Александр Гельман

Протокол одного заседания

Пьеса в двух актах с прологом

Действующие лица

Потапов Василий Трифонович — бригадир, 47 лет,

Жариков Толя — бетонщик в бригаде Потапова, 18 лет,

Миленина Дина Павловна — экономист планового отдела, 28 лет.

Члены парткома:

Соломахин Лев Алексеевич — секретарь парткома, 35 лет.

Батарцев Павел Емельянович — управляющий строительным трестом, 52 года.

Комков Олег Иванович — бригадир, 36 лет.

Мотрошилова Александра Михайловна — крановщица, 53 года.

Сливченко Игорь Антонович — газосварщик, 30 лет.

Любаев Роман Кириллович — начальник отдела кадров, 40 лет.

Айзатуллин Исса Сулейманович — начальник планового отдела, 45 лет.

Фроловскии Григорий Иванович — диспетчер, 56 лет.

Приглашенные на партком:

Черников Виктор Николаевич — начальник стройуправления, в котором работает Потапов, 34 года.

Зюбин Александр Александрович — прораб того же стройуправления, 42 года.

Кассирша, сотрудница отдела труда и зарплаты, прочие участники пролога.

ПРОЛОГ

На сцене темно.

Постепенно усиливаясь, слышится глухой рокот бульдозеров, перезвон башенных кранов, гудки самосвалов — мы словно подъезжаем все ближе и ближе к строительной площадке. Шум оглушает, становится невыносимым — вдруг обрывается. В центре сцены высвечивается окошечко, полукругом надпись: «Касса». В окошечке — кассирша.

Кассирша (кричит в телефонную трубку). Але, але, ты меня слышишь? Че-пе у нас, поняла? Че-пе, говорю! Бригада Потапова… Коммутатор! Я с трестом разговариваю, а вы… Что значит — срочно? Им срочно, а мне не срочно? У меня чепе на стройке! После сами будете отвечать, что я не вовремя доложила! А вот так! Вы их отключите, а меня включите!.. Але, але, это я! Тут че-пе! Васю Потапова знаешь? Так вот его бригада отказалась получать премию! Что? Да выключи там радио в конце концов! Я говорю — бригада Потапова отказалась получать премию!.. А кто его знает почему! Пацан от них прибежал и… Але! Коммутатор! Вы там что, издеваетесь, что ли?! Ой, это вы, извиняюсь… Да вот я докладываю — че-пе у нас! Бригада, вся как есть, целиком, отказалась премию получать! Представляете? Потапова бригада! А вот так! А. кто их знает почему! Пацан прибежал от них, лыбится — нам, говорит, премия ни к чему, мы и так богатые!.. (Смотрит в ведомость.) Нормально начислили: Потапову семьдесят, другим по пятьдесят, по сорок… Все остальные получили! А эти деньги мне сдавать или как? Але?.. Здравствуйте! Да! От премии отказались! Вся бригада, семнадцать человек, как один! Бригадир — Потапов Василий Трифонович! Да! Вот я и говорю — чепе! Сколько работаю — первый раз такая история… Да сижу я, сижу, жду! У меня касса все время открытая!.. (Кладет трубку, придвигает к себе счеты и до конца пролога щелкает на них и что-то записывает).

Слева высвечивается длинный канцелярский стол, уставленный множеством телефонов. К столу одновременно подбегают человек восемь — десять строительного начальства, некоторые судя по одежде, примчались прямо со стройки. Среди них одна молоденькая женщина. Все они бросаются к телефонам и начинают вразнобой, лихорадочно набирать один и тот же номер. Каждый действует как бы сам по себе, не замечая остальных, словно находится один в своем кабинете — за общим столом они собраны условно.

Тревожные телефонные звонки. Справа высвечивается часть бригадной бытовки. На полочке надрывается телефон. Вбегает Толя Жариков, хватает трубку.

Толя (зычно). Бригада Потапова слушает!

Зюбин (остальные продолжают дозваниваться). Это Потапов?

Толя. Я за Потапова.

Зюбин. Потапова давай! Быстро!

Толя. Потапов не может, бетон пошел.

Зюбин. Что там у вас такое с премией? Почему премию не получаете? Не можете как все люди? Из-за вас кассир сидит!

Толя (весело). А мы премию получать не будем!

Зюбин. Как это вы не будете? Почему это вы не будете?

Толя. А нам, знаете, деньги надоели! То их клади в карман, то вынимай из кармана — возни больно много!

Зюбин (со злостью). Остряк! Давай Потапова немедленно!

Толя. Занят Потапов. А почему от премии отказались — узнаете на парткоме.

Зюбин. Ты как говоришь?! Я еще пока прораб у вас! Я должен знать или не должен?..

Толя (вразумительно). Будет партком — узнаете.

Зюбин уходит в затемнение, на его месте — другой дозвонившийся. Это Любаев.

Любаев (строго). Товарищ Потапов! Значит, я вас попрошу сейчас взять листочек, сесть и написать объяснительную — по какой причине ваша бригада отказалась от премии!

Толя. Во-первых, я не Потапов. Во-вторых, он писать не будет. А в-третьих, по какой причине — узнаете на парткоме!

Любаев. Молодой человек! Немедленно приведите к телефону Потапова!..

Толя. А что за спешка? Пожар, что ли? Мы ж не от работы отказываемся — от премии! Ясненько?..

Теперь дозвонилась женщина, это молоденькая сотрудница отдела труда и зарплаты.

Сотрудница (тоненько). Это правда, что вы отказались от премии?

Толя (игриво). Правда!

Сотрудница. А что у вас случилось?

Толя. Военная тайна.

Сотрудница. Ас нарядами у вас все в порядке? Нормально закрыли наряды?

Толя. Нормально.

Сотрудница (осторожно). Значит, к отделу труда и зарплаты у вас претензий нет?

Толя. Нет.

Сотрудница. Или есть?

Толя. Не-ту!

Сотрудница исчезает, на ее месте появляется следующий, потом еще два…

(С трубкой у уха каждому продолжает повторять с той же терпеливой интонацией.) Потапов занят… Узнаете на парткоме!.. Занят Потапов!!! Узнаете на парткоме… На парткоме узнаете… На парт-ко-ме!!!

Затемнение

Акт первый

Помещение парткома треста. Столы составлены, как обыкновенно, буквой «Т». Телефоны, селектор. На сцене Мотрошилова — коренастая, с обветренным, грубоватым лицом и сильной короткой шеей, волосы забраны под берет; она вяжет. Входит Комков — здоровый, крепкий, широкоплечий, в огромных резиновых сапогах, заляпанных грязью, в рабочем комбинезоне. Кивнул Мотрошиловой, посмотрел на часы. Входит Соломахин — еще молодой человек, худощавый, рыжеватый, порывистый от природы, но научившийся сдерживать себя.

Соломахин. Добрый день.

Мотрошилова. Здравствуйте, Лев Алексеевич,

Входят Черников и Зюбин. Оба садятся в стороне, рядом. Черников — молодой человек в длинном свитере, очень высокий, худой, чем-то похожий на горнолыжника, вынимает из портфеля книгу в яркой обложке, начинает читать. Зюбин угрюм, расстроен, нервничает.

Появляется Фроловский, поздоровался с Соломахиным и другими. Садится к телефону, начинает звонить. Входит Любаев — энергичный, веселый, с папочкой в руке.

Любаев (всем). Добрый день (Подходит к Черникову.) Здравствуйте. Что читаем?

Черников. Дюдюктив.

Вбегает Сливченко — в брезентовой робе, в каске, озабоченный. Через стол наклонившись к Соломахину, начинает ему что-то страстно внушать.

Входит Айзатуллин — в новеньком отглаженном костюме, с портфелем-«дипломатом» в руке, серьезный, сдержанный.

Айзатуллин. Приветствую вас, товарищи! (Любаеву.) Управляющий будет?

Любаев. Должен быть.

Айзатуллин направляется к телефонам, садится рядом с Фроловский и тоже начинает дозваниваться. Сливченко, не найдя понимания у Соломахина, ищет, к кому бы ему обратиться за поддержкой. Подбегает к Мотрошиловой, быстро ей шепчет, старается убедить.

Мотрошилова (укоризненно). Ты прямо, Игорь, как маленький. Сказано — срочное заседание. Как все, так и ты!

Сливченко от нее отходит.

Фроловский (по телефону).…так что я тебя очень прошу — зайди, раз такое дело, к дежурной по станции и проследи, чтобы не было составлено акта на простой вагонов! Алле! Да нет, какой кирпич — с кирпичом займемся завтра. Я же объясняю — у меня срочное заседание парткома…

Сливченко (Соломйхину). Лев Алексеевич, отпустите с парткома! Это же экзамен, это не шутка! Если меня не будет, у них в голове все перемешается!

Соломахин. Слушай, прекрати. Сейчас все подойдут, послушаем Потапова, — и все, ты свободен! Полчаса ты можешь спокойно посидеть?

Сливченко. Лев Алексеевич! Вы поймите! Такой день! Они ж девчонки совсем. А тут комиссия, чужие люди… растеряются. Они же как сварщицы еще совсем неопытные — ученицы… Я ж помню, как сам первый раз сдавал на разряд! Лев Алексеевич, мне обязательно надо там быть!

Любаев (проходя мимо). Да брось, Сливченко, не заливай! Ты их так подготовил — сдадут и без тебя! В прошлом году вся твоя группа во как сдала! И эти не хуже…

Сливченко (возмущенно). Они ж еще неопытные сварщицы, ученицы! Если меня рядом не будет, растеряются, не сдадут! Там тринадцать членов комиссии!

Фроловский и Айзатуллин (вместе). Товарищи!

Сливченко. (Подходит к Соломахину.) Лев Алексеевич, отпустите…

Соломахин. Да ты и так будешь там через полчаса!

Сливченко. У них через десять минут начинается! Мне с самого начала нужно!

Фроловский (по телефону). Так что зайди обязательно к дежурной по станции насчет простоев! Подари ей шоколадку от моего имени, ладно? Не забудь!.. Да нет же — сегодня не успеем! Здесь партком на два часа, не меньше!

Сливченко. Ну вот! Лев Алексеевич! Отпустите! Вот так надо! Они ж мне этого никогда в жизни не простят!

Комков (резко). Всем надо. Ее вон (на Мотрошилову) с крана сорвали, меня с бригады! Лев Алексеевич, я вообще не понимаю — на черта мы здесь торчим? Смех один — партком целого треста пошел на поводу у бригады Потапова! Вон его управление сидит (кивает на Черникова и Зюбина), книжки читает — могли бы со своим Потаповым как-нибудь сами разобраться!

Айзатуллин (положив телефонную трубку). Скоро вообще докатимся — уборщица веник потеряет, а мы будем партком треста собирать по этому поводу.

Фроловский (по телефону).…ну если нет простоя — не надо дарить шоколадку, естественно!..

Любаев. Неправильно, товарищи. Потапов категорически отказался давать объяснения. Кроме как на парткоме. Я с ним разговаривал, Зюбин уговаривал сколько… Нет — и все! Как бульдозер уперся и ни в какую. Но мы же должны знать, почему целая бригада от премии отказалась?!

Комков. Я вам заранее могу сказать — почему. Мало! Мало премии дали! А сейчас фокусничает — чтобы добавили!

Зюбин (вскочил). Нормально дали! Потапову — семьдесят, остальным — по сорок, по пятьдесят… (Сел.)

Сливченко (с отчаянием). Все!

Фроловский. Что — все?

Сливченко. Все — все! Все…

Фроловский. Ну что, все?

Сливченко. Экзамен. Тринадцать членов комиссии. Чужие люди. Растеряются. Не сдадут… Все!..

Соломахин, Вот ведь человек! Ну, хорошо, иди.

Сливченко. Куда? (Вдруг, поняв.) Можно?! (Обрадованный убегает. В дверях.) Спасибо, Лев Алексеевич!

В дверях Сливченко чуть не сбивает с ног Батарцева, извиняется и исчезает.

Все (вошедшему Еатарцеву). Здравствуйте, Павел Емельянович!

Манера, с которой держится управляющий трестом Батарцев, выражает его давнюю, закоренелую уверенность в том, что каждый его взгляд, жест, поворот головы замечается тотчас, воспринимается с определенным значением и что слова его никогда не остаются неуслышанными. При виде Батарцева Мотрошилова, смутившись, сунула не глядя свое вязанье в продуктовую сумку под столом, а Фроловский, закруглив разговор по телефону, освободил место Соломахина.

Батарцев (громко). Ради бога, Лев Алексеевич, извини!

Любаев (опережая других). А вы не опоздали, Павел Емельянович. Самого главного человека еще нет!

Батарцев (удивленно). Потапова нет? Может, он уже и парткому не доверяет? Прямо министру решил докладывать? (Проходит вдоль стола, издалека протягивая Соломахину — первому — руку для рукопожатия.)

Соломахин (с появлением Батарцева стал сдержаннее, строже). Утром виделись, Павел Емельянович.

Батарцев. Ну, с секретарем парткома лишний раз поздороваться не грех! (Пожимает Соломахину руку и поворачивается к сидящему у окна Черникову.) Виктор Николаевич, ты разберись там с этой бригадой, что такое, что за круговая порука? Сегодня они от премии отказались, завтра еще что-нибудь придумают. (Говоря это, он поздоровался с Черниковым, заодно пожал руку Зюбину, который сидел рядом.) И вы, товарищ Зюбин! Вы там прораб или как? (Черникову.) Он премию получил у тебя, Виктор Николаевич?

Черников (отчужденно). Да, получил.

Батарцев (не обращая внимания на неприветливость Черникова). А вот напрасно, понимаешь! У него там черт знает что творится, а он премию получает!.. (Поворачивается к Мотрошиловой.) А ты, голубушка, чего здесь? (Соломахину.) Лев Алексеевич, она у нас должна быть где? В Польше или в Венгрии?

Соломахин. В Болгарии. В четверг выезжает.

Батарцев (Мотрошиловой). Ты смотри мне там не загуляй! Мужу-то наготовила обедов на две недели?

Мотрошилова. Ничего, в столовку походит!

Батарцев (основательно встряхивая руку Комкову). Вот ты, сам бригадир, как думаешь, чего там мудрит Потапов?

Комков (хмуро). Павел Емельянович, у меня от своих дел голова трещит! Вы меня на поликлинику бросили, а там завал тот еще… В общем, я насчет Первого мая не ручаюсь!

Батарцев. Ты брось мне. Сегодня опять звонили, я сказал к Первому мая будет! Они — не верим! А я говорю: я туда Комкова перевел, лучшую бригаду каменщиков! Тогда, говорят, другое дело. Понял? Управляющему не верят, а Комкову верят! (Айзатуллину.) Вот так, Исса Сулейманович. Мы с тобой сколько эту премию выбивали, чуть не на коленях стояли в главке, а нам ее швыряют обратно! (Соломахину.) Лев Алексеевич, где Потапов?

Стучат в дверь.

Соломахин. Да, можно!

Входят Потапов и Толя Жариков. Потапов в новом костюме, в белой рубашке, выбритый, наглаженный, при галстуке — в лучшем виде. У Толи на плече яркая спортивная сумка на «молнии», в руке — мотоциклетная каска. Оба усатые. Бросается в глаза, что Толины усы в точности похожи на усы Потапова. Очевидно, это свидетельствует о глубоком Толином уважении к бригадиру…

Потапов (от волнения чересчур громко). Здравствуйте, товарищи! Я — Потапов, если кто не знает. Сразу начнем или можно присесть?

Мотрошилова (смотрит на часы). Товарищ Потапов! Вам во сколько было велено явиться?

Потапов. Шлагбаум задержал. Только подъехали — товарняк!

Мотрошилова. Товарищ Потапов! Я двадцать четыре года отработала на производстве и ни разу, никуда, ни на одну минуточку не опоздала. Ясно вам?

Потапов промолчал.

Любаев. Он исправится, Александра Михайловна!

Мотрошилова. Вот-вот! Это говорит начальник отдела кадров треста! Потом удивляемся: дисциплина хромает! Как это так? На заседание партийного комитета человек идет! (Батарцеву.) И так у нас всюду, Павел Емельянович!..

Соломахин. Садитесь, товарищ Потапов.

Потапов отодвигает от стола стул, что поближе, садится. Про Толю он внезапно забыл. Толя толкает его в бок.

Потапов (вскакивая). Прошу прощения! Это — Толя Жариков, так сказать, личный телохранитель и комсорг бригады. Тоже желает присутствовать. Если, конечно, можно.

Теперь все взоры обращены к Толе, который от такого внимания к его персоне сильно покраснел.

Соломахин. Пускай присутствует. Садись.

Толя долго пристраивает под столом свою сумку, затем усаживается рядом с Потаповым.

Товарищи, из одиннадцати членов партийного комитета у нас сегодня присутствуют семь. Потрясов в отпуске, Савушкин еще в командировке, Петю Дувакина не смогли предупредить — погнал бульдозер в карьер, а связи там до сих пор нет. Хотя Павел Емельянович, если не ошибаюсь, еще два месяца назад распорядился, чтобы она там была. И отсутствует у нас еще… (Оглядывает всех, чтобы вспомнить.)

Любаев (подсказывает). Сливченко сейчас отпустили.

Соломахин. Отпущен Сливченко. Товарищи, я пригласил на партком Виктора Николаевича Черниковa, начальника стройуправления, в котором трудится бригада Потапова, и прораба Зюбина, которому бригада Потапова подчинена непосредственно… Предлагаю внеочередное заседание парткома считать открытым, Возражений нет? (Передает Мотрошиловой листки бумаги для ведения протокола.) Прошу, Александра Михайловна.

Члены парткома выжидательно смотрят на Потапова. Только-только мы увидели, почувствовали едва, какие это разные люди, — и вдруг они стали одно целое: партком. От него исходит ощущение единства и силы. Потапов молчит.

(Строго.) Ну что, товарищ Потапов, давайте рассказывайте, что у вас там в бригаде стряслось?

Потапов (загадочно). У нас в бригаде, Лев Алексеевич, на днях произошла научно-техническая революция.

Любаев. О-го!

Соломахин. И выразилась она, значит, в том, что вы от премии отказались?

Потапов. Так ведь всякая революция от чего-нибудь отказывается, Лев Алексеевич. А иначе, какая же это революция. Баловство одно.

Батарцев. Что же вы, понимаете, целых три дня такую важную новость от нас скрывали?

Потапов. Тактический ход, Павел Емельянович! Вы же как руководитель знаете: мало родить хорошую идею, надо еще преподнести, верно? А то разболтаешь, потом сам себя не узнаешь! Пришел бы я сюда — а вы уже все знаете, все обсудили, все решили. Неинтересно. Если б в жизни не было тайн, Павел Емелъянович, люди бы давно со скуки поумирали!

Комков. Потапов, давай ближе к делу!

Потапов. А ты, Комков, не подгоняй. Куда скачешь? Тут, кажется, партком, а не ипподром.

Соломахин. Товарищ Потапов, вы доложите коротко и ясно, почему ваша бригада отказалась от премии?

Потапов (серьезно). А потому, Лев Алексеевич, что эта замечательная премия бьет рабочего по карману! Невыгодно нам получать ее, эту премию!

Батарцев. Вот это уже интересно!

Соломахин. Только пока непонятно.

Комков. Что-то ты, друг, подзагнул. Как это — невыгодно?!

Потапов (поднимается). Объясню. Вот (показал на Толю, который с готовностью привстал) наглядный пример. (Комкову.) Ты знаешь, сколько этот Толя Жариков — третий разряд бетонщика — за год потерял в заработке из-за простоев? Толя, скажи ему.

Толя (радостно). Четыре сотни!

Потапов (Толе). А сколько тебе премии начислили?

Толя. Полста!

Потапов. Тоже за год. Вот какой баланс получается! Это же смешно! На что ему такая премия? Вы ему дайте сначала те четыреста заработать, а потом уже на них накиньте премию. Тогда другое дело. Тогда это будет премия!

Любаев (разочарованно). В огороде бузина, а в Киеве дядька: простои, премия…

Комков (морщась). Ничего не понял! Ну, потерял на простоях, так почему же премию не взять? Пятьдесят рублей уже не деньги, что ли? Помешают?

Потапов (как маленькому). А-а-а! То-то и оно! Премия — ведь как понимать ее надо! Как оценку! Нам же она дадена за третье место по соцсоревнованию! Выходит, оценку нам дали «отлично» или, скажем, «хорошо»! И получается: кладет он (показал на Толю) эту премию в карман — значит, он с этой оценкой согласен. Признает ее. А что же он признает? С чем он согласен? С простоями? С тем, что четыре сотни потерял?

Айзатуллин (возмущенно). При чем здесь простои?! Премия-то дана тресту за перевыполнение плана! Премию надо связывать с планом, а вы сюда простои суете! Надо ж разбираться немного! Все-таки бригадир!

Потапов. Одну минуточку! Давайте разберемся, Исса Сулейманович, что такое премия. Премия, между прочим, — это деньги, которые даются человеку сверх основного заработка! Верно?

Айзатуллин. Допустим.

Потапов. Так вот. У вас оклад. Для вас эта премия — премия. А для него (показывает на Толю) — нет. Потому что он сдельщик. У него бетона нет — он в прогаре. Еще чего-то нет — он в прогаре. Для него простои — это как вычет из зарплаты. Недоработал — недозаработал. Он же из-за простоев четыре сотни не добрал до основного заработка! Какая ж это для него премия? Для него это подачка. И насмешка, если хотите знать!..

Батарцев. А ведь он правильно рассуждает, Исса Сулейманович! (Соломахину.) Ты понял, Лев Алексеевич, ход его мысли?

Соломахин не отвечает. Даже когда говорят другие, он внимательно смотрит на Потапова.

Айзатуллин. Он неправильно рассуждает! Он недоволен заработком — это ясно. И ясно еще одно — в тридцать третьем управлении, которым руководит уважаемый Виктор Николаевич Черников (язвительный кивок головой в сторону Черникова), он не нашел ответа на свои вопросы. А почему? Почему, минуя своего прямого начальника, Потапов вынужден обращаться в партком треста? Я хотел бы знать, как расценивает этот факт Черников?!

Черников (холодно). Я нормально расцениваю этот факт. Очевидно, вера в партком у Потапова сильнее, чем вера в меня, и это, по-моему, вполне естественно. Или вы бы хотели, Исса Сулейманович чтобы было наоборот?

У Фроловского, сидевшего с полуприкрытыми глазами и безразличным выражением лица, неожиданно вырвался короткий смешок.

Айзатуллин (слегка смешавшись). Но он все равно рассуждает неправильно! Премия и потери из-за простоев — разные вещи! Они не соприкасаются!

Батарцев. Это у тебя в плановом отделе они не соприкасаются. А у него в кармане соприкасаются!

Мотрошилова. Вот именно!

Батарцев (неодобрительно покосившись на Мотрошилову, всем). Другое дело, что на сегодняшний день я не могу сделать так, чтобы у него простоев не было. (Сололахину.) Понимаешь, Лев Алексеевич?..

Его перебивает телефонный звонок.

Соломахин (берет трубку). Слушаю. Кого? Потапова?

Потапов вскакивает, идет к телефону.

Нет, нельзя! У нас заседание парткома, товарищ.

Потапов вновь садится.

Батарцев (подчеркнуто выждав, пока Потапов усядется на место. Соломахину, продолжая). Понимаешь, Лев Алексеевич, премию я еще могу организовать, а вот работу бесперебойную… (Развел руками.) Тресту на сегодняшний день недопоставлено материалов по одиннадцати позициям! (Потапову, доверительно.) Конечно, кое-какие внутренние резервы имеются, товарищ Потапов. И я попрошу сегодня Виктора Николаевича, мы его специально сюда пригласили, посмотреть внимательно и сделать все возможное, чтобы в вашей бригаде простои сократились до минимума. (Поворачивается к Черникову.) Просто я прошу тебя, Виктор Николаевич, лично прошу — обрати особое внимание на эту бригаду! Дай ей все, что надо! Дай! (Потапову). Сколько у вас человек?

Потапов. Семнадцать.

Батарцев. Я вам скажу, чтобы семнадцать человек рабочего класса единогласно отказались от премии, от живых денег — это о многом говорит! Я имею в виду — о многом хорошем! Значит, там есть дружба, есть авторитет бригадира, есть определенный уровень, между прочим, культуры, образования. И поэтому, Виктор Николаевич, и вы, товарищ Зюбин, давайте с этими людьми работать умно. (Потапову.) Вы член партии?

Потапов. Да.

Батарцев. Я прошу вас правильно понять одну вещь. В строительстве в настоящее время происходят крупные, серьезные перемены. И в области планирования, и в области финансирования, и в области снабжения. Но на сегодняшний день процесс этих перемен еще не завершен. И не потому, что кто-то тормозит. Просто масштабы работ в стране огромные, проблемы очень сложные, и они не могут решиться так быстро, как нам с вами хотелось бы. Понимаете?.. Конечно, я могу наказать Черникова, наказать Зюбина. Но я знаю и вы знаете, что они не во всем виноваты. Я знаю, что начальник вашего стройуправления — Виктор Николаевич — делает все, что в его силах! Талантливейший инженер, между прочим.

Черников чуть заметно поморщился.

Он как-то просидел одну ночь над чертежами и утром преподнес тресту тринадцать тысяч рублей чистой прибыли! А вот (показывает на Фроловского) сидит главный диспетчер, Григорий Иванович Фроловский. (Фроловскому.) Проснись, Гриша, я о тебе! (Потапову.) Мы с ним четырнадцать лет неразлучны, стройка за стройкой… Так вот он раньше всех приходит на работу и позже всех уходит с работы. А когда он наконец появляется в своей квартире — за ним следом телефонные звонки! Как рой пчел!.. Я к чему это говорю? Не все зависит от нас. Конечно, вам до этого дела нет, вы пришли работать и хотите работать. (Всем.) Между прочим, должен вам сказать, товарищи, что простои — это прямое нарушение Конституции! Он (показывает на Толю) согласно Конституции обязан и имеет право в течение полных восьми часов работать, то есть в течение полных восьми часов зарабатывать! (Потапову.) И вы правильно делаете, что ставите вопрос жестко. Чем жестче вы будете ставить вопросы, тем лучше будут у нас мозги крутиться!..

В это время раздается треск селектора. Соломахин нажимает на клавишу.

Голос по селектору. Лев Алексеевич! Управляющий не у вас случайно?

Батарцев (подходит к селектору). Я слушаю.

Голос по селектору. Здравствуйте, это Сте-кольникова докладывает! Комиссию встретили, выезжаем на приемку жилья!

Батарцев. Без меня справитесь?

Голос по селектору. Да постараемся, Павел Емельянович, но вы же знаете — один корпус у нас под большим вопросом…

Батарцев. Екатерина Николаевна, я хочу, чтобы вы помнили одно — в ваших руках квартальный план треста. Так что поработайте, поработайте с комиссией, раз не сумели вовремя поработать на площадке. Все! (Выключает селектор. Всем.) Ну что, товарищи, давайте закругляться?

Соломахин. Павел Емельянович! По-моему, Потапов еще хочет что-то сказать…

Батарцев (недовольно). Не знаю! По-моему, он сказал все. Он сказал: мы молодые, крепкие, здоровые ребята, мы желаем отдавать в полную силу и получать в полную меру! Партком на это также конкретно и четко отвечает… (Мотрошиловой.) Запишите, Александра Михайловна. (Диктует.) «Поручается Виктору Николаевичу Черникову лично разобраться и принять меры к тому, чтобы бригада Потапова больше с простоями не зналась». А премию — они завтра пойдут в кассу и получат. И все! Так, товарищ Потапов?

Потапов. Нет, не так.

Батарцев (настороженно). Не понял!

Потапов. Это, конечно, можно — одну или две бригады поставить в особые условия, дать заработать. Только мы сюда не за этим пришли, Павел Емельянович. Мы не крохоборы. Нам вообще непонятно, как при таких огромных простоях — они же по всему тресту! — план оказался перевыполненным? Что это за план такой?

Батарцев (сухо). Я слушаю, слушаю.

Потапов. Так я вопрос задал.

Батарцев (помолчав). Товарищ Потапов. Я очень не люблю чувствовать себя идиотом, мне уже за пятьдесят. (Соломахину.) Он же прекрасно знает, почему трест перевыполнил план. (Потапову.) Или я ошибаюсь?

Потапов. Допустим, знаю.

Батарцев (раздраженно). Знаете или не знаете?

Потапов. Знаю.

Батарцев. Что вы знаете?!

Потапов. Я знаю, что в начале года у нас был другой план, который мы не выполнили. А год прошел — и задним числом нам тот план скостили. И пожалуйста, новый план перевыполнен, третье место по соцсоревнованию! Так уж надо было побольше скостить, Павел Емельянович! Дали бы первое место, раз пошло такое «соревнование»!

Батарцев (грубо). Что-то, по-моему, вы нэ в те дебри полезли!..

Соломахин. Павел Емельянович…

Батарцев. Да нет, Лев Алексеевич, я ему не затыкаю рот, боже сохрани! Но я просто уже начинаю разочаровываться в человеке! А мне не хотелось бы! (Потапову.) Вам известно, почему тресту, как вы выразились, план «скостили»?

Потапов. Известно. Была бумага отправлена, что трест не выполнил план исключительно по объективным причинам. Цемента не было, не было труб, не было леса, субподрядчики плохо работали…

Батарцев. Правильно! Бы правильно говорите.

Потапов. А вот сейчас, Павел Емельянович, я скажу неправильно. Не потому мы тот первоначальный план не выполнили, что у нас цемента и труб не было. А потому, что на стройке порядка не было! Не было и нету! И никакого места мы не завоевали! Премия эта — липовая. Хапнули тридцать семь тыщ и радуемся — вот мы какие хорошие! (Резче.) А какими, интересно, мы окажемся, когда придется комбинат сдавать? Или, может, уже отменили пуск в этом году?

Наступило неловкое молчание. Айзатуллин торопливо строчит записку. Передает записку Батарцеву, тот прочитал, разорвал.

Любаев (добродушно). Товарищ Потапов, вы давно на строительстве?

Потапов. С семнадцати лет.

Любаев. Значит, это не первая ваша стройка?

Потапов. Конечно. Одиннадцатая.

Любаев. На тех стройках получали премии?

Потапов. Получал.

Любаев. Не отказывались?

Потапов. Не отказывался.

Любаев (поглядев на Батарцева и Соломахина, чтобы привлечь их внимание). Так неужели наша стройка хуже тех, где вы раньше работали? А, товарищ Потапов?

Потапов. Хуже не хуже… Мне уже на пенсию скоро — пора уже, чтобы лучше было! А для наглядности я могу нарисовать одну неделю нашей работы. Нарисовать?

Любаев неопределенно пожимает плечами.

Потапов (Айзатуллину). Нарисовать, Исса Сулейманович?

Айзатуллин. Рисуйте, рисуйте…

Батарцев (раздраженно). Вы говорите, говорите!

Потапов (спокойно). Хорошо. Возьмем хотя бы прошлую неделю. В понедельник бригада простояла полсмены без бетона. Во вторник бригада простояла полсмены без бетона. В среду бригада простояла полсмены без бетона. А почему? Цемент на стройке есть, щебенки навалом, песка навалом, бетонный завод на ходу! А мы без бетона сидим. Почему?

Любаев. Очевидно, потому, что мощности бетонного завода не соответствуют еще нашим потребностям.

Потапов. Так вы мне скажите: Потапов, завтра тебе бетона не будет. Я другим делом займусь. Но мне же этого не говорят! Заявки мои принимают! Говорят, жди, будет бетон! (Батарцеву.) И все три дня так, Павел Емельянович. Это что, объективная причина невыполнения плана?

Батарцев молчит.

Берем четверг. Толя, я двери когда искал, в четверг или в пятницу?

Толя (вскочив). В четверг!

Потапов. Так вот, в четверг. Надо мне поставить три двери. Заявку падал, написал по форме: каткие двери, сколько дверей, куда привезти. А дверей нет. Звоню. А мы, говорят, и не собираемся вам двери возить. Как так? Я же заявку подал! Ну и что — заявка, мы двери вообще не возим. Надо — приезжай сам, ищи свои двери. Еду. А что делать? Есть у меня два петеушника — одного взял, и поехали. Приехали. Павел Емельянович, вы давно были на складе столярки? Батарцев (буркнул). Это не имеет значения.

Потапов. Вы полюбопытствуйте, Павел Емельянович. Очень интересный склад. Там порядок — как после Куликовской битвы. Полдня с этим мальчишкой, с Колькой, искали три двери! И они там были, я их нашел! Это что, тоже объективная причина невыполнения плана, Павел Емельянович?

Батарцев молчит.

Берем пятницу. Вообще обхохочешься. Сделали мы один фундамент в компрессорной. Постарались, отлично сделали (кивнул на Зюбина): Сан Саныч — свидетель. Две недели трудились. И вот приходит представитель заказчика. Братцы, говорит, вы же не тот фундамент сделали! Как не тот? Я чертеж волоку: вот, гляди, тютелька в тютельку! А он: что вы, братцы, мы вашему тресту давным-давно выдали другой чертеж! Тут будет импортная машина стоять — этот фундамент не пойдет! Звоним в техотдел: был новый чертеж на фундамент такой-то? Подождите, говорят, поглядим. Поглядели. Да, говорят, такой чертеж у нас имеется, завтра пришлем… Три месяца, Павел Емельянович, не могли переправить чертеж — из треста на участок! Это что, тоже объективная причина невыполнения плана? А теперь в субботу и воскресенье, выходные дни, будем отбойными молотками долбить. Собственными руками уничтожать собственный труд!..

Батарцев (по телефону). Наташа, сейчас же позвоните в техотдел, пусть Осетров свяжется со мной, я в парткоме!

Потапов (продолжает). А убыток какой? Фундамент-то тысчонку стоит. Кто за него заплатит? (Батарцеву.) Вы из своего кармана не положите, верно? Не скажете бухгалтеру — я плохо руковожу, денег тине не давайте?!

Любаев (возмущенно). Товарищ бригадир, вы все-таки думайте, прежде чем сказать! Павел Емельянович за ваш счет не наживается, он не капиталист!

Потапов. Ну и что — не капиталист! Может, нам за то, что мы не капиталисты, надо медали выдавать? Ордена? Премии? (Любаеву.) Между прочим, Роман Кириллович, то, что капиталист награбил, рано или поздно рабочий класс у него заберет! А вот этот фундамент, который мы отбойными молотками будем долбить, уже никогда и никому не достанется! А ведь у меня, товарищи члены парткома, половина бригады — пацаны. Их же надо как-то воспитывать, прививать уважение к ремеслу. А на чем прививать? На вот этих примерах? Вы знаете, что мне сказал Колька Шишов, с которым я двери искал? Когда мы возвращались со склада, он говорит: «Да-а, коммунизм-то, видать, не скоро построится!»

Соломахин. И что вы ему ответили?

Потапов. Ничего не ответил.

Айзатуллин (внезапно поднялся). Товарищ бригадир, почему вы явились на заседание партийного комитета в нетрезвом виде?

Стало тихо. Соломахин настороженно вскинул голову. Любаев насупился. Все смотрят на Потапова.

Потапов (вскочив). Я?! Вы что? Вы что говорите?

Айзатуллин (спокойно). Я говорю, что вы выпили и в таком виде пришли на партком.

Толя (вскочив). Как вам не стыдно!

Потапов (беря себя в руки). А вы можете это доказать?

Айзатуллин. А вы — можете доказать? То, что вы говорите, вы можете доказать? На каком основании вы утверждаете, что у треста не было объективных причин для изменения плана? Видите ли, ему двери не привезли! Ну и что? Вы же обвиняете трест в том, что он подложным путем выбил себе премию! (Батарцеву.) Он же поэтому отказался от премии! В знак протеста! (Потапову.) В таком случае шли бы прямо к прокурору, если здесь жулики! Как можно говорить о делах треста, об огромной организации, насчитывающей три тысячи человек, делать далеко идущие выводы, не имея за душой элементарного представления, что в этом тресте происходит, в какой он живет обстановке, что у него есть, чего у него нету?. Безобразие!

Толя (Потапову, шепотом). Достать?

Потапов. Сиди тихо.

Любаев. Разрешите, Лев Алексеевич, два слова.

Соломахин кивает.

(Повернувшись к Айзатуллину.) А мне, Исса Сулейманович, вполне понятно, почему Потапов отказался от премии. И я не нахожу здесь никакого желания охаять трест! Я даже в этом не нахожу никакой особенной погони за заработками, за деньгами. Товарищи, давайте поставим себя на место Потапова. Что видит Потапов каждый день с утра до вечера? Каждый день с утра до вечера он видит то одни, то другие недостатки в работе нашего треста. Действительно, недостатки есть. Я, правда, не стал бы на себя брать такую ответственность — утверждать, что у нас их больше, чем на любой другой стройке СССР. Но они есть. И Потапов их остро воспринимает. Они его выводят из себя. Они ему мешают нормально работать. В конце концов они ему просто мешают получать удовольствие, радость от своего труда. Вот что здесь важно!.. (Меняет интонацию.) Другое дело — способен ли Потапов со своей бригадирской колокольни составить себе объективное представление о положении дел в масштабах треста? (Поворачивается к Потапову.) Вы поймите, товарищ Потапов, у вас в результате каждодневного, так сказать, общения с неритмичной подачей бетона и прочим произошел в сознании некоторый перекос в сторону наших внутренних недостатков. Причем в этом вы совершенно не виноваты. Потому что каждый человек видит жизнь со своей горки… (Поворачивается к Соломахину.) Что я предлагаю, Лев Алексеевич. Надо кому-нибудь из нас, членов парткома, посетить эту бригаду. Надо потолковать с товарищами. И я уверен, после такой беседы многое встанет на место…

Комков (резко). Да чего там толковать?! Потапов, ты хоть знаешь, какой главный недостаток у тебя в бригаде?

Потапов (с вызовом). Не знаю!

Комков. Тогда я тебе скажу. У тебя в бригаде никудышный бригадир! Что значит — тебе не дали бетона? А ну пускай попробуют мне бетона не дать! (Усмехнулся.) Один раз попробовали: я вышел в ночь, Павел Емельянович, а бетона нет. Так я тогда сел в самосвал и к директору бетонного завода на квартиру! Организовал ему подъемник в три часа ночи, посадил в машину — и на завод. И бетон был! И до сих пор есть!.. Чтоб я пошел на склад искать двери? Извините! Нет дверей — телеграмму в райком партии: «Сижу без дела. Бригадир Комков», И будут двери. На сто лет вперед! Ты плохо руководишь бригадой, Потапов. Может быть, не умеешь? Тогда скажи — найдут замену. (Черникову.) Пожалуйста, я могу вам сосватать бригадира, Виктор Николаевич. Вот такой парень у меня есть. Огонь! Комкова за пояс заткнет. Серьезно.

Айзатуллин (Мотрошиловой, сокрушаясь). Как можно! Как можно с бухты-барахты давать оценку тресту! Сколько самоуверенности должно быть в человеке!

Мотрошилова (громко). А все потому, что дисциплины нет! (Поворачивается к Батарцеву.) Потапов про простои правду говорит, Павел Емельянович. На сто процентов с ним согласна. Вот у меня был случай. В двадцать шестое управление затребовали кран. Причем как затребовали! Орут. Пишут докладные. Стоим!.. Значит, погрузили мой кран на трейлер, привезли. Смонтировали. А работы-то нет! Не нужен им кран, оказывается! Он им только через неделю понадобился! И я эту всю неделю, честное слово вам говорю, сидела ка верхотуре, в кабине, и вязала внучке носки!..

Айзатуллин. Дорогая Александра Михайловна! Никто же не говорит, что на стройке не бывает простоев. Бывают! Но вот вы — вы же не стали из этого случая делать выводы по всему тресту!

Мотрошилова. Не стала…

Айзатуллин. А он стал! Вот же о чем идет речь!

Любаев (вдруг). Слушайте, а не напрасно ли мы все кипятимся? (Соломахину.) Лев Алексеевич, я вообще подозреваю, что товарищи сгоряча отказались от премии, сделали жест, а теперь и рады бы дать задний ход, но уже неудобно. Ведь вся стройка уже знает!

Комков. Та-ак! Ясно. Он значит (кивнул на Потапова), сделал глупость, а сейчас партком должен думать, как ему из этой глупости выкрутиться! И ради этого собирались?!

Любаев. Олег Иванович, ну что ты все время в бутылку лезешь? Конечно, надо помочь товарищам. А как же! Надо же найти какое-то разумное объяснение этому ихнему «отречению» от премии — чтобы хоть не смеялись над ними!.,

Потапов (перебивает). Минуточку, Роман Кириллович! Я еще не утонул — меня спасать не надо! (Толе.) А ну-ка, достань!

Толя словно только и дожидался этой команды — мигом полез под стол и исчез там. Общее недоумение. Потапов невозмутимо ждет. Наконец растрепанный, взлохмаченный Толя вылез из-под стола со своей сумкой в руках: сумка расстегнута, битком набита всякой всячиной; видно, что Толя долго шарил там и что-то безуспешно искал.

(Гневно.) Ну?!.

Толя (торопливо бормочет). Сейчас, сейчас… (Ставит сумку на стол и поочередно; вещь за вещью, вынимает: рубашку, шахматную доску, старые джинсы, книжку, мотоциклетную деталь, старый берет, брезентовые рукавицы… — все это он передает Потапову.)

Толины вещи — у Потапова в обеих руках, на плече, на шее. Потапов выхватывает из Толиных рук предмет за предметом. Наконец извлек то, что искал…

Вот. (Передает Потапову две тетради в клеенчатых переплетах.)

Потапов шепотом сказал Толе какое-то выразительное слово, кинул ему его вещи, выхватил тетради. Толя как попало сунул вещи в сумку и толкнул ее снова под стол.

Потапов (держит тетради в руке, спокойно). Я, Исса Сулейманович, знаю, что, ежели что-то говоришь, надо доказывать. Я, Роман Кириллович, знаю, что с седьмого этажа видно дальше, чем с третьего. Вот в этих тетрадях, товарищи члены парткома, имеются расчеты, которые черным по белому доказывают, что тот первоначальный план трест выполнить мог! Никаких причин не было план уменьшать. Так что премию мы взяли незаслуженно и незаконно! (Потряс тетрадями.) Здесь все доказано! (Протягивает тетради Соломахину.) Пожалуйста! От бригады Потапова — парткому на память. Только, надеюсь, не на долгую…

Сначала в комнате очень тихо. Потом — очень шумно. Кто-то встает за спиной Соломахина, чтобы взглянуть в тетради. Батарцев взял себе одну тетрадь. Листают, спрашивают. Только один Фроловский безучастен.

Комков (встал). Лев Алексеевич, кажется, мы здесь не в кошки-мышки играем. То он три дня скрывал, почему от премии отрекся, теперь тетради под столом прячет! (Потапову.) Ты что явился сюда — издеваться над парткомом? Тактикой занимайся у себя в бригаде, а не здесь! (Соломахину.) Я предлагаю, учитывая поведение Потапова на парткоме, как коммуниста Потапова наказать! Да, наказать, Лев Алексеевич!

Мотрошилова (Потапову). Действительно, некрасиво получается. Зачем скрывал-то?

Потапов не отвечает.

Соломахин (негромко). Товарищи, давайте не будем становиться в позу обиженных. Человек принес расчеты — очень хорошо. Давайте заниматься расчетами Потапова, а не поведением Потапова.

Комков. Так мы, Лев Алексеевич, превратим партком черт знает во что!

Соломахин не отвечает.

Айзатуллин (он уже успел полистать одну из тетрадей). Потапов, у вас какое образование?

Потапов. У меня?

Айзатуллин. Да, у вас.

Потапов. У меня в бригаде один человек кончает строительный институт, один на третьем курсе, двое учатся в техникуме…

Айзатуллин. А лично у вас?

Потапов. А лично у меня девять классов.

Айзатуллин. Сколько, сколько?

Потапов. Девять классов.

Соломахин. Значит, эти расчеты делала вся бригада?

Потапов. Да, вся бригада. Под моим руководством.

Комков (резко). Никогда не поверю, чтобы бригада такими делами занималась… весь трест обсчитали!

Любаев (с улыбкой). Олег Иванович, не горячись! Меня, например, радуют эти тетради! Понимаете, Лев Алексеевич, даже если эти расчеты не очень точны, а я в этом не сомневаюсь…

Потапов (перебивает). Почему это вы не сомневаетесь?

Любаев. Да вы не торопитесь, выслушайте сначала! Я же не против вас хочу сказать, наоборот — за вас! Поймите только: провести такого рода анализ даже опытным экономистам не так-то просто. Дело не в том, товарищ Потапов, точны ваши расчеты или не точны…

Потапов (перебивает). Как это — не в том?! Именно в том!

Любаев. Вы поймите, уже одно то, что вы, бригада, взяли в руки карандаш, начали считать, одно то, что вы задумались о целом тресте, — это уже само по себе говорит о вашем коллективе с самой хорошей стороны! Понимаете? Тут важно само чувство ваше, ваше желание вмешаться, не смириться с теми простоями, которые имеют место! Понимаете? (Соломахину.) Что я предлагаю, Лев Алексеевич. Сейчас нам дальше вести этот разговор смысла не имеет…

Потапов (перебивает). Как — не имеет? Я же дал расчеты!

Любаев. Но расчеты ваши надо проверить. Никто же не может, вот так полистав, сказать — правильно все или неправильно!

Потапов. Что надо проверить — согласен.

Любаев. Дорогой товарищ Потапов, так я ведь об этом и говорю! Сейчас надо заседание парткома закрыть и в рабочем порядке организовать комиссию по проверке этих расчетов… Вот и все!

Айзатуллин. Подождите. Еще далеко не все! (Потапову.) Товарищ бригадир, у меня к вам имеется вопрос. (Листает тетрадь.) Где вы взяли такие данные, как: общее количество простоев по тресту за год, выработка на одного работающего по месяцам, сводка наличных ресурсов, остатки ресурсов на первое января… Причем у вас тут показано: отдельно материалы, поступившие железнодорожным транспортом, отдельно — автомобильным транспортом, отдельно — речным транспортом. Где вы взяли все эти цифры, меня интересует?

Потапов молчит.

В чем дело — почему молчите?

Потапов. На этот вопрос я отвечать не буду.

Айзатуллин. Как это — не будете? Я прошу ответить! Зачем же нам разбираться с вашими расчетами, если вы от нас скрываете… Давайте отвечайте!

Потапов. Я сказал: на этот вопрос я отвечать не буду. Вы разбирайтесь по существу, а где я взял, у кого — не имеет значения.

Айзатуллин (торжественно). Лев Алексеевич! У меня очень сильные подозрения, что за спиной Потапова кто-то стоит!

Соломахин. Кто же этот злодей, Исса Сулейманович?

Айзатуллин. А ваша ирония неуместна, Лев Алексеевич! Я понимаю, вы бы желали, чтобы все, что говорит Потапов, было правдой, и я знаю, зачем вам это надо!

Батарцев (резко). Прекратите, Исса Сулейманович!

Айзатуллин. Павел Емельянович! Потапов — подставное лицо! Эти данные (ткнул пальцем в тетради) могли быть взяты или у меня в плановом отделе треста, что совершенно исключено, или у товарища Черникова! Что совершенно не исключено!

Батарцев. Исса Сулейманович, я вас прошу прекратить. Меня не интересует, где были взяты эти данные!

Айзатуллин. А меня, Павел Емельянович, это очень интересует. Прошу прощения, но я нахожусь сейчас не у вас в кабинете. Пора положить конец той совершенно невыносимой атмосфере, которую в тресте создал Черников. А вы, Павел Емельянович, своей бесконечной добротой и терпимостью поощряете его, я вам об этом не раз говорил! И предупреждал, что это к хорошему не приведет! Ведь работать невозможно. Любое указание, любое распоряжение треста Черниковым торпедируется. Все воспринимается в штыки! Все берется под подозрение! А с тех пор, как Черников потерял надежду занять пост главного инженера треста, стало просто невыносимо! Короче говоря, Лев Алексеевич, прошу вас, несмотря на ваши личные симпатии к Виктору Николаевичу и те большие надежды, которые вы возлагаете на его исключительные таланты, внести в этот вопрос полную ясность: я хочу знать, кто дал Потапову цифры!

Соломахин (спокойно, негромко). Я вас очень прошу, товарищ Потапов, объясните партийному комитету, где вы взяли данные, которыми интересуется Исса Сулейманович. Возник вопрос, надо его снять.

Потапов. Лев Алексеевич, я не могу этого сделать. Понимаете, не могу!

Торжествующая улыбка на лице Айзатуллина.

Соломахин (Черникову). Виктор Николаевич, может, вы нам что-нибудь скажете?

Черников молчит.

Айзатуллин. А вы напрасно молчите, Виктор Николаевич. То, что я здесь сказал, опровергнуть ведь невозможно.

Черников (презрительно усмехнувшись). Зачем же вы требуете от меня каких-то слов, если опровергнуть невозможно?

Айзатуллин. Значит, вы согласны? (Ткнул в тетради.) Ваша работа?

Черников молчит.

Молчание — знак согласия, Виктор Николаевич!

Черников (холодно). Исса Сулейманович, я инженер. Я предпочитаю более точную логику, чем логика поговорок.

Айзатуллин. Значит, вы не согласны?

Черников молчит.

Любаев (как всегда, добродушно). Товарищ Потапов, я сейчас вот о чем подумал. Ведь ваша бригада трудится в управлении Виктора Николаевича. Почему же вы вдруг сделали анализ всему тресту, а не своему родному управлению? (Поворачивается к Черникову.) Логично было бы наоборот, верно, Виктор Николаевич? А он почему-то управление оставил в стороне и взялся за трест. (Потапову.) Как это объяснить?

Потапов. Очень просто, Роман Кириллович. Мы пытались сделать расчеты по управлению, но у нас ничего не вышло.

Айзатуллин. Очень интересно! Значит, по управлению не вышло, а по тресту вышло?!

Потапов (стараясь быть спокойным). Правильно. Я когда в Мурманске работал — у нас трест был в Москве, и там все на управление замыкалось. А здесь — нет. Тут же все в руках треста. Бетон, склады, чертежное хозяйство, отдел комплектации. Тут хозяин всему — трест. От управления мало зависит.

Любаев. Тогда такой вопрос. Вам известно было, что между начальником вашего управления, Виктором Николаевичем, и руководством треста существуют определенные трения?..

Батарцев (перебивает). Прекратите! (Айзатуллину.) Кому мы можем поручить проверку расчетов Потапова, Исса Сулейманович?

Айзатуллин (сухо). Милениной.

Батарцев. Очень хорошо. Дина Павловна Миленина — лучший экономист треста, товарищ Потапов.

Соломахин. Я думаю, что для ускорения дела, Павел Емельянович, надо двух человек назначить.

Айзатуллин (вскочив). Вы уже не доверяете моим сотрудникам?! Дина Павловна — честнейший человек! Или вы мне не доверяете? Что вообще происходит?

Батарцев (поднялся). Успокойтесь, Исса Сулейманович! Пусть будет два человека. Это ж для ускорения дела.

Айзатуллин. Хорошо. В таком случае этим вторым человеком буду я. Вы не возражаете, Лев Алексеевич?

Соломахин (вынужденно). Не возражаю.

Батарцев. Теперь давайте срок назначим. Я предлагаю две недели. Не возражаете, Лев Алексеевич?

Соломахин. Не возражаю.

Батарцев (поворачиваясь к Потапову). Значит, товарищ Потапов, давайте еще раз уточним позиции. Вы ставите вопрос о том, что тресту был необоснованно скорректирован план. Так?

Потапов. Так.

Батарцев. Доказательством чего служат вот эти две тетради. Так?

Потапов. Так.

Батарцев. Теперь мы вашему анализу делаем наш анализ и через две недели докладываем вам результат. Так?

Потапов. Так.

Батарцев. Все? Есть еще вопросы, жалобы, пожелания?

Потапов. У меня есть просьба.

Батарцев. Какая просьба?

Потапов (обращается к Соломахину). Лев Алексеевич, я прошу партком задержаться на десять минут. Я сейчас приведу человека, который давал нам цифры.

На сцене общее недоумение, замешательство.

Батарцев. Товарищ Потапов, нас не интересует, кто вам давал эти цифры, и не надо никого сюда приводить. Мы проверим ваши расчеты и доложим вам результат…

Соломахин. Объявляется перерыв на десять минут!

Батарцев смотрит на Соломахина. Соломахин молчит.

Затемнение

Акт второй

Действие как бы возвращается: та же мизансцена, что в конце первого акта, до просьбы Потапова.

Батарцев. Все? Есть еще вопросы, жалобы, пожелания?

Потапов. У меня есть просьба.

Батарцев. Какая просьба?

Потапов. Лев Алексеевич, я прошу партком задержаться на десять минут. Я сейчас приведу человека, который давал нам цифры.

Батарцев. Товарищ Потапов, нас не интересует, кто вам давал цифры, и не надо никого сюда приводить…

Соломахин. Объявляется перерыв на десять минут!

Потапов убегает. После небольшой паузы все задвигались, встали. Черников вновь извлек из своего большого черного портфеля, прислоненного к ножке стула, книжку в яркой обложке, устроился поудобнее, стал читать. Фроловский пересел на соседний стул, раскинул вольно локти, лбом уткнулся в стол — решил вздремнуть. Айзатуллин унес обе тетради Потапова к окну, поближе к свету и, даже не садясь, облокотись о подоконник, снова стал тщательно изучать их, делая оттуда выписки в свой блокнотик — двумя авторучками сразу, очевидно, разного цвета. Здесь же, у окна, суетится Мотрошилова — она поочередно снимает с батареи свои не до конца отмытые сапоги и медленно рукой прощупывает их изнутри. Сапоги еще влажные — вздохнув, она опять их пристраивает за шторкой. Батарцев резко поднимается и выходит из комнаты, затем появляется на авансцене, как бы в коридоре, и там вышагивает. Комков тоже ходит взад и вперед, но в комнате. А Толя тем временем занимается своей сумкой: вынул ее из-под стола, поставил на стул, все содержимое вытряхнул на соседний стул и стал не торопясь заталкивать в сумку свое имущество.

Любаев (Толе, шутливо). Телохранитель! Кого же, интересно, сейчас твой Потапов приведет?

Толя (не отрываясь от своего дела). Он же сказал — человека!

Любаев. А фамилия у человека имеется?

Толя. Имеется.

Любаев. Какая?

Толя. Не знаю.

Мотрошилова. Человек-то этот где работает? У вас в управлении?

Толя. Не знаю.

Комков (на ходу, со злостью). Потапов два растет! Во — усы! Копия!

Толя. А у нас, между прочим, вся бригада усатая! До одного! (Черникову. Яркая обложка его книжки Толю уже давно заинтересовала, он даже специально приседал на корточки, чтобы снизу разглядеть название.) Виктор Николаевич, вы что читаете?

Черников (нарочно коверкая слово). Дю-дюк-тив!

На авансцене Батарцев останавливается.

Батарцев (Соломахину). Лев Алексеевич! На минуточку!

Соломахин через двери выходит на авансцену к Батарцеву.

(Сухо.) Лев Алексеевич, я хочу понять, что происходит?

Соломахин. В каком смысле?

Батарцев. А в том смысле что я. хотел. бы знать, чего ты добиваешься? Ты очень странно и непонятно для меня ведешь сегодня партком. Решил поднять большой шум вокруг этой истории?

Соломахин. А вы бы как хотели?

Батарцев. Я, дорогой мой, всегда хочу одного: чтобы у нас с тобой по любому вопросу было одно мнение, а не два!

Соломахин (сдержанно). У меня окончательного мнения пока еще нет. Я хочу разобраться.

Батарцев. Разбираться тоже надо с умом!..

Соломахнн не отвечает — оба стоят молча, каждый думает о своем.

В комнате парткома.

Мотрошилова (Толе). А Потапов ваш женатый?

Толя. А как же! На Лиде. Она в детском саду работает. Вообще-то она маляр четвертого разряда, но Машка у них болеет всю дорогу, и Лида нянечкой устроилась в Машкин детсад. В заработке они потеряли, конечно, но зато надежнее. И Танька там же.

Мотрошилова. Какая Танька?

Толя. Ну, вторая. А может, первая. Они с Машкой близнецы…

На авансцене.

Батарцев. Знаешь, в чем твоя беда, Лев Алексеевич? Твоя беда в том, что ты чувствуешь себя над коллективом, а не внутри коллектива!

Соломахин. Я чувствую себя секретарем парткома, не больше. Но и не меньше! А вы хотели бы, чтобы партком находился на положении одного из отделов треста. Есть производственный отдел, плановый отдел, отдел комплектации и наряду с ними есть еще и партком…

Батарцев (рассмеявшись). Побойся бога, Лев Алексеевич! Ты что, всерьез считаешь — я стремлюсь подмять под себя партком? Да ведь я ни одной планерки, ни одного совещания не начинаю, пока ты не сядешь рядом! Спроси Иссу, любого начальника отдела — сколько раз бывало: придут с бумагой, а я не подписываю, идите, говорю, в партком, согласуйте со Львом Алексеевичем! Я ни одного решения не принимаю без согласования с парткомом, лично с тобой!

Соломахин. А Черников?

Батарцев. Что — Черников? Ну что — Черников! Нельзя Черникова главным инженером, понимаешь? Я хотел, но нельзя!

Соломахин. Потому что Исса Сулейманович поставил ультиматум: он или Черников?

Батарцев (задушевно). Лев Алексеевич, я Витю Черникова люблю! Ты его знаешь год, а я — ого сколько! Но Витя Черников умудрился восстановить против себя все управление треста. Если сделать его главным, в этом здании начнется… это самое… бой быков! Коррида! А мы, Лев Алексеевич, вышли сейчас на финиш, девять месяцев до пуска осталось! А потом — или грудь в орденах или голова в кустах! Вот так! Мне сейчас нужен трест, единый как кулак!.. А ты говоришь, я партком зажимаю. Я же, наоборот, стараюсь сейчас любую мелочь согласовывать, чтобы было полное единство!

Соломахин. Правильно. Вы очень любите согласовывать со мной пустячки, третьестепенные вопросы. А когда речь заходит о вещах принципиальных?

Батарцев. Например?

Соломахин. Например, еще месяц назад, оказывается, производственный отдел представил вам анализ, согласно которому пуск комбината в этом году находится под серьезной угрозой срыва! А я узнал об этом только сегодня, да и то совершенно случайно!

Батарцев (опять рассмеявшись). Дорогой мой парторг, пуск — это такая хитрая вещь, которая всегда будет находиться под угрозой срыва. А мы с тобой должны умудриться, это наше дело, как, несмотря на все угрозы, комбинат пустить! И мы это сделаем! Но только не надо самим себе палки в колеса вставлять. Потаповские тетрадки — это дела прошлого года. Понимаешь? А нам с тобой, Лев Алексеевич, сейчас надо смотреть вперед, а не назад!..

В комнате парткома Зюбин разговаривает с Любаевым.

Зюбин (продолжая).… а я тут еще учиться решил на старости лет, вы же знаете. Черников меня сам и сагитировал… Он понимает, а новый придет, — мне, скажет, прораб нужен, а не заочник.

Любаев. А Черников что, точно увольняется?

Зюбин. По всему получается, уйдет он теперь…

Звонит телефон. Комков на ходу подхватывает трубку.

Комков (по телефону). Але! Потапова позвать? А его здесь нету. Нет, не кончился партком… Бригадир-то ваш?.. Жару дали вашему бригадиру… побежал проветриться! (Кладет трубку.)

Пока он разговаривал, в комнату вошла молодая женщина. Это Миленина. На ней мягкое, светлое, красивого свободного покроя пальто и маленькая меховая шапочка. А на ногах, как у большинства здесь, резиновые сапоги. Приоткрыв дверь, поискала кого-то глазами, не нашла и вновь закрыла дверь. Но через мгновение все-таки нерешительно вошла.

Миленина. Здравствуйте.

Любаев (увидев Миленину, возбужденно). О! Исса Сулейманович! К тебе! Здравствуйте, Дина Павловна!

Айзатуллин (поднял голову, снял очки, обра-дованно). Дина Павловна! Вам уже передали? (Хлопнув рукой по тетрадям.) Видите? Нашлись, с позволения сказать, экономисты…

Батарцев и Соломахин входят в комнату.

Батарцев (широко поведя рукой в сторону Айзатуллина и Милениной — Соломахйну). А ты говоришь — Исса! Смотри! Не успели решить, а она уже здесь, Миленина! Уже он объясняет ей задание… и во всем он так! (Подойдя поближе, Милениной.) День добрый, Дина Павловна! Как квартира новая? Довольны? (Соломахйну, шутливо.) Даже на новоселье не пригласила! А книг, говорят, у нее, книг… читать все равно некогда, хоть поглядеть бы! (Милениной.) А? Позволите?

Миленина, продолжая стоять, неловко повела рукой — мол, заходите, буду рада.

Айзатуллин. Кстати, Лев Алексеевич, я хочу попросить Дину Павловну остаться на заседании парткома, вы не возражаете? Ей это будет полезно.

Соломахин. Пожалуйста.

В дверях появляется Потапов.

Потапов (громко). Лев Алексеевич, все в порядке.

Соломахин. Подождите… вы же пошли человека позвать!

Потапов. А я позвал! Вот — человек! (И кивком головы указал на Миленину.)

Общее замешательство.

Айзатуллин (еще не веря). Вы, Дина Павловна? Вы? Почему же вы мне не сказали? Дина Павловна, дорогая! Почему вы от меня это скрыли?

Миленина молчит. Потапов стоит за ее спиной, за спиной Потапова стоит Толя, готовые каждую секунду вмешаться и прийти на помощь. Все окружили их.

Батарцев. Ничего не понимаю!

Соломахин. Садитесь, товарищи, продолжим?

Садятся — но кто где, прежнего порядка уже нет. Миленина продолжает стоять.

Батарцев (нетерпеливо). Так ваше участие в этих расчетах в чем, собственно, заключается?

Миленина (негромко). Ну… сама идея, сам принцип такого анализа принадлежит бригаде. Принцип довольно оригинальный. Они начали копать снизу, с простоев. И все расчеты делали они. Конечно, я во многом помогала — кое-какими коэффициентами, дала им все необходимые цифры… в конце я все расчеты тщательно проверила. Они безукоризненны.

Комков. А почему, простите, именно к вам обратились?

Мотрошилова. Вот-вот!

Миленина. Я по совместительству преподаю математику на подготовительных курсах… Туда ходят ребята из этой бригады: Толя Жариков, например (кивнула в сторону Толи), Валера Фроловский…

Фроловский в этом месте неловко кашлянул.

Они просили меня помочь. А потом познакомили меня с Василием Трифоновичем. (Улыбнулась Потапову.)

Батарцев (перебивая, ошарашенно, Фроловскому). Так это у него в бригаде твой парень?

Фроловский. У него.

Батарцев (Потапову). У тебя?

Потапов. У меня.

Батарцев (Фроловскому). И тоже от премии отказался?

Фроловский опускает голову.

Гриша, как же так? Ты, выходит, все знал, в курсе дела! Не пришел, не предупредил… И тут сидишь молчишь?

Фроловский не отвечает.

Ну и денек! Открытие за открытием! (Закуривает.)

Соломахин. Дина Павловна, в чем, по вашему мнению, ценность этого анализа?

Батарцев быстро взглянул на Соломахина.

Миленина. В том, что он провел четкую разграничительную линию между тем, что зависело от нас, и тем, что от нас не зависело. Насколько мне известно, идея этого расчета возникла у ребят после одного спора: одни говорили — «у нас вообще так», порядка, мол, не было, нет и не будет никогда, а другие, в том числе и Василий Трифонович, всю вину возлагали на руководство стройки. (Поворачивается к Потапову.) Ничего, что я все рассказываю?

Потапов. Ничего, ничего.

Миленина (продолжает). Главный вывод этого анализа я бы сформулировала так: оказывается, мы страдаем не столько от дефицита стройматериалов, сколько от собственной неорганизованности.

Черников улыбается.

Мотрошилова. Что же получается: руководство треста сознательно пошло на обман, чтобы премию выбить? (Милениной.) Так надо понимать?

Миленина. Я не могу сказать, чтобы здесь был сознательный, заранее обдуманный обман. Я по себе сужу. Когда Василий Трифонович первый раз объяснил мне, с какой целью они задумали свой анализ, я была абсолютно убеждена, что они заблуждаются. Я была уверена: этот анализ наверняка докажет, что у треста были самые веские основания скорректировать план. Ведь я прекрасно знала — стройка недополучила целый ряд конструкций, материалов. Об этом так много всегда говорили — на всех совещаниях, на планерках. Но точных расчетов никто не делал. А когда посчитали, получилось, что Василий Трифонович прав… Очевидно, желание руководства, чтобы на стройке все выглядело хорошо, сильно преувеличило значение недопоставленных материалов. Психология взяла верх над фактами… Я могу про себя сказать, если бы не Василий Трифонович, мне бы в голову никогда не пришло сделать подобный анализ! Зачем он? Зачем доказывать, что мы плохие? Мы-то в отделе у себя привыкли думать всегда наоборот: как доказать, что мы лучше других. Это же наш трест!.. А у рабочих, оказывается, обзор гораздо просторнее, и они гораздо объективнее, гораздо спокойнее, строже смотрят на свою стройку… У них этого нашего трестовского патриотизма гораздо меньше. (Мотрошиловой.) Вы меня про руководство спрашиваете? Я, например, уверена, если бы такой расчет (показала на тетради) был бы у Павла Емельяновича на столе до того, как он ходатайствовал об изменении плана, он не стал бы этого делать.

Любаев. Но почему вы все-таки не сказали Иссе Сулеймановичу? Это же не просто так? Серьезнейшие расчеты! Почему вы ему не сказали, что делаются такие расчеты, что они есть?

Миленина молчит.

Батарцев (очень сухо). А почему Потапов из вашего участия делал тайну? Это уже совсем непонятно.

Миленина (оглядываясь на Потапова). Нет, тут совсем другое. Я думала, Павел Емельянович, что когда расчеты будут готовы, мы пойдем к вам, покажем, объясним…

Батарцев (перебивая). Почему же вы так не сделали?

Миленина. Я сейчас объясню… На днях ко мне пришли ребята. Всей бригадой. Василий Трифонович сказал: поскольку сейчас дают премию, бригада решила от нее отказаться. Он сказал, что и я тоже должна так сделать. Раз они так решили, очевидно, это имело смысл. Но я… я не смогла. (Смутившись.) Я не из-за премии, конечно… в смысле не из-за денег… просто я как-то не умею, не готова к таким… В общем, мне показалось, что это не совсем правильно. Мы тогда даже поспорили, и даже из бригады кое-кто со мной согласился… (Оглянувшись на Потапова.) Василий Трифонович, ничего, что я рассказываю?

Потапов кивает.

Но потом они все же остались при своем решении. А я премию получила. После этого, я так думаю, Василий Трифонович и не стал упоминать мое имя. Может быть, он подумал, что я боюсь неприятностей, не знаю. Во всяком случае, я ему не поручала делать тайну из моего участия. И когда он пришел сейчас за мной — я даже обрадовалась. Я не жалею, что так получилось и что вам теперь все известно.

Соломахин. Дина Павловна, вы близко узнали бригаду. Какое же у вас от нее впечатление?

Миленина. Ребята, по-моему, в основном очень толковые. Искренние, честные. До всего хотят докопаться, понять… Видите ли, я жила здесь на стройке довольно одиноко, а теперь у меня есть друзья, (Улыбнуласъ.) Недавно на охоту меня взяли. Я первый раз в жизни стреляла. В утку.

Батарцев (с горечью). Стреляли в утку, а попали в трест!

Миленина (помолчав, тихо). В утку я не попала…

Соломахин. Спасибо, Дина Павловна, что пришли и помогли нам разобраться. И спасибо еще за то, что вы были так внимательны, когда рабочие к вам обратились за консультацией и за помощью.

Миленина. До свидания,

Миленина выходит. Какое-то время все молчат. Вдруг начинает подавать сигналы селектор. Соломахин нажимает кнопку.

Голос по селектору. Павел Емельянович! Это Осетров!

Батарцев (раздраженно). Что такое?

Голос по селектору. Я не знаю. Мне передали — срочно с вами связаться.

Батарцев. Правильно вам передали. Почему был задержан чертеж на фундамент для компрессорной? Почему такое совершенно непростительное безобразие?!.

Голос по селектору. Я все понимаю, Павел Емельянович. Так получилось. Прошу прощения.

Батарцев. Так вот, чтобы вы еще лучше понимали… В субботу возьмете весь свой отдел в полном составе и к восьми утра прибудете на компрессорную! В распоряжение бригадира Потапова! Он вам вручит отбойные молотки и будете долбить свой никому теперь не нужный фундамент! Вам ясно?

Голос по селектору. Ясно…

Батарцев. Имейте в виду, я лично приеду на площадку и буду смотреть, как вы долбите! (Выключает селектор.)

После небольшой паузы поднимается Потапов.

Потапов (Батарцеву). Я хочу уточнить, Павел Емельянович. Наши расчеты теперь уже не надо проверять? Или как?

Молчание.

Выходит, не надо. (Поворачивается к Соломахину) Тогда я хочу, Лев Алексеевич, от имени бригады внести предложение парткому. Можно?

Любаев. Какое еще предложение?

Соломахин. Пожалуйста.

Потапов. Значит, так. Поскольку план нам скостили неправильно и незаконно, моя бригада предлагает поставить вопрос перед главком, чтобы перевыполнение плана нам зачеркнули. И восстановили тот старый план, который мы могли выполнить, но не выполнили. Чтобы было все по правде. Второе. Поскольку премия дадена нам липовая, моя бригада предлагает всю эту премию вернуть обратно в Госбанк! Все тридцать семь тыщ! Это чужие деньги, и надо их вернуть. Вот такое у нас предложение, Лев Алексеевич. Оно принято единогласно на собрании бригады. (Достает из внутреннего кармана пиджака сложенный листочек.) Вот протокол. (Протягивает Соломахину листочек.)

Батарцев тяжело вздыхает. Пауза.

Комков. Это что же ты предлагаешь — деньги обратно у людей забрать?

Потапов. Да, забрать.

Комков. Ты вообще соображаешь, что говоришь? Ты знаешь, что может быть, если такое сделать?

Потапов. А что может быть?

Комков. А все что угодно! Люди тебе что, игрушки? То дали, то забрали! Вот ты семнадцать лет на стройках — был хоть один случай такой?

Потапов. Не было. Ну и что? А мы поставим так вопрос — и будет! И тогда что-то изменится на этой стройке! Когда мы вернем премию все до одного, когда нам зачеркнут третье место, когда из хороших мы станем плохими, как и есть по правде, и весь этот позор переживем — а позор большой будет! — тогда дела пойдут по-другому!.. Так что, Лев Алексеевич, я предложение внес и прошу решить: принимается оно или не принимается!

Толя. Да или нет?!

Пауза.

Батарцев. О-хо-хо! (Соломахину.) Ты знаешь, Лев Алексеевич, о чем я сейчас подумал? Ведь скоро наступит такое время в недалеком будущем, когда никто не захочет садиться, так сказать, в руководящие кресла.

Фроловский (усмехнувшись). По-моему, ты преувеличиваешь, Павел Емельянович…

Батарцев. Не знаю, не знаю. Может быть, преувеличиваю, а может быть, и преуменьшаю. Но я бы сейчас с величайшим удовольствием поменялся вот с ним (показывает на Потапова) местами! И чтобы не он, а я встал и сказал: у меня есть одно предложение! Премию вернуть! Перевыполнение зачеркнуть! А управляющего трестом Потапова Василия Трифоновича перечеркнуть! Я просто хочу себя почувствовать в положении человека, который может подняться и вот так взять и сказать! Я никогда не был в таком положении. В сорок пятом вернулся с фронта, мне было двадцать три года. Год проработал на заводе. Четыре года институт. И все! А потом время от времени кто-то поднимался и говорил: Батарцева надо перечеркнуть! Я всегда был виноват. Я тот, который виноват! (Фроловскому.) Напрасно своего Валерку в институт толкаешь, Гриша! Он сколько у нас работает?

Фроловский. Восемь месяцев.

Батарцев. Пожалуйста! Мальчишка проработал восемь месяцев, и он уже отказался от премии! Уже от его имени — ведь от его имени тоже! — сидит здесь бригадир и говорит: перечеркнуть Батарцева, перечеркнуть Соломахина!.. Ну, вот ты, Лев Алексеевич, ты как относишься к его предложению? Если так — по первому движению души?

Пауза.

Соломахин. Я думаю, Павел Емельянович, что если мы примем предложение Потапова, это будет правильно.

Батарцев. Так… Хорошо! (Поднимается и начинает ходить взад и вперед по комнате.) Спасибо за откровенность, Лев Алексеевич! (Останавливается перед Соломахиным.) Но только объясни мне, пожалуйста, почему так получается: он — «за», ты — «за», а я — «против»? Всей душой против! Почему ты такой свободный человек, а я весь, понимаешь, в цепях и этих самых… веригах?! Почему?

Соломахин. Павел Емельянович, давайте послушаем членов парткома. Вы уже знаете, что я «за», я знаю, что вы «против», послушаем других товарищей.

Батарцев резко отодвигает стул и садится.

(Комкову, который сидит первый с правой стороны.) Олег Иванович, тебе слово.

Комков (встает). Я не знаю, был ли кто из вас на стройке, когда премию давали? Товарищи дорогие, это же был праздник! Люди были рады, довольны, по-человечески все восприняли! А теперь что? Допустим, все тут правильно (показал на тетради). Допустим. Но при чем люди, при чем рабочие? Я категорически против предложения Потапова, Лев Алексеевич! Как хотите рассуждайте, но рабочие не виноваты!

Соломахин. А как нам быть с этими тетрадками?

Комков. А вы их в сейф положите, Лев Алексеевич, и пускай они там на здоровьечко лежат! Поздно теперь ручками махать! Если надо кого-то наказать — давайте накажем. Давайте! Но забирать деньги — нельзя! Лев Алексеевич, это — ра-бо-чи-е! Понимаете?

Потапов. Ну и что — рабочие? Они что — бестолочь? Или как? Не чепай его, а то взбрыкнется? Рабочий!.. Не надо, Комков, пугать рабочими. Я — не пугало, и ты — не пугало. Пожалуйста, соберите всех бригадиров стройки, я буду сам объяснять. Почему надо от этой премии отказаться. Почему эта премия — ни рабочему лично, ни государству лично — невыгодная!

Комков. А я считаю, что рабочие эту премию заслужили! Вот просто так, заслужили, и все! Ну хотя бы тем, что они были готовы и тот, первоначальный план выполнить и перевыполнить. От них не зависело. Они бы сделали. И еще сделают!

Соломахин. Премия все-таки выдается за реальные результаты, а не за желаемые и не за возможные в принципе.

Комков. Но эта премия уже выдана, Лев Алексеевич. Вы-да-на! (Садится.)

Любаев (поднимается). Товарищи, давайте поймем одно. Чего добивается Василий Трифонович? Конечно же, он, во всяком случае, как я понимаю, добивается не изъятия премии. Он просто хочет, чтобы в тресте было больше порядка. Вот его цель. Но это ведь и наша общая цель тоже. Лев Алексеевич, что я предлагаю. Необходимо срочно выработать серьезный, продуманный, реальный план мероприятий по улучшению организации труда на стройке. Предварительно составить анкеты, раздать бригадирам, мастерам, послать делегации на передовые…

Потапов (перебивая). Я не согласен!

Любаев. Почему это вы не согласны?

Потапов. Потому что у нас таких планов мероприятий навалом! Оргтехмероприятий. Мероприятий по улучшению качества. Мероприятий по улучшению количества. Еще есть по сокращению, по уменьшению, по увеличению и не знаю еще по чему! А толку нет никакого!

Любаев. Хорошо, давайте сделаем так. Соберем всех инженерно-технических работников треста и попросим товарища Потапова Василия Трифоновича, исходя из этих расчетов (показал на тетради), выступить перед ними с докладом. Я считаю, что это будет иметь большое воздействие. И вообще это хорошо — когда рабочий как равный выступает перед инженерами! Лев Алексеевич, вы согласны?

Потапов (едко). Роман Кириллович, а чего уж мелочиться — инженеров треста собирать? Давайте соберем министров, начальников главков, ученых — и я встану перед ними как равный и буду их уму-разуму учить! Здорово, правда? А потом по телевизору всем покажем! На весь Союз прогремим! А Александра Михайловна в это время будет на спицах носки внучке вязать — в кабине башенного крана!

Любаев. Уважаемый Василий Трифонович! Как я понимаю, вы внесли свое предложение для того, чтобы заострить вопрос. И в таком качестве я ваше предложение приветствую! Если же вы действительно хотите, чтобы тресту опять корректировали план и прочее… тогда, извините, мне непонятен исток ваших действий! Показные жесты никому не нужны, Василий Трифонович!

Соломахин. Короче говоря, вы против, Роман Кириллович?

Любаев (поворачивается лицом к Соломахину). В таком случае — да. Против. (Садится.)

Соломахин. Вас прошу, Александра Михайловна.

Мотрошилова (сидя). Я опять насчет дисциплины скажу, Лев Алексеевич. (Батарцеву.) У нас на стройке, Павел Емельянович, нет слова «нельзя». Все можно у нас. Опоздать на работу — можно. Ничего не будет. Прогулять — можно… Чертеж, видите, тоже можно не прислать вовремя, тоже ничего не будет. Наш трест, Павел Емельянович, двор без забора, везде можно пройти! А когда все можно — коллектива не получится! Даже муж и жена, если все можно, — уже семьи не будет… Вот я крановщица. Мой кран по рельсам ходит: отсюда и до сих пор. И высоту имеет определенную. Так и в тресте: надо, чтобы рельсы были по всем вопросам. (Толе.) Во, улыбается! Дисциплина, рельсы, свободы нет… Ты свободно думай, куда рельсы эти проложить и какие, а что они нужны — это уж точно!..

Айзатуллин (перебивает). Александра Михайловна! Вы скажите, как к предложению Потапова относитесь?

Мотрошилова. Хорошо отношусь!.. Толковое предложение. Когда у людей высчитывать начнут, каждый задумается! Почему дают премию, люди не спрашивают, а почему отнимают — спросят. И это хорошо.

Звонит телефон. Трубку берет Любаев.

Любаев (в трубку). Слушаю!.. Потапов не может подойти к телефону, идет партком! (Кладет трубку, всем.) Товарищи, давайте закругляться, а то бригада Потапова явится сюда в полном составе демонстрировать единство!

Соломахин кивает Фроловскому — его очередь выступать. Фроловский поднимается. Батарцев на секунду взглянул ему в глаза и отвернулся.

Фроловский. Тяжелый вопрос сегодня решается у нас, товарищи. На мой взгляд, он вот в чем состоит. Как бы вам объяснить? Например, один мужчина может разрешить своей жене пойти вечером в кино с соседом. Он считает, что это нормально. А другой мужчина — стоит его жене улыбнуться кому-то в автобусе — так он ей такой скандал закатит дома, что стены дрожат. И это он считает вполне нормальным. Весь вопрос в том, где у нас в душе проходит граница между допустимым и недопустимым!.. Знаете, у меня на днях уже был один партком. Дома. Вечером прихожу — жена сообщает: так и так, у нас новости. Валерка отказался от премии, вся бригада у них отказалась. Я поднял его с постели: «Это правда?» — «Правда, папа», Так вот, завтра утром, говорю, ты пойдешь в кассу и получишь свою премию! И больше в этой бригаде ноги твоей не будет! А он стоит передо мной в трусиках: «Я могу уйти из дома, папа, но из бригады не уйду!» Дело дошло до того, что жена кинулась нас разнимать… Я всю ночь проговорил со своим сыном. Как мужчина с мужчиной. И как работник треста с работником треста. Так вот, там, у меня на кухне, за столом, прав был мой сын. А здесь, за этим столом, прав Потапов!.. (Батарцеву.) Паша… Я не знаю, как это случилось… Но с каких-то пор ненормальное мы считаем нормальным, недопустимое — допустимым, неположенное — положенным!.. Вчера Валерка говорит: «Ну, что папа, ты, конечно, завтра выступишь против нашей бригады?» — «А почему ты так думаешь?» — «А потому, говорит, что Павлу Емельяновичу наш поступок наверняка не понравится, а ты против Павла Емельяновича никогда в жизни не пойдешь». И добавил: «Я могу тебе, папа, совет дать. Ты завтра на партком не ходи. Скажи — заболел». Вот такие дела, Павел Емельянович. Извини меня, но я — за предложение Потапова. (Садится на свое место, закуривает.)

Поднимается Айзатуллин — его очередь.

Айзатуллин. Я убежден, товарищи члены парткома, что мы должны быть честными. Но я не убежден, что мы должны быть глупыми! Я тебя, Григорий Иванович, слушал и никак не мог понять, где я, собственно, нахожусь: в институте благородных девиц или на крупном современном производстве? Как-никак мы деловые люди. Не очень, правда, еще деловые, но все-таки! А вы посмотрите, в каком идиотском положении мы можем сейчас оказаться! Совсем недавно мы доказывали, требовали, умоляли — измените нам план! С большим трудом главк пошел нам навстречу. С большим трудом! А теперь мы должны поехать в этот же главк и таким тоненьким голоском сказать: тут у нас один бригадир подсчитал, что, оказывается, план мы выполнить могли, так что, пожалуйста, восстановите его… Это же скандал! Все наши отношения с главком немедленно летят к чертовой матери! Ведь после того, как главк подписал нам изменение плана, он за это отвечает больше, чем мы! Вы понимаете, что отсюда вытекает? Товарищи, давайте не витать в облаках! Для нас очень важно то обстоятельство, что руководство главка относится к тресту доброжелательно! Это отражается и на снабжении, и на фонде заработной платы, и на других жизненно важных вещах. Ведь пока еще не роботы решают вопросы, а люди. И нам очень важно, чтобы те люди, которые решают вопросы, уважали нас… Тут Дина Павловна говорила: мы слишком любим свой трест! Да, любим! Это закон жизни — стараться, чтобы твоя организация выглядела лучше! И этот закон главк понимает. А вот то, что предлагает Потапов, — этого главк не поймет!.. Так же нельзя. Пришел Потапов, принес две тетрадочки, и сразу все пошло вверх тормашками! А если бы товарищ Потапов не работал в нашем тресте? Если бы нам немножко меньше повезло в жизни? Тогда, очевидно, вопрос не стоял бы. Значит, все зависит от одного человека?..

Соломахин. Один человек — это не так мало, Исса Сулейманович. Вот, скажем, взять вас. Если бы на вашем месте был другой…

Айзатуллин (не сдержавшись). Если бы на моем месте был другой, вас бы давно всех разогнали!.. (Садится.)

Соломахин (обращаясь к Зюбину). У вас будет что-нибудь, Александр Александрович?

Зюбин, который за все время не произнес ни слова, встает.

Зюбин. Тут Павел Емельянович упрекнул меня премией. Дескать, я ее не заслужил. Так вот, Павел Емельянович, завтра утром я свою премию сдам обратно в кассу. Можете меня снимать, я пойду работать к Потапову в бригаду. Простым бетонщиком. Вы, Павел Емельянович, наверное, не знаете, что значит на нашей стройке работать прорабом. Это значит, Павел Емельянович, бегать с утра до вечера высунув язык, как собака! Я здесь с первого колышка — и не было ни одного дня нормального, спокойного! (Сел. Но тут-же встал снова.) И еще я хочу сказать Комкову. Запомни, Комков, тебе до Потапова далеко. Ты только за себя. Хватать за горло — твой метод. Но уже скоро такие бригадиры, как ты, уйдут в тень… Не улыбайся. Ты в передовиках ходишь только потому, что на стройке порядка нет! (Снова садится, на этот раз окончательно.)

Соломахин (Черникову). Виктор Николаевич… вы будете говорить?

Черников (не сразу, сидя). Как я понимаю, если предложение Потапова будет принято, Павла Емельяновича снимут с работы. (Помолчав.) Я от всей души поддерживаю это предложение.

Айзатуллин (вскочив). Вы карьерист! Вы бы всех тут уволили, одного себя оставили! Когда вам светила должность главного инженера, вы поддерживали Павла Емельяновича! А теперь осмелели? Рано хороните! (Резко поворачивается к Соломахину.) Это вы виноваты, что партком принимает такой оборот! Лично вы! Поторопились: «Я — за». Вы что, думаете, если свою точку зрения как секретарь парткома высказали первым, вас обязательно поддержат?

Соломахин. Успокойтесь. Ничего страшного не происходит.

Айзатуллин. Значит, вы согласны с заявлением Черникова?

Соломахин. Я считаю, надо сначала выслушать Черникова.

Айзатуллин. А по-моему, сейчас не время обсуждать этот вопрос!

Соломахин (Черникову). Прошу вас, Виктор Николаевич…

Черников. А мне больше сказать нечего.

Возможно, препирательства продолжались бы еще, но поднялся Батарцев.

Батарцев (старается говорить спокойно). Пока Павла Емельяновича еще не уволили из треста, он, с вашего позволения, скажет несколько слов. Честно говоря, я не ожидал, что наш сегодняшний разговор зайдет так далеко. И не буду скрывать, я в некоторой растерянности. От многого, что я здесь сегодня видел и слышал. Но раз уже пошло в эту сторону, то, я думаю, надо идти до конца. Вы, товарищ Потапов, и понятия не имеете, в какой момент, в какое сложнейшее переплетение обстоятельств вы влезли со своими тетрадочками!.. Я собирался доложить об этом членам парткома несколько позже, не сегодня, но вот придется сделать это сейчас. (Пристально посмотрел на Соломахина.) Вы все знаете, что к концу этого года страна ждет от нас пуска комбината. Та продукция, которую будут здесь выпускать, уже разнаряжена, расписана на десятки предприятий. И даже за рубеж! Так вот, я должен вам сообщить: пуск комбината под угрозой срыва!

Соломахин вскинул голову.

(Прямо встретил его взгляд.) Да, Лев Алексеевич, к сожалению, дела обстоят именно так… Нам придется пускать комбинат без некоторых объектов. Без центральной лаборатории. Без ремонтно-механической базы. И без очистных сооружений.

Соломахин. Павел Емельянович, нам никто не позволит пускать комбинат в урезанном виде!

Батарцев (резко). А почему нам позволили три года назад начинать строить этот комбинат задом наперед?! Труб не было! Технической документации не было! А план был! И вместо того чтобы сначала провести подземные коммуникации, построить дороги, построить базу, я начал возводить здания, цеха, класть стены! А начало стройки, чтоб вы знали, это ген, из которого потом все дальнейшее произрастает! Вы посмотрите на нашу площадку: все перекопано, перерыто, вся технология нарушена! А почему? Потому что мы так начали! (Чуть спокойнее.) Теперь я хочу вам объяснить, товарищ Потапов (поворачивается к Потапову), почему так беспокойно ведет себя сегодня Исса Сулейманович. Дело в том, что, пока вы с Милениной делали свой анализ (показывает на тетради), он (кивает на Айзатуллина) сидел ночами и делал другой расчет. Расчет, доказывающий, что с первого дня строительства трест был поставлен в такие условия, которые дают нам сегодня право настаивать на изъятии из пускового комплекса некоторых объектов!..

Соломахин. А почему партийный комитет ничего не знает об этом расчете?

Батарцев. Потому что он еще не готов, Лев Алексеевич. Я от партийного комитета ничего не скрывал и скрывать не намерен. Хотя ты меня в этом сильно подозреваешь! (Потапову.) Я не хочу сказать, что здесь (показал на тетради) — неправда. Если брать отдельно тот год, который здесь (опять похлопал по тетрадям) отражен, то все точно. Все правда. Но эта правда в немалой степени порождена той правдой, которую в своем анализе показывает Исса Сулейманович. Вы всё учли, за исключением того момента, что стройка была начата технологически неверно… А теперь представьте, что и ваши тетрадочки и расчет Иссы Сулеймановича — он на днях будет готов — вместе и одновременно поступят в главк! Товарищи, спросят нас, в чем дело? Вот у вас какие резервы (он потряс тетрадочками Потапова), вот где собака зарыта! В вашем неумении организовывать труд людей! А не в том, что вы не так начали! И ходатайство наше об изменении пускового комплекса будет отклонено! Пускайте, скажут! Полностью, как надо, пускайте, и никаких гвоздей!.. Стройка будет поставлена в тяжелейшее положение. (Соломахину.) Полного пуска все равно не будет, Лев Алексеевич. А будет кошмар штурмовщины, причем бесполезной… (Потапову.) Я вас прошу, очень вас прошу, товарищ Потапов, и как человек, проживший на свете пятьдесят два года, и как управляющий трестом, заберите свои тетради. Снимите с повестки дня свое предложение! Поверьте мне — это будет во всех отношениях и правильно и справедливо. Поверьте, что я вас прошу об этом не потому, что боюсь наказания за срыв пуска. Во всяком случае, не только поэтому.

Наступило молчание. Соломахин было встрепенулся, хотел что-то сказать, но не стал. Очевидно, он решил сначала послушать, что ответит управляющему Потапов. Все сейчас смотрят на Потапова. Потапов, опустив голову, молчит. Тогда поднялся Комков. Он взял со стола обе тетрадки и подошел с ними к Потапову.

Комков (протягивая тетради). От парткома бригаде Потапова на память. Надеюсь, на до-о-олгую!

Потапов взял тетради. Он прошел несколько шагов и остановился перед Батарцевым.

Потапов (негромко, Батарцеву). Зачем же вы начали, Павел Емельянович?

Батарцев. Что зачем я начал?

Потапов. Стройку зачем вы начали?

Батарцев (усмехнувшись). Вы, наверное, думаете, если я управляющий, я уже все могу? У меня был приказ. Был план!

Потапов. И вы не сопротивлялись?

Батарцев. Чему я должен был сопротивляться?

Потапов. Ну, чтоб не начинать в таких условиях. Вы же знали наперед, чем дело кончится.

Батарцев. Сопротивлялся, товарищ Потапов, как же вы думаете! Конечно, сопротивлялся!

Потапов. А как вы это делали, Павел Емельянович?

Батарцев. В главке разговаривал, с руководством главка: втолковывал, доказывал! Матом даже ругался!

Потапов. А они?

Батарцев. А они меня по спине хлопали: ничего-ничего, все будет нормально…

Потапов. А вы?

Батарцев (уже раздраженно). Что я?!

Потапов. Но вы же могли поставить вопрос ребром. В крайнем случае написать заявление: или отодвиньте начало строительства, пока не будет все, что положено, или сымайте с должности.

Комков. А ты, оказывается, Потапов, наивный парень! Ну и сняли бы Павла Емельяновича. Пришел бы другой и начал!

Потапов. Не скажи! Когда вопрос ребром ставится, люди начинают думать. Прояснение в мозгах происходит, когда вопрос ребром ставится.

Любаев. Ну, это же несерьезно, Василий Трифонович! Заявление, ребром… Вы опять рассуждаете с горки бригадира.

Потапов. А вы гляньте, что получается, Роман Кириллович! Павел Емельянович — со своей горки — говорил тут, что у меня простои потому, что в стране с планированием плохо. А я вот вижу — со своей горки, — что именно Павел Емельянович тем, что начал стройку, когда ее начинать нельзя было, это самое планирование и запутал. (Батарцеву.) Тут крупная промашка с вашей стороны, Павел Емельянович… (Кладет тетради на стол.)

Батарцев (Потапову, мягко). Вот здесь сидит начальник ваш — Виктор Николаевич. Вы уже поняли, что относится он ко мне далеко не дружелюбно. Но даже он вам скажет, как я не хотел тогда начинать стройку. В чем угодно я грешен, но только не в этом,

Черников. Лев Алексеевич, разрешите?

Соломахин кивает.

Я не собирался говорить, но уж раз меня призывают в свидетели — скажу. (Встает.) Вы неточно выразились, Павел Емельянович. Это неправда, что вы не хотели начинать стройку. Вы хотели не хотеть! Понимаете? Эмоций было много, а практических шагов ноль…

Вы помните — три года назад, примерно на этом месте, где мы сейчас сидим, стояли вы, я, Григорий Иванович и Айзатуллин. Эта земля тогда еще не нюхала бетона. Ничего еще не было: ни хорошей работы, ни плохой работы. Просто была земля, и стояли четыре человека, которым поручили на этой земле построить комбинат… Я хорошо помню ваши слова. «Ребята, — сказали вы тогда, — это же так здорово, что мы начинаем строить на совершенно новом месте!» Сейчас самое главное — все продумать, все учесть, самое главное, вы говорили тогда, правильно начать стройку. Как и сегодня, вы говорили, что начало стройки — это ген. И добавили: я вас уверяю, все беды строительства оттого, что неумно, необдуманно начинают. Не конец — делу венец, сказали вы тогда, а начало! И еще крикнули громко, на весь лес: на-ча-ло! Вы говорили тогда: я клянусь вам — до тех пор пока мы не проложим по всей площадке подземку, пока не сделаем все дороги, ни один объект, ни одна стена не будет начата!.. А потом, полгода спустя — вы помните? Когда уже начали, когда уже все пошло не туда, но еще можно было исправить положение, вы помните, мы сидели у вас дома до двух часов ночи. Договорились: черт с ними, с квартальными показателями, с прогрессивками, с премиями — надо решать главное: пуск! Клянусь тебе, Виктор Николаевич, сказали вы, что больше ни одного нового объекта начинать не будем! И я в очередной раз поверил: нет, все-таки Павел Емельянович — это Павел Емельянович! А через неделю телефонограмма: приступить к строительству нового объекта!.. Как будто и не было ночного разговора. Я позвонил: Павел Емельянович, как же так? — «Виктор Николаевич, дорогой мой, не волнуйтесь, надо с этим кварталом расправиться, а потом уже все будет по-другому». Но я вам тогда еще верил. Верил, что ничего страшного, как вы говорили, что все уладится, как вы говорили, что главное сейчас — не портить отношения с главком, как вы говорили. Я думал: «не портить отношения с главком» — это ваша тактика, а это оказалось вашей стратегией, Павел Емельянович… Да, мне несколько обидно, что вы решили не назначать меня главным инженером. Но вы знаете, Павел Емельянович, мне больше обидно не за себя, а за вас. Вы сами предложили мне эту должность, вроде поддерживали мои идеи, мои планы перестройки работы треста… Но стоило Иссе Сулеймановичу сказать «нет» — и вы пошли на попятную. Не потому, что вы Иссу Сулеймановича цените и уважаете больше, чем меня. Нет. А потому, что Исса Сулейманович вписывается в вашу стратегию. Потому, что его знаменитая пословица: «Я перед главком отчитываюсь за каждый квартал в отдельности, а не за всю жизнь сразу» — это в конечном счете и ваша пословица, Павел Емельянович… Вы сложный человек. Это правда. И это меня всегда подкупало. Но теперь я знаю: сложность — это не качество. Это всего лишь структура. Сложный может быть и хорошим и плохим… Вы виноваты, Павел Емельянович, в том, что мы тогда так начали стройку. И в том, что мы ее сейчас так заканчиваем! (Кончил говорить, но не садится и в упор продолжает смотреть на Батарцева, ожидая ответа.)

Павел Емельянович молчит. Тогда заговорил Соломахин.

Соломахин. Ну что же… Я думаю, все высказались, — пора уже что-то решать. Давайте будем определяться…

Айзатуллин (перебивает). Подождите! Я хочу спросить… вас, Лев Алексеевич, вас, товарищ Потапов, и вас, товарищ Черников. Я хочу спросить… почему, я хочу вас спросить, для того, чтобы работать нормально, всего лишь нормально, я подчеркиваю, — управляющий трестом должен был совершить чуть ли не подвиг? Ведь в этом вы обвиняете Павла Емельяновича! Он должен был, по-вашему, ставить вопрос ребром, сопротивляться, рисковать своим положением, которого он добился всей своей жизнью! И все это во имя того, чтобы работать элементарно нормально! Товарищи, это же абсурд! Это же ненормально, когда, для того чтобы работать нормально, надо быть героем! Почему так, я вас спрашиваю?

Зюбин (вскакивает). Да при чем здесь подвиг?! При чем героизм?! Почему вот эти расчеты сделал Потапов, а не вы, Исса Сулейманович?! Вы свой долг — элементарный, я подчеркиваю! — не выполнили, а ему из-за этого приходится подвиг совершать. Это вы его заставляете быть героем! Потому что за все наши просчеты, за все наши ошибки, за все наши трестовские патриотизмы расплачивается он! Ниже уже не на кого перекладывать! Но скоро этому придет конец! Потому что Потаповых будет с каждым днем все больше и больше… и они в конце концов заставят всех работать честно! Заставят! (Сел.)

Соломахин (спокойно). Товарищи, я хочу предложить вашему вниманию проект решения, который одновременно является и моей точкой зрения по затронутым здесь очень серьезным вопросам. Значит, предлагается следующее постановление. (Берет в руки листочек, на котором раньше записывал.) Первое. Партийный комитет полностью одобряет принципиальные действия коммуниста товарища Потапова и возглавляемой им бригады. Второе. Партийный комитет обязывает управляющего трестом Батарцева ознакомить руководство главка с расчетами бригады Потапова и на основании этих расчетов поставить вопрос о ликвидации ранее внесенной в годовой план треста ничем не оправданной корректировки. Со всеми вытекающими отсюда последствиями…

Айзатуллин (перебивает, горячо). Нельзя! Не нужно этого делать! Нельзя заниматься самоубийством!

Соломахин (спокойно). Товарищи, я еще вот что должен отметить. Необоснованной корректировкой плана мы извратили само понятие социалистического соревнования. Какое же это соревнование, если оно зависит не от реальных усилий коллектива, а от манипуляций с цифрами? (Помолчав.) Пункт третий. Партийный комитет предупреждает управляющего трестом Батарцева о принципиальной недопустимости некомплексного пуска комбината.

Айзатуллин (не выдержав). Значит, по-вашему, лучше сорвать вообще пуск?

Соломахин. Я считаю, что лучше — для государства лучше! — сдать комбинат несколько позже, но зато в абсолютно качественном и законченном виде. Конечно, за срыв срока кто-то поплатится. И это, очевидно, будем мы с вами, Павел Емельянович. Но это не может быть оправданием. Вы, Павел Емельянович, здесь говорили — вы начинали стройку не по-человечески. Не было одного, не было другого, не было третьего. А сейчас вы, Павел Емельянович, пробивая идею усеченного пуска, заставляете тем самым директора будущего комбината тоже начинать так, как три года назад начинали вы. У него тоже не будет одного, другого, третьего. И тоже будет руками разводить — я не виноват, объективные причины! А эти объективные причины не с неба падают! Они рождаются безответственностью… Зачем же, спрашивается, это делать? Во имя чего? Ведь этот комбинат наш не только теперь, когда мы его строим. После того как мы его сдадим — он тоже будет нашим! И я себе не мыслю здесь, в стенах парткома, другого взгляда на эти вещи.

Он еще не кончил — резко прозвенел телефонный звонок. Трубку поднял Любаев.

Любаев (раздраженно). Идет партком! (Положил трубку, но телефон зазвонил снова.) Ну что такое?! Я же сказал — идет партком!.. Что? Да, слушаю вас. Так… Так… Хорошо, передам. (Положил трубку — многозначительно и выжидательно обвел всех глазами.)

Мотрошилова (нетерпеливо). Ну?

Любаев. Товарищи, небольшое сообщение. (У него вдруг вырвался нервный смешок.) Звонили из бухгалтерии. Вот только сейчас бригада Василия Трифоновича (вежливый кивок в сторону Потапова) получила премию!

Потапов (растерянно). Что?

Любаев. Ваша бригада получила премию. (И развел руками.)

Мотрошилова. Ох ты, господи!..

Айзатуллин откровенно ухмыльнулся.

Комков (Потапову). Ничего не поделаешь. Жизнь свое берет.

Никто не смотрит на Потапова. Но тут, словно очнувшись, вскочил Толя Жариков.

Толя. Подождите! Это неправда! Это все подстроено! (Схватил каску.) Вася, я сейчас на мотоцикле, все уточню! (Вдруг сообразив.) Нет, я по телефону! (Кидается к телефону в каске.) Але! Але! Мне бухгалтерию тридцать третьего управления! Бухгалтерия? Тридцать третьего управления? Из парткома говорят! Насчет бригады Потапова! Премия! Откуда известно, что они премию получили?.. Все?.. Нет, вы фамилии зачитайте! Да, слушаю… Голованов? (Подпрыгнул от радости.) Какой еще Голованов, у нас нет такого! (Потапову.) Я ж говорил, Вася! (В трубку.) Лучше я вам буду называть фамилии, а вы смотрите, получил или не получил! Шишов! Шишов Николай! (Просияв.) Не получил? (Всем победно.) Колька Шишов не получил! (В трубку.) А Фроловский Валерий?.. Ага, не получил! А говорите, все! Матвеев Егор?.. (Забеспокоившись.) Нет, вы хорошо проверьте!.. И роспись его стоит? Ну ладно… Самохвалова смотрите… (Упавшим голосом.) Тоже получил? Кириллов… Никитенко… Корольков… Иван Иванович… Тоже получил?.. Курочкин… Петров… Так… Так… Ну ладно, спасибо вам… (Кладет трубку, повернувшись к Потапову.) Всего двенадцать человек получили. А еще говорят — вся бригада! (И внезапно, с отчаянием.) Вот гады!

Потапов тяжело поднимается. Пока Толя звонил в бухгалтерше, он сидел неподвижно, с застывшим лицом, положив на стол большие, судорожно сжатые кулаки. Теперь он встал. Хочет что- то сказать и не может. Поворачивается, берет со стола тетради и слепо идет к двери.

Вася!

Толя рванулся было следом, но Соломахин с силой положил ему руку на плечо. Дверь за Потаповым захлопнулась.

Эх, черт! Это ребята, наверно, потому и звонили — хотели Васю предупредить… (Рванулся к столу, схватил свою сумку. Батарцеву.) Ну что, Павел Емельянович, довольны?.. (Выходит.)

Пауза.

Айзатуллин (сухо). Думаю, пора расходиться, товарищи. Хватит.

Все поднимаются, чтобы уходить.

Соломахин. Партком продолжается, Исса Сулейманович! (Встает. С нарастающей горячностью.) Я считаю, оттого что часть бригады получила премию, для нас с вами ничего не изменилось! Я считаю, если мы сейчас не примем предложение Потапова, нас, как партком, надо гнать отсюда к чертовой матери! Мы умеем и любим подниматься на трибуну и говорить красивые слова о рабочем классе! Он у нас и грамотный, и современный, и умный, и культурный, и настоящий хозяин своей стройки! А когда он сюда пришел, этот хозяин, к нам, когда он выложил все, что у него наболело, мы его не узнали! Сначала мы решили, что он враг! Потом мы подумали, что он демагог! Потом мы пришли к выводу, что он подставное лицо! А потом мы сказали — ты парень хороший, но, пожалуйста, забери назад свои тетрадочки! Они нам мешают! А вы знаете, Исса Сулейманович, почему эти двенадцать человек получили сейчас премию? Потому что они не верят! Не верят, что Потапов чего-нибудь добьется, что можно что-нибудь изменить на этой стройке! Так неужели мы сейчас подтвердим это? Во имя чего мы так поступим? Во имя чего мы погубим в людях самое важное — веру в то, что ты не пешка в этой жизни, что ты можешь что-то изменить, переиначить, сделать лучше? Мы — члены Коммунистической партии Советского Союза, а не члены партии треста номер сто один! Такой партии нет и никогда не будет!..

Зуммер селектора прерывает Соломахина.

Голос по селектору (радостный голос уже знакомой нам женщины-начальницы). Павел Емельянович, докладывает Стекольникова! Вы меня слышите? Павел Емельянович, с домами все в порядке! Все четыре дома сдали! Так что квартальный план в кармане! Этот дом — ну, который не готов у нас был, — так что я придумала: я сначала повела комиссию в два дома, потом на обед свезла их — в столовую, а после обеда я повела их опять в один из тех домов, которые они уже смотрели до обеда! (Смеется.) Они и не заметили! Приняли один дом два раза! Дома-то все одинаковые! Представляете! Павел Емельянович? Вы меня слышите, Павел Емельянович?..

Батарцев подошел к селектору и выключил его. Все молчат.

Соломахин. Ставлю на голосование предложение коммуниста Потапова. Кто за это предложение — прошу поднять руку. Голосуют члены парткома (И сам поднял руку.)

Подняла руку Мотрошилова. Поднял руку Фроловский.

Опустите. Кто против?

Против — Айзатуллин, Комков и Любаев. Трое «за», трое «против». Не голосовал лишь Батарцев. Странное у него сейчас лицо.

А вы, Павел Емельянович? Воздержались?

Батарцев (встрепенувшись). Нет, отчего же, я «за». (Поднял руку и так подержал ее немного — один. Потом медленно опустил.)

Соломахин. Большинством голосов предложение товарища Потапова принимается. Заседание партийного комитета считаю закрытым. Все свободны.

Никто не встает. Все сидят за столом, только Батарцев стоит в стороне.

Батарцев (негромко, грустно). Будь здоров, Лев Алексеевич. Я пойду домой. (Ушел.)

Остальные продолжают сидеть молча.

Комков (поднялся). Ну чего сидим — пошли!

Никто ему не ответил.

(Махнув рукой, сел обратно.)

Фроловский (вздохнув). Александре Михайловне хорошо — она в Польшу едет…

Комков. В Болгарию она едет!

Они продолжают сидеть молча — каждый думает о своем, — пока не опустился занавес.

Конец

Content

Александр Гельман
Протокол одного заседания

ПРОЛОГ

Акт первый

Акт второй