Хуан Хосе Алонсо Мильян

Цианистый калий… с молоком или без?

Секрет успеха

Рассказывая читателю своих пьес о себе, — такого рода мини-автобиографии обычно занимают оборотную сторону обложки, — Хуан Хосе

Алонсо Мильян делает это, как подобает юмористу. Он словно предлагает нам портрет очередного персонажа, который предпочел скуке научных штудий веселое ремесло комедиографа.

Мы узнаем, что автор пьесы, попавшей нам в руки, родился в Мадриде в 1936 году и, достигнув студенческого возраста, почувствовал необъяснимую тягу к театру, но «из-за плохой памяти и избытка самокритичности» отказался от актерской карьеры и занялся режиссурой. Однако в роли режиссера, ставящего чужие пьесы (классиков и современников), он пробыл недолго, и в один прекрасный день почувствовал — «как всякий испанец» — искушение написать комедию. Не в том беда, вспоминает он, что написал, а в том, что она была поставлена: дебют молодого комедиографа оказался неудачным и обошелся владельцу столичного театра «Лара» в круглую сумму. Тем не менее с той поры Алонсо Мильян пишет регулярно по одной-две пьесы в год. Нет, не теша себя иллюзией, что творит для вечности («я раскаиваюсь почти во всем, что написал»), но очевидно чувствуя в этом ремесле свое призвание.

Число созданных им пьес — около шестидесяти — несколько ошеломляет. По-видимому, объясняется такая творческая неутомимость не только писательским темпераментом, но и другим счастливым для автора обстоятельством: комедиям Алонсо Мильяна сопутствует неизменный зрительский успех. А публика его не ограничивается пределами Испании: его пьесы издаются во Франции, Италии, Германии, ставятся в странах Европы и Америки.

Следует добавить, что Алонсо Мильян пишет не только для театра, но также для кино и телевидения, и собственные пьесы ставит сам. По общему мнению критиков, театр Алонсо Мильяна преимущественно развлекательный. Некоторые из них полагают, что драматург, уступая желаниям публики, ущемляет свой талант. Они ссылаются при этом на его «серьезные» пьесы: «Гражданское положение — Марта» (1969), «Светские игры» (1970). (В первом случае это психологическая драма, во втором — пьеса, ставящая этические проблемы.) Так или иначе, Алонсо Мильян предпочитает смешить зрителей, нежели обременять их вечными проблемами человечества. О самооценке выше уже было сказано, но критическое отношение к своим произведениям не мешает автору испытывать нежность к некоторым из них. К числу любимых драматург относит пьесы «Цианистый калий… с молоком или без?», «Супружеские грехи», «Кармело», «Светские игры».

Сильной стороной комедий Алонсо Мильяна признан диалог. Часто драматург включает в речь персонажей всевозможные банальности, языковые клише с тем, чтобы повернуть их в дальнейшем самым неожиданным образом. Пользуясь этой словесной пиротехникой, сочетая ее с элементами черного юмора и театра абсурда, а также прибегая к приемам детективного жанра в развитии интриги, комедиограф держит зрителя в напряжении, то и дело преподнося ему «сюрпризы».

Быть может и читатели предлагаемой здесь комедии не раз будут застигнуты врасплох «шуточками» и «сюрпризами», которые заготовил для них автор.

Валентина Гинько.

Цианистый калий… с молоком или без?

Фарс в двух актах, с привкусом черного юмора, написанный Хуаном Хосе Алонсо Мильяном

Перевод с испанского Людмилы Синявской

В помощь зрителю:

Дабы зритель сразу понял, с кем он имеет дело, мы предлагаем краткую характеристику действующих лиц, что полезно и тем, у кого слаба память, и тем, кто любит порядок.

Марта — потрясающая молодая особа. Ей двадцать четыре года, но больше двадцати трех ей не дашь, что не так уж плохо. Она замужем, и ей такая роль нравится, но еще больше ей нравится роль в этой пьесе.

Энрике — потрясающий мужчина. Красив в гневе, воспитан и образован, как никто другой, и тонок, точно лайковая перчатка. Обладает необычайным достоинством — очаровывать всех подряд. До такой степени, что всем хочется сразу же взять его к себе в дом, раз и навсегда.

Адела — у, нее парализованы ноги, и только по этой причине, ни по какой иной, она все действие проводит, не слезая с удобного кресла на колесах. И несмотря на все это — несчастлива.

Лаура — дочь доньи Аделы, старая дева с самого рождения. Сейчас ей сорок лет, но многие утверждают, что восемнадцати ей не было никогда.

Дон Грегорио — находится в состоянии предсмертной агонии ввиду чрезвычайно преклонного возраста. К человеку в таком положении можно испытывать даже добрые чувства.

Хустина — племянница. Не девушка, а конфетка, к тому же умственно отсталая. Как, впрочем, большая часть женщин, которых мы все хорошо знаем: к пяти годам их ум устает трудиться.

Льермо — бесплодный, настоящее его имя Гильермо. Но люди с самыми добрыми намерениями зовут его этим ласковым уменьшительным именем, поскольку он не может иметь детей. Женат на Хустине.

Леди Агата — в действии не участвует, упомянута исключительно для украшения программки.

Эустакио — прекраснейший человек, однако косные провинциалы окрестили его Эстремадурским Сатиром.

Донья Сокорро — «Скорая помощь». По долгу службы это ее занятие. Однажды на пляже она перегрелась на солнце, и с тех пор, если в разговоре чего-то не понимает, тотчас же связывает это с Шестой заповедью.

Донья Венеранда — «Почтенная». Неразлучная подруга предыдущей; кроме того, у нее есть сын, и он уже стал настоящим мужчиной, поскольку дожил до тридцати семи лет; по словам доньи Венеранды, он — ее утешение в старости.

Марсиаль — сын доньи Венеранды. Детектив по профессии и по призванию; само собой, живет на средства матери, а та, по слухам, сколотила в позапрошлом веке где-то в Африке состояние.

Гости, местные жители, буржуа и просители, мелкие божества, волшебницы, гномы, танцовщицы, певцы и один жандарм. А также экспресс «Мадрид-Ирун», который на скорости мчится через второй акт.

Действие комедии происходит в Вадахосе (Эстремадура), в испанской провинции, расположенной на западе Испании между 37°56 минутами и 39°27 секундами северной широты Мадридского меридиана.

Действие происходит вечером в день Всех Святых, накануне Дня поминовения.

Первый акт

Действие от начала до конца происходит в гостиной провинциального дома, где проживает семейство, принадлежащее к среднему классу; это помещение необыкновенно безобразно и уныло. Три двери, ведущие в комнаты, и одна — на балкон, используются по ходу действия.

Занавес поднимается в тот момент, когда стрелки часов перевалили за одиннадцать ночи, суровой бадахосской ночи.' Чувствуется приближение грозы.

Холодно. В кресле-каталке сидит донья Адела. Лаура разговаривает по телефону; у стола с жаровней для согревания ног сидят донья Венеранда и донья Сокорро. Немного в стороне, на стуле, — Марсиаль, одетый в точности, как оделся бы Шерлок Холмс, если бы ему случилось провести ночь в Вадахосе.

Из комнаты в глубине доносятся прерывистые жалобные стоны. Это звуки предсмертной агонии дедушки.

Лаура (разговаривает по телефону). Погоди, я запишу… (Берет лист бумаги и карандаш.) Значит, наливаешь воду, простую, из-под крана, и даешь ей закипеть… Да, несколько секунд кипит… Потом бросаешь черные зерна… А, ну да… Сперва надо их смолоть, конечно… и накрываешь чем-нибудь плоским. Потом ждешь восемь минут… Прекрасно… Думаю — сумею… Потом процеживаешь через что-нибудь, через что можно процедить… и выливаешь черную жидкость в чистый сосуд… Прекрасно… Да… Что?.. Чудесно! (Прикрывая трубку рукой.) Мама!

Адела. Что, детка?

Лаура. Можно его и с хлебом! Потрясающе, правда?

Адела. Этот кофе — дьявольское изобретение.

Лаура (в трубку). Ясно… Огромное спасибо… То же самое… И тебе — того же… До свидания, Амелия. (Кладет трубку.) Наконец-то, мама. Наконец-то я поняла, как готовить кофе!

Венеранда. Черный или с молоком?

Адела. Бога ради, донья Венеранда, вы слишком многого хотите! Конечно же; черный, его сварить проще всего. Но Лаура попрактикуется й, я уверена, в один Прекрасный день сможет приготовить с молоком, если потребуется.

Сокорро. У вашей дочери кулинарный талант. Талант, да и только.

Лаура. Мама, я решилась! Сегодня ночью осечки не будет.

Адела. Будем надеяться, доченька. Это не жизнь!

Сокорро. Ах, вы готовите что-то для дона Грегорио?

Адела. Да, донья Сокорро… Очень хорошее средство… То, что ему нужно… да и нам.

Лаура. В будущем месяце ему исполняется девяносто два… Многовато, вам не кажется?

Венеранда. Как! Это просто неприлично. Надо же меру знать!

Сокорро. А что вы собираетесь ему дать? Какое-нибудь немецкое лекарство… не так ли? Послушайте меня: по части лекарств немцы большие доки… Не верите — спросите у Венеранды.

Венеранда. Согласна. А по части радио и всяческой механики — просто нет слов. И потом они такие белокурые, такие высокие…

Адела. Вы что-нибудь слышали о цианистом калии?

Венеранда. Нет, донья Адела, не слыхала. Мало путешествуем… Из всех лекарств и прочей пакости нам лучше всего помогает термометр. Правда же, Сокорро?

Сокорро. Истинная правда. Но нам пришлось от термометра отказаться, из-за него язвы.

Венеранда. А мне он-пришелся в самую пору.

Адела. Термометр?

Венеранда. Ну да, мы же о нем говорим. Мы принимали его как укрепляющее. Особенно для аппетита! А летом он такой холодненький!

Сокорро. Плохо только, что мне он понижает давление. Но ничего. Может, цианистый калий не понижает давления.

Лаура. Это средство — безотказное. И действует моментально. Последнее достижение науки.

Венеранда (смеется). Слышишь, Сокорро? Ну и ну…

Сокорро. Да уж… А кто ждет ребеночка?

Венеранда. С чего ты взяла, дорогая? Что за привычка…

Сокорро. Ослышалась, наверное.

Венеранда. Уж извините ее. Мы сегодня весь вечер ходим по гостям, вы — четвертые, вот бедняжка и запуталась совсем. Вы знаете, какая у нее привычка: чуть чего недопоняла в разговоре, сразу подозревает, Шестую заповедь. И ведь почти всегда в точку попадает. Адела. Я все беру на себя… А это так тяжело… Поймите… Дедушка уже почти три месяца при смерти… и… и… (Плачет.)

Венеранда. Ну, будет, будет, донья Адела…

Сокорро. Не печальтесь так, дорогая… Завтра — День поминовения. Не надо терять надежды.

Венеранда. Ну конечно… может, вдруг и… Как знать?

Адела. Вы хотите меня утешить. Но я-то знаю, что у него еще достаточно сил.

Лаура. Вы — оптимисты. Мы тоже так думали неделю назад… но время идет… Все — по-прежнему… Вот послушайте… Тут всякую надежду потеряешь.

Все замолкают, явственно слышны предсмертные стоны дедушки.

Сокорро. Стонет-то как складно, бедНЯжка

Венеранда. И громко. Эдак и радио не послушаешь.

Лаура. Сеньора, мы у себя в доме радио никогда не держали.

Адела. А то утром радио наслушаются, а к вечеру, глядишь, и в кино побегут. А жизнь — вовсе не развлечение, как некоторые думают…

Марсиаль, заснувший на стуле, начинает похрапывать.

Поймите меня правильно…

Марсиаль храпит громче.

Мы так страдаем!.. Нету сил… Ночью и днем… ходим за ним как милосердные сестры…

Донья Адела берет свисток, висящий у нее на шее, и довольно пронзительно свистит. Марсиаль тотчас же перестает храпеть. Она как ни в чем не бывало отпускает свисток.

Никогда не думала, что у дедушки такое здоровье… Обычно люди доживают до определенного возраста и умирают… Разве не так?

Венеранда. Во всяком случае, в наше время бывало так, люди вели себя приличнее.

Лаура. Но все, сегодняшняя ночь — последняя.

Страшный раскат грома. Пауза. Все как по команде вздыхают.

Сокорро. Да вы, донья Адела, просто святая… Святая, да и только!

Венеранда. Вот именно… Кстати — о святых. По-моему, уместно прочитать «Отче наш».

Сокорро. Как сказать… Столько времени господь Бог призывает дона Грегорио, и вы донья Адела, такая цельная натура… Вот именно — такая «цельная».

Адела. «Цельная»… «Цельная»… Бели бы не тот случай, может, и была бы цельная… но ноги… Нет, воля-то у меня есть, воли мне всегда хватало! Сколько страданий в жизни! Не верите — спросите у моей дочери. Лаура, доченька… Сколько страданий в жизни, правда же?

Лаура. Почему вы со мной завели разговор о страданиях? Только потому, что я не смазливая, потому что у меня никогда не было жениха и я родилась в Эстремадуре?

Венеранда. Как знаменитый конкистадор Писарро.

Лаура. Он-то мужчина… А я наоборот. Но и мой час придет. Всю жизнь влачила жалкое существование, как рабыня… Сперва — отец…

Адела. Не поминай отца, Лаура, у нас гости.

Лаура. Потом ты, мама… Еще чище… А потом — дедушка… И этот проклятый дом.

Сокорро. Почему проклятый?.. А с виду такой веселый и уютный.

Лаура. В том-то и беда… Что веселый… Слишком веселый. Лучше бы уж ничего не напоминало, что мы — живые люди… Но все, этому конец.

Адела. Что у тебя за характер, детка! Порой я спрашиваю себя: было ли тебе когда-нибудь восемнадцать лет?

Сокорро. Восемнадцать, донья Адела? Возможно ли? И все они живехоньки?

Лаура. Надоели вы мне своими глупостями, донья Сокорро! Не умеете в гостях себя вести — сидите дома по крайней мере!

Венеранда (со смехом). Простите ее… Она как дитя… Ничего худого не думала.

Лаура. Тшш! Тихо! В этом доме смеяться запрещено. Это вам не цирк! А коли желаете смеяться, заниматься чем-то запретным, курить гашиш… На улицу! Туда, где такое позволяют.

Марсиаль вновь начинает храпеть.

Адела. Доченька, не волнуйся, пожалуйста.

Лаура. Оставьте, мама. Если вовремя не пресечь смешки и шуточки, то не успеешь оглянуться, как дом превратится в лекторий или что-нибудь подобное.

Марсиаль храпит.

И без того все вокруг прогнило, так что…

Донья Адела снова берется за свисток, Марсиаль очень медленно поднимается, потягивается.

Все в порядке, не так ли? Ты решил, что это не дом, а лекторий: только заговорят, ты сразу засыпаешь.

Венеранда. Такой славный мальчик!.. Поспал, сынок? Ну подойди, поцелуй маму. (Подходит и целует его.) А трубка-то, сынок, трубка-то: всегда во рту.

Марсиаль достает из кармана трубку и зажимает ее в зубах.

Вот так… Прекрасно, Марсиаль. Ну-ка, покажи донье Аделе лупу, что я тебе купила.

Марсиаль мотает головой.

Почему — нет?

Сокорро. Стесняется.

Марсиаль снова садится и засыпает.

Венеранда. Купили ему замечательную лупу — пусть разглядывает следы от пальцев себе подобных. И набор отмычек. Так ведь, Марсиаль? Марсиаль! Марсиаль! Господи Боже мой! Донья Адела, сделайте одолжение…

Донья Адела свистит. Марсиаль поднимается на ноги.

Марсиаль (расхаживая по комнате, считает шаги). Ясно как день… Двадцать шесть шагов на восемь… В этом доме вот-вот будет совершено преступление.

Раскат грома.

Венеранда (хлопает в ладоши). Браво, Марсиаль! Очень хорошо! Видели,

Сокорро? Видели, каков? Марсиаль, трубка!

Адела. А почему вы сказали это… насчет убийства?

Марсиаль. Чую… У меня нюх на это — уникальный. От меня ничего не скроется. Тут пахнет преступлением.

Венеранда. Очень хорошо, Марсиаль! Трубка! Ну, покажи нам лупу.

Адела. Это от жаровни пахнет, гарью.

Лаура. Не обращайте внимания. Говорит невесть что. Только и знает — спать.

Марсиаль. Я не сплю, я думаю. Мой мозг не дремлет.

Лаура. А как же Эстремадурский Сатир? Он смеется над тобой, смеется над полицией и над всей округой. Ты читал газеты, Марсиаль? Вчера он опять вышел на охоту.

Венеранда. Не может быть! Какой ужас!

Адела. Это чудовище лишило спокойной жизни всех одиноких женщин… Кто же стал его жертвой на этот раз?

Марсиаль. Илария, дочка Фелипе, из переплетной мастерской на улице Здоровья.

Сокорро. Эта маленькая, в веснушках? Как мне его жаль!

Венеранда. Ты хочешь сказать, тебе жаль ее…

Сокорро. Да нет, бедного Сатира жаль. Идиотом надо быть…

Лаура. Я полагаю, бедняжка теперь кинется в объятия монастырской обители.

Марсиаль. Пока что она кинулась в объятия жениха. Он говорит, что ему плевать на случившееся. Хороший парень, они через месяц женятся.

Лаура. Возмутительно! А ты в это время спишь да по гостям с мамочкой разгуливаешь.

Марсиаль. Я тебе уже сказал: в этом доме пахнет смертью, преступлением… А Сатиру я посвятил достаточно времени. Теперь у меня есть лупа, есть трубка и отмычки. Но главное — голова. Сатир будет у меня в руках нынешней ночью, вы увидите, на что способен Марсиаль.

Венеранда. Так, сынок! Прекрасный ответ!

Лаура. Не смеюсь только потому, что, боюсь, подумают: дедушка умер. Противно слушать тебя! Тупица! Эстремадурский Сатир — настоящий мужчина, не то что ты или даже я!

Марсиаль. Если этот тип нынешней ночью не попадется, я меняю профессию.

Венеранда. Сынок, трубка! Трубка! Вот так… Глаз радует. До чего же идет ему эта форма!

Марсиаль. Ладно, мама. Я думаю, нам пора. Мне надо завершить кое-какие дела. Венеранда. Пошли, сынок, пошли. (Поднимается.) Пошли, Сокорро. Ладно… Спасибо большое за ужин. Довольно скудный! Ну, разумеется, в такие моменты не до ужина. Правда, Сокорро?

Сокорро. Разумеется, да и мы не ради котлет сюда приходили.

Раскат грома.

Лаура (идет к балкону). Наконец-то гроза. Как ее не хватало. А я предчувствовала. Весь вечер спина не болела: когда у меня спина не болит — значит, быть грозе. Гроза всегда несет жертвы, разрушения, беды.

Гром и молния.

А вы не любите грозу?

Сокорро. Мы люди простые, городские.

Венеранда. Не пахари какие-нибудь!

Сокорро. Фу, какая гадость! Я один раз видела пахаря, совсем не понравился. Такой неотесанный! Без конца пил воду из глиняного кувшина, никакого воспитания! Не то что инженер.

Адела. Подумать только — всю ночь на ногах!

Венеранда. Так вы по ночам на ноги встаете?

Адела. Да нет, это так говорится, донья Венеранда. Я больше двадцати лет не встаю с этого кресла, но, бывает, забудешься — и скажешь так.

Венеранда. А почему вы не пойдете к Лурдекой богоматери?

Сокорро. Действительно. Я точно знаю: это полезно для здоровья.

Адела. Лаура, дочка, не пускает.

Лаура. Вот умрет дедушка, и пойдем куда захочешь. Станем путешествовать, мама, раз тебе нравится. Она ужасно хочет съездить в СССР.

Марсиаль. Уже половина двенадцатого. И дождь начинается.

Венеранда. Да, ты прав, сынок. Желаю дону Грегорио поправляться.

Лаура. Как вы любите делать назло!

Сокорро. Что такое? Разве кто-то болен?

Лаура. А вы, дорогая сеньора… законченная дура!

Сокорро. В гостях у меня всегда голова кругом. А сегодня к тому же выбились из графика, осталось еще три дома: в одном — больной после операции простаты, прошу прощения, в другом — бдениенад покойником; очень приличный дом, там, пожалуй, повеселее будет.

Венеранда. Дом Эстевесов, хозяин адвокатом был.

Сокорро. Но умер-то он не от этого, он уж давно не практиковал.

Венеранда. Замечательные люди. А когда бабушка была жива, у них даже бисквиты с ромом подавали.

Марсиаль. Итак, Лаура… Смирение, и еще раз смирение… Донья Адела, желаю вам здоровья, чтобы было о чем заботиться.

Лаура. Спасибо, Марсиаль…

Марсиаль. И все-таки я чую: в этом доме пахнет убийством.

Венеранда. Хорошо, сынок, хорошо… Пойдем в другой дом, там и соснешь немного. Да застегнись как следует — простудишься.

Сокорро. До свидания, Лаура… До свидания, донья Адела… Не вставайте, мы знаем дорогу.

Венеранда. Да, да, не вставайте, ваша дочка проводит нас.

Адела. А как бы мне хотелось встать… Но я двадцать лет прощаюсь с гостями, не вставая с кресла.

Венеранда. Вот и чудесненько. До свидания.

Снова раскат грома.

Лаура. Нынче ночью гроза будет знатная.

Все выходят, кроме доньи Аделы. Она прислушивается к стонам дедушки.

Возвращается Лаура.

Лаура. Я уж думала, они никогда не уйдут. Этот нелепый Марсиаль…

Адела. Да, доченька… Однако они нам могут понадобиться… Пойди погляди дедушку…

Лаура заходит в комнату дона Грегорио. Затем выходит.

Лаура. Ничего!.. Все то же… Посмотришь ему в лицо, и кажется — отходит… но — ничего подобного!.. Видно, он задумал похоронить нас всех… Мама! Если вы не решаетесь, я сделаю это сама.

Адела. Нет, детка. Нынче ночью, в кофе… (Пауза.). Что-то Хустина застряла… Прекрасная мысль — попросить у доньи Матеа чуточку цианистого калия. У нее в погребе этого добра навалом.

Лаура. Наверняка… Меня иногда страх берет, как подумаю, что бы вы могли наделать, будь вы на ногах.

Адела. Ты мне льстишь… А сама чем хуже? Как, по-твоему, способна ты сегодня приготовить кофе?

Лаура. Думаю, что способна, мама… Думаю — да… Рецепт совсем простой… Конечно, кофе с молоком на завтрак я бы, наверное, не смогла приготовить… Но с цианистым калием…

В дверь звонят.

Адела. Должно быть, девочка с ядом. Пойди, дочка, открой.

Лаура. Иду, мама. Сию минуту. (Идет в глубину сцены.)

Возвращается вместе с Хустиной. Та вся вымокла под дождем.

Хустина. Добрый вечер, тетечка милая, (Целует донью Аделу. Разговаривает как пятилетний ребенок.)

Адела. Ты вся вымокла… До нитки.

Хустина. Немножко… Брр!.. Какой дождь! (Смеется.) Льет как… Жутко смешно!

Лаура (дает ей пощечину). Хватит ржать. Сколько раз тебе говорить? Дура!

Хустина. Ой, тетечка! Как она мне влепила! Я так у вас оглохну.

Лаура. Хорошо бы. Сейчас ничего путного для твоего возраста не услышишь, А ты достойна лучшего.

Адела. Все принесла, что велели?

Хустина. Все… И еще пятнадцать песет осталось, я на них взяла в библиотеке собрание сочинений Франца Кафки, очень забавно пишет. Нам, умственно отсталым, в библиотеке дают со скидкой.

Адела. Ну а то… То, что ты должна была попросить у доньи Матеа?

Хустина. Что? Не помню…

Лаура. Не строй из себя дуру… Цианистый калий!

Хустина. Ой, тетечка! Как она выражается! Черти ее сожрут в аду!

Адела. Не кричи на девочку. Поди сюда, лапочка! Такой белый порошочек должна была дать симпатичная сеньора, которая всегда приносит тебе орешки в сахаре…

Хустина. A! Крысиная отрава… Вот она. (Протягивает маленький пакетик.)

Лаура. Кто тебе сказал, что это отрава для крыс?

Хустина. Она, донья Матеа… А я ей сказала, что нет… что эта отрава — для дедушки…

Лаура (влепляет ей пощечину). Вот тебе, горе ты наше! Дура безмозглая!

Хустина. Опять! Ну и денек!

Адела. Поди сюда, красавица. Этот порошочек — отрава для крыс. Помнишь, помнишь противную крысу из сказки? Помнишь?

Xустина. Не помню. И сказку не помню, помню только страшные рассказы Алана По.

Адела. Бедняжка! Это совсем другое… Ты знаешь: крысы размножаются, размножаются, как китайцы… И их приходится травить… Понимаешь?

Xустина. Да! Понимаю! А этот — чтобы отравить дедушку… Дедушку! Дедушку! Раз тетя Лаура меня бьет, я расскажу про это всем, всем… Вот!

Лаура (держа в руках ножницы). Давно надо подрезать тебе язык. Но мы слабохарактерные, вот ты и пользуешься… Давай сюда язык!

Хустина. Не надо, тетя… Не надо. Я никому не скажу! Обещаю!

Лаура. Живо язык!

Адела. Только не здесь, детка… Ты все запачкаешь… Режь его в ванной комнате.

В дверь звонят.

Лаура. Что такое?

Звонят настойчиво.

Хустина. Простите меня, тетя… Я больше никогда не буду.

Адела. Кто смеет так звонить?

Лаура. Я открою. А ты, Хустина… Смотри у меня! (Показывает ей ножницы.) В один прекрасный день язычок твой укоротится. (Выходит.)

Хустина. Тетенька, тетя Лаура простила меня?

Адела. Да, Хустина, простила… Лаура у нас — святая.

Входят Марта и Энрике. У Марты в руках небольшой чемоданчик, Энрике несет большой чемодан и шляпную коробку.

Энрике. Уверен, вы не ждали…

Адела. Энрике! Что это значит?

Энрике. Позволь тебя обнять, тетушка… Ты — потрясающая, годы идут, но только не для тебя.

Адела. Ты — в нашем доме и с накрашенной женщиной!

Марта. Добрый вечер. Если вам нравится цвет моей помады, я скажу, где ее купила…

Лаура. Энрике… Мы ждем объяснений. Мог бы предупредить письмом или телеграммой…

Энрике. Где же радость неожиданной встречи?.. Больше шести лет я не был в этом доме… Ну как, Марта? Похоже на то, что я тебе рассказывал?

Марта. Такое чувство, будто я знаю этот дом… Энрике мне столько рассказывал о вашем доме…

Лаура. Энрике, кто эта женщина?

Марта. Да немного неудобно…

Адела. Ты же знаешь: Бадахос — не столичный Мадрид, такое враз становится известно всем.

Энрике. Ради Бога, тетушка. Это Марта, мы обручены. На следующей неделе поженимся. Верно, дорогая?

Марта. Совершенно верно. В Португалии. Ваш племянник не хотел назвать меня своей женой прежде, чем я познакомлюсь со всеми вами.

Лаура. Не нравится мне это… Не нравится…

Энрике (Хустине). А ты… Ты — моя двоюродная сестричка Хустина?

Хустина. К вашим услугам, слава Богу.

Энрике. Вот это да! Но ты… Совсем взрослая женщина!

Хустина. Вы слышали? Женщина.

Марта. И не просто женщина, а красавица.

Энрике. Я слышал, ты вышла замуж. Замечательно… А где же твой муж? Где этот счастливец?

Хустина. Дело в том…

Лаура. Об этом лучше не говорить.

Хустина разошлась с ним.

Марта. Как так?

Адела. Несчастье, сеньорита. Страшное несчастье.

Лаура. Гильермо — так зовут этого несчастного — бесплоден. Не может иметь детей. И поэтому все зовут его Льермо-бесплодный.

Адела. Мы узнали об этом в день свадьбы… И с тех пор не позволяем ему видеться с девочкой. Он живет в нашем доме, но на чердаке.

Марта. Боже мой! А… откуда вы знаете, что он не может иметь детей? Заключение немножко поспешное, вам не кажется? В таких делах требуется время.

Лаура Это у него наследственное. В роду все бесплодны. А он — больше всех. А Хустияа — жалкая дурочка, какой муж станет любить такую? Не девчонка, а бич Божий.

Марта. Немножко запущенная, только и всего. Какие волосы… Завтра вы ее не узнаете. Я сделаю тебе парижскую прическу,

Xустина. Не стоит беспокоиться. Тетенька каждые три месяца стрижет меня под нуль.

Марта. Не может быть!

Лаура. Очень даже может. Не хотите же вы, чтобы она шаталась тут, вводила в соблазн и в грех. Как-никак, она замужняя женщина!

Энрике. А дедушка? Где этот греховодник?

Адела. Если помолчишь несколько секунд — услышишь, как он кончается.

Все замолкают, и действительно становятся слышны стоны.

Хустина (Марте). Садитесь сюда. Отсюда лучше всего слышно.

Марта. Спасибо, но…

Энрике. Что это? Он так плох?

Адела. Хуже не придумаешь.

Лаура. Может быть, завтра будем хоронить. Сеньорита, вы привезли с собой что-нибудь черное?

Марта. Только карандаш для бровей. В черном я кажусь слишком худой.

Адела. Хустина даст вам что-нибудь из своего. У нее, наоборот, все платья черные. Сами понимаете — против соблазна.

Лаура. А ты, Энрике, наденешь что-нибудь дедушкино.

Энрике. Ну зачем вы так… Ведь этого еще не произошло… Бедный дедушка!

Лаура. Ничего не поделаешь, закон жизни. Сегодня — дедушку, завтра — мама… В конце концов… Бедный дедушка.

Адела. Да, бедняжка… Как, наверное, страдает!

Хустина. Если вы так жалеете дедушку, зачем же собираетесь дать ему порошок для…

Лаура (влепляет ей пощечину). Не пойти ли тебе на кухню сварить кофе?

Хустина. Но я же не умею!

Лаура (дает ей бумажку с рецептом). Вот тут написано, как надо, безмозглая. Делай все в точности, ну, ступай… Ступай на кухню!

Хустина в слезах уходит.

Адела. Поймите… Она — умственно отсталая. Тело у нее — двадцатипятилетней женщины, а ум — пятилетнего ребенка.

Энрике. Ничего страшного. В Мадриде таких полно.

Марта. Конечно, но никто им не дает пощечин. Это раньше так делали.

Энрике. А теперь им снимают квартиры. (Смеется.)

Адела. Ты забыл, что находишься в доме родственников, и некоторые шуточки тут непозволительны. Лаура — незамужняя девица.

Энрике. Ладно. Не сердитесь. Я бы хотел повидать бедного дедушку. Не забывайте: я все-таки врач.

Марта. Ваш племянник — лучший травматолог в Мадриде.

Лаура. Да, нам известно, что ему вздумалось заняться костями, какая гадость.

Энрике. Ладно, ладно. С вашего позволения.

Входит в комнату дедушки. Наступает молчание. Обе женщины бесцеременно разглядывают Марту. Та чувствует себя неловко, не знает что сказать.

Марта. Итак, мы в Бадахосе!

Сверкает молния, гремит гром.

Энрике!

Лаура. Зачем вы его зовете? Боитесь грозы?

Марта. Нет… нет… Я не поэтому… Про сто… А впрочем, не важно.

Адела. Вам следовало позвонить, что едете. Мы бы приготовили что-нибудь перекусить. В такой поздний час…

Марта. Ради Бога, не беспокойтесь! Мы поужинали в дороге. Да и ехать надумали неожиданно… И потом — дождь, дорога сами знаете какая. Если бы не это, мы бы приехали в девять.

Лаура (не сводя с нее взгляда). Как у вас глаза… накрашены. Не стыдно?

Марта. Да… да… Вы правы. Но Энрике так нравится.

Лаура. Чистое лицо теперь редко встретишь. Небось и волосы крашеные, так ведь?

Марта. Видите ли…

Лаура. Не надо, не говорите. Предпочитаю этого не знать.

Марта. Как вам угодно. (Пауза.) Дождь все льет?

Лаура. Вы очень проницательны.

Марта. Ах! У вас такая замечательная семья. Энрике мне столько о вас рассказывал… Я в восторге от вашего дома! Какой мир, какой покой. Вас, Лаура, я представляла… Не знаю, но совсем другой: в очках, увядающей, и ростом пониже… И вдруг: молодая женщина, красивая, в соку, веселая, и не замужем оттого лишь, что верна семейным обязательствам. Я вами восхищаюсь! Думаю, мы будем подругами.

Лаура. Очень сомневаюсь. У меня никогда не было подруг.

Марта. А вы, донья Адела, — пример истинной матери, молчаливая, самоотверженная, образец героизма. Убеждена, когда-нибудь вам поставят памятник, не хуже чем какому-нибудь эстремадурскому конкистадору. И знаете: это кресло вам очень идет, необыкновенно. Оно вас молодит… оживляет. По правде говоря, четыре колеса обладают загадочной властью над людьми, и нам, женщинам, они всегда кстати.

Адела. Это кресло мне вместо тарантаса.

Марта. Я бы много отдала за то, чтобы вырасти в такой семье… Энрике завоевал мое сердце рассказами о вас. Так романтично!

Адела. Раньше было еще романтичнее. На балконе росла герань, но Лаура не поливала, и она засохла.

Марта. Я бы мечтала кончить свои дни в доме, как этот, в таком же кресле. Как я вам завидую, донья Адела!

Адела. Ладно, дитя мое, благодарствую. Будь у меня костыли под рукой, я бы вам показала — сгоняла бы по коридору до кухни, пол там ровный-ровный. Не поверите, иногда я развиваю скорость до четырех километров в час. Правда, дочка? Скорость — мое единственное порочное пристрастие.

Марта. Ничего странного. Лаура, будьте добры. Я бы хотела помыть руки.

Лаура. Вон в ту дверь.

Марта. Большое спасибо. Я сейчас вернусь. (Уходит в ванную комнату.)

И тотчас же обе женщины набрасываются на ее сумку. Лаура открывает сумку.

Адела. Скорее, детка. Могут войти.

Лаура (достает бумажник и паспорт, открывает паспорт, читает). Марта Гарсиа, по мужу — Молинос. Мама! Ты слышишь? По мужу — Молинос.

Адела. Я так и знала. Непорядочная женщина, сразу видно. Прячь скорее. Прячь!

Входит Энрике. Все уже убрано на место.

Энрике. Бедный дедушка! Очень плох. Думаю, долго не протянет.

Лаура. И этот — то же. Сразу видно — врач… Все вы, доктора, твердите одно и то же, а он в таком состоянии уже три месяца.

Энрике. Он разговаривал со мной. Взял меня за руку и говорит: «Пирула. Пирула, какая мягонькая!»

Адела. Боже мой!

Лаура. Опять эта мерзавка! То и дело — Пирула! И днем, и ночью — эта мерзавка!

Энрике. Как? Пирула существует на самом деле?

Адела. Перед тем как дедушке заболеть, мы узнали, что у него… есть невеста, официальная!

Энрике. Пирула?

Адела. Да, Энрике, да. Эта девица до знакомства с дедушкой зарабатывала себе на жизнь… мне стыдно сказать чем…

Лаура. Служила в страховой компании.

Энрике. Ну и что… по-моему, это…

Лаура. Печатала на машинке договора, заполняла анкеты… И даже… курила!

Энрике. Опий?

Лаура. Хуже — сигареты.

Адела. Дедушка собирался уехать с ней в Мадрид. У этой Пирулы передовые взгляды. Я бы ничуть не удивилась, если бы она решила сделать из дедушки… террориста. Или столоначальника в страховой компании. С ее-то взглядами…

Энрике. Маленькие человеческие слабости. Но уверен, что теперь…

Из ванной комнаты доносится крик. Появляется Марта, лицо ее искажено страхом.

Марта. Энрике! Энрике!

Энрике. Что с тобой? В чем дело?

Марта. А-а…! В ванной! В ванной — мужчина… По-моему, мертвый.

Лаура. Сатир! Наверняка Сатир!

Марта. Так странно одет, в клетчатой кепке, в зубах — трубка.

Адела. Как! А Сатир…

Лаура. Ну это уж слишком!

Адела (берется за свисток, свистит несколько раз). Не пугайтесь, это наш знакомый.

Энрике. Водопроводчик, наверное? Появляется Марсиаль.

Лаура. Надеюсь, все в порядке?

Марсиаль. Извините, сеньора, если я вас напугал. Меня зовут Марсиаль, я детектив. Занимался расследованием и не заметил, как заснул. Я почему-то уверен, что здесь должно совершиться убийство, и пытаюсь этому помешать.

Адела. Смешно.

Марсиаль. Кроме того, мы получили сигнал, анонимный. Нынешней ночью Сатир придет в этот квартал. На этот раз он не уйдет от меня. Для того-то я и спрятался здесь. Первый этаж, в доме две женщины. Еще раз прошу прощения, сеньора. Я ухожу. Желаю вам всего хорошего. (Уходит.)

Марта. Какой странный человек!

Энрике. Ничего не понял. Говорит, что, мол, в этом доме… (Смеется.) Убийство… Ишь, остряк!

Лаура. Обыкновенный идиот. Вечно ему чудятся убийства, но покуда еще ничего не нашел. Мамочкин сынок, это она ему вбила в голову, что он замечательный детектив. Ненавижу!

Энрике. Это, пожалуй, слишком. Человек верит, что выполняет долг. Можно его простить.

Адела. Нет, нельзя. Никогда нельзя прощать! (Лауре.) Разве твой отец простил тогда?

Лаура. Не надо об этом, мама.

Адела. А всего и было-то — короткая испанская пословица.

Лаура. Мама, не заводись!

Адела. Сеньорита должна знать про тот случай. Была гроза, страшная гроза, как сегодня…

Лаура. Скажите ей: не надо! Не слушайте ее. Она рассказывает это каждому новому человеку. Мне уже осточертело. В один прекрасный день я вскрою себе вены.

Марта. Ну ладно. Мне не особенно хочется знать. Может, лучше сыграем в фанты. Гораздо интереснее.

Адела. Он всегда твердил одно… Негодяй! Как сейчас его вижу. Спокойно так, не волнуясь, ровным голосом: «Адела, дорогая, не будь занудой, дождешься, в один прекрасный день я сломаю тебе позвоночник». И так изо дня в день: «Адела, дорогая, не будь занудой, дождешься, в один прекрасный день…»

Лаура (с рыданием в голосе). Хватит, мама! Хватит!

Адела. И так — всегда.

Марта. А вы, что вы ему говорили?

Адела. Ничего. Ровным счетом ничего. На его такую длинную фразу я, по наивности, отвечала испанской пословицей.

Лаура. Ну вот! Договаривай! Пусть все знают! Когда отец грозился сломать ей позвоночник, мать говорила: «Собака, что лает, никогда не кусает». Вы полагаете, такое можно говорить мужу?

Марта. Ай-ай-ай! Кажется, запахло креслом на колесиках.

Лаура. И вот в один прекрасный день, не успела мать произнести проклятую пословицу, как отец очень спокойно, как всегда, безо всякого гнева, поднял ее на руки, вышел на лестницу и там…

Адела. Замолчи! Замолчи, я приказываю тебе!

Лаура …и изо всех сил швырнул вниз. А поскольку мы живем на первом этаже, то швырять ее пришлось шесть раз. А затем ушел из дому, навсегда.

Адела. А когда этот несчастный уходил, вслед ему с пола несся мой голос: «Кто дерево найдет, тень обретет». И: «Кому Господь подаст, того святой Петр благословит». (Плачет.) Никогда не забуду!

Лаура. Теперь понимаете, как я несчастна? Жизнь разбита: двадцать лет вожусь с больным дедом, с умственно отсталой дурочкой и с мамашей… Такой молчаливой!

Адела. Фу, какая грубая!

Лаура. Осточертело мне! (На грани истерики.) Вое уже забыли, что я была молодой и хорошенькой, все обо мне забыли! Сколько же я выстрадала! Сколько выстрадала! И… и…! Хустина! Хустина!

Входит Xустина.

Хустина. Вы меня звали, тетя?

Лаура. Иди сюда! (Подходит к ней и дает пощечину. Спокойнее.) Можешь идти.

Хустина уходит.

Хустина немного успокаивает меня. Если бы не она, я бы давно вскрыла себе вены.

Пауза.

Марта. Жарко, не правда ли? Снова пауза.

Энрике. У каждого свой крест. Такова жизнь. Но все проходит.

Адела. Вот в это мы верим. Правда, дочка? Очень скоро все изменится.

Марта. Все, хватит, больше не думаем о грустном. Хочешь, я позову Хустину и развлечемся немного?

Энрике. Тетя, мы хотим переночевать здесь. Если все будет в порядке, завтра утром мы уедем.

Лаура. Это невозможно. Ночевать идите в гостиницу.

Марта. По-моему, хорошая мысль.

Энрике. Дедушка в таком состоянии — я должен побыть с ним. Вдруг ночью что случится, все-таки я врач и мог бы удостоверить, что…

Марта (к Энрике). Пошли отсюда. Я больше не могу ни минуты. Это не люди, а чудовища!

Энрике. Не говори глупостей.

Лаура. Мама, ты слышала?

Адела. Да, детка, слышала и все прекрасно поняла. Они останутся.

Слышен раскат грома. Входит Хустина.

Хустина. Я принесу кофе… с этим самым?

Лаура. Сейчас не время.

Энрике. А по-моему, превосходная идея, с рюмочкой коньяка.

Лаура. В этом доме спиртных напитков не держат, и домино — тоже. Это вам не бар.

Энрике. Но Хустина сказала…

Лаура. Хустина ничего не сказала. Напомни мне, мама, завтра непременно надо подрезать ей язык.

Хустина. Нет, нет, не трогайте язык! Я буду хорошо себя вести! (Плачет, встает на колени.) Я ничего не скажу! Только не трогайте язык! Тетя, прости меня.

Энрике. Подумать только, как она беспокоится за свой язык!

Марта. Вполне естественно. Ты — мужчина, тебе этого не понять.

Адела. Девочка, хватит! Ладно, не плачь, разберемся.

Хустина. Я не хочу потерять язык.

Лаура. Хустина может спать со мною. А Энрике — в ее комнате.

Адела. А сеньорита — на этой кровати. (Указывает в сторону швейной машинки.)

Хустина несет чемоданы Энрике в свою комнату.

Энрике. Нет, нет, чемоданы не трогай.

Адела. Но раз ты…

Энрике. Чемодан и шляпная коробка должны сегодня же ночью отправиться а Памплону.

Лаура. Сегодня же ночью? Какая чушь!

Энрике. Ничего не поделаешь. Это вопрос жизни и смерти.

Адела. Ну, раз так… Льермо может прямо сейчас отнести их и сдать в багаж. Ну-ка, позови Льермо. Скажи, пусть быстро спустится.

Лаура. Сперва я покажу тебе твою комнату. Иди за мной.

Энрике. Хорошо. Иду.

Марта. Я пойду с тобой, Энрике. Не бросай меня одну.

Энрике. Перестань, Марта, ты не маленькая. Остаешься спать здесь.

Лаура. Пошли, Энрике.

Энрике. Пошли.

Лаура и Энрике уходят. Слышен раскат грома, затем — стоны дедушки.

Марта. Вы сказали: это кровать?

Адела (Хустине). Хустина, приготовь постель для сеньориты.

Хустина выдвигает складную кровать, уже застеленную.

Все эти ночи на ней кто-нибудь спал. Дедушка в таком состоянии…

Марта (открывает свой чемоданчик). Я бы хотела переодеться в пижаму.

Адела. Идите в ванную комнату. И не беспокойтесь. Ничего страшного.

Марта. Я не беспокоюсь, это нервы. Устала с дороги. (Уходит в ванную комнату.)

Возвращается Лаура.

Лаура. Хустина, сейчас придет твой муж. Спрячься в кладовке и не выходи, пока не скажут. Ты же знаешь: тебе нельзя его видеть.

Хустина. Хорошо, тетя.

Лаура. Иди.

Хустина. Иду, тетя. (Уходит.)

Адела приближается к чемоданчику Марты и пытается открыть его.

Лаура. Прекрасная мысль. Он и засвидетельствует смерть дедушки. (Идет к телефону, снимает трубку. Набирает номер.)

Адела открыла чемоданчик и рассматривает содержимое.

Льермо, это ты? Спускайся скорее. Нет, еще не умер. (Кладет трубку.) Мама, что вы делаете?

Адела (задумчиво). Дедушка этой ночи не переживет.

Лаура. Что вы хотите сказать? Что замышляет ваш столь богатый ум?

Адела. Смотри, дочка, смотри, что в чемодане. И скажи мне, разве у тебя другие мысли?

Лаура (заглядывает в чемоданчик Марты). Боже мой! В жизни не видела такого богатства. (Мечтательно.) Можно было бы навсегда уехать из этого города.

Адела. Отправиться путешествовать! Поглядеть на белый свет. И Лурдскую богоматерь, Лаура, Лурдскую богоматерь!

Лаура. А еще чемодан и шляпная коробка…

Адела. Правильно. Потому-то они и хотели увезти их отсюда. Наверняка валюта или наркотики, и они боятся везти их через границу. Ну-ка открой коробку. Открой, детка, открой!

Лаура. Сейчас, мама, сию минуту. Как вас сразу жадность обуяла.

Пытаются открыть шляпную коробку. На пороге появляется Энрике и молча наблюдает за сценой.

Адела. Давай-ка, давай. Мы должны знать, что в ней.

Лаура. Она заперта. Вот, кажется, поддается.

Энрике. Попробуйте вот так. Я потерял ключ.

Адела. Нет, нет, не надо. Глупость какая-то, женское любопытство. (Смеется.)

В дверь звонят.

Наверное, Льермо. Ты спрятала девочку?

Лаура. Само собой. Пойду открою. (Выходит.)

Энрике. Некрасиво рыться в чужих чемоданах, тетя. По-моему, некрасиво.

Адела. Видишь ли, сынок… Ты знаешь, как я люблю шляпки. Вот и хотела посмотреть, идет ли мне. Но что меня удивило — какая она тяжелая… эта «шляпка».

Входит Льермо, за ним Лаура.

Энрике. Привет, Гильермо. Рад познакомиться с вами.

Льермо. Как поживаете? Можете звать меня как все — Льермо-бесплодный, мне все равно. Людей без недостатков не бывает. Ну ладно, неохота зря время терять. Куда надо нести ваш чемодан и шляпную коробку?

Энрике. На станцию. Сдайте в багаж на первый же поезд, который пойдет в Памплону.

Льермо. Понятно. В Памплону, так? Сколько?

Энрике. В каком смысле? Не понимаю.

Льермо. Видите ли, сеньор, мне все равно, что у вас в чемодане — контрабанда или бомба.

Энрике. Но…

Льермо. Минуточку. Я говорю.

Лаура. Не противоречьте ему. Он богом обиженный, вот характер и испортился.

Льермо. Сколько вы намерены заплатить за эту работенку? Сейчас на каждом шагу проверяют.

Энрике. Ну, не знаю… Сто песет… На курево и на кофе.

Льермо. Я пошел спать.

Энрике. Погодите… Тысяча песет, идет?

Льермо. Теперь я вижу заинтересованность. Идет. Пятьсот сейчас, и пятьсот, когда принесу квитанцию.

Энрике. Держите. (Дает ему деньги.)

Льермо (тихо, Энрике). Мне надо с вами поговорить. Уже видели?

Энрике. Что?

Льермо. Тшш… (Отводит его в угол.) Хустину. Видели?

Энрике. Ну конечно. Она была здесь.

Льермо. И как она вам? Хороший у меня вкус? Потому-то и коплю денежки… В один прекрасный день уйдем отсюда, и тогда уж… Тогда эта семейка узнает, могу я иметь детей или нет.

Энрике. Хорошо, хорошо…

Льермо. Послушайте. Интересуют вас сушеные головы, человеческие, брелок можно сделать, заколку на галстук, в гостиной поставить для красоты?

Энрике. Что вы говорите, молодой человек?

Лаура. Ухо востро, братец! Сейчас он захочет всучить тебе сушеные головы. Не бойся, они ненастоящие.

Льермо. Она говорит — ненастоящие! Я собираю их на кладбище, а дома сушу, пока не станут маленькими, с кулак. Потом приклеиваю на бакелитовую пепельницу, а внизу пишу: «Привет из Бадахоса». Люди думают, что они ненастоящие, а они — наоборот! Энрике. Бели это чудовище такое делает здесь, что бы он натворил в Париже, да еще с образованием?

Льермо. Что вы говорите?

Энрике. Ничего, парень, просто так. Не вздумай, Бога ради, путешествовать или читать книжки.

Льермо. Послушайте… Бели желаете запрещенные журнальчики, почтовые открытки, инсулин, морфин или гашиш, свежайший, наберите только этот номер — и все. (Достает визитную карточку.) А не желаете японскую зажигалку… она может служить еще шариковой ручкой и радиоприемничком на батарейках? Со скидкой… Для вас…

Энрике. Дело в том, что… я не курю.

Льермо. Не важно. Ею можно лес поджечь.

Энрике. Ты прав.

Адела. Ох, какой зануда. Вечно одно и то же! Сидел бы и думал лучше о своей беде.

Появляется Марта в пижаме, поверх пижамы — халат.

Марта. Ну вот и я. Черт возьми! Кто этот красивый молодой человек?

Льермо (присвистнул, увидев Марту). Вот это да! Так и напугать можно, сеньора!

Лаура. Льермо! Извините, сеньорита. Это Гильермо, муж Хустины.

Марта. Тот самый несчастный… Очень рада познакомиться с вами, Льермо. Позвольте, я поцелую вас в щечку? (Целует его.)

Льермо ошарашен.

Мне о вас столько рассказывали…

Льермо. Не верьте им.

Марта. Душа Бадахоса! Муж Хустины живет отдельно от нее, потому что он человек необычайно чувствительный и одухотворенный…

Адела. Сейчас он у нее еще раз сбрендит.

Льермо (достает пару чулок). Нравятся?

Марта. О! Прелестные! Просто прелесть, Льермо. И не один, а два. Что особенно приятно.

Льермо. Дешевые. Почти задаром.

Марта. При чем тут дешевизна! Такие вещи судят не по цене. Наконец-то вы отберете у Хустины бумажные чулки в резинку! Браво!

Льермо. У меня есть тергалевые вещи, перлоновые, резиновые перчатки, нейлоновые комбинации, есть пудра, помада, я получаю товар из Танжера и Португалии.

Энрике. Послушайте, чудовище, а галстуки у вас есть?

Льермо. А как же! Всех цветов, а еще и… (Шепчет ему на ухо.)

Энрике. Принесите мне черный.

Льермо. Как? Разве дедушка уже… (Подходит к Лауре.) Ну, я рад! Поздравляю.

Лаура. Не валяй дурака. Бери чемодан с коробкой и ступай. Дедушка еще протянет некоторое время.

Льермо (берег чемодан и шляпную коробку). Ладно. (Марте.) До свидания… Звать-то вас как?

Марта (немного испуганно). Марта Гарсиа.

Льермо. Незамужняя?

Марта. Нет, замуж…

Энрике. Марта!

Марта. Незамужняя, молодой человек. Незамужняя и даже не помолвленная.

Льермо. Это хорошо. Подходит. Мне кажется, что мы бы с вами… у нас есть о чем поговорить.

Марта. Сомневаюсь.

Льермо. Один раз я написал стих. Вы его услышите…

Доносится раскат грома.

Ну и ночка! Слышишь, Лаура? Новый мост на ладан дышит. Глядишь, сегодня и повезет. (Уходит.)

Лаура выходит следом. Пауза.

Адела. По-моему, пора отправляться спать.

Энрике. Да, всем не мешает соснуть.

Адела. Из вашей постели дедушку прекрасно слышно. Так что не волнуйтесь и спите спокойно.

На пороге появляется Лаура.

Лаура. Если услышите шум, вроде как кто-то с постели на пол свалился — не пугайтесь, ничего страшного. Не впервой дедушка такое вытворяет. В определенном возрасте людям свойственны странности. (Толкает кресло-каталку матери к ее комнате.)

Адела. Хотите положить свои вещи в мой шкаф?

Марта. Нет, благодарю вас. У меня нет ничего такого.

Адела. Хорошо, как угодно.

Энрике. Я перед сном зайду к дедушке.

Входит в комнату дедушки.

Раскат грома.

Лаура. Вы ведь не боитесь грозы?

Марта. Не боюсь, я уже не маленькая. А в Мадриде гроза даже удовольствие.

Адела. Ну, ложитесь отдыхайте. Спокойной ночи.

Марта. Спасибо, сеньора. И вам — того же.

Мать и дочь уходят. Марта выглядит испуганной. Не знает что делать. Наконец снимает халат и собирается лечь в постель; из комнаты дедушки выходит Энрике.

Энрике. Не знаю. Трудно сказать, но… Скорее всего, бронхит. Симптомы не вызывают сомнений. Марта. Энрике, я хотела поговорить с тобой наедине.

Энрике. Говори, любовь моя.

Марта. Знаешь, я думаю, что это невозможно. Наверное, мне следует вернуться к Армандо. Я уверена, он меня простит.

Энрике. Что с тобой, Марта? Ты меня больше не любишь?

Марта. Не знаю. Я не знаю, что со мной. Наверное, нервы. Да еще этот дом… В нем творятся странные вещи. И вообще — все произошло так быстро…

Энрике. А с Армандо наоборот — все так медленно. И ты скучала.

Марта. Это правда. Я ужасно скучала.

Энрике, давай уедем сейчас же из этого дома, у, меня дурные предчувствия, Мне страшно, ужасно страшно.

Энрике. Уехать сейчас невозможно, Марта, я не могу вести машину ночью. Иди отдыхай. Поспишь, утром все увидишь другими глазами, а потом мы с тобой… Одни и вместе, теперь — всегда вместе. Ты написала письмо мужу?

Марта. Да, и он, наверное, уже прочел его. Бедный Армандо, как он меня любил, но… такой зануда! И совершенно не понимал меня, никогда не понимал. А ты…

Энрике. К тому же он был слишком молод. Всего на три года старше тебя, а для брака необходимы покой и понимание. Твой муж больше заботился о своей карьере, о своем будущем, чем о тебе.

Марта. Ты совсем другой! С тобой я чувствую себя как за каменной стеной. Знаешь, как я в тебя влюбилась? Скажешь: я рассуждаю как маленькая, но все равно мне нравится говорить об этом. Я влюбилась в тебя в тот день, когда сломала ногу, и ты наложил мне гипс. Знаешь, ты наложил мне гипс так хорошо…

Энрике. Я обожал тебя уже давно. И потому на гипсе нарисовал сердце, пронзенное стрелой, и написал стихи Кампоамора.

Марта. А потом… Я подарила тебе мой рентгеновский снимок с надписью: «Энрике от Марты».

Энрике. Ты была такая красивая на нем! Я всегда носил его с собой в бумажнике, и когда оставался один, рассматривал твой рентгеновский снимок на свет и думал о тебе. Если бы я уже не сходил с ума по тебе, я бы влюбился без памяти в твой перелом. Марта. Энрике, ох, как же ты умеешь разговаривать с женщинами. Никогда не устаю тебя слушать.

Энрике. Ладно. А теперь ложись спать. Тебе нужно поспать. А завтра двинемся.

Марта. Ты и я, вместе и одни.

Энрике. Вместе до конца дней. Спокойной ночи, любовь моя.

Марта. Спокойной ночи.

Целуются.

Энрике. Отдыхай.

Марта. Мне уже гораздо лучше.

Энрике уходит. Марта ложится в постель и гасит свет. Тотчас же дверь отворяется и входит Хустина, в руках у нее чашка кофе и маленький пакетик.

Хустина. Вы спите?

Марта. Нет, малышка, входи.

Хустина. Вот я вам принесла. Какой вы хотите кофе — с молоком или без?

Марта. Не стоило беспокоиться… Мне все равно… (Берет чашку.) Какой горячий…

Хустина. Я взяла с собой куклу. Всегда сплю с ней, так веселее. Мне ее сделал Льермо… Такая забавная… Умеет глаза закрывать… Я назвала ее Росалинда.

Марта. Вот как? Какой славный парень Льермо! Ну-ка дай мне посмотреть. Я уже познакомилась с ним, по-моему, очень сообразительный… Ой… (Увидев куклу, вскрикивает и вскакивает с постели.) Что это?

Хустина. Моя кукла… Росалинда…

Марта. Энрике! Энрике! Выбрось сейчас же эту гадость… Это же голова… О Боже мой!

Вбегает Энрике.

Энрике. Что с тобой? Что ты кричишь?

Марта (плачет). Посмотри… Посмотри… что у меня в постели…

Хустина. Моя кукла.

Энрике. Слушай, Хустина… убери-ка ее отсюда. Какая мерзость!

Хустина. Но она же… Такая хорошенькая… Иди сюда, любовь моя! Бедняжка, никто тебя не любит… (Уходит)

Энрике. Успокойся, Марта! Успокойся… Ну что ты ни с того ни с сего…

Марта. Прости, Энрике. Я так испугалась… Когда увидела… Какая пакость!

Энрике. Ну ладно, дорогая. Постарайся взять себя в руки. Что бы ты ни видела, что бы ни слышала, не обращай внимания. Пойми, это у тебя от нервов, только от нервов. Марта. Я постараюсь.

Энрике. Иди ложись, и выпей кофе — тебе станет лучше… До завтра.

Уходит.

Марта, немного успокоившись, собирается выпить кофе, но тут балконная дверь распахивается. Врывается ветер, дождь. Марта встает и закрывает дверь. Возвращается в постель; на балконе, за стеклянной дверью, появляется высокий мужчина в плаще и шляпе. Стучит в стекло.

Марта. Одну минутку… Откуда он там взялся? (Открывает балконную дверь.)

Мужчина врывается в комнату. Начинает скакать по комнате, рычит как зверь. Бросается на пол, извивается в корчах.

Браво!.. Очень хорошо у вас получается… Но почему бы вам не показать мне свое мастерство завтра? Я так устала…

Эустакио (завывает). У ууууууу… Аууууууу… Уммммммм… (У него приставной нос.)

Марта. Все превосходно, но — завтра… Я ужасно хочу спать… (Зевает.)

Эустакио. Аууууууу… ау…! Апчхи!

Марта. Будьте здоровы!

Эустакио. Спасибо. (Вынимает носовой платок, сморкается.) Аууууууу…

Марта. Опять за свое! Какой зануда… По-вашему, это остроумно?

Эустакио. А вы что… кричать не собираетесь?

Марта. Я?! Чего ради?

Эустакио. Ну… Я вас не напугал?

Марта. Напугал меня… такой славный мужчина? Если я вам расскажу кое-что об этой семейке, у вас у самого волосы дыбом встанут.

Эустакио. Я что-то… Ничего не понимаю… Вас зовут Рафаэла Гусман? (Достает скомканную бумажку.) И вы живете…

Марта. Не надо, не трудитесь. Меня зовут Марта, и я живу не здесь. Я приезжая.

Эустакио. Боже мой, какой кошмар! Прошу, извините меня… (Собирается уйти тем же путем, каким пришел.) Ап…чхи! Апчхи! Надо же, простыл…

Марта. Еще бы… Что это вам вздумалось шататься в такую ночь, да еще выделывать эдакое? Идите сюда… Господи Боже мой!

Эустакио. Не стоит беспокоиться… Раз вы… Ап…чхи! Апчхи!..

Марта. Да вы же промокли до нитки… Снимайте плащ… И все это, что у вас на лице…

Эустакио. Ради Бога! Вы разорите меня…

Марта. Ну-ка… плащ… вы просто как ребенок…

Эустакио. А может, к лучшему… (Снимает плащ и накладной нос на резинке.)

Марта. Вас следовало бы выпороть… Что за манеры…

Эустакио. Позвольте представиться. Я — Эстремадурский Сатир, хотя мне и неприятно это говорить. Ап…чхи!

Марта. Будьте здоровы!.. (Дает ему одеяло.) Накиньте на себя. А кроме этого чем вы занимаетесь?

Эустакио. По утрам хожу в контору по продаже недвижимости. Я у них привратником. Во второй половине дня веду кое-какие счета, а по ночам — сами видели… Хочешь жить, сеньора, умей вертеться… Жена, пятеро детей… У младшенького, трехлетки, — корь, старшенькой, Элене, восемнадцать сравнялось… Вот смотрите… (Достает из кармана фотографии). Здесь они все пятеро… А посередке — жена… Когда у меня ночная работа, они все не спят, дожидаются папу.

Марта. Что-то я не очень понимаю…

Эустакио. Эустакио… Зовите меня Эустакио… А Сатир — это для прессы. Видите ли… Когда в нашем городе у какой-нибудь молодой девушки происходит что-нибудь с женихом… Не знаю, достаточно ли я ясно выражаюсь…

Марта. Смелее, Эустакио, я не ребенок.

Эустакио. Так вот… когда такое случается… мне в привратницкой оставляют заявку. И ночью я влезаю в окно, устраиваю шум для привлечения внимания, но ничего такого, Боже упаси, сам я этими делами мало интересуюсь, ну, словом, шумлю, пока она не закричит… И тогда смываюсь через окно, вот и все. Не знаю, поняли вы меня или нет. Апчхи!

Марта. Не совсем.

Эустакио. Все очень просто. Я как бы беру на себя вину за все, что было… И девушку немедленно выдают замуж, И почти всегда за того самого жениха.

Марта. Выходит, вы — отец половине города.

Эустакио. Представляете? За нижние этажи платят по семьдесят пять песет, за каждый дополнительный этаж — плюс двадцать пять песет. Ап… Апчхи!

Марта. Понятно… А меня вы спутали с…?

Эустакио. Не знаю, как это вышло., Дома рядом… А теперь, с вашего позволения, я вернусь к своим обязанностям… (Берет плащ, надевает нос.)

Марта. С вас течет, вы схватите воспаление легких…

Эустакио. Спокойно, сеньора… В каждой профессии есть свои недостатки., Апчхи!

Марта. Вот, выпейте кофе. Уже остыл, но все равно почувствуете себя лучше.

Эустакио. Нет, нет! Большое спасибо. Не стоит беспокоиться…

Марта. Не сердите меня, Эустакио. Я вам приказываю.

Эустакио. Ну хорошо… Премного благодарен… (Пьет кофе.)

Марта. Славный кофеек!

Эустакио. Немного горчит… и пахнет странно.

Марта. Да вы и не попробовали. Ну-ка, залпом…

Эустакио. Ауууу! Уууумммм! Аууу…

Марта. Опять за свое, Эустакио? Хватит не остроумно.

Эустакио (корчась от боли). Кофе… Уууммм!.. Кофе. Кофе… отравввленнн… (Падает на пол.)

Марта. Но… Эустакио… Что с вами? Ну-ка поднимайтесь… Ну-ка, бравый кавалер, поднимайтесь! Поднимайтесь же… (Берет кофейную чашечку.) Тут был кофе, и он был… Для меня! Энрике! Энрике! Энрике! (Выбегает из комнаты.)

Короткая пауза. И тут же из своей комнаты выходит дон Грегоро в ночной рубашке и спальном колпаке. Уволакивает труп Сатира к себе в комнату. Кофейную чашечку ставит на место. Входят Энрике и Марта.

Энрике. Сейчас ты примешь эти таблетки и прекрасно проспишь до утра.

Марта. Говорю тебе, он вошел через балконную дверь… в плаще… сперва прыгал, завывал как зверь… А потом выпил кофе и…

Энрике. Марта, Бога ради!

Марта. Но это правда… Поверь, Энрике… Я сейчас сойду с ума.

Энрике. Как, ты говоришь, он назвался?

Марта. Здешний Сатир.

Энрике. Сатир из Бадахоса?.. Послушай… Но это же смешно… На, прими таблетку… Это тебе просто необходимо…

Звонит телефон.

Я подойду… Разбудит весь дом… (Берет трубку.) Слушаю… Да, слушаю вас… Что?.. (Пауза.) Алло! Алло!.. Как странно… (Отводит трубку в сторону.)

Марта (нервничая). Что случилось, Энрике? Кто звонил?

Энрике. Не знаю… Не могу понять… Какой-то странный голос пропел: «Пятое мая… шестое июня… седьмое июля… Святой Фермин…» А потом таинственно сказал: «Памплона… фиг-то!» И положил трубку. Не понимаю. (Кладет трубку.)

Марта. Чемоданы, Энрике! Чемоданы и шляпная коробка! Отправлялись в Памплону!

Энрике. Верно… Чемоданы и шляпная коробка… Мы пропали!

Марта. Энрике!

Бросаются друг другу в объятия. И быстро падает.

Занавес.

Второй акт

При поднятии занавеса слышен смех и музыка — твист. Декорации те же.

Раскладная кровать снова убрана, все имеет тот же вид, что и в начале действия. Гроза бушует вовсю. Прошло около двух часов.

На сцене донья Адела, в том же кресле-каталке. Рядом с нею — на стуле, подле стола с жаровней — донья Сокорро. Предсмертных стонов уже не слышно.

Адела (смеется как сумасшедшая). Ой, до чего смешно! Сколько вы их помните, и все такие пикантные!.. О чем ни расскажете — все про это… Откуда вы знаете столько непристойных анекдотов?

Сокорро. Пришлось два года терпеть совершенно невозможную служанку, но зато она гуляла с капралом из Иностранного легиона. И он ей рассказывал, только еще неприличнее, чем мои… Вы бы послушали…

Адела (не переставая смеяться). А знаете ли вы… (Говорит ей что-то на ухо.) Эти капралы — такие разбойники!

Сокорро. Даже не представляете какие! Этот уже сидит в замке.

Адела. Он граф?

Сокорро. Почти. По-видимому, имел скверную привычку брать чужие вещи без разрешения. А вы не знаете никаких анекдотов?

Адела. Конечно, знаю. Но я не умею их рассказывать. Не было знакомых капралов.

Сокорро. А про попугая знаете?.. Так вот… (Шепчет на ухо донье Аделе, и та разражается хохотом.)

Адела. Прекрасно. Но этот можно рассказывать только совершеннолетним французам…

Появляется Лаура.

Лаура. Что-нибудь случилось?

Адела. Донья Сокорро… рассказывает такое… умрешь со смеху. У меня уже вот здесь болит. (Показывает на бок.)

Лаура. Все, с шуточками покончено. А вы, донья Сокорро, вечно… не знаете, как скромные люди должны вести себя, когда в доме покойник?

Сокорро. Действительно. Мы и забыли о бедном доне Грегорио, никогда уже не услышим его предсмертных стонов… Какая беда! У нас, в Бадахосе, его все любили, вот вы, к примеру, зачем о других говорить… какой ужас, вот она, жизнь! (Всхлипывает.)

Адела. Ладно, ладно, донья Сокорро, вы же пришли подбодрить меня, не омрачайте нам, пожалуйста, этот день.

Сокорро. Да, вы правы, вы правы… Но каждый добрый христианин…

Лаура. Оставьте ее, мама, пусть облегчится. Как-никак за дверью — покойный дедушка, и слезы на такой случай не помешают.

Сокорро. А скажите, много народу придет на бдение?

Лаура. Как можно меньше. Бдение над этим покойником мы проведем в узком семейном кругу. Очень скромно. Мы ведь в трауре.

Адела. Кроме того, дедушка не любил показухи, он терпеть не мог ни роскоши, ни кока-колы.

Сокорро. Донья Венеранда придет с минуты на минуту вместе с сыном. Я только что говорила с ней по телефону, она очень взволнованна. Ах да! Вы знаете, что муж Пепиты изучает французский?

Адела. Неужели? Хочет наняться в отель?

Сокорро. Ничего подобного… Готовится к туристическому сезону… Говорю вам… Теперь мужчины изучают языки ради шведских девиц… И муж Пепиты в конце концов сбежит с какой-нибудь шведкой. Рано или поздно.

Адела. Это верно. В наше время мужчины изучали аптекарское дело, а теперь…

Сокорро. Послушайте, а можно мне пойти посмотреть на дона Грегорио, вечная ему слава?

Адела. Пока — нет, вам скажут, когда можно. Имейте терпение.

Лаура. Сейчас там мой двоюродный брат Энрике, уже больше часа. Приводит его в порядок. Он ведь врач…

Адела. Приехал вчера вечером, только вы ушли. Останется на похороны. Он едет в Португалию.

Сокорро. Один?

Адела. Нет, с…

Лаура. А вам какое дело!

Появляется Xустина, в руках у нее поднос с печеньем.

Хустина. Тетя Лаура, куда поставить печенье?

Адела. На стол, детка, на стол. Хустина ставит поднос на стол с жаровней.

Лаура. Донья Сокорро, не трогайте печенье, пока не придут остальные. Они все сосчитаны.

Сокорро. А хворост? Хвороста не будет? На бдении бедного Сейферино, помощника дона Карлоса, было полно хворосту, и вышло очень мило. Я ничего не хочу сказать, хозяин-барин, каждый волен устраивать бдения по-своему, но…

Адела. На том бдении был один сеньор из Медина де Кампо, приятель кого-то из соседей, и пел наваррские хоты. Надо признать, голос у него прекрасный.

Лаура. Еще бы! Как он пел «Я не боюся зверя… этот зверь уже умер…».

Довольные, начинают напевать.

Адела (поет). «Один смельчак с ним сражался… и страшного зверя прикончил…». Сокорро. Поет-то он здорово, но я знаю, что в Мадриде он снял квартирку для одной сеньориты, по имени Чон, а он величает ее Асунсьон, чтобы никто ничего не подумал.

Хустина. Тетенька… Тетя Лаура говорит, что мне придется носить траур по дедушке десять лет. То есть все черное. И смотреть только испанские фильмы… Разве обязательно так себя убивать?

Лаура. Вы слышали? Какая безнравственность! Ты никого не любишь! Другая бы со стыда сгорела, если бы на день меньше траур носила! А у тебя одно на уме — повеселиться. Все-то тебя на веселую жизнь тянет. Не станет нас — и ты в борделе окажешься или того хуже.

Хустина. Хуже борделя? А что хуже, тетя?

Адела. Дочь права. У нынешней молодежи на уме одни развлечения. У бедного дедушки еще ноги не остыли…

Сокорро. Вы совершенно правы. Это кино так их испортило. Не знаю, почему теперь фильмы не вырезают… Помните, в каком виде Тарзан появляется?

В дверь звонят.

Хустина. Наверное, Льермо… Можно, я открою?

Лаура. Можно, сегодня — можно, все равно траур… Только смотри: попробуешь строить ему глазки — мы тебе их выколем!

Хустина. Не беспокойтесь, тетя. (Довольная и сияющая, идет открывать.)

Адела. Послушайте, донья Сокорро… А в каком виде появляется Тарзан?

Сокорро. Как какой-нибудь англичанин на пляже, из одежды — одни волосья.

Входит донья Венеранда с сыном Марсиалем, одетым как обычно.

Венеранда (Лауре, заливаясь слезами). Детка… Деточка. Не представляешь, как мы переживаем… (Целует ее.) Какое горе! Во цвете лет…

Лаура. Ладно, ладно, донья Венеранда… надо держаться. А насчет «во цвете лет» вы, конечно, пошутили…

Венеранда. Такой был замечательный человек… такой щедрый… такой мудрый… Да что там говорить — просто святой, никому зла не сделал, увидит, бывало, нищего слепца, и — ничего, пройдет мимо… (Всхлипывает.) Донья Адела… бедная вы моя! Не вставайте… Какой ужас! Кто мог ожидать!

Адела. Весь Бадахос, вот уже три месяца.

Венеранда. Еще несколько дней назад здоров был, как огурчик… Приятно было смотреть, как он сворачивает себе папиросу. Какое горе! (Всхлипывает.)

Марсиаль (Лауре, обнимая ее). Лаура, у меня нет слов, чтобы выразить вам мое соболезнование.! Что поделаешь — закон жизни… В конце концов, все мы — лишь прах… прах…

Лаура. Бог мой, от кого слышу! Ну ладно, ладно, иди съешь печенье.

Марсиаль (донье Сокорро, по ошибке). Какое горе, донья Сокорро! (Подает ей руку.) Вот вам моя рука… Я с вами в вашем горе.

Сокорро. Не надо мне твоей руки, милок, в этом горе. Подашь мне руку потом, когда пойдешь провожать до дому.

Марсиаль. А соболезнование?

Сокорро. И соболезнований не надо. Я им — седьмая вода на киселе, как и твоя матушка, и пришла сюда ради угощения.

Марсиаль берет печенье, ест.

Венеранда. А хворост? А жаркое по-галисийски, а сосиски из Кантимпалоса — разве их не будет?

Сокорро. Ничего не будет. Только печенье. Бдение по третьему разряду.

Берут печенье, едят.

Венеранда. И печенье-то… Не Бог весть какое свежее… Кстати — о свежих: когда можно будет на него посмотреть?

Сокорро. Попозже. Кто-то к ним из Мадрида приехал, кажется…

Женщины продолжают разговаривать между собой.

Марсиаль. Донья Адела… Бедная вы моя… Вы знаете, как я вам соболезную. Я просто потрясен.

Адела. Я знаю… Я знаю, мой мальчик… однако тебе потрясения такие — на пользу.

Сокорро. Что ваш сын сказал: он просто…

Венеранда. Потрясен.

Сокорро. А, ну да… втрескался, значит. В кого же это? Видать, в какую-нибудь проходимку, вот и не решается сказать.

Марсиаль. Ах да! Мы с матушкой, чтобы хоть немного облегчить ваше горе, принесли с собой бутылочку бенедиктина. И миндальные орехи, настоящие, из Логроньо. (Передает все это донье Аделе.)

Сокорро. Что он сказал? Грехи какие-то…

Венеранда. Нет, орехи, миндальные, настоящие, из Логроньо.

Сокорро. А я уж испугалась! Мне послышалось — не из Логроньо, а из Сьудад Реаль, там-то миндаль неважный.

Марсиаль (Лауре). И… как произошла трагическая развязка?

Лаура. Ничего особенного. Сердечный приступ вдобавок к воспалению легких, двустороннему.

Адела. А годы-то… Девяносто два ему было.

Лаура. Да и печень у него была вся как решето.

Адела. Но страшнее всего — астма. Во всяком случае, так сказал мой племянник, а он — врач, приехал несколько часов назад, поскольку предполагал.

Лаура. Последние несколько дней были ужасно тяжелыми… И вот два часа назад крепость наконец пала.

Марсиаль. А перед тем как пасть — сказала что-нибудь?

Лаура. У него в это время был Энрике со своей невестой. Видно, он позвал их, как мог, приподнялся на постели и чуть слышно проговорил: «Etcetera. Non plus ultra». И отошел.

Сокорро. Что он сказал невесте-то?

Венеранда. Невесте — ничего. А попрощался на латыни. Такой внимательный был!

Сокорро. Видать, что-то замышлял… Посмеяться хотел, как пить дать…

Продолжают разговаривать между собой.

Адела. Как дела, Марсиаль? Много работы?

Марсиаль. Да, сеньора. Сегодня ночью наконец должен пасть Эстремадурский Сатир. Я вас заверяю.

Лаура (смеется). Не смеши! (Хохочет.) Ты поймаешь Сатира!

Марсиаль. Нам был сигнал. Сегодня ночью он навестит Рафаэлу Гусман, девушку из соседнего дома. Квартал оцеплен, ему не уйти.

Сокорро. Услышь тебя Господь, сынок! Может, наконец-то мы, одинокие женщины, вздохнем спокойно.

Лаура. А мне бы хотелось с ним познакомиться. (Мечтательно.) Должно быть, необыкновенный мужчина. Смелый! Дерзкий! Неотесанный! С Иларией такое натворил — страшно подумать! Я, по-моему, влюбилась в него в первый же день, как он начал свои штучки. Но со мною… Со мною он бы никогда не осмелился… Есть на то причина.

Адела. Дитя мое, не говори так… А то гости подумают, что на тебя не было претендентов. (Окружающим.) А Лаура могла бы сделать прекрасную партию.

Лаура. Да, был один. Но отсиживает тридцать лет из-за старухи. Какая несправедливость! Конечно, у Хакобо был нож, но старуха могла бы и защищаться, А ему за это — тридцать лет. Какая мерзость! (На грани истерики.) Какая мерзость!

Адела (свистит в свисток). Хватит, дочка!

Лаура. Хустина! Хустина!

Адела. Сегодня, прошу тебя, этот номер оставь.

Лаура. Я не могу больше, мама! Не могу! (Вот-вот взорвется.)

Адела. Может быть, хотите по чашечке кофе?

Венеранда. Я бы предпочла ветчины, Кофе у меня отбивает сон.

Сокорро. Совершенно верно. Налей из бутылки!

Адела трижды свистит в свисток, и появляется Хустина.

Лаура. Куда ты запропастилась, несчастная, зовем, а ты не идешь?

Хустина. Я читала Франца Кафку, забавная книжка.

Марсиаль. Ну и как? Догадалась, кто убийца?

Хустина. Почти. Уже начала догадываться, а он — раз! — и превратился в кузнечика. Но, конечно, кузнечика немножко фрейдистского.

Лаура (давая ей пощечину). Замолчи, презренная! Не видишь — у нас гости, им твои глупости неинтересны. Ступая отсюда, безмозглая. Иди на кухню и приготовь кофе. Он уже сварен, надо только подогреть.

Хустина. Хорошо, тетя, хорошо. Только не бейте меня так по щекам, а то мне когда-нибудь надоест… и вот тогда все узнают, вот… (Уходит.)

Адела. С ней нельзя иначе. Она такое несет, понятия не имею, где она этого набралась. В нашем доме всегда придерживались традиционных взглядов.

Из комнаты дедушки выходят Энрике и Марта; Марта взволнованна, видно, что она очень устала. Лицо бледное, страдальческое. В руках у нее тапочки.

Энрике. Можете войти. Теперь уже ничего страшного, можно взглянуть на него.

Марта. Пожалуйста… Стул! (Садится.) Мне нехорошо.

Лаура. Это мой двоюродный брат Энрике. Травматолог.

Сокорро. Бедняжка!

Венеранда. А что это такое?

Сокорро. Вроде парикмахера, милая, только почище.

Адела. Дон Марсиаль Эрнандес, детектив.

Марсиаль и Энрике пожимают друг другу руки.

Мой племянник Энрике, проездом из Мадрида.

Марсиаль. Слов нет, как я вам соболезную.

Энрике. Благодарю.

Марсиаль. Я хорошо знал дона Грегорио и просто потрясен случившимся. Нелегко будет Бадахосу пережить его кончину. Дон Грегорио оставил тут свой след.

Венеранда. Вы заметили, как мой сын излагает мысли?

Адела. А эта две сеньоры — донья Сокорро и донья Венеранда — близкие друзья дома. Они пришли побыть с нами.

Энрике. Сеньоры, я весь — к вашим услугам.

Венеранда. И мы в вашем распоряжении, днем и ночью.

Энрике (дает Марте таблетку). Прими, Марта, успокоишься.

Марта глотает таблетку.

Бедняжка очень впечатлительна.

Марта. Энрике, давай поскорее уедем. Я больше не могу.

Лаура (тихо, Энрике). Эти сеньоры хотели бы увидеть дедушку. И мы тоже. Последний раз мы его видели живым.

Адела. Такова жизнь.

Энрике. Да, да, заходите. Вы увидите, он немножко изменился. Для смерти было столько различных причин, и у него изменилось выражение лица, характер, даже волосы.

Марсиаль. Такое часто бывает. Нос, наверное, заострился, не так ли?

Энрике. Так… вот именно… очень, очень заострился. Заходите, заходите, пожалуйста, только ничего не трогайте.

Обе старухи и Марсиаль входят в комнату дедушки.

То, что лежит в гробу в сутане францисканского монаха, — это и есть дон Грегорио.

Марта (разражается слезами). Какой ужас! Какой ужас!

Энрике. А ты-то что, Марта? Закон жизни. Все там будем. Ну-ка, успокойся, успокойся.

Появляется Марсиаль.

Марсиаль. Дон Энрике, зайдите, пожалуйста, в комнату. Матушка никак не может чего-то надеть дону Грегорио, кажется, ладанку.

Энрике. Иду, иду, сию минуту. Только ничего не трогайте.

Марсиаль возвращается в дедушкину комнату.

Марта, возьми себя в руки.

Марта. Оставь меня. Мне плохо. Я… пойду в ванную комнату, умоюсь холодной водой, может, полегчает. (Уходит в ванную комнату.)

Энрике. Бедняжка, совсем расстроилась! Окончательно. А вы не пойдете взглянуть на дедушку?

Адела. Да, да, сейчас пойдем.

Из комнаты доносится шум. Появляется Марсиаль.

Марсиаль. Скорее, а то матушка его щекочет, проверяет, вправду ли он умер.

Энрике. Иду. Посмотрим, что там творится. (Уходит в дедушкину комнату.)

Адела. Кажется, она не выпила кофе.

Лаура. Или не подействовал. А может, у меня рука дрогнула, и я мало насыпала. С непривычки.

Адела. Хорошо, что цианистый калий остался.

Лаура. Сварим побольше кофе и насыплем сразу обоим.

Адела. Да, доченька, чем раньше, тем лучше. Видишь чемодан? Стоит, над нами смеется.

Лаура. Вижу, мама, вижу. Терпение. Еще немного — и он будет наш. (Толкает кресло-каталку к двери в дедушкину комнату.) Как я счастлива! Наконец-то жизнь нам улыбнулась.

Адела. Давно пора. А то я уже стала думать, что ты неудачница, дочь моя. Только не вздумай ничего делать, пока Марсиаль тут. Он может все испортить.

Лаура. Не беспокойтесь, мама, не беспокойтесь.

Адела. Пойдем взглянем на дедушку, глаз порадуем.

Приближаются к двери.

Лаура. Мама, я совершенно счастлива. Еще немного — и мы будем жить припеваючи! Вам, мама, я куплю пару рысаков — загляденье!

Адела. Тихо, тихо, сумасшедшая! Ты мешаешь мне сосредоточиться, так мы не можем входить к дедушке. Не хватает только хлебнуть винца и заголосить: «Я не боюсь зверя…» Попридержи свои восторги, вот останемся одни, тогда…

Лаура. Хорошо, мама. Ну, пошли. Дедушка ждет нас.

Входят в комнату покойного. Долгая пауза. Слышен только шум дождя.

Дверца большого шкафа тихо приоткрывается, и высовывается голова дедушки в спальном колпаке. Дон Грегорио оглядывает комнату, убеждается, что она пуста, и выходит из шкафа. На нем длинная ночная рубашка и тапочки, на плечах — одеяло. Осторожно направляется к телефону, поднимает трубку, набирает номер. Говорит очень тихо, стараясь, чтобы его не услышали.

Грегорио. Алло… Можно позвать Пирулу? Пирулу можно попросить к телефону? Нет, у меня охрипло горло. Пирулу! П-Париж… Да нет, не из Парижа она, а из Гвадалахары.

В дверях появляется Хустина.

Xустина. Привет, дедушка! Что вы тут делаете? Опять с постели встали! Вот скажу тете…

Грегорио (в телефонную трубку). Ладно, не надо, не мучайтесь. (Кладет трубку.) Ну что, красавица, как дела? Хустина. Ой, а я и не заметила, почему вы не в гробу?

Грегорио. Скучно стало, вот и думаю: пойду-ка разомну онемевшие члены.

Xустина. А-а-а… А почему они у вас онемели?

Грегорио. Понимаешь, ящик попался не по размеру, немножко тесноват. Мне в нем неудобно. Жмет.

Xустина. Это только сначала, первые годы. А потом привыкнете, вот увидите. Всякая вещь поначалу жмет, а потом разнашивается. Послушайте, дедушка, скажите тетям, чтобы они не заставляли меня носить траур десять лет.

В дверь звонят. Дедушка проявляет беспокойство.

Грегорио. Ступай, красавица, открой. Звонят.

Xустина. Идут. Наверное, Льермо. «Пастушка танцевала, ля-ля-ля-ля-ля-ля…». (Напевая, идет открывать дверь.)

Дедушка, оставшись один, снова прячется в свое укрытие — в шкаф.

Входят Льермо и Xустина. У него в руках шляпная коробка и чемодан. Льермо ставит вещи на пол. Он вымок до нитки.

Льермо. Не унимается. Как из ведра. Да еще проклятые чемоданы, весят будь здоров. Послушай, Хустина, дон Энрике с этой дамочкой еще не уехали?

Xустина. Они здесь, в дедушкиной комнате.

Льермо. Прекрасно, прекрасно, Хустина, наконец-то мы одни! (Смотрит на Хустину, после паузы.) А ведь мы давно не оставались наедине, Хустина.

Хустина. Еще бы! Ну и чудик. Разве я виновата, что тебе в детстве не давали витаминов?

Льермо. Это враки, Хустина! Никакой я не бесплодный. Спецально выдумали, чтобы я не жил с тобой. А если так… почему не дать мне попробовать? Хустина, я люблю тебя! Я тебя…

Хустина. Перестань, Льермо.! Что смотришь… Привыкай: глаз видит, а зуб…

Льермо. Хочешь, сию минуту сядем на мотоцикл и уедем из Бадахоса. Понимаешь, что я не могу жить без тебя? Ты — моя жена, мой спутник в жизни, я могу заставить тебя.

Хустина. Ой, какой скверный мальчишка!

Льермо. Ладно, буду зарабатывать дальше и при первой же возможности вытащу тебя отсюда и увезу в Мадрид, чтоб ты полюбовалась бы на улицу Серрано.

Хустина. Ужасные вещи говоришь. Верно, вычитал в какой-нибудь американской комедии. К тому же… неприлично говорить такое девушке из Эстремадуры. Чистой и неиспорченной.

Льермо. Хустина! Скажи, что ты меня не любишь, и ноги моей здесь больше не будет.

Хустина. Ладно, только никому не говори… По-моему, я тебя люблю все больше от раза к разу…

Льермо. Хустина! Жена моя!

Целуются долго, взасос.

Хустина. Какой грубый! А может, тетки ошибаются! Вдруг ты настоящий мужчина!

Льермо. Пошли сейчас же… увидишь сама. А если окажусь негодным, никогда тебя больше не потревожу.

Xустина. Ладно… Только учти: я — требовательная… Пошли…

Идут к двери, навстречу Марта, немного взвод рившаяся.

Марта. Привет, Льермо! Вы уходите?

Хустина. Да, сеньора. Если дедушка будет меня спрашивать, скажите, что я пошла принимать экзамен у Льермо.

Льермо. Бедняжка ты моя! Дедушка уже не сможет больше спросить даже который час.

Хустина (смеется). Глупенький ты мой. Я его только что видела. Он был тут, вышел размять онемевшие члены.

Льермо. Хустина! Это неправда!

Хустина (дает ему пощечину). Правда!

Марта. Этого не может быть, лапочка.

Хустина. Но это чистая правда. Я думаю, что он поднялся позвонить Пируле.

Появляется Энрике, он слышал последнюю фразу.

Энрике. По-моему, Хустина, это скверная шутка. Нехорошо пугать людей.

Хустина. Мне безразлично — верите вы или нет. Я его видела! Я его видела и говорила с ним!

Энрике. Хустина, ты меня рассердишь!

Марта. Ладно, перестаньте спорить. Раз девочка уверяет, что видела дедушку, значит, она его видела. Ты ведь никогда не врешь, верно?

Хустина. Конечно, никогда. И за это тетя Лаура хочет отрезать мне язык.

Марта. Тогда скажи… Мне просто интересно: тот кофе, который ты принесла мне в постель, кто тебе дал?

Хустина. Кофе я сварила сама, я сноровистая. А две ложечки цианистого калия положила в него тетя Лаура. Сказала, что вы любите покрепче.

Льермо. Сахар, негодяйка! Сахар, а не цианистый калий! Ты иногда такое несешь, что меня страх берет.

Марта. Ты слышал, Энрике? Твоя двоюродная сестра Лаура. Убедился? Но почему? Почему? Я сойду с ума.

Энрике (увидел чемодан и коробку). А веши почему тут? Отвечайте! Почему они тут?

Льермо. Я как раз собирался сказать, да не успел. Пришел на станцию, а там заперто. До завтра поездов не будет.

Энрике (хватает Льермо за грудки). А что вы делали все это время? Отвечайте! Чемоданы открывали?

Льермо. Эй, спокойно. И руки примите. Ну конечно, я открыл чемоданы. И знайте, ни на какую станцию я не ходил. (Пауза.) Ну, удивил? Вы думаете, что я не только бесплодный, но еще и дурак?

Энрике, очень озабоченный, не знает, как поступить.

Марта. А что в чемодане? Ты же сказал: вещи Армандо, ничего ценного.

Льермо (смеется). Так и сказал? Остряк!

Дверь открывается, входит Марсиаль.

Марсиаль. Итак, я должен вас оставить. Привет, Гильермо! Как дела?

Льермо. Крутимся-вертимся. (Нервничая.) Так все трудно, сами знаете…

Марсиаль (закуривая трубку). Да, да. Однако ты какой-то странный. Меня обмануть трудно. Ты ничего от меня не скрываешь?

Хустина. Он жутко боится покойников, дон Марсиаль. А бояться надо не покойников, а мотоциклов, правда ведь?

Марсиаль. Вот именно, малышка. Ну ладно. Я пошел. Сегодня ночью, я предчувствую, будут дела. Я чую… чую… (Спотыкается о чемодан.) Этих чемоданов тут не было. Льермо, твои? Где ты их взял? Отвечай! И не вздумай лгать Марсиалю!

Льермо. Ну зачем же… так сказать…

Энрике. Чемоданы мои. Я посылал Льермо сдать их в багаж. Но, по-видимому, он опоздал.

Марсиаль (приподымает чемоданы). Тяжелые. Килограмм восемьдесят. А может, в них валюта, наркотики, контрабанда?

Энрике. Дон Марсиаль! Разве мы похожи на контрабандистов?

Марта. Если хотите, давайте откроем. Врачебные принадлежности. Для работы.

Марсиаль смотрит на чемоданы, не знает, как поступить.

Марсиаль. Шутка. Обожаю смущать людей. (Ставит чемоданы на пол.) Ладно, я ухожу. Буду тут поблизости. Пусть только появится Сатир — ему конец. Запомните мои слова: сегодняшняя ночь — важная ночь в жизни нашего города. (Идет к двери.) Счастливо оставаться. (Уходит.)

Энрике хватает чемоданы, стирает пот со лба.

Льермо. В добрый час, маэстро! Меня не бойтесь. Я — к вашим услугам. А мы с вами могли бы обделывать дела, нам есть чем заняться.

Хустина. Не слушайте его братец. Мне он то же самое говорит.

Льермо. Я был бы — руки, а вы — голова. Кстати — о голове. Вот эта…

Энрике (не давая ему сказать). Послушайте, друг, вы можете поклясться матерью, что не открывали чемоданы?

Льермо. И шляпную коробку. (Хохочет.) Достойное зрелище! Вы просто дьявол.

Марта. Можно, наконец, узнать, что в этом злополучном чемодане?

Льермо. Поди знай — что там. Я для своих сушеных голов брал луковицы. А люди думают, что они настоящие. А тут…

Энрике. Все, довольно. Мне этот разговор не нравится.

Марта. Энрике, уже некоторое время я совершенно не понимаю, что происходит. Такое впечатление, будто я в лабиринте: только забрезжит свет, и тотчас же упираешься в тупик. Вот смотри. Твоя сестрица попыталась меня отравить, так?

Хустина. Так. Цианистым калием. Хотите покажу?

Марта. Да, сходи принеси, лапочка.

Хустина. Я мигом. Сейчас увидите. (Уходит.)

Марта. Потом этот человек, рычал и прыгал тут… Сатир…

Льермо. Скажу вам по секрету, я думаю, Эстремадурского Сатира на свете нет и никогда не было. Его наш алькальд придумал, чтобы туристов приманивать. Как пошел слух, что он вытворяет, так сразу стали сюда шведки приезжать, англичанки и даже дамочки из Саморы.

Марта. Потом телефонный звонок. Кто это мог быть, Энрике? Никто не знает, что мы здесь.

Льермо. Это я был, сеньора. Я звонил по телефону и сказал: «Первое января, второе февраля…» (Смеется.)

Энрике. Ну и Льермо, ну и затейник!

Голос Хустины. Марта! Марта! Идите сюда, не могу найти цианистого калия.

Марта. Простите, я на минутку. Иду, Хустина! (Уходит на кухню.)

Льермо. До скорого, маэстро. Я возвращаюсь к себе в логово. Вы знаете, где меня найти. Только скажите, сделаю все в лучшем виде. (Уходит.)

Энрике идет к двери, убеждается, что она заперта. Направляется к чемоданчику с драгоценностями, открывает его и довольно улыбается, обнаружив, что все на месте.

Энрике. Тшшш! Эй! Дедушка… дедушка… Можете выходить.

Дверца шкафа осторожно открывается. Из шкафа выходит дедушка в одежде Сатира, а именно — в плаще и шляпе.

Грегорио. Уф! Я уж думал, никогда не выберусь из проклятого шкафа.

Энрике. Во что это вы вырядились?

Грегорио. Наряд бедного Эустакио. А он обряжен в мое. Я чуть не окоченел от холода. Неужели никто не заметил подмены?

Энрике. Никто, даже Марта. Люди относятся к покойникам с большим почтением. А этого покойника нам послало Провидение.! Что вы намерены делать?

Грегорио. Уйти отсюда. И как можно скорее. (Набирает номер телефона.) Ну и рожи у них будут, когда узнают, что я ушел и все семейное состояние прихватил! (В трубку.) Пирула… Это я, Грегорио, твой Гоито… Да, все превосходно… Потом расскажу… Через десять минут на площади, на скамейке… Да, где голуби…

Дверь дедушкиной комнаты открывается, и появляется донья Сокорро.

Сокорро. Бедняга! Как будто спит. Пойду позвоню по телефону. Знаете, сегодня ночью мы ждем, что выйдет первый камень из почки у… Ах… Занят… (К дону Грегорио.) Добрый вечер.

Грегорио. Добрый вечер. Я сию минуту заканчиваю.

Сокорро. Ничего, ничего. Позвоню потом. Мне не к спеху. Какое горе! Это ужасно! (Идет к двери. К Энрике.) Знаете, на кого, мне показалось, похож этот сеньор в плаще?

Энрике. Знаю. На дона Грегорио.

Сокорро. Какое горе! Вот она, жизнь! Боже милостивый! Пойду еще раз взгляну на бедняжку. (Входит в дедушкину комнату.)

Грегорио (в трубку). Ладно… Не опаздывай… Нет, ничего… Ну, пока… (Кладет трубку.) Вот и все.

Энрике. Будьте осторожны, дедушка. Некий Марсиаль со своими молодцами окружил квартал.

Грегорио. Значит, самое время идти. Когда Марсиаль на страже — опасности никакой. Это наш городской сумасшедший.

Энрике. Дедушка… Я хочу просить вас об одном одолжении.

Грегорио. Смелее, сынок. Если это в моих силах…

Энрике. Не знаю, как начать… Затрудняюсь. (Пауза.) Дедушка… Я нехороший. Да, да, нехороший.

Грегорио. Смелее, мой мальчик, смелее… Речь идет о Марте. Верно?

Энрике. Да, дедушка. Марта — замужняя женщина. И то, что я сделал, — нехорошо. Ее муж… был моим другом… моим учителем… Благодаря ему я научился всему, что умею… Грегорио. Вы с Мартой любите друг друга, верно?

Энрике. Верно, дедушка.

Грегорио. А у нее есть деньги?

Энрике. Смотрите… (Показывает ему содержимое чемоданчика с драгоценностями.) Ну, есть у меня вкус?

Грегорио. Браво, мальчик! Тебя мучает совесть? Да ты просто артист! А добряк муж наверняка и понятия ни о чем не имеет, верно? (Смеется.) Некоторые мужья никогда не догадываются.

Энрике. И в самом деле, он ничего не знает.

Грегорио. Ну, молодец! (Хитро смеется.)

Энрике. Муж Марты, доктор Молинос, мой друг, мой учитель… в этом чемодане… и в шляпной коробке.

Грегорио. Энрике!

Энрике (представляя их друг другу). Доктор Молинос… Мой дедушка.

Раскат грома.

Грегорио. Рас…

Энрике. Расчлененный.

Грегорно. Марта в курсе?

Энрике. И не догадывается. Армандо неожиданно узнал о наших отношениях, у меня не было выхода: пришлось сделать ему вскрытие… к сожалению, живому. А теперь жалею. Я не собирался заходить так далеко… но потерять Марту… с драгоценностями… Я просто обезумел! А в доказательство, что все это чистая правда, я привез его с собою и собирался сдать в багаж, до Памплоны. Потому что больше всего на свете он любил праздник Санфермин. Как он кричал на корриде! А когда быков гнали на арену, он бежал впереди, в белых штанах и в баскском берете! Сердце радовалось глядеть. Вылитый англичанин. (Пауза.) По-вашему, я плохо поступил?

Грегорио. Я всегда говорил, что ты далеко пойдешь, мой мальчик… Когда ты был ребенком, эта семейка, эти чудовища, называли тебя садистом.

Энрике. Я хочу попросить вас: возьмите его с собой. И при первой же возможности отправьте багажом в Памплону. Он будет вам очень признателен.

Грегорио. Удача в жизни — первое дело. Ты мне сегодня очень помог, и я не могу тебе отказать. Чемодан и шляпную коробку?

Энрике (обнимает его). Спасибо, дедушка. Никогда этого не забуду.

Грегорио. Чепуха. Ты — мне сегодня, я — тебе завтра.

Шум.

Энрике. Скорее! Прячьтесь! По-моему, сюда идут.

Дедушка снова прячется в шкаф, входит Лаура.

Лаура. Энрике, ты один? Я рада. Как это понять? Шутки шутишь?

Энрике. Не понимаю, о чем ты.

Лаура. Прекрасно понимаешь, но со мною шутки плохи. Кто это лежит в гробу, с таким серьезным видом, будто покойник?

Энрике. Как — кто? Дедушка. А кто же еще?

Лаура. Ха-ха! Как бы не так! Дедушка был гораздо противнее. А этот похож на баска.

Энрике. Ну, знаешь, некоторые со смертью выигрывают внешне, а потом, конечно, опять меняются. Я изучал этот вопрос, Лаура. Становятся совсем бледными, нос заостряется. А это всегда красит.

Лаура. А усы?

Энрике. Заметила? Усы… ну и как? Идут ему? Я считаю, что мужчине вообще следует носить усы. Усы и военная служба — единственное, что отличает мужчину от женщины.

Лаура. У дедушки никогда не было усов! Еще чего! Ни бороды!

Энрике. Какая чушь! У всех мужчин есть усы. Просто одни их бреют, а другие нет, но я считаю, что надо носить усы. Усов нет только у слона. Из-за хобота, я полагаю. Но зато слон обладает памятью. (Впадает в задумчивость.)

Лаура. Ты меня за круглую дуру принимаешь?

Появляется донья Сокорро.

Сокорро. Бедняга! Такой серьезный лежит, подумать только! Да, Лаура, спроси своего брата, когда остальные музыканты придут.

Лаура. Оставьте меня, донья Сокорро, не до вас. Она утверждает, что должны прийти музыканты из ансамбля. Якобы она видела уже одного, он разговаривал по телефону.

Сокорро. Чистая правда. Не так ли, молодой человек?

Энрике. Совершенно верно, сеньора.

Лаура. Энрике, пойдем поговорим. С этим надо покончить сейчас же.

Энрике. Лаура, уверяю тебя…

Лаура. Творятся странные вещи. Чем скорее мы выясним, тем лучше.

Энрике. Согласен. Пошли.

Энрике с Лаурой уходят в дедушкину комнату. Донья Сокорро, с интересом слушавшая последние фразы, остается одна. Идет к телефону, набирает номер. Из шкафа осторожно вылезает дон Грегорио, идет к чемоданам и шляпной коробке, поднимает их и намеревается вылезти через балкон на улицу. Но передумывает, оставляет чемодан, берет чемоданчик с драгоценностями. Собирается спрыгнуть с балкона, но тут его замечает донья Сокорро.

Сокорро. Послушайте, вы уже уходите?

Грегорио. Ухожу, но вернусь сию минуту.

Сокорро. А-а… вместе с остальными?

Грегорио. Ну конечно. Вместе со всеми остальными. Вот увидите.

Сокорро. Погодите, а вы знаете песенку «Гвоздички»?

Грегорио. Конечно, сеньора. Она у нас получается лучше всего.

Сокорро. Так вот: ее не пойте. Я эту песню не выношу. Всего хорошего.

Грегорио. Всего хорошего. (Удаляется через балкон с чемоданчиком Марты и со шляпной коробкой.)

На сцене остается большой чемодан, в котором, судя по всему, находится тело Армандо Молиноса.

Сокорро (по телефону). Это ты, Росарио? Кто ее просит? «Скорая помощь»… да, Сокорро. Привет, милая! Да, звоню от них. Не вздумайте приходить. На мальчика уже матроску надели? Ну и что, послушайте меня. Это самое скудное бдение на моей памяти. Дон Грегорио… Даже не причастился. Раздевайтесь и ложитесь спать. Это что-то…

С улицы доносится выстрел.

Пока, Росарио, до свидания… Пойду погляжу, что на улице… Кажется, праздничный фейерверк. (Кладет трубку. Уходит в комнату дона Грегорио.)

С улицы доносится топот бегущих людей. Свистки, выстрелы. Долгая пауза. Слышен только шум дождя. Из дедушкиной комнаты выходит Лаура, толкая перед собой кресло-каталку с доньей Аделой.

Адела. Не делай этого больше. Ни в коем случае! Я тебе не позволяю, дочка!

Лаура. Но мама!

Адела. Я сказала — нет! Чтобы это было в последний раз. Я просто не могу в себя прийти.

Лаура. Говорю вам, это было необходимо.

Адела. Какое варварство! Вытащить человека из гроба, поставить на попа и измерять, точно это рекрут, а не покойник!

Лаура. Но мама, какого роста был дедушка?

Адела. Ну… метр шестьдесят пять, как всякий нормальный испанец.

Лаура. А этот монах?

Адела. Не знаю. Но вспомни, что говорил Энрике… Может, он в последний момент вытянулся.

Лаура. А лицо? Ты видела его лицо?

Адела. Доченька! Что ты говоришь! Я смотрела так, вообще. Это покойник, а не шведская марка, которую надо рассматривать в лупу.

Лаура. Мама, у этого, что лежит в гробу в монашеской сутане, — усы.

Адела. Подумаешь! А может он и вправду монах.

Лаура. Кто угодно, только не дедушка. В этом я совершенно уверена.

Адела. А где же в таком случае он? Ты думаешь, что Энрике…

Лаура. Убеждена. Вспомни, он целых два часа не пускал нас в дедушкину комнату.

Адела. Детка! Ты меня пугаешь. Значит… этот, что лежит в комнате…

Очень быстро входит донья Сокорро, стремительно направляется к телефону, набирает номер.

Сокорро. Росарио? Это я, «Скорая помощь». Да, опять… Живо, надевай мальцу матроску, бери мужа, цепляй ленту на шею и скорее — сюда… Угощения почти никакого! Но они вытащили дона Грегорио из гроба, поставили на ноги, на корриду, что ли, собираются везти! А племянник ихний, он врач, сбривает ему усы… Того гляди, сигару в рот засунут… Скорее. Пока… (Кладет трубку.) А вам что, не интересно посмотреть на это?

Лаура. Говорите, сбривает ему усы?

Сокорро. Ну да! А донья Венеранда рисует ему якорь на руке, точь-в-точь какой был у дона Грегорио… стерся, наверное… Ладно… Я пошла… (Быстро уходит.)

Лаура. Ну, теперь убедились, мама?

Адела. Да, теперь нет сомнений. Энрике затеял что-то, а что — мы не знаем. Но драгоценности пока еще тут… За дедушку можешь не беспокоиться, и драгоценности, и деньги — наши. А этим — подсыплем еще цианистого. С молоком или без… Все равно.

Лаура. Ладно, мама. На этот раз я не промахнусь. Давайте откроем чемодан. Лучше вынуть оттуда драгоценности. И паспорт еще раз посмотрим, мало ли что… (Идет к чемодану.)

Адела. Жадность не дает тебе покоя. Осторожно, детка! Не ровен час войдут, нехорошо, если увидят, что ты роешься в чемодане.

Лаура. У тебя предрассудки, как у порядочных и работящих людей, они-то их и губят. (Открывая чемодан.) Ну, наконец-то!

Адела (подъезжает поближе). Ну-ка… ну-ка…

Лаура. Как странно! Засунуть драгоценности в черный пластиковый мешок.

Адела. Да уж… И еще веревкой перевязать, будто колбасу.

Лаура. Чудно… Очень… Давай развернем.

Появляется Марта с подносом, на нем — чашечки с кофе.

Марта. Ну и ночка выдалась!'. Чашечка кофе творит чудеса. Послушайте, по-моему, нехорошо рыться в чужом чемодане.

Лаура. Но если содержимое такое странное…

Марта. Не вижу ничего странного. Одежда, личные вещи, паспорт, драгоценности.

Адела. И все это вы храните в черном пластиковом мешке, перевязанном веревкой?

Марта. Что вы сказали?

Входит Льермо, с него течет, в руках у него шляпная коробка; следом за ним — Хустина.

Льермо. Опять ушел! Потрясающий мужик!

Хустина. Кто ушел?

Льермо. Эстремадурский Сатир. Человек пятнадцать за ним гнались, и…

Появляется Энрике, слушает рассказ Льермо.

И он всех оставил с носом. Бежал быстрее лани.

Лаура. Ты его видел? Красивый?

Льермо. Видел издалека. В плаще и огромной шляпе. А с некоторых балконов женщины подбадривали его, бросали цветы. Волнительно!

Марта. Значит, не умер. Слава Богу. (Идет к балкону, смотрит на улицу.)

Льермо. Нате держите. Уж не знаю, как исхитрился Сатир, но только он побывал в вашем доме и уволок эту коробку. (Отдает шляпную коробку.) На бегу бросил, я увидел и принес. Ну, толковый парень Льермо?

Лаура. Был в нашем доме? Странно. Мама, а может, он наконец решился… Я ведь — незамужняя!

Адела. Дочка, ты говоришь так, словно он не выродок, а инженер.

В дверь звонят.

Лаура. Странно! Кто бы это?

Хустина. Открыть?

Лаура. Открой, негодная.

Хустина. Я пошла. Если это Сатир с обручальным кольцом, я впущу?

Лаура. Не шути так, презренная. Любовь — благородное чувство.

Хустина уходит открывать дверь.

Марта (к Энрике). Энрике, ты прав. Я вела себя как дура. Этот сеньор, наверное, просто упал в обморок, а потом…

Энрике. Ладно, не будем больше об этом.

Все молчат. На пороге появляется Марсиаль. За ним — Хустина.

Марсиаль. Добрый вечер. (Достает трубку, набивает ее, закуривает.)

Лаура (разражается смехом). Входи, входи, «Гроза Бадахоса» (Не переставая смеяться.) А Сатир где? Куда ты его дел? Разве ты не обещал нам сегодня ночью… Эх ты, игрушечный Шерлок Холмс! (Хохочет-надрывается.) Эдак… живот можно надорвать. Адела. Ладно, хватит, Лаура.

Марсиаль оглядывает присутствующих одного за другим, словно смакуя ситуацию.

Льермо. Ишь как хохочет!

Хустина. Я только один раз видела, чтобы она так хохотала — это когда взорвалась шахта и погибли тридцать шесть шахтеров. Три часа подряд хохотала, потом пришлось компресс ставить ей на поясницу.

Энрике. Вы, по-видимому, пришли за матушкой, комиссар?

Марсиаль. Не только. Посмейтесь сперва в свое удовольствие, посмотрим, кто будет смеяться последним.

Энрике. Что вы хотите сказать?

Марсиаль. Что это напрасно. Мне все известно. (Входит в комнату.)

Адела (свистит в свисток). Детка, перестань, Марсиалю все известно.

Пауза.

Марсиаль. Мне вас жаль. Преступник всегда оказывается внакладе.

Хустина. Прекрасные слова. Сами придумали?

Марсиаль. Нет, мой отец.

Энрике. Прошу прощения. Вы только что сказали, что вам известно все. А что именно вам известно?

Марсиаль. К примеру, о чемодане. (Раскуривает трубку.)

Долгая пауза. Все переглядываются.

Хустина. Ну! Вам известно про чемодан! Вам известно про чемодан! Тетя, тетя, Марсиалю известно про чемодан. А что с чемоданом?

Марсиаль. Это будет вершиной моей карьеры.

Лаура. Ну ладно, Марсиаль, хватит. Переходи к сути. Какой чемодан ты имеешь в виду? И какое отношение имеем мы, мирные провинциалы, к какому-то чемодану?

Марсиаль. Сейчас узнаете. Донья Адела, мне очень жаль, что это происходит в вашем доме и в такие неподходящие минуты, но я должен выполнять свои обязанности. Льермо, сделайте одолжение, пройдите со мной.

Льермо. Кто? Я? А я-то что? Что я такого сделал?

Марсиаль. На самом деле не знаешь? А опий, марихуана, гашиш, морфин, инсулин? Все возможные наркотики. Вся мыслимая и немыслимая контрабанда мыслимых и немыслимых товаров: зажигалки, транзисторы, нейлоновое белье, запрещенные журналы, а вдобавок полная коллекция крайне любопытных открыток. Все это спрятано у тебя в комнате, в чемодане.

Льермо. Жить-то надо. Небольшая халтурна, для приработка.

Марсиаль. Уже несколько месяцев я иду по следу. Я знал, что контрабанда поступает из Португалии, и вот сегодня наконец все раскрыл. Пошли, парень.

Марта. Нехорошо, Льермо.

Льермо. А я знал, что ли! Мне давали деньги за то, чтобы я носил вещи куда прикажут, я и носил. А что делать?

Лаура. Какой позор! В нашей семье — преступник!

Адела. Лично мне этот молодчик никогда не нравился.

Марсиаль. Ну, Льермо, пошли.

Льермо. Пошли. Прощай, Хустина. Вспоминай меня хоть иногда.

Хустина. Зайди к себе и захвати шарф, который я тебе связала. Пригодится. И веди себя хорошо. Не казнят же тебя они. Да смотри по ночам не выходи на улицу, особенно зимой. Ну! Прощай, и будь умницей.

Марта. Прощайте, Льермо. Не расстраивайтесь. В жизни всякое случается, и все проходит. Все на свете проходит, а вы еще молоды. У вас еще все впереди.

Льермо. Да, да, конечно. И вы мне тоже очень понравились.

Марсиаль. Пошли. Не беспокойтесь, провожать меня не надо. Я знаю дорогу. Передайте матушке, что приду за ней через некоторое время. И простите за эти неприятные минуты. До свидания.

Оба уходят. Долгая пауза.

Лаура. Что значит — совесть неспокойна! Правда, братец? Как ты побледнел.

Энрике. Я? Чего ради? Какая чушь!

Марта. Энрике, что твоя двоюродная сестра хочет сказать?

Лаура. Сию минуту узнаете. Не люблю людей, которые что-то скрывают. У нас в семье нравственность — превыше всего. Вы, сеньора, замужняя, не так ли?

Марта. Да, так. Но я люблю Энрике. Мы с мужем не понимали друг друга.

Адела. Он швед?

Марта. Нет, но все равно. Он на двадцать лет старше меня, даже больше. Я никогда его не любила. И вышла за него только из-за двух вещей, настолько серьезных, что могут склонить такую женщину, как я, к браку с умным и лысым мужчиной. Он любил меня и был миллионером.

Адела. Умный — и миллионер? И вы говорите, что он не швед?

Марта. Нет, он из Кордовы, но ему повезло — он выиграл в лотерею. А потом я познакомилась с Энрике, и мы решили уехать из Испании, начать новую жизнь.

Лаура. На те же лотерейные денежки…

Марта. Нет, я захватила с собой только свои драгоценности… Подарки, которые он мне дарил.

Адела. А в шляпной коробке?

Марта. Клянусь вам… не знаю…

Энрике. Ну ладно… Этот допрос, по-моему, просто нелеп, кроме того, у вас нет на него права…

Лаура. По-моему, все очень странно… Энрике, кто лежит в гробу? И почему драгоценности вы держите в черном пластиковом мешке?

Энрике. Как! Что ты говоришь?

Адела. Да… в этом чемодане… Я видела сама, да еще перевязаны веревкой.

Энрике. Как это? Марта, оставь нас на минутку. Пойди посмотри на дедушку. Я должен поговорить со своим семейством.

Марта. Хорошо, Энрике, хорошо. (Уходит в дедушкину комнату.)

Энрике (идет к чемодану, открывает его). Проклятье! (Начинает хохотать.) Здорово ты нас надул, дедушка! Здорово!

Адела. Что ты говоришь?

Лаура (Хустине). Милая… Ступай на кухню.

Xустина. Подогреть кофе?

Лаура. Да, да… Только уходи.

Хустина выходит, захватив кофе.

Ну, говори же наконец, мы слушаем.

Энрике. Хотите знать, кто в гробу? Знайте: Эстремадурский Сатир.

Адела. Что такое?

Лаура. Ты с ума сошел? Хочешь позлить меня?

Энрике. Он выпил кофе, который вы приготовили для Марты. Дедушка обо всем догадался, и мы вдвоем придумали план, как ему сбежать отсюда в одежде Сатира и со всеми вашими денежками… Здорово же ты нас надул, дедушка! Здорово! Вот, должно быть, сейчас хохочешь-надрываешься! Разбойник!

Адела. Ой, доченька… Как все это похоже на правду.

Энрике. На этом история не кончается. Дедушка унес чемодан с драгоценностями Марты. А нам оставил этот и шляпную коробку.

Лаура. А что в них? Тоже деньги?

Энрике. Холодно, сестрица, совсем холодно… Мое семейство глупее, чем я думал. В них — доктор Молинос… Полный комплект: голова и тело… Вуаля!

Лаура. Врешь!

Энрике. Открыть?

Адела. Слава Богу, твой папаша вовремя сделал свое черное дело… Не то бы меня парализовало сейчас.

Энрике. Вот так… Ваш племянник Энрике… паршивая овца… одним словом, сами видите, такой же ненормальный, как и все вы. Потому что уже двенадцать часов таскаю за собой эти чемоданы и до сих пор еще не повесился.

Пауза.

Лаура. Остроумно! А люди наивно полагают, что покойник — в той комнате!

Адела. Прощайте, путешествия! Прощай, Лурдская богоматерь!

Энрике. Какого черта мне вздумалось ночевать в этом проклятом доме? Я же знал, что вы за люди. Всегда знал.

Появляется Хустина с кофе и кофейными чашечками.

Хустина. А вот и кофе. (Обходит всех по очереди.) Тебе, братец, как — с молоком или без? Энряке. Без.

Хустина наливает ему, он пьет.

Лаура. С молоком, чуть-чуть.

Хустина наливает, Лаура пьет.

Хустина. А вам, тетушка?

Адела. Мне? Мне — яду…Чтобы умереть.

Xустина. Ну будет, тетушка. Держите… очень вкусный. (Наливает ей.) Молочка… Адела. Нет, не надо… Лучше черный… как все мы… (Пьет.)

Хустина. Ну наконец-то развеселились! А мне было не до веселья… Теперь-то и я веселая и довольная, как рождественская елка… Русская елка, разумеется.

Лаура. Милая, что ты подсыпала в кофе?

Энрике. Странный вкус… И пахнет станционным буфетом.

Адела. Пахнет цианистым калием. Этот запах мне знаком не хуже французских духов.

Лаура. Что ты насыпала в кофе? Отвечай!

Хустина. А что еще? Белый порошок, который принесла вечером… Это не сахар?

Лаура. Хустина!

Хустина. Я что-нибудь не так сделала? Боже мой, что ни сделаю — все не так… Ну что… Опять подставить щеку?

Лаура. Не надо… теперь все равно. (Садится у стола с жаровней.)

Адела. Энрике… Нам всем конец!

Энрике. Да, тетушка… В аду три свободных места… ждут нас. (Садится на стул.)

Пауза.

Хустина. Что это… Все такие серьезные стали! Ну! Развеселитесь же! Дедушка умер… Что вам еще надо? Хотите, расскажу, про что я сейчас читаю? Нет, лучше схожу за куклой, с ней так хорошо засыпается… Ну что вы за люди, никак вас не пойму… Ладно… Пойду принесу куклу, сразу развеселитесь… (Напевает.) «Хочу стать высокой и стройной, и дорасти до луны… Ой-ой-ой!.. И дорасти до луны, и дорасти до луны»… (Напевая, выходит.)

Адела. Доченька, может, позвать врача?

Лаура. Бесполезно… Врачи теперь не лечат, а читают лекции.

Адела. Ты же врач, Энрике… Что делать?

Энрике. То же, что и я: молиться… и ждать: вдруг повезет?

Появляется Марта.

Марта. Светает… И дождь перестал. Кажется: идет новый день, и кончилась жуткая ночь с кошмарными снами.

Пауза.

Три персонажа на сцене не шевелятся. Марта не смотрит на них. Похоже, она вот-вот заплачет. Издалека доносится детская песенка Хустины.

Я решила: я не поеду с тобой… и не спрашивай почему. Ты сам когда-нибудь ответишь на этот вопрос. Ужасно, Энрике, я очень люблю тебя, больше жизни, но я возвращаюсь в Мадрид, к мужу… И лучше, чтобы мы никогда с тобой больше не виделись. Надо было сразу, ни минуты не мешкая, ехать в Португалию… Я же просила тебя, Энрике, увезти меня подальше… А ты все твердил: моя семья, единственные родные люди… Милый симпатичный старик… несчастная парализованная женщина… ее дочь, добродушная старая дева… и бедная крошка, умственно отсталая… Мирный, спокойный дом… они все тебе очень понравятся… они — часть моей жизни. я не хотела, говорила, что ни к чему:., что Португалия совсем рядом… а ты, ты… Энрике, не послушал меня…

За окном светает. Марта, не глядя на присутствующих, берет пальто и, погасив свет, выходит. Трое на сцене сидят недвижно, освещенные утренним светом, падающим через балконную дверь. Входит Хустина с куклой, напевает: «Синенькое платьице куколке надену…» Смотрит на сидящих и, ничего не понимая, садится на пол, баюкает свою куклу Росалинду. Очень медленно падает

Занавес

Content

Хуан Хосе Алонсо Мильян
Цианистый калий… с молоком или без?

Секрет успеха

Цианистый калий… с молоком или без?

Первый акт

Второй акт