богословия священником Владимиром Гетте: В 3 т. Пер. с франц.» (СПб., 1872–1875) (см.: Автобиография о. В. Гетте // ВиР. 1890. Ч. I, II; 1891. Ч. I, II; 1892. Ч. II).

1260

См.: Устав 1814 г. § 421.

1261

Прошение кандидата Милаша Н. об освобождении от публичной защиты магистерской диссертации (ЦГИАУК. Ф. 711. Оп. 3. Д. 1055. Л. 1–3).

1262

РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1880 г. Д. 58: По представлению преосвященного Филофея, митрополита Киевского, об утверждении кандидата КДА сербского уроженца Николая Милаша, ныне ректора Зарской семинарии архимандрита Никодима, в степени магистра богословия без публичного защищения представленной им для соискания оной степени диссертации. Л. 1–3; Никодим (Милаш), архим. Историко-канонический взгляд на учреждение новой сербско-румынской митрополии. Белград, 1873.

1263

Епископу Никодиму (Милашу), кроме множества статей и комментариев по разным каноническим проблемам, возникавшим в церковной жизни, принадлежит два фундаментальных труда (см.: Никодим (Милаш), еп. Православное церковное право. Зара, 1890; То же в переводе на русский язык: СПб., 1897; Он же. Правила Православной Церкви с толкованиями: В 2 т. СПб., 1911. Переизд.: Свято-Троицкая Сергиева лавра, 1996).

1264

См.: Отчет о состоянии МДА в 1878/79 уч. г. // ПТСО. 1880. Ч. XXVI. Кн. 1. С. 152.

1265

См.: Яхонтов И. А. Жития святых северно-русских подвижников поморского края, как исторический источник. Казань, 1881; Сырцев И. Я. Возмущение Соловецких монахов-старообрядцев в XVII веке. Казань, 1881.

1266

См.: ПЗС КазДА за 1881 г. С. 94–95, 150, 259–263, 343; То же за 1882 г. С. 33, 241. См. также: Терновский. Историческая записка о КазДА. С. 107–108.

1267

См.: ПЗС КазДА за 1882 г. С. 332; То же за 1883 г. С. 92–97; То же за 1884 г. С. 187; То же за 1885 г. С. 3, 19, 43. Диссертация: Дмитревский В. Н. Александрийская школа. Псков, 1882.

1268

ЦИАМ. Ф. 229. Оп. 4. Д. 3377. Л. 1–45 об. Родослав Радич был пострижен в монашество с именем Емелиан в честь дяди-епископа.

1269

ЦИАМ. Ф. 229. Оп. 4. Д. 3377. Л. 48–81 об. См. также: ЖЗС МДА за 1881 г. С. 25–26.

1270

См.: Саблуков Г. С. Сличение мухаммеданского учения о именах Божиих с христианским о них учением. Казань, 1873. См.: ПЗС КазДА за 1873 г. С. 323–325.

1271

См.: Хрисанф (Ретивцев), еп. Религии древнего мира в их отношении к христианству: В 3 т. Т. I: СПб., 1872; Т. II: Там же, 1875; Т. III: Там же, 1878. См.: ЦГИАУК. Ф. 711. Оп. 3. Д. 7148; ПЗС КазДА за 1878 г. С. 164–172, 268.

1272

См.: Журналы Предсоборного Присутствия. Т. IV. С. 203.

1273

То есть, за исключением периодов действия Временных правил (1906–1908, март 1917–октябрь 1918 гг.), передававших право утверждения в ученых степенях Советам духовных академий,

1274

Речь идет лишь о выпускниках академий после 1869 г. Те, кто окончил академии до 1869 г., получали степени по правилам Устава 1814 г., но это не составляет особых случаев.

1275

«Святой Григорий Палама, Архиепископ Фесслоникский» (издано в Александрии в 1911 г. на греческом языке). Удостоен степени по указу Святейшего Синода от 29 марта 1914 за № 5719.

1276

См.: Устав 1884 г. § 143.

1277

См.: Устав 1910 г. § 178.

1278

См.: ЖЗС МДА за 1894 г. С. 62.

1279

См.: Там же. С. 100–110 и 110–113 соответственно.

1280

Указ Святейшего Синода от 21 июня 1894 г. // ЖЗС МДА за 1894 г. С. 212–213.

1281

Указ Святейшего Синода от 12 апреля 1895 г. о запрещении Советам духовных академий входить по собственному усмотрению в суждение об ученых трудах архиереев // ЖЗС МДА за 1895 г. С. 67; ЦИАМ. Ф, 229. Оп. 5. Д. 655.

1282

См.: ЦВед. 1905. № 14. С. 100.

1283

Степень присуждена решением Совета КазДА от 14 июня 1911 г.; утверждена указом Синода от 15 июля того же года (см.: ПЗС КазДА за 1911 г. С. 112, 131),

1284

Степень присуждена решением Совета МДА от 24 апреля 1915 г.; утверждена указом Синода от 15 мая того же года (см.: ЖЗС МДА за 1915 г. С. 82–88).

1285

См.: Венок на могилу в Бозе почившего профессора В. В. Болотова. СПб, 1900. С. 18; Рубцов М. Василий Васильевич Болотов: биографический очерк. Тверь, 1900. С. 73–74.

1286

Учреждение патриаршества в России. СПб., 1880; Новые данные для истории грамоты Константинопольского патриарха Паисия к Московскому патриарху Никону. СПб., 1881; Из истории сношений России с Востоком в половине XVII века. СПб., 1882; Обстоятельства и причины удаления патриарха Никона с престола. СПб., 1883; Жизнь патриарха Никона в ссылке и заключении после осуждения его на Московском Соборе 1666 года: Историческое исследование по неизданным документам подлинного следственного дела патриарха Никона. СПб., 1886; Путешествие Новгородского митрополита Никона в Соловецкий монастырь за мощами святителя Филиппа. СПб., 1885. Патриаршая область и русские епархии в XVII веке. СПб., 1888.

1287

См.: Устав 1814 г. § 428.

1288

Степень А. А. Царевскому присуждена Советом КазДА 13 февраля 1899 г., утверждена указом Синода от 4 мая 1899 г. Степень С. А. Терновскому присуждена Советом КазДА 25 ноября 1899 г., утверждена указом Синода от 4 мая 1900 г.

1289

Степень присуждена Советом СПбДА; утверждена указом Синода от 1901 г.

1290

Степень утверждена указом Синода от 17 июля 1901 г.

1291

Указ Святейшего Синода от 21 июля 1901 г.; ЦИАМ. Ф. 229. Оп. 3. Д. 288: Указ Синода о порядке утверждения в докторской степени лиц, приобретших известность своими учеными трудами (honoris causa). Л. 1–2.

1292

Указ Святейшего Синода от 24 июля 1914 г.

1293

См.: Никольский К., свящ. Обозрение богослужебных книг Православной Российской Церкви по отношению их к церковному Уставу. СПб., 1858; Он же. Пособие к изучению Устава богослужения Православной Церкви. СПб., 1862; 2‑е изд. СПб., 1865; 3‑е изд., испр. и доп. СПб., 1874; 4‑е изд. СПб., 1888; 5‑е изд., испр. и доп. СПб., 1894; Он же. Краткое обозрение богослужебных книг по отношению их к церковному Уставу: С приложением таблиц, изображающих вседневные службы, и словаря названий молитвословий и песнопений церковных. СПб., 1864; 2‑е изд., испр. и доп. СПб., 1890; 3‑е изд. СПб., 1892; 4‑е изд. СПб., 1895;. Об антиминсах Православной Российской Церкви. СПб., 1872; Анафематствование (отлучение от Церкви), совершаемое в первую неделю Великого поста: Историческое исследование о чине Православия. СПб., 1879; О службах Русской Церкви, бывших в прежних печатных богослужебных книгах. СПб., 1885; О священных одеждах священнослужителей // ХЧ. 1889. № 3–4. С. 378–394;. Материалы для истории исправления богослужебных книг: Об исправлении Устава церковного в 1682 году и месячных Миней в 1689–1691 годах. СПб., 1896; Возглашение на литургии о Царе и Царском семействе. СПб., 1897 и др.

1294

Отзыв комиссии под председательством архимандрита Арсения // ЖЗС МДА за 1897 г. С. 473–488; решение Совета МДА от 19 декабря 1897 г. о присуждении степени доктора богословия // Там же. С. 488; Указ Святейшего Синода от 22 декабря 1898 // ЖЗС МДА за 1899 г. С. 2

1295

См.: ЖЗС КазДА за 1899 г.

1296

Указ Святейшего Синода от 12 июля 1904 г. (см.: ЖЗС КДА за 1904/05 уч. г. С. 4–5).

1297

См. 3.3.

1298

1884 г. до введения нового Устава (15 августа) относится к периоду действия Устава 1869 г. Второй период выбран из соображений корректности сравнения: в первые годы действия Устава 1884 г. защищались диссертации, подготовленные при Уставе 1869 г., а с начала 1906 г. действовали Временные правила, согласно которым Советы академий имели право окончательного присуждения всех ученых степеней.

1299

Состав Святейшего Синода и российской иерархии на 1905 год. СПб., 1905.

1300

Единственный доктор богословия, не имевший священного сана и при этом получивший степень от российского Святейшего Синода в 1859 г., – профессор Афинского университета Г. Маврокордато – не меняет этого утверждения. Его докторская степень была поддержкой Греческой Поместной Церкви, старавшейся те годы возродить научное богословие.

1301

См.: Устав 1814 г. § 419.

1302

См.: Журналы Предсоборного Присутствия. Т. IV. С. 201, 202.

1303

См.: Объяснительная записка к Уставу православных духовных академий, выработанному Отделом о духовных академиях Священного Собора Православной Российской Церкви. Май 1918 г. (ГА РФ. Ф. 3431. Оп. 1. Д. 382. Л. 63–64).

1304

«О некоторых изменениях в составе и устройстве государственных ученых и высших учебных заведений Российской Республики» (Собрание узаконений и распоряжений Рабочего и Крестьянского правительства РСФСР. М.: Изд-во Народного комиссариата юстиции. 1918. № 72. Ст. № 789).

1305

См.: Иванов. Ученые степени. С. 189–190.

1306

ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 3906. Л. 131–139; Там же. Д. 3909. Л. 1–17. См. также: Сосуд избранный: История Российских духовных школ в ранее не публиковавшихся трудах, письмах деятелей Русской Православной Церкви, а также в секретных документах руководителей Советского государства (1888–1932) / Сост. М. Склярова. СПб., 1994. С. 215–222.

1307

См.: Журавский А. В. Казанская духовная академия на переломе эпох (1884–1921 гг.): Дисс. … канд. ист. наук. М., 1999. С. 190–235.

1308

Письма ректора КДА епископа Василия (Богдашевского) Н. Н. Глубоковскому (ОР РНБ. Ф. 194. Оп. 1. Д. 354).

1309

См.: Отчет о состоянии Московской духовной академии за 1919–1920 и 1920–1921 уч. гг. // ВРСХД. 1986. № 147. С. 196–205; Андроник (Трубачев), игум. Священник Павел Флоренский – профессор МДА // БТ. Юбилейный сборник Московской духовной академии 300 лет (1685–1985). М., 1986. С. 226–246; Голубцов С., протодиак. Профессура МДА в сетях ГУЛАГа и ЧК. М., 1999. С. 39. Автор последнего исследования высказывает предположение о деятельности МДА вплоть до 1929 г. на основании воспоминаний сына протоиерея Сергия Голощапова о служении его отца.

1310

См.: Касторский А. П. Состояние православного восточного монашества со времени завоевания Константинополя турками; Варсонофий (Лузин), иером. Нравственное учение Православной Церкви и отношение к нему латино-протестантской доктрины.

1311

См.: Голубцов С., протодиак. Профессура МДА в сетях Гулага и ЧК. М., 1999. С. 38–39.

1312

ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 3906. Л. 110 об. Диссертация протоиерея Павла Аникиева представлялась на соискание магистерской степени повторно уже в Совет Высших Богословских курсов, преподавателем которых он являлся. Видимо, она была защищена, ибо протоиерей Владимир Сорокин указывает на магистерское достоинство протоиерея Павла. Но конкретного указания на защиту и утверждение в степени не приводит и этот историк (см.: Сорокин В., прот. Исповедник. Церковно-просветительская деятельность митрополита Григория (Чукова). СПб.: Изд-во Князь-Владимирского собора, 2005 (далее: Сорокин. Исповедник). С. 356, 501).

1313

См.: Сорокин. Исповедник. С. 263, 281, 286, 356, 360, 362, 366; Сорокин В., прот., Бовкало А. А., Галкин А. К. Духовное образование в Русской Православной Церкви при Святейшем Патриархе Московском и всея России Тихоне (1917–1925) // ВЛДА. 1990. № 2. С. 36–59; № 3. С. 41–63; ХЧ. 1992. № 7. С. 19–49; 1993. № 8. C. 7–27; Шубина Е. И. Петроградский Богословский институт // Культурно-исторический альманах «Фонтанка». СПб., 2007. № 1. С. 18–26.

1314

См.: Сорокин. Исповедник. С. 291, 293, 307–308, 310. Обновленческий Высший Церковный Совет в 1923 г. решил образовать некоторое подобие дореволюционной духовно-учебной структуры, во главе с Учебным комитетом, который временно возглавил епископ Дмитровский Георгий (Добронравов), и высшими духовными школами – Богословской академией в Москве и Богословским институтом в Петрограде (Ленинграде).

1315

См.: Коноплев Н. Святые Вологодского края. 1‑е изд. М., 1895; сочинение того же автора уже в протоиерейском сане «Святые Вологодского края» (см.: Постановление Заместителя Патриаршего Местоблюстителя и при нем Патриаршего Священного Синода от 5 сентября 1934 г. за № 91 // ЖМП. М., 1935. № 23–24).

1316

См.: Чанбарисов Ш. Х. Формирование советской университетской системы. М., 1988. С. 185; Иванов. Ученые степени. С. 190.

1317

«Об ученых степенях и званиях» (Собрание узаконений и распоряжений Рабочего и Крестьянского правительства РСФСР. М.: Изд-во народного комиссариата юстиции. 1934. № 3. Ст. № 30).

1318

«Об ученых степенях и званиях» (Там же. 1937. № 21. Ст. № 83).

1319

См.: Декрет Совета народных комиссаров РСФСР от 20–23 января 1918 г. «Об отделении церкви от государства и школы от церкви».

1320

В августе 1999 г. был подписан договор о сотрудничестве между Министерством образования и Московской Патриархией. 17 февраля 2000 г. на заседании Межведомственного совета в Перечень направлений и специальностей высшего профессионального образования была внесена специальность «Теология», а 2 марта того же года она была внесена в классификатор образовательных направлений и специальностей. В феврале 2001 г. Министерством образования был утвержден стандарт второго поколения по образовательному направлению «Теология» (бакалавриат и магистратура), а в январе 2002 г. был утвержден стандарт по специальности «Теология». Для обеспечения нормального учебного процесса в соответствии с приказом министерства было образовано отделение по теологии Учебно-методического объединения классических университетов (УМО) с председателем – деканом исторического факультета МГУ профессором С. П. Карповым и его заместителем – ректором ПСТГУ протоиереем Владимиром Воробьевым. В состав УМО по теологии вошли представители государственных и негосударственных учебных заведений, академических институтов и духовных школ.

1321

Стандарт по теологии третьего поколения разработан Отделом по теологии Учебно-методического объединения классических университетов, с участием православной христианской и мусульманской конфессий. Основная группа разработчиков была представлена членами корпорации ПСТГУ. Стандарт третьего поколения отличается большей степенью свободы относительно предыдущего, что позволило существенно его улучшить. Однако ряд проблем, связанных с соотнесением специфики богословского образования с общей для всех научных направлений стандартизированной образовательной схемой, по-прежнему остаются нерешенными. Эти проблемы еще только предстоит обсуждать и решать на уровне конкретной реализации образования в соответствии со стандартом третьего поколения.

1322

Статистика приводится по выпускным данным СПбДА.

1323

По решению КДУ, все выпускники СПбДА и КДА 1825 г., рекомендованные Конференциями к степени магистра, были переведены в разряд «старших кандидатов», с правом на получение магистра через два года при условии духовно-учебной службы с одобрением начальства.

1324

О 19 студентах XXVI курса, не подавших выпускного сочинения, Конференция не входила в рассуждение.

1325

О 19 студентах XXVI курса, не подавших выпускного сочинения, Конференция не входила в рассуждение.

1326

По решению КДУ, все выпускники СПбДА и КДА 1825 г., рекомендованные Конференциями к степени магистра, были переведены в разряд «старших кандидатов», с правом на получение магистра через два года при условии духовно-учебной службы с одобрением начальства.

1327

В период действия Устава 1869 г. докторские и магистерские диссертации защищались на открытом диспуте; докторские степени присуждались Советами академий и утверждались Святейшим Синодом; магистерские степени присуждались Советами и утверждались епархиальными преосвященными (Устав православных духовных академий 1869 г. § 88 лит. Б, п. 3; лит. В, п. 3).

В период действия Устава 1884 г. магистерские диссертации защищались на коллоквиуме, в присутствии Совета академии и особо приглашенных лиц, искомые степени присуждались Советами и утверждались Святейшим Синодом; докторские степени, без публичной защиты, присуждались Советами академий и утверждались Святейшим Синодом (Устав православных духовных академий 1884 г. § 81 лит. В. П. 6).

В период действия Временных правил духовных академий (25 января 1906 г. – 3 февраля 1909 г.) докторские и магистерские степени присуждались и окончательно утверждались Советами академий (п. 4 Главных оснований Временных правил).

В перечень не включались лица, кончившие духовные академии до 1869 г., ибо им даже после 1869 г. магистерская степень присваивалась по правилам Устава 1814 г. (с рецензированием диссертации, но без публичной защиты).

Content

Наталья Сухова
Система научно-богословской аттестации в России в XIX – начале XX в.

Введение

Проблематика исследования

Историография исследования

Структура и методология

Обзор источников

Глава 1 Предпосылки и нормативно-правовое регулирование системы научно-богословской аттестации в России в XIX – начале XX в.

1.1. Предпосылки системы подготовки и аттестации научно-богословских кадров в России

Зарождение системы научной аттестации в России в XVIII в.

Научная аттестация в российских университетах в начале XIX в.

1.2. Законодательная база и организация системы научно-богословской аттестации

Законодательная база системы научно-богословской подготовки и аттестации

Организационные принципы научно-богословской аттестации

1.3. Иерархия и специализация ученых богословских степеней

Иерархия ученых богословских степеней

Номенклатура и специализация ученых степеней, присуждаемых духовными академиями

1.4. Должностной и табельно-правовой статус ученых богословских степеней

Должностной статус и оклады лиц, имевших ученые богословские степени

Табельно-правовой статус лиц, имевших ученые богословские степени

Глава 2 Подготовка научно-педагогических кадров в духовных академиях

2.1. Научная составляющая в образовании студентов духовных академий

2.2. Специальная научно-педагогическая подготовка в духовных академиях

Попытки специальной подготовки научно-педагогических кадров в духовных академиях до 1884 г.

Институт профессорских стипендиатов как система научно-педагогической подготовки в духовных академиях (1884–1918)

2.3. Повышение научного уровня преподавателей духовных академий

Глава 3 Практическая деятельность системы научно-богословской аттестации в XIX – начале XX в.

3.1. Кандидатские и магистерские испытания

3.2. Подготовка диссертации

Место диссертационного исследования в системе научной аттестации и специализации выпускников духовных академий. Тема диссертации

Требования к диссертациям

Научное руководство и его значение для подготовки диссертации

Завершение диссертации

3.3. Присуждение ученой степени

Подача диссертации и ее рецензирование

Защита диссертации и решение о присуждении ученой степени

3.4. Утверждение в ученой степени

Теоретическое обсуждение вопроса об утверждении в ученых богословских степенях

3.5. Особые случаи присуждения ученых богословских степеней

Заключение

Историко-статистические результаты научно-богословской аттестации в России в 1814–1918 гг.

Итоги, выводы и перспективы

В качестве эпилога

Применимость опыта научно-богословской аттестации XIX – начала XX в. в современных условиях

Приложение 1

Доктора богословия, получившие степень до 1869 г.

Конференция СПбДА

Конференция МДА

Конференция КазДА

Приложение 2

Магистры и кандидаты духовных академий до 1869 г. СПбДА

МДА

КДА

КазДА

Приложение 3

Перечень докторских диссертаций, удостоенных ученых степеней в Санкт-Петербургской, Московской, Киевской и Казанской духовных академиях в период действия Уставов духовных академий 1869, 1884 и 1910–1911 гг. (1869–1918 гг.)

СПбДА

МДА

КДА

КазДА

Приложение 4

Перечень магистерских диссертаций, удостоенных ученых степеней в Санкт-Петербургской, Московской, Киевской и Казанской духовных академиях в период действия уставов духовных академий 1869, 1884 и 1910–1911 гг. (1869–1918 гг.)

СПбДА

МДА

КДА

КазДА

Список источников и литературы

Источники

Архивные документы

Опубликованные источники

Литература

Монографии, брошюры, статьи

Диссертационные и дипломные исследования

Справочно-информационные пособия

Список сокращений

Сноски