Вечерний свет (сборник)

сост. Ричард Чизмар

TURN DOWN THE LIGHTS

ed. by Richard Chizmar

Печатается с разрешения литературных агентств Cemetery Dance Productions c/o The Lotts Agency и Andrew Nurnberg.

© Richard Chizmar, 2013

© Individual stories by their respective authors, 2013

© Cover Artwork for Cemetery Dance #1 by Bill Caughron, 1988

© Перевод. К. Егорова, 2015

© Перевод. А. Кабалкин, 2015

© Перевод. Т. Покидаева, 2015

© Издание на русском языке

AST Publishers, 2015

Ричард Чизмар

При выключенном свете

Был декабрь 1988 года: Джордж Буш только что победил Майкла Дукакиса на президентских выборах. Питчер Орэл Хершизер и «Лос-Анджелес Доджерс» разгромили «Окленд Эйз» в серии из пяти матчей и завоевали Кубок мира по бейсболу. Люди выстраивались в очереди перед кинотеатрами, чтобы посмотреть на Тома Круза и Дастина Хоффмана в «Человеке дождя». Список бестселлеров возглавляли «Кардинал Кремля» Тома Клэнси и «Королева проклятых» Энн Райс. Самыми заметными жанровыми произведениями года были «Молчание ягнят» Томаса Харриса и «Коко» Питера Страуба.

Мне было 22 года. И я решил издавать журнал «Кладбищенский танец».

В то время я учился на журналиста в университете Мэриленда и продавал мрачные рассказы любым изданиям, соглашавшимся их покупать. Некоторые из этих публикаций были достаточно профессиональными, многие – не слишком. И вот, вдохновленный блестящим журналом «Хоррор шоу», издаваемым одним-единственным человеком, Дэвидом Силвой, я задал себе вопрос, из которого вытекали почти все мои безумные идеи: почему нет?

Почему бы не рискнуть и не начать выпускать журнал с прозой как маститых авторов, так и талантливых новичков?

Почему не начать издавать «темную» прозу разных жанров, которым я сам отдаю предпочтение как читатель: хоррор, саспенс, криминал?

Почему не помещать беллетристику вместе с интервью, обзорами и комментариями?

Почему не начать принимать у авторов рассказы в летние каникулы и не запланировать выход первого номера через полгода, в декабре?

Почему не придумать нечто по-настоящему особенное?

Мне как-то не приходило в голову, что я неопытен, не имею ни денег, ни бизнес-плана.

Мечтать дано смельчакам и глупцам. Трусам не до мечтаний.

Почему бы нет, черт возьми?

Я уже говорил, что мне было 22 года?

В первом номере «Кладбищенского танца» было всего 48 страниц. На них поместилась дюжина рассказов, дюжина стихотворений, интервью с Дэвидом Силвой. Обложку и иллюстрации сделал Билл Кафрон. Надо сказать, что с Биллом мы делили комнату в студенческом общежитии, а до того, в детстве, дружили. Кроме него, я не знал никого, кто бы умел рисовать. Как сейчас помню, он рисовал иллюстрации на выбрасываемых лазерным принтером страницах с текстом. А обложку он придумал, сидя в нашей столовой, пока я метал дротики поверх его головы, каждые несколько минут придирчиво проверяя, как у него продвигается дело. Еще помню, как мы с Биллом нажали на кнопку PRINT в компьютерной лаборатории университета Мэриленда и выбежали из комнаты. Дело в том, что над принтером висела табличка, запрещавшая печатать больше 10 страниц за один раз. В те времена лазерные принтеры были очень медлительными, поэтому, когда мы вернулись спустя час, чтобы забрать свои 96 страниц, другие студенты высказали нам все, что они о нас думали. Мы, – вот ведь умники, – напечатали сразу две копии.

Хотя в первом номере было всего 48 страниц, на него ушли тысячи часов кропотливой работы. Я сочинял и рассылал письма, читал, отвергал, клянчил рассказы, пытался продавать место для платных объявлений, платил за рекламу в других изданиях, чтобы таким способом собрать необходимые нам деньги, верстал страницы. Все делалось наугад. Если руководство и существовало, то только у меня в голове. Почти все зависело от инстинкта, воображения и увлеченности. Я учился на собственных ошибках.

На счастье, я мог надеяться на Дэйва Силву, помогавшего мне избегать некоторых ошибок; он отвечал на вопросы в любое время суток, был другом и наставником. Он подбадривал меня, верил в меня.

Вот только на каждый успех приходилось по неудаче. Порой даже по две-три. Но я все равно не поддавался сомнениям. Я наслаждался своей молодостью и верил в победу. Верил, что нащупал многообещающую жилу и просто обязан упорно ее разрабатывать, не теряя уверенности.

Первый номер вышел в назначенный срок, в декабре. Помнится, к тому времени у нас уже был готов материал для второго номера. Будущее проглядывало в виде рассказа Ричарда Мэтисона для третьего номера.

Для нас никогда не стояло вопроса, продолжать ли дальше.

Что нас ждет – успех или провал – тоже не вызывало сомнений.

С самого начала нас вела уверенность в своих силах.

Действительно, почему бы и нет?

Поняв, что близится 25-летие появления первого номера сборника, я почувствовал, что хочу чего-то еще: чего-то особенного, чтобы отметить годовщину и отпраздновать совместно проделанный дальний путь.

За эти 25 лет произошло много всякого: журнал перерос сначала в книгу в твердой обложке, а потом в массовый тираж в мягких обложках, породил комиксы, футболки с логотипами, электронные книги. И его развитие продолжается.

Реальная жизнь тоже не стояла на месте: женитьба, двое замечательных детишек, утрата старшей сестры, рак, снова рак годом позже, смерть моих родителей.

Иными словами, происходила ЖИЗНЬ.

А свидетелем ей продолжал быть «Кладбищенский танец».

Он был частью всего этого.

Книга, мое детище – у вас в руках.

В некотором смысле она – мой небольшой праздник, отложенный на 25 лет.

Книжка невелика, и это неспроста. Мне хотелось поместить в ней произведения той горстки авторов, которые, как я считаю, сделали возможным существование сегодняшнего «Кладбищенского танца» в не меньшей степени, чем я сам.

Не стану распространяться о каждом из них в отдельности. Они знают, почему здесь оказались.

Кое-кто не смог принять участие из-за своего графика: я решил скомпоновать сборник всего две недели назад (а почему нет?), хотя все они говорили о своем желании внести свой вклад.

Увы, отсутствие некоторых имен вызывает скорбь. Хотелось бы мне, чтобы был жив и фигурировал на этих страницах Дэвид Силва. То же относится к Чарли Гранту, Рику Хотале и Биллу Реллингу. Все они поверили в меня в самом начале, и их вера значила очень многое.

Ныне, в декабре 2013 года, я испытываю чувство глубокой благодарности ко всем, кто вкладывал в журнал свой талант; к его замечательным постоянным сотрудникам и к тем, кто уделял ему часть своего времени; не говоря о чудесных читателях, подстегивающих нас в наших стремлениях. Единственный способ поблагодарить вас – продолжать делать то, чем я занимался последнюю четверть века. Надеюсь, этого хватит.

А теперь приглушите свет, переверните страницу, возьмите меня за руку и начнем танец…

пер. А. Кабалкин

Стивен Кинг

Летний гром

Пока с Гэндальфом все было нормально, Робинсону тоже было нормально. Нормально, не в смысле «все хорошо», а в смысле «жить можно». Он до сих пор просыпался посреди ночи, и нередко в слезах, вырываясь из снов – таких ярких! – в которых Диана с Эллен были живы, но когда он брал Гэндальфа с одеяла в углу и укладывал к себе на кровать, обычно ему удавалось заснуть снова. Самому Гэндальфу было вообще все равно, где спать, и если Робинсон клал его рядом с собой, Гэндальф нисколечко не противился. Ему было тепло, сухо и безопасно. Его спасли и приютили. И больше его ничто не волновало.

Теперь, когда рядом был кто-то – живая душа, нуждавшаяся в заботе, – стало как-то полегче. Робинсон съездил в универмаг в пяти милях от дома по шоссе 19 (Гэндальф сидел на переднем сиденье, уши торчком, глаза горят) и набрал упаковок собачьего корма. Магазин был заброшен и, конечно, разграблен, но никто не польстился на «Эуканубу». После шестого июня людям стало не до домашних питомцев. Так рассудил Робинсон.

Больше они никуда не выезжали. Оставались в доме у озера. Еды было много: и в кладовой рядом с кухней, и в погребе. Робинсон часто шутил насчет запасливости Дианы, мол, она прямо готовится к апокалипсису, но в конечном итоге шутки обернулись против него самого. Против их обоих, на самом деле, потому что Диана уж точно не предполагала, что когда грянет апокалипсис, она окажется в Бостоне, куда она поехала вместе с дочерью узнавать насчет поступления в колледж Эмерсон. Запасов еды было столько, что ему одному хватит до конца жизни. Робинсон в этом не сомневался. Тимлин сказал, что все они обречены.

Если так, то обреченность была красивой. Погода стояла чудесная, солнечная и теплая. Раньше в летние месяцы озеро Покамтак гудело от рева моторных лодок и аквабайков (старожилы ворчали, что они губят рыбу), но этим летом на озере было тихо, если не принимать в расчет крики гагар… но и тех с каждым днем становилось все меньше и меньше, и их крики звучали все реже и реже. Сперва Робинсон думал, что это всего лишь игра его воображения, пораженного горем точно так же, как и все остальные детали его мыслительного аппарата, но Тимлин уверил его, что ему это не чудится. Все так и есть.

– Разве ты не заметил, что в лесу почти не осталось птиц? Гаички не щебечут по утрам, вороны не каркают в полдень. К сентябрю и гагар не останется. Вымрут, как те идиоты, которые все это сотворили. Рыбы продержатся чуть дольше, но в конечном итоге и они тоже погибнут. Как олени, кролики и бурундуки.

С этим, конечно же, не поспоришь. Робинсон видел у озера почти дюжину мертвых оленей и еще нескольких – у шоссе 19, когда они с Гэндальфом ездили в магазин, где раньше у входа висела реклама – ВЕРМОНТСКИЙ СЫР И СИРОП! ПОКУПАЕМ ЗДЕСЬ! – теперь же она валялась надписью вниз на пустующей автозаправке, где уже давно нет бензина. Но самый большой мор животных случился в лесу. Когда ветер дул с востока, в сторону озера, а не прочь от него, вонь стояла неимоверная. Теплая погода только усугубляла положение, и Робинсон однажды высказался в том смысле, что ядерной зимы что-то не видать.

– Еще придет, не беспокойся, – сказал Тимлин, сидя в своем кресле-качалке и глядя на пятнистый закат в кронах деревьев. – Земля еще поглощает удар. К тому же, из последних известий мы знаем, что южное полушарие – не говоря уж о большей части Азии – затянуто сплошной облачностью, и, возможно, уже навсегда. Наслаждайся безоблачным небом и солнцем, Питер. Радуйся, пока есть возможность.

Как будто его сейчас могло что-то радовать. Они с Дианой собирались поехать в Англию – их первый долгий совместный отпуск после свадебного путешествия, – когда Эллен поступит в университет.

Эллен, подумал он. Его дочь, которая только-только пришла в себя после разрыва с ее первым настоящим бойфрендом и снова начала улыбаться.

В это прекрасное постапокалиптическое лето Робинсон каждый день прикреплял поводок к ошейнику Гэндальфа (он понятия не имел, как звали пса до шестого июня; тот явился к нему в ошейнике, на котором висел только жетон о прививке, сделанной в штате Массачусетс), и они шли на прогулку: две мили до весьма недешевого пансионата, где сейчас остался один-единственный обитатель, Говард Тимлин.

Диана однажды назвала эту дорогу раем для ландшафтных фотографов. Большая ее часть проходила по обрывистому берегу озера, за которым, милях в сорока, виднелся Нью-Йорк. Там был один очень крутой поворот, рядом с которым даже поставили знак: ВОДИТЕЛЬ, СЛЕДИ ЗА ДОРОГОЙ! Разумеется, дети, приезжавшие сюда на лето, окрестили его Поворотом мертвеца.

«Лесные просторы» – до Конца света это был частный и весьма недешевый пансионат – располагались примерно в миле от поворота. В главном здании, отделанном диким камнем, когда-то работал ресторан с потрясающим видом из окон, пятизвездочным шеф-поваром и «пивным буфетом», укомплектованным тысячью сортами пива. («Большинство из них пить невозможно, – сказал Тимлин. – Уж поверь мне на слово».) Вокруг главного корпуса, на отдельных лесистых участках, располагалось две дюжины живописных «коттеджей»; некоторыми из них владели крупные корпорации – до того, как шестое июня положило конец любым корпорациям. В начале лета большинство коттеджей пустовало, и в безумные дни, что последовали за шестым июня, те немногие отдыхающие, что успели приехать в «Лесные просторы», сбежали в Канаду, где, по слухам, не было радиации. (Тогда еще оставался бензин, и можно было сбежать.)

Владельцы «Лесных просторов», Джордж и Эллен Бенсоны, остались. Остался и Тимлин, который был разведен и бездетен, то есть оплакивать ему было некого, и он хорошо понимал, что истории о Канаде – наверняка небылицы. Потом, в начале июля, Бенсоны приняли снотворное и улеглись в постель под Бетховена, который звучал на проигрывателе, работавшем от батареек. Тимлин остался один.

– Все, что ты видишь – мое, – сказал он Робинсону, сделав широкий жест рукой. – И когда-нибудь станет твоим, сынок.

Во время этих ежедневных прогулок в «Лесные просторы» Робинсону становилось чуть-чуть полегче, его горе и ощущение полной растерянности слегка унимались; яркий солнечный свет зачаровывал. Гэндальф обнюхивал каждый куст и пытался пометить их все. Он храбро лаял, когда из леса доносились какие-то звуки, правда, при этом старался держаться поближе к Робинсону. Поводок нужен был исключительно из-за мертвых белок и бурундуков. Гэндальф не пытался их метить, он пытался их съесть.

Дорога, ведущая к «Лесным просторам», была ответвлением проселочной дороги, где стоял дом Робинсона и где он теперь жил один. Когда-то дорогу к пансионату закрывали ворота, охраняющие проход от любопытствующих зевак и нищебродов вроде него самого, но сейчас ворота уже не запирались. Около полумили дорога вилась по лесу, где косой тусклый свет, проникавший сквозь кроны деревьев, казался почти таким же древним, как вековые сосны и ели, потом она огибала четыре теннисных корта и поле для гольфа и заворачивала за конюшню, где лошади теперь лежали мертвыми в своих стойлах. Коттедж Тимлина располагался на дальней – по отношению к главному зданию – оконечности территории. Скромный домишко с четырьмя спальнями, четырьмя ванными, джакузи и собственной сауной.

– Зачем тебе четыре спальни, если ты живешь один? – однажды спросил Робинсон.

– Мне самому столько не надо, – ответил Тимлин. – И никогда не было надо. Но здесь все коттеджи на четыре спальни. Кроме «Наперстянки», «Тысячелистника» и «Лаванды». Там спален пять. А у «Лаванды» еще и дорожка для боулинга. Со всеми удобствами. Но когда я ездил сюда ребенком, с родителями, у нас туалет был на улице. Честное слово.

Когда приходили Робинсон с Гэндальфом, Тимлин обычно сидел в кресле-качалке на широкой открытой веранде своего коттеджа под названием «Вероника», читал книгу или слушал музыку на айпаде. Робинсон спускал Гэндальфа с поводка, и пес – обычная дворняга без каких-либо узнаваемых признаков породы, не считая явных ушей спаниеля – мчался вверх по ступенькам, чтобы получить причитавшуюся ему порцию ласки. Погладив Гэндальфа, Тимлин легонько тянул его за серо-белую шерсть в разных местах и, убедившись, что шерсть сидит крепко и проплешин нет, всегда говорил одно и то же: «Замечательно».

В тот погожий денек в середине августа Гэндальф поднялся на веранду лишь на пару секунд, быстро обнюхал ноги Тимлина и тут же спустился с крыльца и побежал в лес. Тимлин поприветствовал Робинсона, подняв руку ладонью вперед, как индеец из старого фильма. Робинсон ответил тем же.

– Пиво будешь? – спросил Тимлин. – Холодное. Только что вытащил его из озера.

– Сегодня опять что-нибудь вроде «Старого пердуна» или «Зеленого змия»?

– Ни то, ни другое. В чулане нашелся ящик «Будвайзера». Король всех пив, как ты, наверное, знаешь. Я его экспроприировал.

– В таком случае, с удовольствием выпью.

Тимлин поднялся кряхтя и пошел в дом, с трудом переставляя ноги. Артрит совершил внезапное вероломное нападение на его бедра, объяснил он Робинсону, и, не останавливаясь на достигнутом, решил предъявить права и на лодыжки. Робинсон никогда не спрашивал, сколько Тимлину лет. С виду – лет семьдесят пять. Его худощавое тело давало все основания предположить, что старик в свое время следил за собой и занимался спортом, но сейчас он уже терял форму. Сам Робинсон был в прекрасной физической форме, никогда в жизни он не чувствовал себя лучше, и в этом-то и заключалась злая ирония судьбы, если учесть, что у него не осталось почти ничего, ради чего стоит жить. Тимлину он точно не нужен, хотя тот всегда принимает его радушно. В это странно прекрасное лето он нужен только Гэндальфу. И это нормально, потому что пока достаточно и Гэндальфа.

Просто парень и его пес[1], подумал он.

Упомянутый пес явился из леса в середине июня, тощий и грязный, с репьями в шерсти и с глубокой царапиной на морде. Робинсон лежал в гостевой спальне (потому что не мог спать в постели, которую они делили с Дианой), страдая бессонницей из-за своего горя и глубокой депрессии, осознавая, что он медленно, но верно склоняется к тому, чтобы сдаться и покончить с этой жизнью. Еще пару недель назад он назвал бы подобный подход проявлением трусости, но с тех пор он узнал несколько неоспоримых фактов. Боль не проходит. Скорбь не проходит. К тому же жить ему в любом случае осталось недолго. Чтобы это понять, достаточно просто вдохнуть запах животных, разлагающихся в лесу.

Он услышал, как кто-то скребется в дверь, и сначала подумал, что это может быть человек. Или медведь, почуявший запах еды, хранившейся в доме. Тогда генератор еще работал, и горели садовые фонари, освещавшие двор, и когда Робинсон выглянул в окно, он увидел маленькую серую собачку. Она то скреблась в дверь, то пыталась улечься на крыльце. Когда Робинсон открыл дверь, собачка сперва отшатнулась, прижав уши к голове и поджав хвост.

– Давай заходи, – сказал Робинсон. – И быстрее, а то комаров напустишь.

Он налил в миску воды, и песик принялся жадно лакать. Потом Робинсон открыл банку консервированного рагу с солониной, и приблуда съел все подчистую. После импровизированной трапезы Робинсон попытался его погладить, надеясь, что пес его не укусит. Пес его не укусил, а облизал ему руку.

– Будешь Гэндальфом, – сказал Робинсон. – Гэндальфом Серым. – А потом разрыдался. Он пытался сказать себе, что смешон со своими слезами, но он не был смешным. В конце концов пес – живая душа. Робинсон был уже не один в доме.

– Так что там с твоим мотоциклом? – спросил Тимлин.

Они открыли по второй банке пива. Когда Робинсон допьет эту банку, они с Гэндальфом начнут собираться домой. Путь был неблизкий, как-никак две мили. Робинсон хотел выйти пораньше; с наступлением сумерек начинали зверствовать комары.

Если Тимлин прав, подумал он, то взамен кротких землю унаследуют кровопийцы. При условии, что на земле вообще останется кровь для питья.

– Аккумулятор сдох, – сказал Робинсон. А потом: – Жена взяла с меня слово, что я продам мотоцикл, когда мне исполнится пятьдесят. Она говорила, что после пятидесяти реакции уже не те, чтобы гонять на мотоцикле.

– И когда тебе исполняется пятьдесят?

– На будущий год, – ответил Робинсон. И рассмеялся над этой нелепой мыслью.

– Утром у меня выпал зуб, – сказал Тимлин. – Может быть, в моем возрасте это нормально, но…

– А крови нет, когда ходишь в сортир?

Тимлин – почетный профессор, который вплоть до прошлого года вел семинары по американской истории в Принстонском университете – говорил ему, что это один из первых признаков прогрессирующего радиационного заражения, а уж он-то знал побольше, чем Робинсон. Робинсон же знал только то, что его жена с дочерью были в Бостоне, когда яростные мирные переговоры в Женеве докатились до ядерной вспышки пятого июня, и жена с дочерью все еще были в Бостоне на следующий день, когда мир покончил с собой. Почти все восточное побережье, от Хартфорда до Майами, выгорело дотла.

– Сошлюсь на пятую поправку и промолчу, – сказал Тимлин. – А вот и твой песик вернулся. Кстати, проверь ему лапы, а то он прихрамывает. Кажется, задняя левая.

Они не нашли ни одной занозы в лапах Гэнфальфа, но когда Тимлин легонько потянул его за шерсть на крестце, оттуда вырвался целый клок. Гэнфальф, похоже, ничего и не почувствовал.

– Нехорошо, – сказал Тимлин.

– Может быть, это чесотка, – сказал Робинсон. – Или стресс. У собак так бывает: шерсть вылезает при стрессе.

– Может быть. – Тимлин смотрел на запад, на дальнюю сторону озера. – Сегодня будет красивый закат. Хотя, конечно, они теперь все красивые. Как в тысяча восемьсот восемьдесят третьем, когда извергся Кракатау. Только сейчас рвануло на десять тысяч Кракатау. – Он наклонился и погладил Гэндальфа по голове.

– Индия и Пакистан, – сказал Робинсон.

Тимлин выпрямился.

– Ну, да. А потом всем остальным тоже пришлось поучаствовать. Даже у чеченцев была парочка бомб, которые они привезли в Москву в багажниках пикапов. Как будто весь мир сознательно позабыл, у скольких стран – и группировок, черт, группировок! – были эти дуры.

– И на что эти дуры способны, – добавил Робинсон.

Тимлин кивнул.

– И это тоже. Мы слишком сильно переживали за лимит государственного долга, а наши заокеанские друзья бросали все силы на то, чтобы запретить детские конкурсы красоты и поддержать евро.

– Ты уверен, что в Канаде тоже все заражено?

– Все дело в степени заражения, как мне кажется. В Вермонте почище, чем в окрестностях Нью-Йорка, а в Канаде, возможно, почище, чем в Вермонте. Но скоро дойдет и туда. Плюс к тому, большинство из тех, кто сбежал в Канаду, они уже заражены. Заражены смертью, перефразируя Кьеркегора. Хочешь еще пива?

– Да нет, я, пожалуй, пойду. – Робинсон поднялся на ноги. – Айда, Гэндальф. Пора сжечь немного калорий.

– Завтра увидимся?

– Быть может, после обеда. Утром у меня дела.

– Что за дела, можно спросить?

– Надо съездить в Беннингтон, пока у меня в баке еще есть бензин.

Тимлин приподнял брови.

– Хочу посмотреть, нет ли там аккумуляторов для мотоциклов.

Гэндальф самостоятельно доковылял до Поворота мертвеца, хотя с каждой минутой его хромота усиливалась. Когда они добрались до поворота, пес просто уселся на землю, словно готовясь смотреть на кипящий закат, отражавшийся в озере. Закат был ярко-оранжевым, пронизанным артериями темно-красного цвета. Гэндальф скулил и лизал свою левую заднюю лапу. Робинсон сел рядом с ним, но когда первый отряд комаров вызвал массированное подкрепление, он подхватил Гэндальфа на руки и пошел дальше. Когда они добрались до дома, руки у Робинсона дрожали, а плечи болели. Если бы Гэндальф весил фунтов на десять больше – или хотя бы на пять, – Робинсон вряд ли смог бы его дотащить. Голова тоже разболелась, то ли из-за жары, то ли из-за второй банки пива, то ли подействовали оба фактора.

Трехполосная дорога, спускавшаяся к его дому, тонула в сумраке, и сам дом был темным. Электрогенератор испустил дух еще несколько недель назад. Закат уже догорал, небо стало похоже на тусклый багровый синяк. Робинсон поднялся на крыльцо и положил Гэндальфа на пол, чтобы открыть дверь.

– Давай, малыш, заходи, – сказал он.

Гэндальф попробовал встать, но быстро сдался.

Когда Робинсон наклонился, чтобы снова подхватить его на руки, Гэндальф попробовал еще раз. Он даже сумел переступить через порог, но тут же свалился набок, тяжело дыша. На стене над ними висело две дюжины фотографий людей, которых любил Робинсон, и все они были, наверное, уже мертвы. Он больше не мог даже набрать номера Дианы и Эллен, чтобы послушать запись их голосов на автоответчике. Его собственный телефон сдох вскоре после электрогенератора, но еще прежде вся мобильная связь отключилась.

Он достал из кладовки бутылку питьевой воды, наполнил миску Гэндальфа и насыпал ему сухого собачьего корма. Гэндальф немного попил, но есть не стал. Когда Робинсон присел на корточки, чтобы погладить пса, шерсть у него на животе вылезала клоками.

Боже, как быстро, подумал Робинсон. Еще утром с ним все было нормально.

Робинсон взял фонарик и пошел в пристройку за домом. На озере закричала гагара – одна-единственная. Мотоцикл был накрыт куском брезента. Робинсон сбросил брезент и провел лучом фонарика вдоль сверкающего корпуса мотоцикла. «Фэт Боб» 2014 года выпуска, то есть ему уже несколько лет, но пробег был небольшим; те времена, когда Робинсон наезжал по четыре-пять тысяч миль с мая по октябрь, давно миновали. Но «Боб» все равно оставался мотоциклом мечты, пусть даже эти мечты в основном были о том, где он ездил на нем последние пару лет. Воздушное охлаждение. Четырехклапанный движок. Шесть скоростей. Объем почти 1700 кубических сантиметров. А какой звук! Такой звук бывает только у «Харлеев». Как летний гром. Когда ты останавливался на светофоре рядом с каким-нибудь «шевроле», его водитель спешил запереть все двери.

Робинсон провел рукой по рулю и уселся в седло, поставив ноги на подножки. В последнее время Диана упорно настаивала, чтобы он продал мотоцикл, и каждый раз, когда он куда-нибудь выезжал, она вновь и вновь напоминала ему, что в Вермонте не зря есть закон о мотоциклетных шлемах, его придумали умные люди… в отличие от идиотов в Нью-Хэмпшире и Мэне, где такого закона нет. Сейчас он мог ездить без шлема, если ему так захочется. Уже не было ни пилящей его Дианы, ни полиции округа, которая вкатила бы ему штраф. Он может ездить на мотоцикле хоть голышом, если ему так захочется.

– Хотя надо будет следить, как бы чем не зацепиться, когда соберешься слезать, – сказал он вслух и рассмеялся. Он вернулся в дом, не накрыв «Харлей» брезентом. Гэндальф лежал на подстилке из одеял, которую Робинсон для него соорудил, лежал, уткнувшись носом в переднюю лапу. Он так и не притронулся к корму.

– Ты бы поел, – сказал Робинсон. – Поешь, и тебе полегчает.

Наутро Робинсон обнаружил, что на одеялах под задними лапами Гэндальфа растеклось красное пятно, и хотя пес очень старался подняться, у него ничего не вышло. Когда он свалился во второй раз, Робинсон вынес его во двор. Сначала Гэндальф просто лежал на траве, а потом все же сумел привстать, чтобы сделать свои дела. Из него хлынула струя жидкого кала пополам с кровью. Гэндальф отполз подальше, словно стыдясь этого безобразия, и скорбно уставился на Робинсона.

В этот раз, когда Робинсон взял его на руки, Гэндальф взвизгнул от боли и оскалил зубы, но не укусил. Робинсон отнес его в дом и уложил на подстилку из одеял. Взглянув на свои ладони, он увидел, что они покрыты слоем собачьей шерсти. Он отряхнул их, и шерсть полетела, словно волокна молочая.

– С тобой все будет в порядке, – сказал он Гэндальфу. – Просто расстройство желудка. Наверняка ведь сожрал одного из этих чертовых бурундуков, пока я не видел. Давай лежи, отдыхай. Я уверен, что когда я вернусь, тебе полегчает.

Бензобак «силверадо» был заполнен наполовину – более чем достаточно, чтобы съездить в Беннингтон и обратно, в общей сложности, шестьдесят миль. Робинсон решил сначала зайти к Тимлину и спросить, не нужно ли ему чего.

Его последний сосед сидел у себя на веранде, в кресле-качалке. Он был бледен, и у него под глазами набухли багровые мешки. Робинсон рассказал Тимлину про Гэндальфа, и тот кивнул.

– Я почти всю ночь не спал, бегал в сортир. Видимо, мы с ним подхватили одну и ту же заразу. – Он улыбнулся, чтобы показать, что это была шутка… хотя совсем не смешная.

Нет, сказал он, в Беннингтоне ему ничего не нужно, но, может быть, Робинсон заглянет к нему на обратном пути.

– У меня для тебя кое-что есть, – сказал он. – Может, оно тебе пригодится.

Дорога до Беннингтона заняла больше времени, чем рассчитывал Робинсон, потому что шоссе было забито брошенными машинами. На стоянку перед «Царством Харлей-Дэвидсон» он приехал ближе к полудню. Витрины были разбиты, все выставочные модели исчезли, но на складах мотоциклы остались. На них стояли противоугонные устройства с крепкими замками.

Робинсона это не огорчило; ему был нужен только аккумулятор. Он присмотрел подходящий «Фэт Боб», на пару лет поновее его собственного, но аккумулятор был с виду точно таким же. Он достал из багажника набор инструментов и проверил аккумулятор «Импульсом» (подарок от дочери на день рождения двухлетней давности). На тестере загорелся зеленый огонек. Робинсон снял аккумулятор, потом прошел в торговый зал и нашел несколько атласов автомобильных дорог. Выбрав самый подробный, он построил маршрут по проселкам и вернулся на озеро к трем часам дня.

По дороге он видел немало мертвых животных, включая огромного лося, лежавшего рядом с бетонными блоками, что служили ступеньками к чьему-то жилому прицепу. На заросшей сорняками лужайке перед прицепом стояла табличка с надписью от руки. Всего три слова: СКОРО НА НЕБЕСА.

На крыльце «Вероники» было пусто, но когда Робинсон постучал в дверь, Тимлин крикнул, чтобы он заходил. Старик сидел в гостиной, обставленной в нарочито простецком стиле, и выглядел еще бледнее, чем утром. В одной руке он держал большую льняную салфетку. На ней краснели пятна крови. На журнальном столике перед Тимлином лежали три вещи: огромная книга «Красота Вермонта», шприц, наполненный желтой жидкостью, и револьвер.

– Хорошо, что ты заглянул, – сказал Тимлин. – Я не хотел уходить, не попрощавшись.

Первое, что пришло в голову Робинсону: «Не спеши уходить», – но он понимал всю абсурдность такого ответа, и ему удалось промолчать.

– У меня выпало полдюжины зубов, – сказал Тимлин, – но это не главное достижение. За последние двенадцать часов из меня вышли почти все кишки. Самое жуткое: это почти не больно. Когда я лет двадцать назад страдал геморроем, и то было хуже. Боль еще придет – я много читал, и знаю, как все происходит, – но я не собираюсь ее дожидаться. Ты нашел аккумулятор, который искал?

– Да. – Робинсон тяжело опустился в кресло. – Господи, Говард… Мне так жаль.

– А у тебя самого как самочувствие?

– Вроде нормально. – Хотя это была не совсем правда. У него на руках появилось несколько красных пятен, совсем не похожих на солнечные ожоги, и одно пятно – на груди, над правым соском. Они чесались. И еще… завтрак вроде не лез наружу, но желудок, похоже, был не особенно этому рад.

Тимлин наклонился вперед и постучал пальцем по шприцу.

– Демерол. Я собирался вколоть себе дозу и рассматривать фотографии видов Вермонта, пока не… пока не. Но потом передумал. Револьвер – самое то, я считаю. А ты бери шприц.

– Я еще не готов, – сказал Робинсон.

– Это не для тебя. Гэндальф заслуживает того, чтобы избавить его от страданий.

– Я думаю, может быть, он сожрал дохлого бурундука, – слабо возразил Робинсон.

– Мы оба знаем, что это такое. И даже если бы он сожрал бурундука, эта падаль настолько пропитана радиацией, что с тем же успехом он мог бы сожрать капсулу с кобальтом. Чудо, что он вообще продержался так долго. Будь благодарен за то время, что вы провели вместе. Такой вот маленький дар судьбы. Собственно, это и есть хорошая собака. Маленький дар судьбы.

Тимлин пристально посмотрел на Робинсона.

– Не плачь обо мне. Если будешь плакать, я тоже расплачусь, так что давай-ка без этой хрени. Настоящие мужики не ревут.

Робинсону удалось не расплакаться, хотя, если честно, сейчас он не чувствовал себя настоящим мужиком.

– В холодильнике есть еще упаковка «Будвайзера», – сказал Тимлин. – Не знаю, зачем я поставил его туда, но привычка – вторая натура. Принесешь нам по баночке? Лучше уж теплое пиво, чем вообще никакого; кажется, это сказал Вудроу Уилсон. Выпьем за Гэндальфа. И за твой новый аккумулятор. А я пока схожу малость позаседаю. И хорошо, если малость.

Робинсон пошел за пивом. Когда он вернулся в гостиную, Тимлина там не было, и не было еще минут пять. Вернулся он медленно, держась за стену. Штаны он снял и обернул вокруг пояса банное полотенце. Старик опустился в кресло, вскрикнув от боли, но все же взял банку пива, которую ему протянул Робинсон. Они выпили за Гэндальфа. Пиво было теплым, да, но не таким уж и противным. Все-таки это «Король всех пив».

Тимлин взял револьвер.

– Это будет классическое викторианское самоубийство, – сказал он, вроде бы даже довольный такой перспективой. – Пистолет к виску. Свободной рукой прикрываешь глаза. Прощай, жестокий мир.

– Я сбегу с бродячим цирком, – сказал Робинсон первое, что пришло в голову.

Тимлин от души рассмеялся, показав десны с немногочисленными оставшимися зубами.

– Это было бы мило, но я сомневаюсь. Я тебе не рассказывал, как меня в юности сбил грузовик? Молоковоз, как их называют наши британские кузены.

Робинсон покачал головой.

– Дело было в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом, мы тогда жили в Мичигане. Мне было пятнадцать. И вот я иду по проселочной дороге, направляюсь к шоссе номер двадцать два, где я надеялся поймать попутку до Траверс-Сити, приехать в город и пойти в кино на двойной сеанс. Я замечтался о том, как у меня будет девушка – такая вся стройная, длинноногая, с высокой грудью – и сам не заметил, как вышел с обочины на проезжую часть. Молоковоз ехал с горки – водитель гнал, как сумасшедший – и сбил меня, что называется, в лоб. Если бы цистерна была полная, я бы, наверное, так и остался лежать на той дороге, но она была пустая и не такая уж тяжелая, так что я выжил, и благополучно дожил до семидесяти пяти лет, и на собственном опыте испытал, что значит засрать весь унитаз, который давно не смывается.

Вряд ли на это существовал адекватный ответ, и Робинсон промолчал.

– Помню, как солнечный свет вспыхнул на лобовом стекле этого молоковоза, когда он проехал вершину холма, а потом… ничего. Думаю, что-то подобное произойдет, когда пуля войдет мне в мозг и отменит все мои мысли и воспоминания. – Он наставительно поднял палец. – Только на этот раз из ничего уже не будет чего-то. Просто яркая вспышка, как солнечный блик на стекле того молоковоза, и все. Мысль, одновременно манящая и до ужаса угнетающая.

– Может, пока повременишь, – сказал Робинсон. – Вдруг ты…

Тимлин вежливо ждал продолжения, приподняв брови. В одной руке – револьвер, в другой – банка с пивом.

– Черт, я не знаю, – сказал Робинсон. А потом, неожиданно для себя самого, выкрикнул в полный голос: – Что они сделали?! Что они сделали, мудаки?!

– А то ты не знаешь, что они сделали, – отозвался Тимлин, – и нам теперь с этим жить. Ты любишь этого пса, Питер. Это любовь-замещение – любовь-суррогат, – но мы берем то, что дают, и если у нас есть мозги, мы испытываем благодарность. Так что не сомневайся. Коли его в шею, и коли твердо. Если он будет дергаться, держи за ошейник.

Робинсон поставил банку на стол. Он больше не хотел пива.

– Он был совсем плох, когда я уходил. Может быть, он уже умер сам.

Но Гэндальф не умер.

Когда Робинсон вошел в спальню, пес приподнял голову и дважды ударил хвостом по промокшему одеялу. Робинсон сел рядом, погладил Гэндальфа по голове и подумал о превратностях любви – таких простых, на самом деле, когда смотришь на них в упор. Гэндальф положил голову на колено Робинсона и посмотрел на него снизу вверх. Робинсон достал из кармана шприц и снял защитный колпачок с иглы.

– Хороший пес, – сказал он и схватил Гэндальфа за ошейник, как советовал Тимлин. Морально готовясь к тому, что надо сделать, он услышал грохот выстрела. На таком расстоянии звук был едва различимым, но в окружающей тишине это мог быть только выстрел и ничто иное. Он прокатился над тихим озером, постепенно сходя на нет, попытался отразиться эхом – и не сумел. Гэндальф навострил уши, и в голову Робинсона вдруг пришла одна мысль, совершенно абсурдная, но утешительная. Возможно, Тимлин ошибался насчет ничто. Да, вполне может быть. В мире, в котором ты смотришь в небо и видишь звезды, наверное, нет ничего невозможного. Может быть, где-то там они встретятся и пойдут дальше вместе, просто старый учитель истории и его пес.

Гэндальф по-прежнему смотрел на Робинсона, когда тот ставил ему укол. Еще мгновение взгляд Гэндальфа оставался живым и осознанным, и в это бесконечное мгновение до того, как глаза пса потускнели, Робинсон успел сто раз пожалеть о содеянном. Он бы вернул все назад, если бы мог.

Он еще долго сидел на полу, надеясь, что последняя гагара крикнет на озере еще один раз, но все было тихо. Потом он поднялся, сходил в пристройку за домом, нашел там лопату и вырыл яму в цветнике жены. Незачем было рыть глубоко; никто из лесных зверей не придет, чтобы выкопать Гэндальфа.

На следующее утро Робинсон проснулся с привкусом меди во рту. Когда он поднял голову, ему пришлось отдирать щеку, присохшую к наволочке. Ночью у него шла кровь, из носа и из десен.

День снова выдался теплым и ясным, и хотя лето еще не закончилось, первые краски осени уже начали потихоньку расцвечивать листья деревьев. Робинсон выкатил мотоцикл из пристройки и заменил сдохший аккумулятор, работая медленно и обстоятельно в глухой тишине.

Закончив с аккумулятором, он повернул переключатель. Зажегся зеленый индикатор нейтралки, но сразу же замигал. Робинсон повернул переключатель обратно, подтянул клеммы и попробовал снова. На этот раз огонек горел ровно. Он завел двигатель, и грохот летнего грома разорвал тишину. Это казалось почти святотатством, но – как ни странно – в хорошем смысле. Робинсон вовсе не удивился, когда вдруг вспомнил о своей первой и единственной поездке на моторалли, проходившее в Стурджисе каждый август. Это было в 1998-м, за год до того, как он познакомился с Дианой. Робинсон вспомнил, как медленно ехал по Джанкшен-авеню на своей «Хонде GB 500», еще один байкер в параде двух тысяч, и общий рев всех этих мотоциклов был таким громким, что казался почти материальным. Вечером в тот же день был большой костер, и бесконечный поток «Allman Brothers», «AC/DC» и «Metallica» лился из многочисленных Стоунхенджей, составленных из усилителей и колонок. Татуированные девчонки, голые по пояс, танцевали в отсветах пламени; бородатые дядьки пили пиво из причудливо раскрашенных шлемов; повсюду бегали дети в татуировках из переводных картинок и размахивали бенгальскими огнями. Это было ужасно и удивительно, мерзко и невероятно прекрасно, одновременно хорошо и плохо – в мире, который стоял на месте и был идеально сфокусирован. А над головой – триллион звезд.

Робинсон оседлал «Фэт Боба» и крутанул ручку газа. Потом отпустил. Газанул и отпустил. Газанул и отпустил. В воздухе разлился густой запах бензиновых выхлопов. Мир был, как корабль, идущий ко дну, но из него хотя бы прогнали тишину, пусть даже только на время. И это было хорошо. Это было отлично. В жопу тебя, тишина, подумал он. В жопу тебя и твою лошадку. Вот он, мой конь – конь из стали, – как тебе это нравится?

Он выжал сцепление и включил ногой первую передачу. Проехал по подъездной дорожке, свернул направо, лихо накренив мотоцикл, и переключился сперва на вторую, потом на третью скорость. Дорога была грязной, местами совершенно разбитой, но мотоцикл легко преодолевал колеи, и Робинсон только мягко подпрыгивал на сиденье. Из носа опять пошла кровь; кровь текла по щекам и улетала назад тягучими длинными каплями. Он миновал первый поворот, затем – второй, накренив мотоцикл еще сильнее, и, когда выехал на короткий прямой участок, переключился на четвертую скорость. «Фэт Боб» нетерпеливо рвался вперед. Слишком уж он застоялся в этой проклятой пристройке, собирая пыль. По правую руку Робинсон краем глаза видел озеро Покамтак: гладкое, словно зеркало, солнце выбило на синей воде золотисто-желтую дорожку. Робинсон издал крик и погрозил кулаком небу – или, быть может, Вселенной, – а потом вернул руку на руль. Впереди показался знак «ВОДИТЕЛЬ, СЛЕДИ ЗА ДОРОГОЙ!», обозначавший Поворот мертвеца.

Робинсон направил мотоцикл прямо на знак и выжал газ до упора. Он еще успел врубить пятую скорость.

пер. Т. Покидаева

Норман Патридж

Цвет крови

В этом городке случаются нехорошие события.

Как, например, этим вечером.

Тот, кто это сделал, стоит на мосту на городской окраине. В руке у него револьвер, в кармане пачка сигарет. Никак не решит, что засунуть себе в рот: сигарету или дуло калибра 0.38. Так и стоит в темноте, ломает голову.

Все, что осталось внизу от реки, – летняя струйка, виляющая среди зарослей камыша и куч мусора, накопившегося за долгую зиму. Неподалеку от моста стоит дом со сломанным рубильником жалюзи в дворовом распределительном ящике. Внутри дома все тонет во тьме, в том числе двое людей, застреленные из пистолета убийцы. Темноты там больше, чем крови, хотя и крови хватает.

Убийца не догадывался, что из этих двоих, мужчины и женщины, вытечет столько крови, но эта ночь преподала ему урок. Кровь больше не течет, но ему все равно слышится в ночи шум алой реки. Он относит это на счет своего воображения. Зрение подсказывает, что здесь нет вообще никакой реки, так, издыхающий ручеек. Тихо шелестит на теплом летнем ветерке камыш. Здесь же валяется мусор, наследие долгой зимы. И тени, густые тяжелые тени, совсем как в доме со сломанными выключателями и жалюзи. А все потому, что в небе этой ночью светит всего лишь тоненький лунный рожок.

Вот оно как. Луна освещает множество домов в городке. Убийца думает о них, о людях, которые внутри. Вломиться еще куда-нибудь с «пушкой» калибра 0.38? Никто здесь не испортил ему жизнь так сильно, как эти двое, оставшиеся лежать в темноте, хотя и у других рыльце в пушку. Он размышляет об этих людях, об их домах, о манящей тьме, готовой покрыть все, что он решит натворить.

Он повинуется своим мыслям. Внемлет реке – той, которой здесь нет. Внезапно на него наваливается усталость. Месяц в небе превращается в рану в ночи, и он смотрит не на нее, а на сгусток теней под мостом. Они не обманут, совсем как мысли у него в голове. Тени – они тени и есть, какая там еще река крови?

И все же мысли не дают ему покоя. Мысли – а еще звук. От этого звука некуда деться. Как и от запаха, пропитавшего ночь, – резкого, соленого. У убийцы потные пальцы, и весь револьвер скользкий от пота. Конец вдруг приближается вплотную, и он уже гадает, каким будет на вкус его собственный пот, когда он спустит курок.

Соблазн велик. Может, даже слишком. Но он превозмогает соблазн, роняет револьвер вниз, в густую тень. Сердце начинает ухать, как после долгого забега, зато усталость снимает как рукой. Его охватывает чувство небывалой свободы. Звук, донесшийся снизу, – не то стук, не то всплеск – подводит черту. Во всяком случае, так представляется убийце. Он зажигает сигарету, но не выкуривает в тусклом свете месяца и половины. Он щелчком отправляет ее в темноту, следит за огоньком, исчезающим в темноте, слышит шипение при падении окурка в илистую жижу, в которой уже утонул револьвер.

Он торопится прочь от теней, от несуществующей реки. Сигарета в иле еще не успела потухнуть, а убийца уже сидит в своей машине. Он заводит двигатель и трогается с места. Ему делается весело. Он за рулем, нога на акселераторе, впереди дорога, мили убегают назад. Городок с его нехорошими событиями скрывается вдали, вместе с ним тускнеет кровь на полу дома со сломанными выключателями, слабеет запах крови.

Убийца мчится в машине, прибавляя скорость.

Но мысли его заняты лодкой.

И рекой по имени Харон.

Поэтому он гонит все быстрее.

Представляя себе пустыни, раскинувшиеся на западе.

Револьвер убийцы медленно падает в темноту, словно опускаясь в мощных потоках кровавого моря. Он ложится на старую перчатку, открытая ладонь которой похожа на пустую колыбель; сухие пальцы скрючены, как будто ждут подходящего момента, чтобы сомкнуться.

Острый лунный луч, пройдя сквозь изогнутые ветви дуба, находит револьвер и перчатку. Рукоятка револьвера по-прежнему в поту, и он увлажняет старую кожу. Пота убийцы совсем чуть-чуть, и он смешивается со многим, что остается невидимым и неслышным на ночном ветру. Этот ветер напитан колдовством, он высушивает пустое речное русло, и невидимое, появившееся ниоткуда, обретает осязаемость, а вскоре и реальность.

О, да. Колдовство обходится без треска огня и без кипения котлов. Оно порождено кровью. Пальцы перчатки сжимаются, движимые его силой. Воздух насыщен резким алым запахом, и перчатка пропитывается им.

В паре сотен ярдов выше по сухому руслу молодая женщина заходится в крике. Ее рот полон крови, красная струйка вылетает из ее рта при соприкосновении кулака с ее челюстью. Удары сыплются на нее, как тени, утяжеляемые словами. Женщина слышит и чувствует их, ее сгибает их вес. Еще немного – и она не выдержит. А словам и ударам нет конца; они произносятся и наносятся со знанием дела, преследуют определенный результат. Вскоре вопли женщины превращаются в условный рефлекс; так с ней происходит почти всегда.

Мужчины – полицейские, женщина – ведьма. Мужчины этого, конечно, не знают. Для них она всего лишь автостопщица, забредшая после наступления темноты в неправильный квартал города. И потом, не такая уж она и ведьма. Она всегда колдовала лишь по необходимости, очень неуверенно, только из-за того, что таскала в рюкзаке несколько кое-каких предметов, а еще из-за семейного наследства, доставшегося ей от бабки. За последнюю неделю она прибегала к своим чарам только в самых простых случаях:

1) пусть официантка забудет принести мне счет;

2) сегодня я единственная, кому известно о номере 23 в мотеле «Трейдвиндз»;

3) лишь бы эти копы не увидели, как я ловлю машину, лишь бы вообще меня не заметили…

Ясное дело, заклинание № 3 не сработало. Сработай оно, все вышло бы иначе. А теперь ведьма лежит на берегу сухого речного русла, неподалеку от моста, по которому ей никогда не пройти, от лазейки для бегства, которой ей никогда не воспользоваться. Копы с ней почти закончили. От рюкзака у нее на спине никакого проку, как и от жалкого колдовского хлама внутри. А вот кровь течет, ее кровь, и это так странно – волшебство, о котором она до сих пор не подозревала, то, которого не смела касаться из страха несусветного позора, – бабкиного предостережения.

Конечно, она не слишком-то и прислушивалась к словам своей бабки. Будь она догадливей, то… то все сложилось бы иначе. Ничто не дается бесплатно, особенно сила. Но прозрение может прийтись кстати. Ее ждут перемены, подобно тому, как все поменялось для убийцы, придавившего педаль газа и пересекшего границу округа в двадцати милях отсюда. Дорога перед ним черным-черна, стекло опущено, приглашая в машину темноту; ночь (для него) все еще наполнена музыкой реки, глубокой реки, журчащей позади него, а еще глубокого омута, ждущего его впереди.

Сжимая руль, убийца воображает, что это корабельный штурвал. Ведьма, то теряющая сознание, то вновь приходящая в себя, тоже слышит реку. А потом в ночи раздаются другие звуки. Они долетают из-под моста, и первый из них – металлический. Ржавеющая магазинная тележка извивается и начинает смахивать на скелет, ее красная ручка, к которой прикасалось столько ладоней, вытягивается, словно истосковавшись по прикосновению, и добирается до перчатки с револьвером убийцы. Красная пластмасса на ручке плавится и становится пятью красными пальцами, заполняющими перчатку. Мотки древнего электропровода оплетают, как вены, корзину, превратившуюся в грудную клетку. Вскоре возникает некое существо, на ноги встает то, чего никогда прежде не бывало. Хотя его нижние конечности на колесиках не созданы для хождения среди камыша, мусора и нечистот, оно со скрипом добирается до ржавого «Крайслера», зимовавшего под водой, служившего убежищем для сомов.

Теперь, на исходе лета, в «Крайслере» живут комары и многоножки. Шаркающему существу в перчатке они нипочем. Зажав револьвер убийцы между своих проволочных ребер, оно открывает рукой в перчатке багажник. Там пусто, не считая ветхой покрышки и домкрата под ней. Сгодится и домкрат.

Существо наклоняется, и из проволочного плеча появляются щупальца из красного металла, они оплетают домкрат и вставляют его в сустав. Теперь у существа есть вторая рука, тяжелее первой. Существо размахивает ею, словно примеряясь к новой конечности. Не имея ушей, оно все равно улавливает тихий лязг металла в темноте, безмолвной, как месяц в небе. Еще несколько движений – и металл становится податливым, словно обретя собственную жизнь.

Новый крик в паре сотен ярдов выше по сухому руслу.

Существо неуклюже устремляется на шум.

Оно безголово.

Пока что.

Просто голова не имеет особенного значения для предстоящей ему задачи.

К тому же головы в таких местах не редкость.

На пути ему попадется еще много мусора.

– Думаю, с нее хватит, – говорит полицейский Гордон.

– А по-моему, ей еще охота, – возражает полицейский Паркс. – Этой наркоше не привыкать. Правда, сладенькая?

Ответа нет. Паркс со смехом вытирает сбитые костяшки пальцев о штаны. Да уж, чулан со стиральной машиной у него дома будет теперь смахивать на бойню. А заднее сиденье патрульной машины? Это же там они принялись за эту паршивку? Хорошо, что ночь, никто не заметит кровищи, которой там, наверное, до черта.

Что ж, такова цена власти. Желаешь все контролировать – мирись с пачкотней. От фактов не уйти. По пути к начальственным высотам наглядишься на разную гадость. Паркс давно все уяснил и по-прежнему свято в это верит. Сейчас эта мысль приносит успокоение. Он уже готов хохотнуть, если бы не…

Его смех заглушен смехом иного свойства. Этот звук похож на металлический визг пилы – веселого в нем мало. Паркс резко оборачивается, выхватывая в темноте револьвер и не понимая, что даже молниеносное движение в этот роковой момент будет непозволительно медленным…

Все потому, что у него за спиной появилось что-то, и это «что-то» хохочет не по-человечески. Сквозь ветви деревьев просачивается совсем мало лунного света, но Паркс успевает увидеть, что существо настигает его. Боже, как быстро оно движется, смахивает на скелет, не хохочет, а дребезжит, как куча консервных банок, а вместо головы у него ведро, ржавое дырявое ведро, и…

Ведьма все это видит, но не верит своим глазам. Наверное, это сон. Существо железное и красное, как… как кровь. Одна его рука – на самом деле автомобильный домкрат – описывает смертоносную траекторию. Удар направлен первому копу прямо в глаз, он крушит кость его глазницы и проникает в мозг.

Полицейский валится, существо отступает, железные пальцы в перчатке сжимают револьвер, дуло которого изрыгает пулю за пулей. Один, два, три метких выстрела. Изо рта второго полицейского течет кровь, и он валится, как подкошенный. Но существо не останавливается, его работа еще не завершена.

На руке больше нет перчатки, в лунном свете мерцают пять острых стальных пальцев. Ведьма ненадолго лишается чувств. Ослепительная вспышка в мозгу, вроде удара током, и она возвращается к реальности. Глаза у нее заплыли, ей трудно и больно смотреть, но ведьма видит, как существо направляется к ней. Упругая походка, лязганье при каждом шаге. Лунный свет сочится сквозь его туловище, как через решето. Покинувшая постамент статуя, беглец из музея безумцев, умеющий перепрыгивать через время – иначе, куда могли подеваться мгновения, которые она никак не может вспомнить?

Вот опять: теперь существо тащит ведьму. А вот они уже оставили заросли и сухое русло далеко позади и карабкаются в темноте по крутому склону. Время определенно совершило прыжок. Ведьма морщится, пытается что-то сказать разбитыми губами, но не может произнести ни слова. Существо движется быстро, должно быть, торопится. Оно нацепило на себя, повесив на проволочную грудь, бляхи обоих полицейских. У него есть голова, ржавое ведро, все в дырах, и… кровь. Кровь проступает из-под ведра, сочится из дыр. В ведре раздается какое-то хлюпанье: туда существо запихало то, что забрало у полицейских, оставшихся лежать в сухом русле.

Без сомнения, там мозг… может быть, сердце тоже. У ведьмы опять мутится рассудок. Существо наклоняет над ней свою башку, дырявое ведро, кровь проливается ей на лицо и приводит ее в чувство.

Кап-кап-кап, думает она. Вот как оно начинается! А потом появляется течь в дамбе, как всегда случается с дамбами, а дальше река…

Ведьма издает последний крик. Она уже не в руках у существа и боится даже представить, куда попала. Потому что время вращается, как блюдце на кончике цирковой трости. Время начинает дрожать, как то самое блюдце, готовое упасть на пол. Теперь она лежит на столе для пикника, под усеянным звездами небом, рядом с узкой извилистой дорогой. Вдали дома, городские улицы. Существо с ведром вместо башки стоит над ней, наклонившись почти сострадательно. Кап-кап-кап.

Это поток крови. Ведьма поднимает глаза, ее лицо залито кровью. Существо неподвижно. Бляхи у него на груди сияют в лунном свете. Описать его нелегко. Не то чтобы скелет, не то чтобы пугало. Не герой, но и не чудище.

Ходячая тень, соображает она.

Ходячая тень.

В следующее мгновение ведьма забывается. Ее влечет мимо обители теней, в ждущие объятия кромешной тьмы.

Голова-Ведро стоит над ведьмой. Руки-домкрата больше нет, вместе нее дробовик. Корзина, служившая существу тазом, теперь играет новую роль. Когда-то в ней таскали по магазину детей, а теперь в ней несколько револьверов калибра 0.38. Все без ремешка безопасности.

Все это, конечно, не может оживить ведьму: она в коме. Голове-Ведру это непонятно. Понимание вообще ему не свойственно. Он, правда, пытается ее растолкать, но все без толку. Тогда он хватает ведьму за руку, стягивает ее со скамейки и волочет к патрульной машине. Все это – правильные действия, ничего другого Голова-Ведро не предпринимает. Спокойный расчет ему не под силу, ведь его породили заговоренный револьвер убийцы и ведьмин сон. Это совсем не человек, но у него, как у людей, есть двое родителей. Общее у его родителей – кровь, ею они поделились с Головой-Ведром.

О, да. Кровь – его наследство, кровь – его будущее. Это все, что ведомо Голове-Ведру. На его счету уже двое мертвецов, но впереди много домов. И плотный покров темноты. Сколько рубильников в выносных распределительных ящиках! Целый город! Уйма людей, скверно обошедшихся с убийцей и готовых скверно обойтись с ведьмой. Целый город, дожидающийся Голову-Ведро.

Существо распахивает заднюю дверцу патрульной машины. Кровь ведьмы на сиденье уже высохла. Голова-Ведро затаскивает ее внутрь, она едва дышит. Это признак жизни, и это важно, не менее важно, чем смерть других.

Голова-Ведро захлопывает дверцу и садится за руль.

Стальные пальцы включают зажигание. Лучи фар вспарывают темноту.

Впереди клубится ад.

Голова-Ведро мчится туда.

Отлаженный двигатель полицейской машины урчит, как довольная пантера. Ведьма на заднем сиденье все глубже погружается в кому.

Фары вглядываются во тьму, патрульная машина приближается к городу, где случаются нехорошие вещи. Ведьма слышит, как позади нее взбухает, плещется река. Этот шум – не сон, а явь. Шум овладевает ею, ее подхватывает река. И вот уже ведьму уносит бурное течение. Поток багровый, и он принадлежит ей, как и все остальное этой ночью, кроме убийцы и его оружия. Он уносит ее стремительно, но бережно, так же, как нес ее Голова-Ведро, ведь эта река – сестра существа. Она бурлит под мостом, на котором раньше стоял убийца, заполняет ночь, как великий Океан Нептуна, и всех духов Аравии не хватило бы, чтобы подсластить ее соленый запах.

Река здесь – и повсюду. Ее бег так же верен, как бег крови в жилах ведьмы. Багровая и густая, она разливается вокруг колес машины, в которой убийца, стремящийся на запад. покидает штат, выплескивается из ливневых стоков на улицы оставленного им города, и совсем скоро разольется по полу тонущего во мраке дома с двумя мертвыми телами.

Да, речной поток вздымается, и как стремительно!

Здесь и повсюду.

Кровь, кровь, кровь.

пер. А. Кабалкин

Джек Кетчам

Вестерн с мертвецами

– Пуля в лоб, и дело с концом, – сказал Сэм Питтс.

– Иногда мне хочется позабавиться с ними подольше, – возразил Чанк Колберт.

– Напрасная трата боеприпасов!

– Боеприпасов у нас полно, а вот с женщинами беда.

Вечно Чанк болтал про женщин, и Сэм вынужденно соглашался с его правотой, как ни раздражали его напоминания об этом утром, днем и вечером. Если не считать апачей, ближайшей отсюда женщиной была вдова Хеллер, на Джиле, жившая милей выше. Еще вспоминались жена и дочь Одиночки Чарли Максуина, жившие на полпути к Форт-Томасу. На Этту, жену Чарли, было любо-дорого посмотреть, дочь тоже была хороша собой, зато от вида вдовушки Хеллер даже гремучая змея забилась бы со страху в свою нору.

Сэм задумался, как все они там сейчас.

Сэм, Чанк и Док Кливленд ютились в хилой тени соломенного навеса, щурясь от безжалостного солнца и от его отражения от прокаленного саманного кирпича. Их внимание было поглощено апачем Белых гор, которому Чанк только что отстрелил левую руку из своего кольта калибра 0.44 армейского образца и который теперь полз к ним по двору, кривя рот, как будто чувствовал, что ему недолго осталось. По мнению Сэма, в этом он был прав.

Чанк снова выпалил, и в набедренной повязке апача появилась здоровенная дыра.

– Ну и ну! – сказал Док. – Чем парень теперь будет женихаться? Вон его женилка, валяется позади него.

– Ты врач, Док, – бросил Чанк, – тебе виднее. Мне мой выстрел очень понравился.

– Хорош дурачиться, Чанк, – не вытерпел Сэм. – Лучше бы я добил его из «спенсера».

На таком близком расстоянии заряд «спенсера» оставил бы от бедняги мокрое место.

– Как скажешь, Сэм.

Чанк глотнул виски «Сорок шагов», еще сильнее прищурился на солнце, прицелился и выстрелил. Апач рухнул, как подкошенный. Верхняя часть его черепа отлетела далеко в сторону. Сэм не мог не восхититься тем, как лихо Чанк управляется с кольтом и с виски. Сорт «Сорок шагов» представлял собой чистый спирт, закрашенный то ли кофе, то ли жженым сахаром, и по-видимому, как раз сорока шагами исчерпывалось расстояние, которое мог преодолеть любитель этого пойла, прежде чем его на длительное время разобьет паралич. Тем не менее Чанк тянул его все утро, пока постреливал в дохлых воинов с Белой горы, а иногда и в их скво.

– Какие-то они нынче вареные, тебе не кажется, Сэм?

– Их меньше, чем было в этот час вчера. И не вылезают по трое-четверо, все больше по одиночке. С чего бы это, как считаешь?

– Понятия не имею. Откочевали, что ли?

– Может быть.

Правда, во дворе уже валялась дюжина тел. Дождавшись блаженной вечерней прохлады, они сложат их в фургон и, зажимая носы от вони, увезут подальше от стоянки. Но когда еще это будет!

Пока что жара стояла, как в борделе в ночь большой скидки.

При обычных обстоятельствах Сэм поручил бы эту работенку отряду следопытов из апачей-койотеро, 42 человека, к его постоянным услугам. Но все они три дня назад сбежали под покровом темноты. И в тот же день дохлые апачи Белых гор стали подбираться совсем близко, горя желанием отведать человечины. Неважно, койотеро это будут или белые люди.

Эта их неразборчивость проявлялась самым несимпатичным образом.

Мата Лобо был лучшим следопытом в округе, пока не отправился навстречу Клонящемуся Ворону, вышедшему из резервации, и не поплатился за это перекушенной шеей. Потом Уилл Фрай, переводчик и давний друг Сэма, поехал к вигвамам в трех милях ниже по реке, проверить, что за чертовщина там творится с двумястами с чем-то его местными подопечными. Увидел среди тополей и колючих кустов голую девушку, слез с лошади – и был вынужден снова запрыгнуть в седло, когда девушка откусила ему половину кисти, державшей револьвер. В лагере на Джиле беднягу сняли с гнедой кобылы, залитой его кровью.

Вызвали телеграммой Дока, но к его приезду Уилла уже пришлось успокоить пулей в голову. Такая же судьба постигла Клонящегося Ворона и Мату Лобо. Док сказал, что однажды уже видел такое: его приятеля укусили в плечо на окраине Форт-Томаса, и он знал, что лучше туда не соваться. Но они с Уиллом были давними друзьями, так что Док рискнул. Сэм смекнул, что куда бы эти твари тебя ни укусили, результат будет один – самый что ни на есть плачевный. Это и заставило его койотеро разбежаться.

Теперь Док ждал, что произойдет раньше: его отзыв в Форт или прибытие кавалерии. Кавалерия задерживалась (за ней послали всего два дня назад), отзыв в Форт – как водится, тоже. Но Док был себе на уме и никуда не выезжал без сопровождения.

Пока что они коротали время за отстрелом апачей.

– Расскажи-ка еще разок ту свою байку, Док, – попросил Чанк. – Я, конечно, поверю в нее ничуть не больше, чем в прошлый раз, но хоть время убьем.

– Про египтян или про Фрэнка Ширли?

– Про ай-гиптян. Тот, кто заставляет свою жену стоять неподвижно, пока он лепит ее из гипса, не заслуживает, чтобы о нем судачили.

Док кивнул.

– Терхан Бей – вот кто поведал мне, откуда взялись эти мертвецы. Из Египта, вот откуда. Там, говорит, они водились с самого сотворения мира. Все это, дескать, проделки его соплеменников.

– На что, говоришь, тебе жаловался этот Бей? – спросил со смехом Сэм.

– На воспаление уха. Я едва копыта не отбросил со смеху. Все равно, как если бы торговец змеиным ядом боялся употреблять внутрь свое же снадобье.

– Апачи в таких случаях пользуются мочой, – подсказал Чанк.

– Я слыхал, это помогает, – кивнул Док. – Пробовать, правда, не доводилось. Но у нас речь о фараонах. О первом настоящем фараоне, как его называл этот Бей. О том, который объединил Верхнее и Нижнее царства, весь Египет. Некто Нармер или Нарнер, точно не помню. Бей еще называл его царем-скорпионом. Жало у него, точно, было будь здоров!

– Скорпионы? В Египте эти твари тоже водятся?

– Почему нет? Учти, места там почти не отличаются от здешних. Пустыня, она пустыня и есть. Глинобитные хижины. Днем жара, ночью колотун. У нас тут Джила течет, а у них Нил. Он, конечно, не в пример шире и глубже. Вы, братцы, хоть что-нибудь об этом слыхали?

Сэм покрутил головой. Док был человек образованный, и Сэм чувствовал его превосходство. Чанк прокряхтел нечто невразумительное.

– Видал я статую одного такого фараона в здании старого арсенала в Нью-Йорке. Теперь там музей естественной истории. В руках у него были посох и цеп.

– Цеп? Для молотьбы, что ли? – встрепенулся Сэм.

– Так и есть. Это значит, что он кормилец своего народа. А посох, вроде пастушьего, обозначает, что он своему народу пастырь. Если верить Терхан Бею, пастырь этот завел свой народ в такие затейливые места…

– Вот тут мне уже как-то не верится, – признался Чанк.

– Не хочешь, не верь, Чанк. Но, по его словам, этот Нармер был первым, кто озаботился загробной жизнью. Чтоб никогда не умирать. Если честно, здесь я и сам начинаю спотыкаться. Этого фараона кличут Богом: так его прозвал народ. Вот я и спрашиваю Бея: если он и так Бог, то разве уже не живет вечно?

– Хороший вопрос, Док.

– Я того же мнения, Чанк. По словам Бея, они верили, что небеса не падают вниз, а на реке регулярно случается паводок только благодаря фараону и его могуществу. Это ж какая ответственность! В общем, они чтили его, как настоящее божество.

– Чтили?..

– Ну, как в церкви, Чанк. Когда молишься кресту.

Сэм сомневался, что Чанку доводилось бывать в церкви, но он не стал озвучивать свои подозрения, а предпочел свернуть себе толстую пахучую самокрутку.

– Вот только сам этот Нармер богом себя не считал. Думаю, он чувствовал, что смертен. Ну, и заставил своих солдат и жрецов экспре… экспериментировать.

– Еще один, Сэм, видишь?

Мужчина был наг, как новорожденный, что нарушало традиции апачей: те хотя бы прикрывали себе причинное место. Он вышел из-за угла конюшни, где лошади, почуяв его, испуганно зафыркали. По мнению Сэма, смердел любой апач – что живой, что мертвый.

– Это не Стоячая ли Вода? – спросил Чанк.

– Он самый, – подтвердил Сэм.

Многие в тот день появлялись перед ними безоружными, но Стоячая Вода был опасным типом при жизни, а после смерти и подавно. В кулаке у него поблескивал нож. Как многие его собратья, он ковылял, широко разинув рот, вот только двигался гораздо шустрее, чем его предшественники. Сэм увидел у него на плече след от укуса. Это беднягу и погубило.

Сэм не позволил Чанку с ним забавляться: поднял «спенсер», выпалил разок – и наступила тишина.

– Неплохо, – одобрил Чанк. – Так что ты говорил?

– Про эксперименты. Вам точно хочется опять слушать об этом?

– Мне – да.

– Мрачный же у тебя нрав, Чанк! – Док вздохнул. – Словом, им втемяшилось в башку, что тайну вечной жизни мало где можно отыскать: разве что в срамном месте у мужчины или у женщины, в сердце, а еще в крови. Ну, и пролили они кровушки, что рабов, что свободных людей! Насильничали вовсю, причем доставалось не только женщинам: мужчинам и детям тоже, Чанк. Знай себе, выдирали сердца и прочее из законных владельцев.

Думаю, они верили, что смерть – это волшебство и что ее можно обуздать, продлив, так сказать, процесс. Лично мне это не очень понятно. Сам знаешь, когда Желтый Конь и его парни подвесили Сэма Старка вверх ногами над костром, то он молил о пуле в голову. Когда тебе так больно, нет желания жить вечно. Но они все равно пытались. Тут тебе и распятие, и сажание на кол, и вивисекция…

– Что еще за вивидсекция?

– «Д» лишнее, Чанк. Вивисекция. Это когда тело раздирают, на куски, а человек еще дышит.

– Разве так можно?

– Если только очень осторожно. Чего они только не учиняли! Бей говорил, что плотник умирал от своего долота, каменотес – от своего бура, хлебопек – от своих дрожжей, пивовар – от своего солода. В кровь они подмешивали паутину и сажу, пробовали добавлять травы, камешки, крапиву, гусиный жир, пчелиный воск, горчицу. Чего только не придумывали!

– А вот эта самая вивесе… как там ее? Как это получается?

– Сам знаешь, когда команч или апач снимает скальп, то если жертве не перережут горло или если она не потеряет слишком много крови, то всего недели через три будет бегать, как будто ни в чем не бывало. Так и с любой частью тела: рукой, ногой, членом, глазом. Главное, хорошенько прижечь рану и не повредить артерии. Человека можно вскрыть и вырезать ему любой орган, кроме сердца и мозга. Хоть прижигай, хоть кости сверли, что угодно можно сотворить, не доводя до смерти. День-деньской возись, коли есть охота. Но я отвлекся.

За всей этой жутью стоял некто Абидос, слуга из дворца Нармера. Честолюбивый сукин сын, и не раб к тому же. Именно честолюбие его в конце концов и погубило. Абидос долго командовал жрецами и солдатами, занимавшимися этими гадкими делами, и вовсю всем этим наслаждался. И не заметил, как сам превратился в жертву.

Док сделал в своем рассказе паузу. Девчушка лет шести вышла из-за покинутого койотеро барака. Кишки волочились за ней, как грязная веревка. Чанк выстрелил, и перед девочкой вырос фонтанчик пыли. Сэм загнал заряд в магазин «спенсера», прицелился аккуратнее, чем Чанк, и снес девочке полголовы.

– Тошнотворная картина! – не выдержал Док. – Даже детишки…

– Это их не извиняет, – напомнил Чанк.

– Что верно, то верно. Ты бы зарядил свой кольт, Чанк. Так, на всякий случай.

– Теперь прав ты, Док, – не стал спорить Чанк.

Он откинул барабан и потянулся к коробке с патронами у своих ног. Передумав, вдруг схватил бутылку с виски и жадно припал ртом к горлышку. Только после этого он зарядил револьвер.

– Давай про дочь, Док, – попросил он.

– Сначала дай мне хлебнуть «Сорок шагов», Чанк.

Чанк протянул Доку бутылку, Док сделал глоток.

– У этого Абидоса была дочка, маленькая еще, лет двенадцати-тринадцати от роду. Он так возгордился своими делишками, что вообразил – боги пойдут ему навстречу, если он отдаст на эти эксперименты свою дочь. Все остальное не приносило результата. Девчонку дни напролет насиловала и мучила прямо у него на глазах фараонова солдатня. Особенно терзали ее груди и промежность, и понятно, почему: там же гнездится жизнь. Папаша слышал каждый ее крик.

– Вот ведь распаскудный сукин сын! – не выдержал Чанк.

Сэм навострил уши: наконец-то Чанка покинула прежняя недоверчивость.

– Это точно, Чанк, тот еще ублюдок. Хуже его в египетских краях никого не было, можешь не сомневаться. Продал душу самому дьяволу, вот что! Кто его знает, каким он был до того, – хотя я бы предположил, что он всегда был порядочной скотиной, но зло способно преобразить человека. И этот Абидос был уже на полпути к преображению.

Но тут такое дело: у самого фараона тоже была дочь. И при всей своей кровожадности он не мог одобрить, когда папаша проливает родную кровь. Это показалось ему несколько чересчур мерзким. К тому же Абидос ничего не мог добиться. Вот фараон и приказал приковать его цепями к стене и несколько дней обходиться с ним так же, как раньше обходились с его дочкой. Потом к его ногам швырнули голову несчастной. То, что произошло дальше, было наитием свыше, не иначе.

Отца заставили пить кровь и пожирать плоть собственной дочери. А когда он доел и допил, ему проткнули сердце.

Ясное дело, он издох – но не до конца. Потому что давно уже стал равнодушен к любой людской боли, к горю и к страданию, он ведь проклял себя во веки вечные, поэтому в нем не осталось ничего человеческого и после смерти. Встал он и зашагал по грязи и по пескам. Внутри у него не было ничего, кроме неутолимого желания заражать всякого, к кому он прикоснется, тем самым злом, которое он воплощал. Так фараон обрел секрет вечной жизни.

На горизонте появилось облако пыли.

– Фургон? – предположил Док.

– Скорее, всадники, – возразил Сэм. – Эта пыль – добрая весть. Давно пора!

Он думал о собственной дочери, о жене, о далеком Луисвилле. Он стыдился своей собственной измены: она, ясное дело, в подметки не годилась тому, что натворил Абидос, но от этого не переставала быть изменой. Угораздило же его заделаться правительственным агентом на индейских землях!

– Его называли Ка, – продолжил Док. – По-египетски это обозначает то ли жизненную силу, то ли душу, во всяком случае что-то в этом роде. По этой части Бей почему-то темнил. Но, думаю, Ка не просто так восстал из мертвых. Он увлек за собой целую армию мертвецов, исполнившую завет фараона.

Лошади заржали. Сэм покрутил головой, но не увидел ничего, кроме приземистых глинобитных домишек и четырехугольного двора, на котором за два истекших дня многие приняли свою вторую смерть. Все вокруг дышало жаром, было окутано пылью, и только синие горы вдали манили прохладой и чистотой.

– И все-таки не пойму я, Док, – подал голос Чанк. – Египет этот невесть где, так ведь? Даже если твой Бей говорил святую правду, как они сюда-то добрались? Прямо сюда, в резервацию апачей? Усек, о чем я?

Док пожал плечами и опять хлебнул виски.

– Куда только не доберется зло за многие столетия, Чанк! Расстояние ему нипочем.

События подтвердили его правоту. Сэм тоже оказался прав.

К ним действительно приближалась кавалерия, только бывшая: шесть десятков всадников, в чьи ряды после короткой стычки затесались апачи. Солдаты и апачи Белых гор, все до одного пешие и мертвы-мертвешеньки.

А вот Чанк ошибся: патронов оказалось в обрез.

пер. А. Кабалкин

Брайен Джеймс Фримен

Мгновенная вечность

В жизни нет места для слишком длительной скорби.

Но то, что сейчас, – вне жизни, вне времени, —

Мгновенная вечность зла и кривды.

Т. С. Эллиот «Убийство в соборе»

Когда Стивен увидел в дверном проеме разваливающегося дома девчонку, он принял ее за свою дочь. Каким образом она здесь очутилась?

Бессмыслица какая-то! Ребекка находилась дома, в безопасности, на другом конце света, далеко от этой раздираемой войной пустыни. Она не летела за тридевять земель на военном транспортном лайнере, который, казалось, никогда не приземлится, не моталась по отелям Зеленой зоны, не тряслась в белых вертолетах ООН, не охотилась за сюжетами, годными для новостных репортажей.

Мысль была странная, от нее хотелось отмахнуться, как от бреда. Даже то, что кто-то способен за ними следить, противоречило здравому смыслу.

В этом брошенном городишке никому не полагалось находиться. Группа репортеров, фотографов и телеоператоров с охраной, все в бумажных масках, розданных сотрудниками по связи с прессой миссии ООН, скоро должна была отсюда убраться. Когда вертолеты совершали предварительный облет зоны, здесь не было никаких гражданских лиц, так откуда они могли взяться теперь? Жить здесь могли бы разве что сумасшедшие или больные. Редкие местные жители, забредавшие в долину, назвали это место «ладонями дьявола». Любому, кто здесь задержится, несдобровать, твердили они.

Стивен держал камеру наготове, чтобы успеть сделать выигрышный кадр, на который у него могли быть считаные секунды. Рядом находился Рик Макдафф, репортер, отправленный на это задание вместе с ним. Вдвоем они, отстав от группы, тихо переговаривались, обсуждая любопытные моменты и ракурсы, которые могут проглядеть остальные.

Рик обладал экстраординарным мастерством завладевать вниманием читателя. Его карьера началась еще во Вьетнаме, и с тех пор ему все было нипочем. Стивен мечтал стать таким же, но он был всего лишь фотографом-самоучкой, впервые отлучившимся из родного города. Где ему выносить ужасные сцены с хладнокровием Рика!

Увидев девчонку, Стивен застыл. Она возникла в дверном проеме полуразвалившегося дома после того, как остальные репортеры прошли мимо, и ее неуверенные движения привлекли внимание Стивена. Худенькая, в рваном грязном платьице, бледная, синеглазая.

– Смотри, Рик! – сказал Стивен, указывая на дверной проем. Девчонка попятилась и исчезла среди развалин того, что раньше было домом.

– Дом?

– Нет, девочка.

– Никого не вижу, – ответил Рик и покосился на Стивена, потом на пустой выпотрошенный дом. – Ты же знаешь, здесь все тщательно обыскали.

Стивен не ответил, но, проходя мимо дома, оглядывался, чуть ли не вывернув себе шею. Никаких других признаков жизни, ни малейшего шевеления.

Когда-то здесь жила и процветала тысячная община. Рядом, на реке, располагалась заброшенная атомная электростанция – она и привлекла внимание прессы. Летнее солнце отражалось от воды, над тем, что осталось от мощеных дорог, дрожал раскаленный воздух. На месте гари понемногу снова отрастал лес, природа оживала, но ковровые бомбардировки, которым власти подвергали повстанческую армию, оставили неизгладимые следы.

ООН предоставила четыре тяжелых вертолета, чтобы транспортировать репортеров для серии съемок, и городок стал последним пунктом перед их возвращением. Ему предшествовали перенаселенный лагерь беженцев, мотоциклетный завод, превращенный в военное время в штаб, и опреснительная станция, вбомбленная одной из враждующих фракций в Каменный век.

Стивен чувствовал, как сильна в его профессии конкуренция: удачный кадр – редкое везение во времена, когда каждый день делаются тысячи цифровых снимков. Но он ненавидел своих коллег за то, что в таких поездках они прикидывались безразличными праздными туристами. Самому Стивену вся эта выжженная земля сильно действовала на нервы.

Стоило ему зажмуриться, как перед мысленным взором появлялись последствия бомбежек: обугленные детские тела, безутешные вдовы, не подлежащие восстановлению жилища, мужчины, женщины и дети с оторванными конечностями…

Его голову населяли призраки, чужие жизни. Каждая сгоревшая машина посреди мостовой таила собственную историю, не говоря уже о рухнувших домах, о разлагающихся трупах на обочинах дорог, об устроенных на скорую руку кладбищах.

Стивен знал, что сильные эмоции в таких случаях противопоказаны: это было его работой, его делом. Но ночами его уже мучили кошмары. Доходило до того, что он переставал различать, во сне он видел эти ужасы или наяву.

Подростком Стивен слышал от отца, что смерть – это мгновение вечности, и в это мгновение человеку ничего не остается, кроме как принять свою участь. Если пришло его время, то ничего не поделаешь. Тогда Стивен счел слова отца мелодрамой, но теперь думал иначе.

Его постоянно окружали ужас и смерть, неважно, открыты или закрыты были его глаза. Ему хотелось домой, к семье, хотелось навсегда покинуть и напрочь забыть эти погубленные места.

Почти каждый вечер он мог поговорить с Трейси и с Ребеккой по скайпу, но это было совсем не то, этого было совершенно недостаточно. Ему хотелось участвовать во всех важных моментах их жизни, а он их пропускал. Хотелось снова их обнимать. Обнял бы – и никогда больше не отпускал.

Но скоро Стивен отправится домой. Повстанцы и правительство подписали перемирие, а значит, его работа здесь вот-вот закончится. Читатели уже теряли интерес к этой теме. Репортажи о последствиях войны и о восстановительных усилиях набирали в разы меньше посещений на вебсайте его газеты.

Правда, пока боссы газеты не скажут, что все, ему пора домой, Стивен продолжит работу. А свою работу он всегда выполнял добросовестно.

Стадо репортеров запрудило старую городскую площадь, заросшую высокой травой и даже кое-где кустами. Посередине площади высилась статуя солдата, на которую почти никто из группы не обратил внимания. С площади уже можно было разглядеть все четыре бетонные блока электростанции, и от этого зрелища всех охватило нетерпение.

Всех, кроме Стивена: он разглядывал развалины вокруг площади в надежде найти прячущихся, подглядывающих за ними из укрытий людей. Вокруг его головы вились насекомые, солнце жгло лицо. У него было ощущение, что он оторвался от остального мира. Все вокруг сместилось, отошло от реальности. Чтобы вернуться в настоящее, требовалось совершить усилие над собой.

«Надо отсюда убираться, – подумал он. – Скорее подать заявление о переводе, иначе будет поздно: как бы мне не застрять здесь навсегда».

Он закрыл глаза, а когда снова открыл, то почувствовал некоторое облегчение. Только бы закончился сегодняшний тур ужасов – а дальше его ждали Зеленая зона и отель.

На счастье, посещение города не предполагалось долгим. Их настойчиво предупреждали об опасности радиации. Страх – лучшая гарантия, что они здесь не задержатся.

Сопровождающие раз за разом повторяли пугающий рассказ о том, как сотрудники ООН хлынули в опасную зону после аварии на АЭС и в процессе эвакуации ее персонала и местных жителей потеряли два вертолета. Один взорвался на земле, другой был сбит повстанцами, выпустившими украденную со старого военного склада ракету «земля-воздух». В конце концов удалось спасти сотни людей.

Теперешний наплыв журналистов был связан с годовщиной этого подвига. У большинства, впрочем, материал был готов заранее: это проще, чем до чего-то докапываться, платят-то все равно одинаково!

Репортеры топтались в высокой траве, выискивая выигрышные ракурсы для фотографирования АЭС. Дальше все равно никого не пустят: заминировано.

Побывавший здесь авангард выставил красные конусы с предупредительной символикой, значившей для носителя любого языка одно и то же: «Заходить за эту линию смертельно опасно!» За линией для большей наглядности были расставлены красные флажки, обозначавшие мины. Авангард, правда, отметил только ближайшие из них. Вне городской площади могло (и должно) было остаться много ненайденных взрывных устройств.

Всего в двадцати ярдах от опасной черты чернели обломки вертолета ООН, взорвавшегося при эвакуации горожан. Обгорелый, искореженный металл уже успел заржаветь.

Рядом с вертолетом остался брошенный пикап со спущенными шинами, с продырявленными кузовом и кабиной. Это были следы от осколков самодельного взрывного устройства, уничтожившего машину. Все окрестные окна остались без стекол, стены были густо покрыты следами шрапнели.

Вытирая заливающий глаза пот, Стивен разглядывал группу, с которой его свела судьба. Все бойко делали снимки и записи, шутили на разных языках, стоя рядом с памятником жителям города, погибшим в прошлых войнах. Стивен не сразу вспомнил, как их всех сюда занесло.

– Ты бы еще пощелкал, мистер фотограф, – окликнул его Рик, записывая в блокнот фамилии с монумента.

Стивен одобрил подсказанную Риком перспективу и принялся снимать: высокий памятник с корточек, остатки деревянного забора, когда-то окружавшего площадь, обугленные развалины сгоревших домов. Он старался, чтобы в кадр одновременно попадали все четыре бетонные блока АЭС.

Мощный объектив позволял ему хорошо разглядеть саму атомную станцию. Островная растительность уже заслонила ее постройки; скоро зеленый камуфляж скроет и сами блоки.

Стивен отвернулся и «открыл огонь» по ржавому автомобилю с распахнутыми дверцами посреди улицы. Сиденья внутри почти сгнили от влаги, в заднем окне вырос цветок. Неплохой кадр, но ничего особенного. Он видел такое уже тысячу раз.

– Что ж, пора сматываться, – объявил старший группы с сильным акцентом. – При взлете представьте, что чувствовали местные жители, вырванные из лап смерти и улетавшие отсюда на уцелевших вертолетах…

– Снял все, что хотел? – спросил Стивена Рик, убирая в рюкзак свой блокнот.

– Хватит, – отозвался Стивен, задержавшийся у памятника. Остальные послушной цепочкой покидали площадь, чтобы по той же улице вернуться на площадку, где их ждали вертолеты, не выключавшие могучих пропеллеров.

Он остался один на площади, заросшей высокой травой. Сфотографировав напоследок обломки спасательного вертолета, он стал догонять группу.

На углу улицы он увидел какой-то блеск в траве, нагнулся и подобрал серебряное ожерелье. Цепочка с распятием была, похоже, старой-престарой реликвией, передававшейся в семье от поколения к поколению, от матери к дочери.

Стивен спрятал свою находку в карман и огляделся. Он думал, что Рик дождется его, но группа уже поднялась на холм, удалившись от площади на целых два квартала. Никто не заметил, что один человек отстал.

Его охватила паника, ноги отнялись, превратившись в мраморные столбы. Что это с ним?

Легкий ветерок принес голос. Его зовет кто-то из группы? Нет, голос прозвучал из-за спины.

Он снова посмотрел в сторону атомной станции и увидел ее.

Девчонку.

Она стояла посреди улицы, неподалеку от взорванного пикапа, с расширенными от страха глазами. Их взгляды встретились.

Девчонка была живой, существом из плоти и крови. Стивен оглянулся на репортеров и на ооновцев, быстро поднимавшихся на холм.

– Подождите! – крикнул он, подпрыгнул, замахал руками. – Эй, ребята!

Никто не ответил. Из-за шума вертолетных винтов его голос невозможно было услышать.

– Помоги мне, пожалуйста, – сказала девочка.

Стивен подбежал к краю площади, к предостерегающим красным конусам и флажкам, оглядел улицу и тротуары.

Воронки, оставленные взрывами, успели заполниться землей. Одни были малы, другие побольше, некоторые расползлись на всю ширину улицы. Судя по расположению флажков, именно в них были потом заложены мины.

Стивен опять отыскал глазами людей.

– Эй! – Он еще попрыгал, помахал руками. Группа поспешно уходила, словно забыла о существовании города.

– Пожалуйста!.. – пролепетала девочка.

Стивен знал, что времени у него в обрез. Он набрал в легкие побольше воздуху и шагнул за предупреждающие знаки, двигаясь медленно и ступая всей подошвой только на твердый асфальт. Добравшись до девочки, он опустился на одно колено, и их лица оказались рядом. Ее лицо было в копоти и в грязи, глаза широко распахнуты.

– Мне нужна помощь, – проговорила она тихо, как будто боялась повысить голос.

– Идем. – Стивен сжал ее ладошку. Ее ярко-голубые глаза были полны слез, а ручка худенькая, костлявая. – Я отведу тебя к вертолету, тебя спасут.

– Нет! – Девочка вырвала руку, но убежать не попыталась.

– Мы должны поторопиться.

– Я не могу.

– Почему?

Она указала дрожащим пальчиком на свои драные тапочки, все в запекшейся крови. Она стояла на земляном бугорке, примявшемся под ее весом.

– Я слышала щелчок, – прошептала она.

– Черт!..

Стивен выпрямился и посмотрел на холм. Теперь там не было ни души. Он услышал нарастающий гул: вертолеты уже готовились к взлету.

Он запаниковал, бездумно сделал шаг, чуть не бросился наутек, но, вспомнив, где находится, замер. Между ним и спасением находились воронки с землей, красные флажки, конусы с повернутыми в другую сторону предупредительными надписями. Он забрел в опасную зону.

– Пожалуйста, не бросайте меня! – взмолилась девочка.

– Я должен привести подмогу. Не двигайся, хорошо? Ни на дюйм! Я вернусь. Обещаю, я тебя здесь не оставлю.

Стивен быстро зашагал прочь, осторожно обходя заминированные, по его разумению, места. Неотрывно глядя себе под ноги, он обливался потом.

Когда он добрался до площади, над деревьями уже взмыл первый вертолет. Если ему повезет, вертолеты пролетят над ним и пилоты обязательно его заметят. Но даже если они полетят в противоположную сторону, он не обречен: ооновцы непременно пересчитают всех прибывших, поймут, что одного не хватает, посчитают еще раз…

Стивен знал, что на Рика надежды мало: они с ним минимум дважды в день летали на разных вертолетах, и места в вертолетах не были закреплены за пассажирами. Но ооновцы не подкачают. В конце концов, они отвечают за журналистов.

Пока Стивен бежал через площадь, в небо поднялись еще два вертолета и взяли курс на юг, отвернув от города.

– Проклятье! – прошептал Стивен и поднажал, отчаянно перебирая ногами. Камера болталась у него на шее и больно била в грудь. В школе он не раз побеждал в забегах, выиграл несколько окружных призов, однажды даже попал в тройку победителей в прыжках в высоту, но после женитьбы утратил спортивную форму.

Он взбежал на холм, где главная городская улица превращалась в извилистую дорогу, пересекала ручей, достигала импровизированной взлетно-посадочной площадки для вертолетов миссии ООН, затем терялась в лесу, а за ним, на расстоянии пяти миль, становилась старым шоссе. С площадки только что поднялся последний вертолет.

– Эй, вы, болваны! Забыли посчитать? – кричал он на бегу, приближаясь к заросшему полю с брошенными сельскохозяйственными машинами. Вертолет продолжил подъем, потом повернул на юг, следуя за первыми тремя. Стивен прыгал и махал руками, как безумный, но его никто не заметил.

– Не может быть! Сюда!

Последний вертолет исчез за холмами. Стук его винта быстро стих. Стивен остался стоять в поле, среди засохших в грязи следов от сапог, разросшихся сорняков и брошенных тракторов. Летний ветерок пронес мимо него конфетную обертку.

Дьявол, дьявол, дьявол! С этой монотонной мыслью Стивен торопился обратно в город. Когда он снова увидел девочку и убедился, что она не сдвинулась с места, у него отлегло от сердца. У него уже болели ноги, но он добежал до самого военного памятника посреди площади.

Там он остановился, поднял свою камеру, прицелился в девочку и сделал несколько снимков. Если он почему-то не сможет вернуться, пусть выживут хотя бы его фотографии, пусть расскажут обо всем происшедшем. Он положил камеру на деревянную скамейку под памятником.

– С тобой все будет в порядке, – сказал он девочке, осторожно подбираясь к ней. – Стой, не двигайся. Сейчас я тебя заберу.

– Пожалуйста, не бросайте меня больше! – взмолилась девочка жалобным шепотом.

– Не брошу. – Стивен опустился перед ней на колени и вытер ей слезы. – Как тебя зовут?

– Лилли. – Ее голосок дрожал, ноги тряслись.

– Красивое имя! Значит, так, Лилли… Ты не должна двигаться, поняла?

Она кивнула.

– Говоришь, когда ты встала на землю, раздался щелчок?

– Да. Плохой щелчок, такой же убил мою маму. Папа говорил мне про них.

– Как ты здесь оказалась? Где сейчас твой отец?

– Папа – солдат.

– Он носит форму?

– Носил до смерти мамы.

– А после смерти твоей мамы?

– Папа увел меня и братьев в хижины в лесу. Там были еще солдаты.

Черт, подумал Стивен, ее отец присоединился к отряду повстанцев!

– Потом они пошли воевать с плохими людьми и не вернулись.

– Давно это было?

– Зимой. Я искала их и пришла сюда.

Стивен вспомнил последнее крупное наступление на повстанцев пять месяцев назад, до перемирия. Бой вспыхнул неподалеку от этого городка, милях в десяти, на окраине столицы. Это была окончательная схватка на залитых кровью речных берегах и на мелких островах, ночь пальбы, взрывов и обильного кровопролития. Потом он сделал много красочных фотографий – слишком красочных и откровенных, чтобы опубликовать их в законопослушной прессе, но готовность их приобрести изъявило множество интернет-сайтов. На всякий случай он той же ночью, сидя в гостиничном номере, удалил большинство фотографий из фотокамеры.

Глядя на девочку, Стивен вспоминал трупы, кровь, разрушения на берегах реки. Для этого ему даже не приходилось закрывать глаза. Кто знает, вдруг он тогда наводил объектив на ее братьев, на ее отца?

– Мама умерла вон там, – показала Лилли пальчиком. – Мы пошли на рынок, бомба в земле щелкнула, и она велела мне бежать.

– Прости, – выдавил Стивен и уперся руками в колени, чтобы справиться с головокружением и тошнотой. Здесь было удушливо жарко, на прямых солнечных лучах плавился асфальт, воздух над улицами дрожал, превращаясь в пляшущих призраков. У Стивена взмокли подмышки, участился пульс, в ушах раздавались удары – это ухало сердце, появилась дрожь в пальцах.

– Пожалуйста, помогите… – прошептала Лилли. Стивена пугало ее сходство с Ребеккой, ему приходилось следить за собой, чтобы не назвать девочку именем своей дочери. – Папа говорил мне не шевелиться, если я услышу щелчок, когда иду. Он говорил, что это поможет.

– Вот и хорошо, что ты не двигалась. Ты уверена, что был щелчок?

– Да. Как у мамы.

– Ничего, Лилли, все будет хорошо, доверься мне.

Она кивнула, веря ему, ведь детей всегда учат верить взрослым. А потом она покачнулась, веки затрепетали, глаза закатились, она раскинула руки, у нее подогнулись колени, и она стала падать.

Стивен успел ее поддержать, да так, чтобы она не перестала опираться на ноги.

Никогда еще в жизни Стивен не бывал так твердо уверен, что сейчас умрет. Если бы она перестала опираться на ноги, мина взорвалась бы и убила их обоих. Но он не позволил этому произойти. Вскоре она заморгала, открыла глаза, вздрогнула, скорчила недоуменную рожицу.

– Что случилось?.. – смущенно пролепетала она, словно очнулась после долгого сна.

– Как ты себя чувствуешь?

– Простите, – прошептала она, – мне стало нехорошо. Я очень хочу пить.

– Не беда, – ответил Стивен, – я тебя напою.

Но какое там! Здесь это было немыслимо. Все вокруг отравлено: чистой воды не было нигде, а даже если бы была, он не смог бы оставить девочку одну в таком состоянии. Пришлось держать ее, чтобы не упала, и судорожно размышлять, что делать дальше. Он долго молчал. Тишину нарушила она:

– Я устала.

– Стой и не шевелись. Не волнуйся, все будет в порядке.

Стивен взмок он напряжения, пытаясь вспомнить аналогичные ситуации, свидетелем которых он был на этой войне, бесчисленные рассказы Рика в барах бесчисленных отелей. Стивен много раз видел в этой стране людей, подорвавшихся на минах. Все они ступали не туда не в том месте, ехали не по той дороге. Однажды он наблюдал издали, как команда саперов ООН пыталась разрядить мину, найденную в школьном дворе. Несколько человек разорвало в клочья. Они были профессионалами, но все равно не уцелели.

Стивен снова вытер пот и слезы с лица девочки. Учитывая ее изможденное состояние, она держалась отлично, лучше многих взрослых. Возможно, потому, что искренне верила, что положение не безвыходное, что есть способ решить проблему. В отличие от него, она не знала всей правды.

– Ты знаешь, что это за мина? Слышала, чтобы твой отец об этом говорил?

Ее глаза опять начали мутнеть, но вопрос Стивена ее как будто оживил.

– Прыгающая, – пробормотала она.

Прыгающая мина! Он знал, что это такое. Рик прозвал их «Танцующими Бетти». На этой войне они пользовались популярностью у повстанцев, которые в самом начале противостояния с правительством добыли множество подобного добра на армейских складах. Теперь местность была засорена миллионами смертоносных «лягушек», прятавшихся под тонким слоем грязи и ждавших возможности высвободить свою убийственную мощь.

Стивен вспомнил, как Рик объяснял в баре очередного отеля: «Танцующая Бетти» подскакивает в воздух после того, как солдат на нее наступит, и взрывается спустя три секунды, чтобы взрыв погубил сразу несколько солдат, а не искалечил всего одного.

Эти три секунды навели Стивена на некую мысль.

Мысль оформлялась, но при этом голос, очень похожий на его собственный, бубнил у него в голове: «Не обольщайся, Стивен! Ты даже не знаешь, правильно ли малышка определила тип мины! А если Рик просто болтал языком?»

С другой стороны, разве у него есть выбор?

Можно было бы убежать из города, добраться до старой дороги в надежде найти помощь. До этой дороги он будет тащиться не меньше часа, а что там? Откуда там возьмется квалифицированный сапер?

Лилли так долго не продержится. Она и половины этого времени не протянет. Бедняжка уже едва держалась на ногах. Разве можно надеяться, что она простоит без движения несколько часов, тем более дней?

Или другой вариант: надеяться и уповать на то, что кто-нибудь окажется поблизости, кто-нибудь с необходимыми им навыками. Или что ооновцы, хватившись его, быстро примчатся назад…

Стивен знал истинную цену всем надеждам и мольбам в этом гиблом краю. Надеяться и молиться можно было до скончания века – и торчать на этом нашпигованном минами пятачке, пока вся вселенная не разлетится на куски!

Чиновники ООН по связи с прессой не удосужились даже сосчитать своих подопечных по головам перед вылетом, как диктовала инструкция, так что его отсутствие будет выявлено разве что вечером. Но даже тогда вряд ли кто-нибудь догадается, что его забыли в зачумленном городишке. Скорее, решат, что он дал слабину и сбежал, подобно многим журналистам до него, увидевшим истинное лицо этой войны. Кто-то из его коллег, возможно, справится о нем в баре отеля – это максимум, чего можно было ожидать.

Пройдет не один день, прежде чем они сообразят, что случилось что-то ужасное, но и в этом случае никто не додумается до истины. Похищения и убийства людей случались в этой стране с такой регулярностью, что Стивена, скорее, представят валяющимся мертвым в придорожной канаве и станут ждать, пока в морг доставят его обезглавленное тело.

Стивен стал думать о жене, о дочери, о своей жизни дома. Ребекка и Трейси ждут, надеясь, что он вернется живым и невредимым. Потом ему вспомнились один за другим все люди, которых он может лишиться, если сейчас примет неверное решение.

Что, если Рик ошибся насчет того, как срабатывают эти проклятые «танцующие Бетти», что, если трехсекундное промедление существует только у него в голове? Эти три секунды решат все. Что, если отец девочки ошибался относительно типа мин? Что, если она сама что-то перепутала? Или если права, но вдруг замешкается? Да и вообще, что он, Стивен, здесь забыл?

– Я падаю… – раздался голос девочки.

– Лилли, тебе надо еще постоять, хорошо? Продержишься еще хоть минутку?

Она вытерла глаза и кивнула. Стивен выпустил ее руки, выпрямился и размял затекшие от долгого стояния на коленях ноги.

– Пожалуйста, не бросайте меня.

– Мне надо кое-что проверить вон там, – сказал Стивен, указывая на развалины парикмахерской на другой стороне улицы. Сама парикмахерская была ему ни к чему, но нужно было проверить, хватит ли пространства для осуществления одной безумной идеи.

– А я?

– А ты пока стой смирно. Все будет хорошо. – Он выдавил вялую улыбку. – Не двигайся. Я сейчас.

Она кивнула, но он видел, до чего она слаба. Вряд ли девочка сможет простоять вот так, огородным пугалом, еще хотя бы десять минут. Наверное, несколько месяцев прожила впроголодь, утоляя жажду отравленной водой…

Стивен осторожно добрался до бывшей парикмахерской, огибая земляные участки и подозрительные кучки на мостовой. Там он снова размял ноги, сделал несколько приседаний, не сводя при этом глаз с девочки.

Ему помогло спортивное прошлое: не зря он привык разминаться перед забегами. Правда, раньше он не мог представить, что ноги могут настолько отяжелеть, а сам он может почувствовать себя таким стариком.

Стивен знал, что на счету будет каждая доля секунды, что его безумная идея сработает только в том маловероятном случае, если его расчет будет безупречным. Но и времени оставалось в обрез. Наблюдая за девочкой, он боролся с доводами в пользу того, чтобы ринуться в противоположную сторону вместо того, чтобы рисковать жизнью.

Лилли сковывал страх, она приросла к нему взглядом, издали было видно, как у нее дрожат руки и ноги. Казалось, она вот-вот снова потеряет равновесие, лишится чувств от жары и обезвоживания, и мина убьет ее там, где она рухнет.

Лилли разинула рот, но не могла издать ни звука. Уставившись на Стивена, она взглядом молила его помочь ей, сделать хоть что-нибудь, иначе она упадет – а она знала, что это значит, и не хотела погибнуть так же, как ее мать. У нее уже начали закатываться глаза.

У Стивена не осталось времени на размышление. Не успев помолиться, вспомнить Ребекку и Трейси, собраться с духом, он почувствовал, как пришли в движение его ноги. На бегу он смело перепрыгивал через полосы земли, касаясь асфальта в точности там же, куда ступал по пути к парикмахерской.

Лилли раскачивалась все сильнее и уже готова была сдвинуться с места, когда Стивен подхватил ее под мышки и приподнял.

В то же мгновение он согнул ноги в коленях, спружинил и отпрыгнул к подорванному пикапу, на лету прижимая Лилли к своей груди.

Ударившись о боковую стойку пикапа, он рухнул в его полусгнивший кузов, накрыв Лилли собой.

Перед его глазами успела промелькнуть вся прожитая жизнь. Ожидание взрыва превратилось в вечность. Снова и снова в голове всплывали слова его отца о смерти. Теперь, на улице брошенного жителями городка, он осознал правоту отца: смерть принимает решение за нас, и никому из смертных не дано повлиять на исход. Смерть может прибрать любого, кого пожелает. Исключений не бывает.

Потом течение времени вернулось в нормальное русло. Три секунды давно истекли, а взрыва все не было. Растрепанный фотограф и девочка были еще живы.

Стивен немного отодвинулся и проверил, не зашиб ли он Лилли при падении. Она лежала, оглушенная, часто моргая. Грязные ноги и руки были расцарапаны до крови, но она была жива.

Стивен с кряхтением встал на колени и вывалился из пикапа.

Немного полежав, он поднялся, снова залез в кузов и взял Лилли на руки. Со всей доступной ему скоростью он понес ее на площадь, даже не смея оглядываться. Только оставив за спиной военный памятник, он остановился.

К этому моменту он уже трясся всем телом, был готов упасть от прилива адреналина. Он усадил Лилли на скамейку, на которой раньше оставил свою фотокамеру. Привалившись к железному постаменту, на котором был водружен солдат, он уставился на улицу, на металлическую вилку, торчавшую из земли в том месте, где только что стояла Лилли.

Подделка! Эта штуковина оказалась фальшивкой!

Стоило Стивену так подумать, как мина подпрыгнула в воздух и взорвалась.

От взрыва загромыхал пикап, шрапнель просвистела по площади, пронесшись внезапным ветром так близко от головы Стивена, что он почувствовал жар раскаленного металла. Грохот взрыва эхом отдался в долине.

– Господи!.. – прошептал он. У него подкосились ноги, и он шлепнулся в высокую траву. Острые травинки оцарапали ему лицо и руки, но стоило ли обращать на это внимание? Он не мог поверить, что остался цел.

– Мы живы? – спросила девочка, одной рукой прикрывая глаза от солнца. Другая ее рука безжизненно свисала со скамейки.

– Мы выжили, Ребекка, выжили! – Перевернувшись на спину, Стивен разглядывал памятник солдату, частично загораживавший его от немилосердного летнего солнца. Даже кусочек тени был сейчас счастьем. Стивен дотянулся до ладошки девочки и снова ее сжал.

– Кто такая Ребекка?

Стивен сообразил, что только что произнес.

– Моя дочка.

Он с трудом поднялся, ощущая боль во всем теле. Ему казалось, что он состарился на миллион лет. Он взял камеру и повесил ее себе на шею. Немного помедлив, он оглянулся на горящий пикап, а потом вынул из кармана недавно найденную серебряную цепочку.

Если бы он не остановился, чтобы ее подобрать, то Лилли так и осталась бы стоять на мине, пока у нее не подкосились бы ноги. Ее ждала бы верная гибель. Она чудом осталась в живых. Боже, а то, что выжил он, разве не чудо?

В этот момент вечности смерть отступилась от них, по неведомой причине отказалась их прибрать.

– Что это? – спросила Лилли.

– Талисман. Он будет тебя оберегать. – С этими словами он надел цепочку ей на шею.

– Спасибо… – успела пролепетать она, закрывая глаза. В следующую секунду она уже спала.

Стивен не удивился. Он сам был совершенно обессилен, жара норовила снова повалить его на землю. Но нельзя было терять ни минуты.

Он взял девочку на руки и понес ее прочь от смерти, от погибели и разрушения, прочь из ее родного города.

Он уже решил, что дойдет до старой дороги, а там станет искать человека с рацией. Это был единственный выход, и решение не требовало долгих размышлений.

По пути Стивен думал о жене и дочери, ждавших его в родном городе по другую сторону океана. От пекла у него гудели все мускулы и кружилась голова. Мысли метались и путались.

Не хотелось думать о предстоявшем девочке дальнем пути. Этот путь только начинался, у нее не было ни семьи, ни близких. Ее родину раздирала война.

Но сейчас все это не имело значения. Девочке требовались врачи, медицинская помощь, чистая вода, безопасное место, где можно будет отоспаться. Если поскорее не передать ее в руки врачей, то отсутствие у нее семьи и крыши над головой перестанут составлять проблему.

Стивен проследит, чтобы угроза ее жизни была устранена, а потом добудет место на первый же самолет и улетит домой, к семье, даже если это будет означать потерю работы. Чтобы не сойти с ума, он должен расстаться с этим проклятым местом. Он отчаянно надеялся, что его отпустят воспоминания о заброшенных полях, сожженных городах и реках, полных кровавых останков.

Смерть предоставила ему второй шанс, и он не собирался им пренебрегать.

Но до конца своей жизни, закрывая глаза, Стивен будет видеть маленькую девочку, стоящую под палящим солнцем посреди улицы, одну-одинешеньку в обезлюдевшем городке на холме, под боком у мертвой атомной станции. Он никогда не забудет Лилли в рваном белом платьице, замершую на месте, с широко распахнутыми глазами, молящими о помощи.

Этот образ будет преследовать Стивена до последнего дня его жизни, до того мгновения, когда вечность потребует вернуть ей долг.

пер. А. Кабалкин

Бентли Литтл

В комнате

«В комнате я исполняю танец».

Слова эти произнес шепотом мой отец, когда я спал.

А наутро он исчез.

Когда отец нас бросил, мне было десять лет. Он никому не говорил, что собирается уйти, и никогда потом не звонил, даже письмеца не прислал. Просто как-то утром мы встали, а его не было. Сначала мы не знали, убит он или похищен; вдруг его уволокли пришельцы или спрятали по программе защиты свидетелей? Но когда мама сказала нам, что он забрал свою одежду и любимые компакт-диски, когда через пару дней обнаружила, что он снял деньги с банковского счета (хотя и не все), когда узнала, что он уволился, уведомив работодателя за две недели, – то есть поняла, что он спланировал все заранее, – она усадила нас и сказала просто, серьезным тоном: «Ваш отец ушел из семьи».

Больше она никогда о нем не говорила, и если я или Клара о нем упоминали, она сразу меняла тему.

Несмотря на свою жгучую ненависть к нашему отцу, мама позволила моей сестре и мне держать по одной его фотографии в своих комнатах. Других его фотографий в доме не было – все совместные снимки моих родителей были убраны с глаз долой, зато у меня на комоде красовался отец со мной на плечах, перед муляжом швейцарской горы Маттерхорн в Диснейленде. На этом снимке мне было лет пять. В комнате Клары висела на стене фотография в рамке, на которой папа помогает ей строить на пляже песчаный замок. Не знаю, как Клара, мы с ней никогда этого не обсуждали, но я по прошествии лет стал забывать разные связанные с отцом мелочи: какую он носил обувь, как смеялся, какую еду предпочитал. Его образ в моем сознании осыпался, все больше утрачивая целостность.

Единственное, что четко врезалось мне в память, – это те его слова, произнесенные шепотом ночью и ставшие частью моего сна: «В комнате я исполняю танец».

Я был старшеклассником, когда Лиз Нгуен пригласила меня на танцы в «День Сэди Хокинс». Я был к ней неравнодушен и не сомневался, что тоже ей нравлюсь, подтверждением чему стало это приглашение. Единственная загвоздка состояла в моем неумении танцевать. Как ни стыдно мне было в этом сознаться, я сделал это, чтобы у Лиз была возможность сдать назад.

Но она рассмеялась.

– Думаешь, я сама великая танцовщица? Я тоже нечасто хожу на танцульки. Только взгляни на меня!

Я взглянул. Она, конечно, не была из тех любительниц узких джинсов и выпивки, предпочитающих танцы учебе, но, на мой взгляд, она была чудесной девушкой. Стройная, хорошенькая, педантичная, но не до занудства. По мне, она была гораздо привлекательнее всех остальных девчонок в моем классе.

Но танцевать она, конечно, умела, хотя бы чуть-чуть.

А я нет.

Я сказал ей об этом, и она опять прыснула. Казалось, моя неуклюжесть ее привлекает, а не отталкивает.

– Я тебе помогу, – говорит. – Мы можем практиковаться в моей комнате.

«В комнате я исполняю танец».

От этой мысли я поежился.

– Ты часто… разучиваешь танцы у себя в комнате? – спрашиваю.

– А как же, – ответила она. – Там я могу смотреться в зеркало. Сразу видишь, как выглядишь. – И поспешно добавила: – Чтобы исправлять недостатки, а не чтобы на себя любоваться.

Я улыбнулся.

– Я серьезно! – Она шлепнула меня по плечу.

– Хорошо, – согласился я, – давай попрактикуемся.

Напрасно Лиз скромничала: танцевала она совсем неплохо. Всю следующую неделю мы не меньше часа в день разучивали простейшие па. При всей моей неловкости она сумела научить меня одному медленному танцу, где я просто раскачивался из стороны в сторону, держа ее за руки, и одному быстрому, под песенки: в нем мне надо было стоять почти по стойке смирно.

На неделе, предшествовавшей танцам, мы только мельком виделись в школьных коридорах и несколько раз болтали по телефону: завершалась четверть, было много контрольных работ и домашних заданий, так что на танцевальную практику времени не хватало; правда, я тренировался самостоятельно, перед собственным зеркалом, и как будто добился прогресса. Во всяком случае, решил, что уже не ударю в грязь лицом.

«День Сэди Хокинс» пришелся на пятницу. Танцы устроили вечером в спортзале. Как требовала традиция, «дамы» приглашали «кавалеров». Поэтому Лиз сама купила билеты и заехала за мной с бутоньеркой, которую приколола к моей рубашке. В отсутствие обычного предлога – урока танцев – нам пришлось завести разговор, и я всю дорогу мучился, безуспешно пытаясь подыскать такую тему, на которую смог бы произнести хотя бы несколько осмысленных фраз. У Лиз получалось не лучше, зато она проявляла самообладание и собранность, каких я в ней раньше не замечал. Я чувствовал себя рядом с ней неотесанным болваном. Мы несколько дней не разговаривали, вот я и выпалил от отчаяния:

– Что ты делала вчера?

Я знал, что она, скорее всего, была в школе, а потом вернулась домой, вот и все, поэтому заранее ломал голову над следующим вопросом, но тут она взяла да и ответила:

– В комнате я исполняю танец.

Я замер. Именно это сказал мой отец много лет назад. При этих словах у меня отчаянно заколотилось сердце.

Мы как раз заезжали на школьную стоянку, так что обсуждать ее реплику не было времени. Я даже не был уверен, что мне этого хочется. Я уже стал ее побаиваться и облегченно перевел дух, когда мы вылезли из машины. Тут подъехал «Аккорд» Шэри Стиллман, из которого вышел мой друг Девон, я подошел поздороваться, и мы направились в спортзал вчетвером.

Стоя рядом с Девоном, я наблюдал за Лиз: они с Шэрон взяли для нас пунш.

«В комнате я исполняю танец».

Она двигалась как-то по-другому, с тем самообладанием, которое я заметил еще в машине, и я не мог отделаться от чувства, что теперешняя Лиз Нгуен уже не та, что пригласила меня на танцы две недели назад.

Мы пили пунш и болтали с друзьями, но я все время помнил, что предстоит танец. Когда диджей поставил одну из тех песенок, танцы под которые мы с Лиз разучивали, она схватила меня за руку и потащила в гущу танцующих.

Она танцевала не так, как у себя в комнате, и я не мог за ней поспеть. Я надеялся, что она уймется, вспомнив о моем невысоком уровне, но она завелась не на шутку, поэтому, вытерпев две песенки, я убрался и занял позицию у столов с выпивкой, оставив ее танцевать одну. Она была там одна, без пары, и, наблюдая за ней издали, я видел в ее движениях сумасбродство, даже некое безумие. Это заметил не только я. Постепенно она осталась в одиночестве: остальным стало не по себе находиться с ней рядом, и они посторонились.

Думая о предстоящей дороге обратно наедине с ней в машине, я ощущал неприятное чувство в животе, поэтому попросил Девона и Шэри меня подвезти.

– Ты не собираешься ее предупредить? – спросил Девон, кивая на Лиз, которая никак не могла угомониться на опустевшем танцполе.

– Нет, не собираюсь, – ответил я.

В понедельник Лиз не пришла в школу. Когда вечером я позвонил, чтобы узнать, не приболела ли она, мне ответила ее мать, которая, стоило мне произнести имя Лиз, расплакалась и бросила трубку.

Она так и не вернулась на занятия, хотя ее по-прежнему вызывали на перекличках перед лекциями по общественным наукам, которые мы вместе посещали. Никто из моих знакомых больше ни разу ее не видел.

Я окончил колледж с дипломом по английскому языку. Я хотел стать писателем, но знал, что пока что надо чем-то зарабатывать на жизнь, поэтому нанялся преподавателем в частную школу в Анахейм Хиллз. Учительство мне давалось легче, чем сочинительство, поэтому после своего второго учебного года я бросил делать вид, что пишу роман (раньше я только и твердил об этом всем и каждому). Два с половиной месяца летнего отпуска я потратил на кино, пляж и друзей. Праздник Четвертого июля я провел с матерью и сестрой.

В конце августа я подбирал в магазине школьно-письменных принадлежностей плакаты для классной доски, когда увидел через окно женщину на стоянке: она махала рукой кому-то в магазине. Не узнав ее, я решил, что она машет кому-то другому, но когда вышел с покупками и зашагал через стоянку к своей машине, эта женщина направилась ко мне. Она была непривлекательной, лет пятидесяти, одета во все коричневое, но ее лицо выражало такую целеустремленность, что я ускорил шаг. Такая дамочка вполне могла воззвать к моей гражданской совести или попросить денег, хотя я уже догадывался, что она хочет со мной поговорить, и поставил целью сесть в машину до того, как она меня поймает.

Но цель достигнута не была. Наши траектории пересеклись футах в пяти от багажника моей машины. Она остановилась и уставилась на меня.

– Чем я могу вам помочь? – промямлил я.

– В комнате, – молвила она тихо, – ты можешь написать свой рассказ.

От ее слов я похолодел.

В КОМНАТЕ!

– О чем это вы? – спросил я с наигранной храбростью, покрывшись гусиной кожей.

Она схватила мою руку, перевернула ее ладонью вверх и, прежде чем я успел вырваться, стала писать на моей ладони черным фломастером, которого я раньше не замечал. Через несколько секунд, завершив свое занятие, она зашагала прочь.

– Эй! – крикнул я, но она не оглянулась. Мне и не хотелось, чтобы она оглядывалась.

Я уставился на свою ладонь: что она там накалякала? Как я и боялся (или знал?), это оказался адрес.

В КОМНАТЕ…

Как она узнала, что я хочу стать писателем? Связана ли упомянутая ею «комната» с той, о которой говорил мой отец? Вопросов было слишком много, ответов – ни одного.

Адрес на моей ладони указывал на весьма отдаленное место. Я жил в Анахейме, а улица, название которой красовалось на моей руке, находилась в Лос-Анджелесе. Она упоминалась в выпусках новостей – вероятно, в связи с какими-то преступлениями. Я знал, что непременно отправлюсь туда, чтобы все выяснить. Вместо того, чтобы вернуться домой, все обдумать и попытаться прийти к логическому умозаключению, я решил ехать туда немедленно. Я заправил бак на ближайшей колонке, включил навигатор и помчался по шоссе Санта-Ана на запад.

Улица располагалась в центральной части города, среди небоскребов. Я терялся в догадках, к чему готовиться, и по пути успел навоображать всякого, от склада до богатого особняка и ночлежки. Но навигатор привел меня к одному из типичных для Лос-Анджелеса небоскребов, бетонному офисному билдингу с одинаковыми рядами окошечек – такие часто можно видеть в черно-белых кинофильмах 1940-х годов. Он уступал высотой соседним гигантам из стекла и стали, но все равно был внушительным и, несмотря на почтенный возраст, все еще использовался: через стеклянные двери сновал взад-вперед деловитый люд.

Мне пришлось изрядно поколесить по окрестным кварталам, по улицам с односторонним движением, прежде чем нашлось свободное парковочное место рядом с закрытым итальянским рестораном. У меня не было монет в четверть доллара для паркомата, но он оказался современным, принимающим кредитные карточки, поэтому я заплатил за час стоянки и зашагал по боковой улице к зданию.

Заправляя машину, я переписал адрес со своей ладони на краешек дорожной карты Калифорнии, которую возил в бардачке, на случай, если чернила быстро сотрутся, но они еще были видны, поэтому, войдя в холл здания, я справился с надписью на ладони: комната 511. Пятый этаж, решил я и дождался одного из лифтов.

Коридор на пятом этаже был пуст. Я услышал музыку и пошел на звук. Он доносился, ясное дело, из-за последней двери на этаже, – деревянной, с облупившейся краской, как в любой из квартир в любом жилом доме. На уровне глаз к двери были прибиты три металлические цифры: 5, 1, 1.

Не найдя звонка, я постучал. Никто не ответил, тогда я постучал снова. К музыке примешивались другие звуки, которых я не мог распознать, но дверь мне не открывали. Тогда я повернул дверную ручку – и дверь медленно открылась.

В помещении передо мной было сумрачно, но не темно. Ни окон, ни осветительных приборов. Здесь оказалось гораздо просторнее, чем я ожидал, и было полно народу. Мужчина в блузе рисовал на огромном холсте абстрактную картину. Женщина играла на пианино.

Один из людей был моим отцом.

И он танцевал.

Я застыл в двери, словно к месту прирос. За все прошедшие годы он ни капельки не переменился. Те же волосы, лицо без морщин, даже одет был вроде бы так же, как тогда. Подпрыгивая и вертясь на месте, он узнал меня.

– Я знал, что ты придешь! – радостно воскликнул он.

Мне было страшно на него смотреть. Не только потому, что он не постарел, но и от того, как он танцевал, из-за самих его движений. В том, как болтались его руки, была самозабвенная бесшабашность, хаотическая свобода, которой я никогда в своем отце не замечал. Но не только она. Он неправильно двигался, танцевал не так, как принято: какая-то стихийная, пугающая хореография, какой вообще не должно было существовать. Вот что привело меня в неописуемый ужас!

Лиз Нгуен, как я теперь разглядел, тоже была там и тоже вытворяла нечто пугающее, противоестественное, опровергавшее все, во что я верил. Моя реакция казалась бессмысленной – ведь это был всего лишь танец, – тем не менее я не вру, описывая свои чувства. То, что она выделывала, доводило до крайности то, что она позволяла себе в прошлый раз, когда разогнала остальных танцоров. Это был какой-то нечестивый, мерзкий танец, сопровождаемый улыбкой – ужасающей улыбкой. Как и мой отец, она не повзрослела, оставшись той же семнадцатилетней девушкой, какой была на празднике Сэди Хокинс почти десять лет назад.

Я ждал, что отец скажет мне что-то еще. Мы ведь не виделись с тех пор, как мне было 10 лет, и он, конечно, хотел попросить у меня прощения или признаться, что очень по мне соскучился, что любит меня, что…

Если бы!

Вместо этого он продолжал свой нескончаемый устрашающий танец, даже не глядя в мою сторону.

Как давно это продолжается? Десятилетия? С тех пор, как прозвучали его последние обращенные ко мне слова: «В комнате я исполняю танец»? Тогда можно было подумать, что он давно этим занимается. Как давно – и как часто? Выходит, это не прекращалось с тех пор, как он нас оставил? Он совершенно не постарел. И это все, чем он занят? Он хоть когда-нибудь останавливается? Как насчет сна? И еды?

А он знай себе танцевал, и это зрелище выводило из себя, бесило. Я хотел, чтобы он перестал, чтобы отреагировал на мое присутствие, обнял меня, пожал мне руку, хотя бы прекратил свое нелепое дерганье…

Но он и не думал останавливаться. Мне уже хотелось, чтобы он оступился и упал, раз не было другого способа положить этому конец. Или, еще лучше, свалился с сердечным приступом, схватившись за грудь.

Я желал ему смерти!

Лиз Нгуен продолжала собственный танец, остальные малевали картины, бренчали на музыкальных инструментах, произносили речи. Все были погружены в свои навязчивые занятия.

Рядом со мной возникла та самая непривлекательная особа, которая накалякала на моей ладони этот адрес, – я не заметил, откуда она взялась.

– В комнате, – проговорила она шепотом, – ты можешь убить своего отца.

Отец все танцевал. После приветствия он не сказал мне ни единого словечка, и я ненавидел его за это. Я впервые заметил нечто длинное, похожее на копье, прислоненное к стене справа от меня.

«В комнате ты можешь убить своего отца».

У меня не было намерения его убивать. Привлечь его внимание – вот и все, чего мне хотелось. Я только хотел, чтобы он перестал. Но, взяв копье – всего лишь, чтобы ткнуть его и принудить прекратить этот изматывающий танец, – я сильно, как бейсбольной битой, ударил его по ногам. Несколько секунд назад я хотел только остановить его, а теперь у меня появилось желание сломать ему ноги, и я ужаснулся чувству удовлетворения, которое появилось у меня от его падения. Он распластался на грязном деревянном полу, и я, не дав ему встать, со всей силой ударил его копьем по ногам наотмашь, как палкой. Я наносил удар за ударом, потом перенес удары на его руки, потом на голову. И он умер.

Никто не обратил на это внимания, никому не было до этого дела. Художник знай себе рисовал, Лиз танцевала, все продолжали те свои дела, за которыми я их застал, войдя, как будто ничего не произошло.

Взмокший, тяжело дыша, я швырнул копье на пол.

Женщина со стоянки все еще стояла рядом со мной и указывала на письменный стол у дальней стены, едва видимый в полумраке.

– В комнате ты можешь написать свой рассказ, – произнесла она.

Я выбежал вон. У меня ломило руки и грудь, легким не хватало воздуха, чтобы уберечь меня от обморока, однако я умудрился добежать до лифтовой площадки, ввалился в первый открывшийся лифт, выпал из холла на улицу. Там, согнувшись пополам и уперев руки в колени, я стал глубоко дышать, чтобы успокоиться. Я отказывался думать о происшедшем, о содеянном мною. Отдышавшись, я со всех ног помчался к повороту, потом по боковой улице к своей машине.

Доехав до округа Оранж, я покатил прямиком к своей сестре Кларе, надеясь, что у нее выходной, что она дома. Так и оказалось. По пути я кое-как пришел в себя, кондиционер в машине высушил мой пот, но я все еще не мог понять, что к чему, в голове царил хаос, и Клара почувствовала, что я не в себе.

– В чем дело? – тут же спросила она. – Что случилось?

– Отец! – выпалил я. – Я только что видел отца!

– Ты его видел? – Клара схватила меня за плечи. – Где? Как он выглядел? Ты спросил его, почему он пропал? Почему ни разу не звонил, даже открытки не прислал?

Я не знал, что ей ответить, не знал, что сказать.

– Ты говорил с ним? Что он делал?

Я глубоко вздохнул.

– В комнате, – сказал я, – он исполнял свой танец.

пер. А. Кабалкин

Эд Горман

Одиночный полет

(Он ходил с ней на каждый прием. Ни одного не пропустил. Диагноз. Операция. Химиотерапия. Облучение. Когда онколог сообщил ей грандиозную новость – «мы называем это полным успехом, Рут!» – они уехали на две недели в Лондон. Это было им не по карману – ну и пусть!)

– Опять куришь?

– Ага. – Снова эта хитрая улыбочка Ральфа! – Боишься, у меня будет от этого рак?

– Может, приоткроешь окно?

– Я купил эту пачку вчера. Приятное ощущение! Двадцать шесть лет мне хотелось сигаретку. Видишь, как давно я бросил! А тут решил – какого черта? Раз такие дела… Я долго колебался. Не знаю, почему выбрал именно сегодняшний день. Так уж вышло.

Он опустил стекло, и нас окутала, как милосердный ангел крылами, теплая летняя ночь.

– Я выкурил уже четыре штуки, но настоящее наслаждение доставила только эта.

– Почему же именно она?

– Потому что мне понравилась твоя гримаса.

– Католическое воспитание?

– Верно, малыш. Ох уж эти мне католики! От них такое напряжение внутри, хоть клизму ставь. Жене не изменяй, с налогами не мухлюй, церковь не обманывай… За малейшее отклонение от правил схлопочешь ремнем по заднице.

– Для бывшего копа ты весьма красноречив. Меня впечатлило сравнение с клизмой. Кстати, когда ты называешь меня «малышом», на нас удивленно косятся. Это в мои-то шестьдесят шесть и в твои шестьдесят восемь!

Ральф вечно корчил из себя головореза; ко дню увольнения в его личном деле набралось семнадцать жалоб от граждан.

Он глубоко затянулся «Уинстоном».

– Сегодня мы резко повышаем ставки, Том, вот я и нервничаю. Знаю, ты терпеть не можешь, когда тебя называют «малышом». Сделай скидку на мои нервы.

Я удивился такому признанию. Обычно он любил изображать крутого парня.

– Официантка такой скидки не сделала, Ральф.

– Сколько можно об одном и том же? Между прочим, я заказал чизбургер и оставил ей целую десятку чаевых после того, как дважды извинился. Потому что видел, как ты окаменел!

– Она зарабатывает шесть баксов в час, а дома у нее ребенок.

– Просто ты немного волнуешься, совсем как я. Поэтому никак не заткнешься.

Видимо, он был прав.

– Мы действительно сделаем это?

– Да, Том, сделаем.

– Сколько сейчас времени?

Я посмотрел на свой «Таймекс» – подарок в связи с уходом на пенсию после двадцати шести лет преподавания в средней школе. Мои предметы – английский и творческое сочинительство. Другой мой дар – избегать нападений со стороны учеников. Двоих моих коллег избили, один из них так и остался хромым, хотя прошло уже много лет.

– На девять минут больше, чем когда ты спрашивал в прошлый раз.

– Вообще-то я бы сейчас с удовольствием спрятался вон за тем деревом и отлил. Наверное, так и поступлю.

– Он подъедет как раз в этот самый момент.

– Черт с ним! Куда я гожусь с переполненным мочевым пузырем?

– Вот если он тебя увидит, от тебя и правда не будет никакого толку.

– Он не заметит, спьяну-то. – Улыбка превращала его в тридцатилетнего. – Уж больно ты трясешься!

Луна врала, как ей и положено. В ее свете этот уродливый двухэтажный домишко с плоской крышей превращался если не во дворец, то в терпимое жилище – если не разглядывать его долго. Меня интересовало одно: крутая расшатанная лестница, поднимавшаяся под углом 45 градусов к его боковой стене. И еще то, что дом стоял в одиночестве на краю городка. В свое время здесь была ферма, за домом притулился полуразрушенный сарай, дальше чернело запущенное поле. Единственные обитатели – супружеская пара на втором этаже, Кен и Кэлли Нили. Нам был нужен Кен.

Мы поставили машину за дубовой рощицей. Отсюда удобно было наблюдать, как он подъедет и станет подниматься по этой лестнице. Я сделал радио тише, хотя любил Брюса Спрингстина.

Когда Ральф вернулся, я дал ему пузырек с дезинфицирующим средством для рук.

– Тебе бы податься в вожатые скаутов!

– Пописал – вымой руки.

– Конечно, мамочка.

И тут мы услышали его. Он так гонял в своем блестящем красном пикапе «шевроле», словно собирался взмыть с шоссе в воздух. Мне стало интересно, как относятся ночные птахи, прикорнувшие под луной, к громыхающей из пикапа музыке кантри. Ветерок принес в окно моего «вольво» аромат лета – только давнего. Я представил: семнадцатилетняя девушка, стягивающая через голову футболку, бессмертное совершенство ее острых грудей и розовых сосков…

– Знаешь, что с нами будет? Ну, когда мы все закончим?

– Знаю, Том. Мы будем счастливы – разве этого мало? Пора его хватать!

(Дежурный осмотр спустя три года. Звонок медсестры: врач приглашает на прием для обсуждения результатов. «Четвертая стадия». Она держится лучше, чем он. Он тайно начинает посещать психолога. Он должен быть сильным – для нее. Но не может справиться со страхом. Помогите!)

Я познакомился с Ральфом Фрэнсисом Маккеной на химиотерапии в клинике «Онколоджи партнерс». У него был рак простаты, у меня прямой кишки. Ему давали год, мне полтора, причем без гарантий. Еще одно, что нас объединяло: оба вдовцы. Наши дети жили на другом конце страны и могли навещать нас лишь время от времени. Естественно, что мы подружились. Если это можно так назвать.

Мы всегда старались проходить химиотерапию в один и тот же день, в одно время. После химиотерапии нам обоим ежемесячно делали вливания менее сильных препаратов.

По словам Ральфа, у него была одинаковая со мной реакция, когда он впервые вошел в огромную палату, где под капельницами сидели в креслах с откинутыми спинками сразу тридцать восемь пациентов. Все они улыбались и шутили. Все как один – воплощение дружелюбия друг к другу. Люди в костюмах за тысячу баксов на равных общались с бедолагами в дешевых обносках. Черные были запанибрата с белыми. Медсестры здесь были шустрые и умелые. Ральф Фрэнсис Маккена, волокита со стажем, знал, как вызвать у них симпатию.

Иногда кто-то из пациентов плохо реагировал на химию. Одна женщина была известна своей рвотной реакцией. Ее так неудержимо тошнило, что медсестры при всем старании не успевали увести ее в туалет, и им оставалось только подсовывать ей под подбородок чистые лохани.

В наш третий заход Ральф спросил меня:

– Как тебе нравится одиночный полет?

– В каком смысле?

– Ну, одиночество? Жизнь без жены?

– Совершенно не нравится. Моя жена умела радоваться жизни. Она любила жизнь. У меня сильная депрессия. Я должен был уйти первым. Она ценила жизнь.

– Знаешь, я до сих пор беседую с женой. Брожу вокруг дома и разговариваю с ней, как будто мы вместе.

– Со мной бывает почти то же самое. Как-то ночью мне приснилось, что я разговариваю с ней по телефону. Проснулся – сижу на краю кровати с телефонной трубкой в руке.

Одиночный полет. Мне понравилась эта фраза.

В палате можно было читать, пользоваться тамошними DVD-плеерами, общаться с друзьями или родственниками, если они придут тебя навестить. Или флиртовать, как делал Ральф.

Медсестры в нем души не чаяли. При его привлекательной внешности и самоуверенности – полицейский все-таки – этому не приходилось удивляться. Уверен, парочка одиноких, из тех, кому за сорок, была бы не прочь лечь с ним в постель, будь он на это способен. Однажды он с виноватой улыбкой пошутил: «Отняли у меня моего дружка, Том, отняли и не отдают…» Не сказать, чтобы некоторым сестрам постарше не нравился я сам. Например, Норе – она была похожа на мою жену, когда та была моложе. Бывало, я даже заикался о том, чтобы пригласить ее на свидание, но каждый раз от страха осекался. Последней женщиной, приглашенной мной на свидание, была и останется моя жена – это было сорок три года назад.

Маленький DVD-плеер можно было положить перед собой на столик на колесиках, пока сидишь под капельницей. Однажды я принес диск с сериями второго сезона «Рокфорд файлз», там в главной роли снялся Джеймс Гарнер. На третьей минуте первой серии я услышал, что Ральф усмехается.

– Что тебя рассмешило?

– Ты. И как я раньше не угадал в тебе поклонника Гарнера?

– Чем тебе не угодил Гарнер?

– Он тряпка! Баба, а не мужик.

– Джеймс Гарнер – баба?

– Ну да. Вечно скулит и жалуется. Прямо как женщина. Лично я предпочитаю Клинта Иствуда.

– Я должен был догадаться.

– Тебе не нравится Иствуд?

– Может, и нравился бы, если бы умел играть.

– Зато он настоящий мужчина.

– Да, настоящее… не скажу что.

– От него никогда не услышишь жалкого скулежа.

– Это потому, что он не умеет. Для него это слишком сложно.

– Ишь, разболтался!

– Поцелуй меня в задницу!

Ральф так расхохотался, что сразу несколько медсестер оглянулись на нас с улыбками, а потом стали рассказывать про нас своим пациентам.

(Доза химии такая сильная, что она похудела на 15 фунтов – а ведь и так уже была худышкой. Врачей очень беспокоит ее рвота и диарея. Ее навещают оба сына со своими семьями. Младший, Тэд, с рыданием падает на руки отцу.)

Первой была медсестра Хизер Мур. Она всегда называла нас «мои беспокойные ребятишки», потому что мы не уставали подшучивать над ней из-за ее серьезного, наивного взгляда на мир. За два месяца мы узнали, что ее бывший муж обнулил их невеликий банковский счет и сбежал с секретаршей магазина автомобильных глушителей, в котором работал продавцом. Она всегда говорила: «Все мои подруги твердят, что я должна его ненавидеть, но, знаете, если честно, то я, наверное, не была хорошей женой. Вот моя мать всегда готовила большие семейные ужины. И была при этом очень хороша собой. А я отпашу здесь восемь часов, заберу Бобби из садика – и уже как выжатый лимон. Вечно мы питались замороженными блюдами. Вот я и набрала десяток лишних фунтов. Разве можно осуждать его за то, что он стал смотреть на сторону?»

Пару раз, выслушав ее откровения, Ральф делал телефонные звонки. Он поговорил с тремя людьми, знавшими ее мужа. Оказалось, что тот являлся неисправимым бабником, готовым изменить Хизер уже вскоре после их свадьбы, на работе бездельничал, а как супруг предавал жену наихудшим, наверное, способом – вечно отпускал на ее счет шуточки в разговорах с сослуживцами. А она еще обвиняла себя за то, что была для него недостаточно хороша!

В один прекрасный день она поведала нам о развалине, в которой ютилась: унитаз как следует не смыть, мусор не вывозится, бетонные ступеньки с обеих сторон раскололись и опасно шатаются, задняя дверь не запирается… Кое-кого из ее соседей недавно ограбили.

Хозяин дома, мошенник – по образованию, естественно, юрист, – звался Дэвидом Малдуном. Несмотря на свою фамилию из комикса, он был человеком серьезным. Ральф все про него выяснил. Нео-яппи, купивший в городе несколько домов, он уверенно карабкался вверх по социальной лестнице, превращаясь в крупного собственника трущобного жилья. Хизер жаловалась городским властям, и те сделали все, что могли, то есть ничего. Она много раз звонила в офис Малдуна, где обещали разобраться с ее обращениями, но так ничего и не предприняли. Что касается адвокатов, то даже те из них, кто только недавно обзавелся дипломом, хотели за свои услуги больше, чем она могла позволить себе истратить на тяжбу с Малдуном.

Мы все время спрашивали ее, как там дела с Малдуном. Когда она ответила, что теперь у нее протекает крыша, а офис Малдуна уже четвертый день никого не присылает, Ральф сказал ей:

– Больше вам не придется из-за этого беспокоиться, Хизер.

– Как это?

Не одной Хизер было невдомек, что он несет. Я тоже поразился. Но он спросил меня:

– У тебя, как водится, обширные планы на вечер?

– Если ты имеешь в виду ужин из микроволновки, телевизор, звонок кому-то из детей, которому недосуг долго со мной болтать, и отход ко сну, то да.

– Будешь пялиться на Джеймса Гарнера?

– Ага. Или поставлю Клинта Иствуда и быстренько усну.

– Рад, что у тебя нет особенных планов, потому что мы выходим на охоту.

– Я ложусь спать в девять часов.

– Не сегодня. Правда, нам может повезти, и тогда мы попадем в постельку раньше срока.

– На кого охота?

– На Малдуна, на кого же еще!

– Ты точно знаешь, что у него рыльце в пушку?

– Нет. Но я всегда верю своему чутью.

Я улыбнулся.

– Я сказал что-то смешное?

От того, как он все это произносил, животики можно было надорвать.

– В учебную программу полицейской академии входят самые дурацкие фильмы про полицейских? Твое «чутье»?

– Большинство мерзавцев его пошиба обманывают жен.

Я подумал и сказал:

– Наверное, ты прав.

– Малыш, я всегда прав. – И он расплылся в улыбке.

Оказалось, что Малдун спит с секретаршей адвокатской конторы этажом ниже. Ее даже нельзя было назвать привлекательной. Просто с наступлением темноты ему хотелось приключений.

Мы ждали, прислонившись к его новому черному «Кадиллаку».

– Это что еще за два клоуна?

– Мы – те, о ком ты точно не слыхал. – Я был рад, что Ральф не стал поручать переговоры с мерзавцем мне.

– Не понял… – Малдун покачнулся.

– Ты обижаешь нашу знакомую.

– Прочь с дороги! Я еду домой.

– Что-то от твоей одежды пахнет дешевой шлюхой. Жены только делают вид, что не чуют этого запаха…

Он вынул из кармана телефон и показал его нам.

– Не знаю, кто вы такие, кретины, но полиция без труда разберется.

– А твоя жена без труда узнает, чем ты занимаешься в этом доме у нас за спиной.

Сначала я не понял, что происходит, потом увидел, что адвокат согнулся пополам, и услышал, как он злобно бранится, ловя ртом воздух. Он упал на колени, и Ральф так врезал ему по башке, что он завалился на бок.

– Ее зовут Хизер Мур. Она твой жилец. Ей о нашей встрече ничего не известно, так что не пытайся что-то из нее вытрясти. У тебя есть два дня, чтобы все привести в порядок в ее квартире. Два дня – или я звоню твоей жене. А если станешь к нам подбираться, то я не только позвоню твоей жене, но и раскопаю все про твоих прежних баб. Я – детектив по мокрым делам в отставке, уж я в таких делах разбираюсь. Усек?

Малдун все еще не мог говорить. Катаясь по пыльному бетону, он только стонал.

(Ему хочется подольше побыть с ней, прежде чем она скончается, но этому не суждено сбыться. Болезнь завладевает ею полностью, и она отключается, глядя в себя, во тьму своей смерти. Правда, иногда она улыбается и даже шутит, если набирается на считаные минуты сил. За час до ее смерти он сидит рядом с ее койкой в хосписе и держит ее руку. Он не отпускает ее, пока врач не убеждает его сделать это.)

Так это начиналось. Однажды Хизер задала нам вопрос, но мы ответили, что понятия не имеем, о чем она толкует. Она, похоже, нам не поверила, потому что через две недели медсестра по имени Салли Коутс – мы ее толком не знали – села на табурет рядом с капельницей и поведала нам о своем муже и о торговце подержанными автомобилями, впарившем им откровенную рухлядь. Рыдван стоил им несколько тысяч, которых они на самом деле не могли себе позволить истратить, но без машины им было нельзя, потому что ее мужу необходимо было ездить в ветеранский госпиталь, где он учился ходить после того, как лишился в Афганистане правой ноги. Когда смотришь такие сюжеты по телевизору, возникает желание убивать.

Ральф, сама невинность, сказал:

– Черт возьми, Салли, мы бы с радостью тебе помогли, но непонятно, что тут можно сделать… С какой стати он станет нас слушать?

– Поверить не могу! – воскликнула Салли при нашей следующей встрече. – На следующий день после того, как я рассказала вам о риелторе, Бобу позвонили и сказали: пригоняй автомобиль! Они все исправят, и у него больше не будет проблем. Причем бесплатно!

– Держу пари, здесь не обошлось без ваших молитв, Салли?

– Конечно! Нам надо кормить двух малышей. На эту рухлядь уходили все деньги.

– Видите, какова сила молитвы, Салли!

– А вы тут совершенно ни при чем?

– Спросите его.

Я помотал головой.

– При чем тут мы, Салли? Что могут сделать два старика?

После ее ухода Ральф наклонился в своем кожаном кресле и сказал:

– Единственное, что хорошо в смерти, – что мы теперь можем в ус не дуть. Что они нам сделают? – Засим последовала Его фирменная усмешка. – Мы и так уже, считай, на том свете.

Я придумал себе форму: бейсболка, темные авиаторские очки, луисвилльская бита. Ральф назвал меня «группой поддержки». Мол, его и так боятся, а когда видят типа в очках с битой, то вообще готовы на все. Правда, он не говорил о нашем возрасте.

От медсестер не было отбоя: за следующие три месяца к нам приходили еще четырежды. Одна пыталась забрать коллекцию семейных фотографий у бывшего сожителя, с которым порвала после того, как он ее поколотил; отвергнутый спер фотографии и не желал их ей отдавать в наказание. Другая пожаловалась, что дружок ее дочери боится приходить к ней в гости из-за двух братьев, местной шпаны. Еще одна резалась в покер с пятью придурками из магазина подержанной электротехники, а те взяли за правило всякий раз жульнически обыгрывать ее на 50–60 баксов. Четыре месяца она играла с ними раз в две недели, пока не поняла, что что-то здесь не так.

Все это было ерундой, развлечением. Но дальше возникла маленькая худенькая Кэлли. Сначала мы заметили кровоподтеки у нее на руках, потом то, как она заматывалась в платок, синяки на горле. Наконец, она явилась в больницу с двумя сломанными пальцами, две недели хромала и не могла скрыть фонарь под глазом. Другие медсестры шептались у нее за спиной, а одна сказала нам, что старшая медсестра расспрашивала Кэлли, что с ней происходит. Кэлли в ответ улыбнулась и ответила, что «у меня вся семья неуклюжая».

В эти дни примерно тогда мы с Ральфом убедились, что вряд ли протянем дольше отведенного нам времени. У меня на правом бедре вдруг выступило нечто явно онкологическое, а у Ральфа опять забарахлило сердце – эти проблемы у него то появлялись, то исчезали последние два десятка лет.

Мы почти не обсуждали свои проблемы. На такой стадии уже мало что можно сказать. Только и остается, что надеяться протянуть еще немного, а если порой удается помочь людям, то продолжаешь этим заниматься, насколько хватит сил.

Однажды вечером мы проследили за Кэлли, когда она возвращалась из больницы, и выяснили, что она живет в обветшалом сельском доме, торчащем на пустом месте одиноко, как маяк. Следующим вечером мы опять за ней увязались и дождались у ее машины, пока она выйдет из торгового центра.

– Мои любимые пациенты, – сказала она с улыбкой. – Что, не нагляделись на меня на химиотерапии? – Ее кошачьи зеленые глаза смотрели на нас с подозрением. Мы заметили, что она опять прихрамывает.

– Точно. Том хочет предложить вам руку и сердце.

– Ну, – ответила она с прежней улыбкой, – сначала мне придется обсудить это с мужем, верно?

– Об этом мы и хотели с вами поговорить, Кэлли, – сказал я. – О вашем муже.

Улыбка исчезла, она тоже. Вернее, попробовала исчезнуть, но я загородил собой дверцу ее машины. Ральф взял ее за руку и отвел фута на четыре.

Что он ей сказал, я не слышал, но до моего слуха донесся ее голос:

– Моя личная жизнь – не ваше собачье дело! Я все расскажу мужу!

– Он поколотит нас так же, как колотит вас?

– Кто вам сказал, что он меня бьет?

– Помните, что я был полицейским? Я видел десятки таких случаев, как ваш. Это четкая система.

– Значит, вы были неважным полицейским, потому что муж меня ни разу пальцем не тронул.

– Три судебных запрета за пять лет, шесть звонков в службу 911, два посещения рентгенолога в связи с сотрясением мозга. Дважды вы проводили по три ночи подряд в женском приюте.

Город кипел жизнью: машины, доносящиеся откуда-то звуки рэпа, крики, смех, визг шин. А мы стали свидетелями маленькой смерти: она боролась не только с нами, но и с самой собой. Пакет с покупками выскользнул у нее из рук, она привалилась к машине. Из груди у нее вырвались сдавленные рыдания – это походило на первые признаки истерического припадка.

– Я пыталась уйти. Пять или шесть раз. Однажды взяла детей и удрала в Сент-Джо. Это в Миссури. Две недели мы прожили в мотеле. На это ушли все мои деньги. Дети не возражали, они боятся его так же, как я. Но он нас отыскал. Так и не рассказал мне, каким образом. Знаете, что он сделал? Дождался, пока мы выйдем из кинотеатра, – дети утянули меня в кино. Он засел в нашем номере. Открываю дверь – а там он. Глядит на Люка – сейчас ему восемь, а тогда было всего четыре – и говорит: «Забирай сестру, Люк. Посидите в моей машине». А сын ему отвечает: «Не смей ее бить, папа». Представляете: четырехлетка, а такое говорит! В четыре года! А он мне: «Иди сюда, шлюха». Подождал, чтобы я вошла, и ударил так сильно, что сломал мне нос. И очки разбил. Увез детей с собой. Знал, что в этом случае я не смогу не вернуться.

Мы убедили ее пойти с нами в «ресторанный дворик» молла и выпить кофе. В воздухе буквально висел растопленный жир, хоть ложкой черпай. Говорят, в Техасе не жалеют масла для фритюра? Видели бы они, что творится в этом молле!

– Но вы каждый раз возвращаетесь.

– Я люблю его, Ральф. Не могу объяснить. Это как болезнь.

– Не «как болезнь», Кэлли. Это болезнь и есть.

– Может быть, если бы я знала, что могу удрать так, что он меня не найдет… Судебные запреты его только смешили. А мне порой приходит в голову – в последнее время все чаще, – что было бы, возможно, лучше, если бы он взял и убился за рулем своей проклятой колымаги. Ну, знаете, бывают же аварии с единственным погибшим… Никому другому я не желала бы смерти с ним за компанию. Разве это не ужасно?

– Ужасно, если вы его любите.

– Это я только так говорю, Том. Я всегда так говорю. Но женщина в приюте свела меня с консультантом, и консультант объяснила мне то, что назвала «динамикой» моего отношения к нему. У нас в медицинском училище было два семестра психологии, и я всегда считала, что разбираюсь в таких вопросах. Но консультант заставила меня поразмышлять на темы, никогда раньше не приходившие мне в голову. В общем, пускай я это повторяю, но сама не уверена, что это так и есть… – И она стыдливо закончила: – Простите, что устроила сцену на стоянке. Я собрала целую толпу!

– А я содрал со всех деньги за просмотр.

Она откинулась на изогнутую спинку красного пластмассового кресла и улыбнулась.

– Вы – мои настоящие друзья. Я весь день места себе не находила. Даже к детям не хотелось возвращаться. Знаю, это эгоизм – думать так… Но я больше не могу выносить побои и пинки. Знаю, он взбесится, что я задержалась. Мигом домой, если нет хорошего оправдания, а не то пожалеешь! Разве это жизнь?

– Ну, нет, – согласился я, – это не жизнь.

– Пора его хватать!

Кэлли говорила, что на выходные повезет детей в парк развлечений, поэтому мы и выбрали этот вечер.

Нили не услышал наших шагов. Мы перебегали из тени под луну и снова в тень, пока он пытался выбраться из своего пикапа. «Пытался», потому что был настолько пьян, что чуть не выпал на землю; убился бы и без посторонней помощи, если бы вовремя не схватился за дверцу. Свесившись с края сиденья, он долго блевал себе под ноги. Его трижды вывернуло наизнанку – от этого меня самого чуть не стошнило. Потом он, конечно, спьяну ступил в своих ковбойских сапогах прямо в блевотину. Вытирая рот тыльной стороной ладони, он побрел было к дому, таща за собой след рвоты, но передумал и вернулся к машине. Распахнув дверцу, он что-то забрал из кабины. В лунном свете я разглядел, что это пинта виски. После здоровенного глотка из горлышка он сделал шесть шагов – я считал, – опять проблевался и двинулся через лужу своей рвоты примерно в направлении лестницы, ведущей в квартиру. Все это полностью нас устраивало. Никто не усомнился бы в том, что Нили надрался, сверзился с лестницы и умер.

Мы не стали медлить. Я занял позицию позади него в бейсболке, в очках и с битой в руках, а Ральф вырос перед ним со своим «Глоком».

Нили так залил глаза, что не видел Ральфа, пока в него не врезался. В него и в «Глок». Но и тогда он только и выдавил: «Чего? Спать охота…»

– Добрый вечер, мистер Нили. Зря вы так нализались. Надо быть осторожным, когда колотишь женщину вдвое меньше вас. Никогда ведь не знаешь, когда получишь сдачи.

– Это что, пушка?

– Похоже, да?

Он покачнулся на своих ковбойских каблуках, и я удержал его кончиком биты, ткнув в спину. Я был очень осторожен. Его падение с лестницы должно было выглядеть как несчастный случай. Мы не могли оставить на нем синяков, применить силу – только легкий толчок. Если он не умрет сам, придется слегка подсобить.

– Ты чего?

– Тебе бы соснуть, Нили.

– Какой еще сон? Не дури мне мозги. У тебя хренова пушка.

– Что, если у меня в машине найдется пицца?

– Пицца?

– Ну да, пицца.

– Почему пицца?

– Чтобы посидеть у тебя дома и поговорить.

– Чего?..

– Так – как – насчет – пиццы?

Ральф отчетливо произносил каждое слово, потому что Нили оставалось до беспамятства не больше двух минут. Мы должны были заманить его наверх, не оставив на нем следов.

– Пицца, Нили. Колбаса, говядина, пепперони.

Я позволил себе отвлечься на прелесть летней ночи. Мы с Карен впервые занимались любовью как раз в такую ночь, рядом с лодочной станцией. Тогда шел последний год нашей учебы в колледже. Потом мы часто, многие годы, возвращались на это место. Незадолго до ее смерти мы снова туда приехали. Я почти поверил в привидения: мне почудилось, что я вижу нас, молодых, на ночной реке, в старом прокатном каноэ из алюминия. Тогда вся жизнь была у нас впереди, мы были так молоды, восторженны, наивны! В этот раз мне захотелось опять сесть в старое каноэ и поплыть с женой вниз по реке, чтобы она умерла у меня на руках; может, мне бы повезло, и я тоже умер бы у нее на руках. Но нет, не судьба. И вскоре я перешел на одиночный полет.

Нили опять затошнило. В этот раз драматизма было гораздо больше, потому что он в конце концов упал лицом в собственную рвоту.

– Что за дрянь! Когда его перестанет выворачивать, ты возьмешь его за одну руку, а я за другую.

– Я думал, мы не станем к нему прикасаться.

– И поэтому припас в заднем кармане латексные перчатки, как и я? Надо всегда готовиться к непредвиденным обстоятельствам. Потому копы и таскают с собой револьверы – чтобы подкладывать их преступникам. Иначе мы проторчим здесь до утра. Клинта Иствуда на тебя нет!

– Ага, чтобы подкладывать людям огнестрельное оружие. Еще одно замечательное качество Иствуда.

– Конечно, как я мог забыть? У тебя ведь такой нежный слух. Ты не желаешь ничего слышать о реальной жизни. Тебе бы только брюзжать и стонать, как Гарнер. Все, поднимаем этот вонючий кусок дерьма, и дело с концом.

Рвота требует усилий, так что неудивительно, что он весь взмок. Ночь была теплая, влажная, тело рыхлое, благо что не в плесени. Вытягивая его из лужи рвоты, я старался не дышать.

– Тащить его нельзя. Они проверят его подошвы. Поставим его прямо и проводим вверх по лестнице.

– Только бы он снова не начал блевать!

– Однажды у меня так рвало одного чернокожего бандита. Жаль, что я не записал этого на пленку.

– Вот уж порадовал бы внучат на Рождество!

– Мне это нравится, Том. Остроумные шуточки в процессе совершения убийства первой степени. Сразу видно, что ты крепчаешь.

Мы не спешили. Его больше не рвало, зато, судя по вонище, он надул себе в штаны.

Перед первой ступенькой лестницы он вырвался. Мы оба считали, что он ничего не соображает и что проблем не будет, но он как-то вывернулся у нас из рук и три-четыре секунды карабкался вверх, как сбежавший из клетки дикий зверь, а мы стояли и смотрели на него. Когда он был уже на пятой ступеньке, Ральф опомнился и бросился за ним, я тоже. Ральф на бегу орал. Уверен, ему приходилось сдерживаться, чтобы попросту не пристрелить Нили.

Тому хватило ума, чтобы броситься бежать, но на большее он явно не замахивался, потому что, оказавшись наверху, остановился и достал из кармана связку ключей. Когда он, нагнувшись, стал шарить рукой по двери в поисках замочной скважины, его голова дернулась, и он уставился на нас так, словно впервые увидел. Недоумение в его взгляде сменилось ужасом, и он стал пятиться.

– Черт, кто вы такие?

– Как сам думаешь, Нили?

– Мне это не нравится.

– Нам это тоже не нравится.

– У него бита. – Он кивнул, указывая на меня, при этом он раскачивался, да так сильно, что я ждал падения. Потом его рука поползла в правый карман джинсов. Можно было подумать, что там у него спрятан злобный хорек.

Ральф показал ему складной нож с девятидюймовым лезвием.

– Ты это ищешь?

– Эй! – Нили потянулся за своим ножом и потерял равновесие. Ральф успел его подхватить и поставить прямо.

Но у Нили еще оставались силы, и он, к моему удивлению, проявил неожиданную прыть. Ральф оглянулся на меня и подозвал кивком. В следующую секунду Нили сделал неуклюжее пьяное движение, вырвал у Ральфа нож и встал в боевую стойку.

Это выглядело бы устрашающе, если бы не его пьяное раскачивание.

– И у кого теперь нож? – крикнул он, пытаясь нас напугать.

– Решил нас порезать, а, Нили? – Ральф наступал на Нили, тесня его. – Ну, давай! Ударь! Вот сюда. – Он вытянул руку. – Бей, не промахнешься!

Нили раскачивался, клонился назад, а Ральф подступал все ближе.

– Какой ты жалкий, Нили! Бьешь жену, а когда тебе отдали твой ножик, боишься меня пырнуть! Ты не мужчина, но ты ведь и сам это знаешь? Каждое утро смотришь на себя в зеркало и видишь себя настоящего, да?

Вряд ли Нили понимал, что ему говорит Ральф. В его состоянии это и впрямь было бы мудрено. Все, что он понял, – это что ему хотят причинить вред. Если не Ральф, то тип в бейсболке и в темных очках. Тот, с битой в руках.

Нили попятился назад и взмахнул руками в отчаянной попытке удержать равновесие. Ударившись спиной о тонкий брус, исполнявший на верхней площадке лестницы роль перил, он перевалился через него, сломав при падении. Он не вскрикнул на лету. По-моему, он так и не понял, что произошло. Когда он долетел до земли, я уже стоял рядом с Ральфом и пялился вниз, в тень.

Было совсем тихо. Ральф включил карманный фонарик, и мы уставились на Нили. Если он был еще жив, то очень натурально прикидывался трупом. Он находился не в той позе, которую мы обычно ассоциируем с падением с большой высоты: лежал на спине, с широко раскинутыми руками. Правая нога была немного подвернута, но ничего пугающего в этом зрелище не было. Распахнутые глаза смотрели вверх. В них не было ужаса, ничего такого, к чему нас приучили книги и фильмы. У нас на глазах у него под затылком стала расплываться лужа крови.

– Спустимся и удостоверимся, – предложил Ральф.

Можно было подумать, что кто-то включил звуковое сопровождение. В те секунды, пока Нили летел вниз, все звуки стихли, но теперь ночь опять ожила, да как! Ночные птицы, собаки, лошади, коровы, которым полагалось давно видеть сны, грузовики вдали, поезда – все дружно устроили такой немилосердный тарарам, что мне захотелось зажать ладонями уши.

– Ты в порядке, Том?

– С чего мне быть не в порядке?

– Я вижу. Я знал, что тебе будет нехорошо.

– Тебе-то, думаю, хоть бы хны. Подумаешь, мы всего-навсего убили человека!

– Хочешь, чтобы я расчувствовался и сказал, что сожалею?

– Пошел ты в задницу!

– Он был полным козлом и рано или поздно убил бы нашу подругу. Может, не специально. Стал бы по привычке ее колотить и случайно убил бы. Так или иначе это бы произошло. И нам пришлось бы признать, что мы не сумели его остановить.

Я отошел от края площадки и уставился на ведущую вниз лестницу.

– Тебе уже лучше? – осведомился Ральф.

– Да-да, кажется, лучше.

– Клинт Иствуд, говорю тебе. Клинт Иствуд – на все случаи жизни.

Выяснилось, что Нили еще не умер. Нам пришлось долго стоять там, глядя, как он истекает кровью.

Я гостил в Фениксе, у старшего сына (жарковато там для меня), когда узнал о смерти Ральфа. Я зашел на интернет-сайт нашей городской газеты и увидел его некролог, возглавлявший раздел некрологов. На снимке ему было лет двадцать с небольшим. Я с трудом его узнал. Сердечный приступ. Он пролежал мертвый целый день, прежде чем сосед заподозрил неладное и попросил управляющего домом вскрыть дверь квартиры. Я снова вспомнил его слова об одиночном полете.

Ральф достиг наивысшего этапа одиночного полета – смерти. Я надеялся, что по ту сторону он нашел то, чего хотел. Сам я еще не разобрался, чего бы мне хотелось там найти. Будет ли там что-то вообще?

Врач сказал, что мне нужен новый курс химиотерапии. Результаты моих анализов быстро ухудшались. Медсестры в клинике сочувствовали мне, как если бы Ральф был моим близким родственником. Мне многое в нем не нравилось, ему – многое во мне. Мы с этим так и не разобрались – наверное, и не нужно было. Наверное, одиночный полет был единственной необходимой нам с ним связью. Одно могу сказать точно: без него время на химиотерапии тянулось гораздо дольше. Было дело, меня даже накрыло волной сентиментальности, и я поставил на DVD-плеере фильм с Клинтом Иствудом «Петля». Удивительно, но он мне, скорее, понравился.

Однажды, когда я сидел в своем кресле с откидной спинкой, ко мне подсела медсестра из новеньких и заговорила тихо-тихо:

– Все мы отдали одному типу по пятьсот баксов. Ну, в качестве аванса. Он обещал устроить нам групповую поездку в Большой Каньон. Ну, знаете, моей группе терапии. Потом мы узнали, что он таким способом надул кучу народу. Много разных групп. Мы обратились в «Бюро честного бизнеса» и в полицию. Но он умеет заметать следы. Сейчас он как раз в поездке с одной такой группой. Пятьсот долларов – это много денег для матери-одиночки.

На меня плохо действовала химия. Но я решил, что мой долг перед Ральфом – помочь ей. Кроме того, мне было любопытно, справлюсь ли я один.

И вот я здесь. Я следил за ним от его домика до баров для одиночек, а потом до жилого дома, где живет женщина – та, которую он подцепил в последнем баре. Рано или поздно он должен оттуда выйти.

На коленях у меня лежит славная луисвилльская бейсбольная бита, на голову нахлобучена бейсболка. Очков я не надену до тех пор, пока не увижу его. В моем возрасте глазам ни к чему лишнее напряжение.

Мне недостает Ральфа. Сейчас он бы очень старался походить на Клинта Иствуда и пичкал бы меня своими байками про гадких копов.

Я совершенно уверен, что справлюсь. Но даже если дело выгорит, все равно это одиночный полет. А одиночный полет, скажу я вам, может быть чертовски одиноким занятием.

пер. А. Кабалкин

Рональд Келли

Сортир

– Идем, парни! Это будет круто!

Фрэнк Беннетт и Бубба Коул переглянулись, в свете октябрьской луны их лица казались бледными масками. Они понятия не имели, почему позволили Майку Стинсону уговорить их прийти сюда, на южный конец Грин-крик. Может, им просто наскучил этот вечер Хэллоуина, который начался с пары банок пива, украденных Майком из крошечного холодильника в отцовской берлоге, а продолжился завываниями под окнами руководства школы и швырянием тухлых яиц в проезжающие автомобили с эстакады над автострадой 24.

Троица вскарабкалась по насыпи, цепляясь за клочки травы и кривые стволы приземистых деревьев. Наверху мальчишки остановились, запыхавшись от подъема, хотя были куотербэком, хафбэком и лайнбэкером «Бэдлоу канти бэарз», три сезона подряд становившихся чемпионами штата. Решили, что все дело в алкоголе – и лидировал здесь Майк, он приложился еще прежде, чем заехал за ними в половине восьмого вечера на своем пикапе «Шеви эс-10».

Бесстрашный лидер сверкнул красивой, наглой улыбкой – которая в предвыпускном классе обеспечила ему десяток драк и благосклонность десятка девчонок – и ткнул пальцем в противоположный берег мелкой речушки, заросший деревьями и ежевикой.

– Вот он, парни.

Схватившись за ближайшее деревце, чтобы не упасть, Фрэнк вгляделся в маленькое деревянное строение, высившееся за узкой ложбиной.

– Это сортир, – равнодушно бросил он.

– Верно, черт побери! – Майк сделал последний долгий глоток из пивной банки и швырнул ее в ручей. – Звезда сегодняшнего вечера!

– Ты считаешь, что столкнуть паршивый старый сортир в ручей – это очень весело? – поинтересовался Бубба. Его круглое, как печенье, лицо озадаченно нахмурилось.

– Именно.

Фрэнк с отвращением покачал головой.

– Сла́бо, чувак. В чем прикол?

– В том, что именно так развлекаются деревенские пареньки вроде нас, – сообщил Майк. – Это, знаете ли, традиция. Мой папаша опрокидывал сортиры на Хэллоуин, и дедуля тоже. Насколько мне известно, это последний сортир в округе Бэдлоу.

Бубба огляделся.

– Эй, это часом не собственность Старика Чеймберза?

Майк кивнул.

– Она самая.

– Ну нет, – запротестовал Фрэнк. – Вези меня домой. Я не собираюсь связываться с этим старым пердуном. Все знают, что с тех пор как сбежала его жена, он напоминает гремучку с чесоткой на пузе. Таскает при себе ремингтон-1100, набитый дробью и свинцом. Он не раздумывая разрядит его в нас.

– Не будь девчонкой, – ответил Майк. – Мы столкнем его сральник в ручей и смоемся прежде, чем он выпрыгнет из кровати и натянет штаны.

– Не знаю, Майк… – с сомнением проворчал Бубба.

– Значит, играть со мной в одной команде вы можете, а помочь в этой затее – нет? – Майк с оскорбленным видом откинул со лба светлые волосы. – Мне больно это слышать. Очень.

Фрэнк с Буббой переглянулись. Им не понравилось, что Майк ставит под сомнение их преданность, без разницы – на футбольном поле или вне его.

– Ну ладно, – наконец сказал Фрэнк. – Давай сделаем это и свалим отсюда.

– Я знал, парни, что вы меня поймете! – Победно ухмыльнувшись, Майк повел их вниз по склону, через ручей и на противоположный берег. Одолевая крутой подъем, они вконец запыхались.

Троица стояла и разглядывала сортир. Футов шести с половиной в высоту и пяти в ширину, выцветшие дощатые стены, ржавая крыша из рифленой жести. Навесная дверь с традиционным резным полумесяцем. Ничем не примечательное строение, за исключением одной детали. Сортир был обмотан куском ржавой погрузочной цепи, закрытой на большой висячий замок.

Пока они смотрели, внутри что-то шевельнулось.

– Черт! – Бубба отпрыгнул назад. – Там кто-то есть!

Майк закатил глаза.

– Ну конечно… замотанный цепью. Видно, гребаному Гарри Гудини приперло посреди ночи.

Могучий лайнбэкер прищурился.

– Кому?

– Забудь. Наверное, это опоссум или енот. Давайте свалим его в ручей и дадим деру.

Они уперлись ладонями в восточную стену сортира и толкнули. Ничего не произошло. Сортир не шелохнулся.

– Еще раз, – сказал Майк.

Попробовали снова. Скрипнули доски, но сортир не сдвинулся ни на дюйм.

– Эта развалина сработана на славу, – сказал Фрэнк. – Что удумал Старик Чеймберз? Цементный фундамент?

– Да Бубба может столкнуть его без посторонней помощи, – раздраженно бросил Майк, смерив взглядом приятеля. – Упрись в него спиной, мерин. Представь, что это смазливый куотербэк из округа Калун, и разнеси его к чертям.

– Лады.

Майк отлично знал, на чем сыграть: Бубба ненавидел Троя Эндрюса из «Калун силвер тайгерс», который был еще большим засранцем, чем Майк, если такое возможно. Бубба приставил мускулистое плечо к углу сортира, уперся ногами в топкую почву и со всей силы толкнул. Широкая физиономия парня покраснела от напряжения.

Затрещало, ломаясь, дерево: сортир поддался.

– Давай, мужик! – со смехом завопил Майк. – Прикончи его!

– Говори тише! – предупредил Фрэнк, нервно косясь на темную тропинку, что вела в направлении фермы Чеймберза. – Старик тебя услышит!

– Пусть слышит! – рявкнул нетрезвый куотербэк. – Если он объявится, я надеру его сморщенную задницу!

Майк с Фрэнком смотрели, как Бубба, пыхтя, толкает сортир в последний раз. Строение медленно опрокинулось, покатилось по склону и с шумом разбилось о каменистое дно Грин-крик. Щепки и покореженная жесть разлетелись во все стороны.

Игнорируя потенциальную опасность, Майк Стинсон испустил ликующий вопль.

– Да, черт побери! Найти и уничтожить! «Бэдлоу канти бэарз», один, сортир, ноль!

Фрэнк не смог сдержать смех.

– Ну ты даешь, чувак!

Свет луны озарял то, на чем стоял туалет: большую плоскую плиту из гладкого серого камня, с широкой трещиной посередине. Бубба подошел и с любопытством вгляделся внутрь. Обычно в старых сортирах сквозь сиденье что-нибудь да видно, например, кучу слизи с обрывками туалетной бумаги и разрозненными кусками дерьма. Но за трещиной была только темнота. Непроглядная.

– Что там? – спросил Фрэнк.

– Ничего. – Бубба отыскал поблизости камень и кинул в отверстие. Они подождали гулкого стука, с которым камень ударится о дно, но ничего не услышали. Вообще ничего.

– Чертовски странно, – сказал Бубба. Повернулся к друзьям, пожал массивными плечами. – Похоже, он бездонный…

В этот момент Майк Стинсон и Фрэнк Беннетт заметили движение за спиной приятеля… у его ног, где зияла дыра в камне. Какая-то тварь протиснулась сквозь неровное отверстие и нависла над Буббой; рядом с ней он показался трехлетним малышом, а не трехсотфутовым семнадцатилетним парнем, любителем стероидов и кукурузы.

Бубба увидел потрясенные лица друзей.

– Что?

Он обернулся и закричал.

Тварь напоминала летучую мышь, но была бледно-серой, безволосой и раз в двадцать пять крупнее, чем любая мышь, что Бубба когда-либо видел. Белые, незрячие глаза слепо таращились на него, пока он не начал вопить. Тогда тварь глубоко вонзила когтистые крылья ему в плечи, прорезав спортивную куртку, впившись в мясо и кость. Бубба попытался отдернуться, вырваться, но все попытки были тщетны – тварь крепко держала его.

Майк и Фрэнк ошарашенно смотрели, как широкая клыкастая пасть сомкнулась на стриженой голове Буббы. Хрустнули кости, кровь брызнула на перепуганное лицо их друга. Затем, резко тряхнув серой башкой, тварь оторвала голову Буббы Коула от шеи.

– Что за хрень здесь творится? – резко спросил кто-то.

Оставшиеся в живых школьники обернулись и увидели на тропинке Старика Чеймберза в грязных длинных панталонах, седые волосы разлетались вокруг его головы, словно пух одуванчика. В покрытой старческими пятнами руке он держал полуавтоматическое ружье «Ремингтон».

Чеймберз выбрался на поляну, где раньше стоял сортир, и смертельно побледнел.

– Вот дерьмо! Что вы натворили, придурки чертовы?

Опьянение с Майка как ветром сдуло. Забавно, как быстро трезвеешь, когда гребаная гигантская летучая мышь отрывает голову твоему приятелю.

– Что… что это за тварь?

Все трое уставились на серого монстра. Тот ухмыльнулся в ответ, перекатывая голову Буббы во рту, словно леденец, а потом проглотил ее.

– Понятия не имею, что это, сынок, – искренне ответил старик. – Знаю только, что оно надежно сидело под замком, пока вы не сбросили крышку с трещины в камне и не выпустили его. – Он сплюнул в сторону и поднял ружье, целясь в тварь, которая дергалась, пытаясь полностью выбраться из дыры. – Проклятый урод убил мою жену и затащил в свою пещеру, логово или что там у него, когда она устроилась на толчке с журналом по садоводству. Я замотал сортир цепью, чтобы он не выбрался. Сочинил историю о том, что жена бросила меня, потому что не думал, что кто-нибудь мне поверит.

Тварь почти освободилась. Ее правая нога застряла в узком конце трещины, с каждым мгновением будто становившейся все шире. Бледное создание испустило пронзительный вопль, от которого едва не лопнули барабанные перепонки, и раскинуло тощие конечности, продемонстрировав крылья не менее двадцати футов в размахе.

– Уматывайте, парни! – крикнул Старик Чеймберз. – Я попытаюсь их задержать. И бегите по шоссе в сторону озера… не к городу.

– Но… но… – заикаясь, произнес Майк.

– Никаких но! Уносите свои жалкие задницы!

Старик начал стрелять, всаживая в монстра крупнокалиберную дробь. Тварь высвободила ногу и рванулась вперед.

Мальчишки не стали смотреть, справится ли фермер с чудовищем, сиганули с обрыва и приземлились в ручей, разбрызгивая воду. Вскарабкались по склону и ринулись сквозь темные заросли, а у них за спиной яростно визжал монстр. Потом стрельба прекратилась, и раздался душераздирающий крик Старика Чеймберза.

Вот дерьмо! – думал Майк, отчаянно продираясь сквозь кусты и колючки. – Вот дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо!..

Мгновение спустя его обогнал Фрэнк, чьи быстрые ноги неоднократно приносили «Бэарз» победу. Вскоре хафбэк вырвался вперед на целых пятьдесят футов.

– Притормози, чувак! – завопил Майк. – Подожди меня!

– Иди в жопу! – отозвался его друг и припустил еще быстрее.

Майк пытался не отстать. Бок пульсировал болью. Внезапно парень понял, что Старик Чеймберз замолчал, и тут над его головой пролетел какой-то предмет и приземлился в паре ярдов перед Фрэнком. Предмет упал на землю с влажным шлепком, и в свете луны Майк смог отчетливо его разглядеть. Это была правая рука Старика Чеймберза, оторванная у локтя, но по-прежнему сжимавшая ремингтон-1100.

Даже после смерти пальцы старика подергивались в конвульсиях. Указательный палец снова и снова нажимал спусковой крючок. Пуля двенадцатого калибра попала прямо в левую коленную чашечку Фрэнка. Тот упал, и крупная дробь изрешетила его живот, пронзив мускулы и погрузившись в кишки.

Оторванная рука перевернулась и начала беспомощно палить по темным деревьям. Не сбавляя шаг, даже не задумываясь, Майк перепрыгнул через упавшего друга и помчался к опушке леса, за которой проходило шоссе 70.

– Вернись, Майк, сукин ты сын! – простонал за его спиной Фрэнк. – Не бросай меня!

Тварь снова взвизгнула, намного ближе, чем секунду назад.

– Иди в жопу, Фрэнк! – крикнул Майк на бегу. Обернувшись, увидел изувеченного приятеля, лежавшего в осенних листьях. Его, а также нечто огромное и голодное, бледно-серое, словно свежий цемент, стремительно пробирающееся через лес.

Майк пробежал еще несколько ярдов и внезапно оказался на открытом пространстве. Его ноги заскользили по гравийной обочине. Восстановив равновесие, он помчался через двухполосное шоссе туда, где оставил свой пикап. Когда добрался до машины и распахнул дверь, услышал душераздирающие вопли Фрэнка, разорвавшие холодный полуночный воздух.

Майк захлопнул дверь и с облегчением увидел, что ключ торчит в замке зажигания, оставленный на случай поспешного отступления после ночных подвигов. Парень завел двигатель и утопил педаль газа.

Он выехал на дорогу, в его ушах звучали слова Чеймберза: «Бегите по шоссе в сторону озера… не к городу».

– Иди к черту, старик, – пробормотал Майк. – Я еду домой!

Фрэнк снова закричал, но теперь его крики почему-то доносились сверху, а не сбоку. Мгновение спустя поток горячей крови обрушился на пикап, забрызгав ветровое стекло.

Майк включил дворники, но они только размазали кровь, ухудшив обзор. Затем сквозь красный туман в лучах фар он увидел, как тварь приземлилась на разделительную полосу шоссе, сжимая в когтях безрукое и безногое тело Фрэнка Бенетта. Тот был еще жив, еще истерически визжал, хотя его лицо и голова лишились кожи, превратившись в обнаженный вопящий череп.

Майк вдавил педаль газа в пол, направляя тяжелый пикап в копошащегося на дороге монстра. Решетка радиатора врезалась тому в грудь, швырнув через крышу кабины в длинный кузов. Пикап опасно накренился и едва не опрокинулся, сокрушив колесами несчастного Фрэнка. Вцепившись в руль, Майк смог удержать машину на дороге. Он затормозил и выглянул в заднее окно. В свете задних фонарей увидел тварь из трещины в камне: она пыталась выбраться из кузова. Искалеченная и потрепанная, но живехонькая.

Майк яростно нажал педаль газа, затем резко ударил по тормозам. Тварь упала, перекатилась через задний борт и приземлилась на спину на асфальт. Куотербэк остановил машину посреди дороги, включил задний ход и дал газ. На этот раз он переехал тварь, с удовлетворением услышав – буквально ощутив, – как трещат и ломаются кости и хрящи под весом пикапа.

Преодолев препятствие, Майк остановился и сквозь забрызганное кровью стекло посмотрел на бледного монстра, который неподвижно лежал на дороге. С облегчением вздохнув, парень тронулся с места и объехал тварь, а также молчаливый кровоточащий мешок мяса и костей, когда-то бывший его лучшим другом.

Миновав щит с надписью «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В КОУЛМЭН» и спускаясь по крутому склону к своему родному городку, Майк Стинсон размышлял, поможет ли визит на мойку избавиться от следов кровавого душа и удастся ли ему незаметно проскользнуть в постель, чтобы отец не догадался о случившемся.

Ему показалось, что далеко позади раздался пронзительный вопль.

Это невозможно, – сказал он себе. – Тварь мертва. Я видел, как она сдохла!

Но подъезжая к пригородам Коулмэна, Майк вспомнил слова Старика Чеймберза.

Бегите по шоссе в сторону озера… не к городу.

Я попытаюсь их задержать.

Кровь Майка застыла в жилах.

Их.

Крики, настойчивые и голодные, становились все громче, он посмотрел в зеркало заднего вида… и увидел, как луну закрывают порожденные трещиной в камне ужасы, давно забытые… а теперь вырвавшиеся на свободу.

пер. К. Егорова

Стив Резник Тэм

Зевака

Джексон перебрался в округ Монро через год после выхода на пенсию и три года после развода. Если бы не развод, он бы, наверное, вкалывал до самой смерти, оставив Шейлу наслаждаться вдовством в Энн-Арбор. Шейла ненавидела Теннесси. Как можно ненавидеть Теннесси?

Джексон притаился за пурпурным сугробом кэтевбинского рододендрона, словно шпион, и смотрел, как трое крупных мужчин в свободных комбинезонах из грубой ткани очищают площадку от гнилых бревен и валежника. Он следовал за ними по всем Смоки[2]; они перебивались случайной работой – расчищали тропинки, рубили дрова, переставляли мебель, строили сараи. В общем, делали то, что им говорили.

Он пока не знал их истории, но не сомневался, что она у них есть. Переехав сюда, Джексон начал вести заметки о чудаках: гадалке, что жила на старой «Нищей ферме»; старушке, что лечила любую болезнь; парне из Гатлинберга, который занимался чревовещанием. Когда-нибудь он превратит эти заметки в книгу и назовет ее «Странные истории Смоки» или как-нибудь в этом духе. Он не станет высмеивать местных жителей – просто покажет, какие интересные люди здесь обитают. Наконец ему будет о чем рассказать миру.

Джексон не знал, хороший он писатель или нет, хотя мечтал когда-нибудь прославиться, как Генри Дэвид Торо из Теннесси, понимавший жизнь в этих холмах и любивший загадки, которые они, без сомнения, таили. В своем романе «Уолден» Торо написал: «Множество людей проводят жизнь в тихом отчаянии». Здесь люди приходили в отчаяние, которым им не с кем было поделиться. Оливер Уэнделл Холмс говорил о людях, «что не поют, и музыка их с ними гибнет»[3]. Это определенно относилось к местным обитателям. Определенно относилось к нему.

Он впервые увидел братьев две недели назад, когда они пробирались среди стволов плотно стоящих деревьев, напоминая длинноруких обезьян; их лица заросли темной косматой щетиной, и в тени, в своих мешковатых комбинезонах, они казались семейством снежных людей, или пещерных горлопанов, как их называют в Кентукки. Почему бы не включить этих монстров в книгу?

Должно быть, им было неудобно в комбинезонах – стояла середина жаркого июля, – но они трудились так, словно от этого зависела их жизнь, собирали ягоды и семена с кустов и деревьев и бросали в мешки. Джексон видел, что с ними что-то не так – физически или психически, а может, и в том, и в другом смысле. Время от времени один из них резко дергал головой взад-вперед, после чего поворачивал ее и широко распахивал один глаз, словно пытаясь что-то разглядеть. Все трое казались возбужденными и нетерпеливыми – но почему?

Другой брат забавно пошевеливал плечами, так, что они казались ужасно распухшими, чуть не лопающимися. Потом запрыгивал на бревно или большой камень и стоял, покачиваясь, готовый упасть или снова прыгнуть. Наконец успокаивался и закрывал глаза, словно задремав в столь неудобном положении.

Похоже, у того, кто сшил комбинезоны, не хватало материала, поэтому пришлось использовать различные ткани и цвета. У этих мужчин были странные, раздутые тела, но комбинезоны подходили им в самый раз. Пусть не красивые, зато сшитые по фигуре.

Все трое были похожи друг на друга, с грубыми лицами, которые словно высек из плоти и кости неуверенной рукой не слишком талантливый скульптор. Один мужчина казался меньше остальных – Джексон прозвал его Младшим. Самому крупному отлично подходило имя Бубба. Того, что постоянно крутил головой и косился в сторону, у которого один глаз был чуть больше другого, Джексон окрестил Косоглазом.

В округе Монро определенно хватало странностей: здесь наверняка водились местные разновидности снежного человека, а еще имелось Пропавшее море, которое называли самым большим подземным озером в Северной Америке, встречались призраки изгнанных чероки, ходили рассказы о похищавших людей гигантских птицах, и горных ведьмах, и НЛО, и Элвисе, пару раз голосовавшем на шоссе 411. Однако у этих парней точно имелся потенциал. В них не было ничего нормального.

Поэтому Джексон следовал за ними от работы к работе, делая записи и многочисленные фотографии, держась на расстоянии, но достаточно близко, чтобы наблюдать их привычки, выжидая, пока они оступятся и выдадут свои секреты.

Этим утром он проследил их до ветхого сарая, в котором они жили. Припарковал свой потрепанный «датсун» на старой лесовозной дороге и при помощи бинокля заглянул прямо в распахнутую дверь. Как-то раз он видел здесь старуху с голой спиной, покрытой жуткими шрамами. На старухе была смешная шляпа с перьями, словно она собиралась выйти в свет, но забыла надеть блузку. Днем, подглядывая из-за вороха крупных пурпурных цветов, точно последний вуайерист, Джексон решил, что в мужчинах что-то изменилось: возможно, они сильнее нервничали, будто знали, что за ними следят. Время от времени самый мелкий, Младший, вскидывался и крутил головой, таращась по сторонам и прислушиваясь. Джексон стоял не шевелясь, гадая, какое оправдание придумает, если его поймают.

Косоглаз, которому разномастные глаза придавали то ли удивленный, то ли подозрительный вид, непрерывно теребил молнию на комбинезоне и дергал плечами, поправляя его. Молния немного расстегнулась, и наружу вылезло что-то темное и клочковатое. Косоглаз запихнул странный предмет обратно.

– Что ты тут делаешь? – проскрипел у Джексона за спиной глухой голос.

Джексон обернулся. Перед ним стоял Бубба, и Джексон понял, что бинокль и расстояние ввели его в заблуждение. Вблизи мужчина выглядел намного уродливей.

– Нарушитель, – отхаркнул Бубба вместе со слизью из глубин легких.

Джексон съежился, чтобы казаться меньше – так полагается вести себя при встрече с разъяренным медведем, – но не мог отвести глаз. Бубба словно попытался одновременно побрить лицо и голову, однако волосы оказали сопротивление, или он был неосторожен, и поэтому повсюду виднелись небольшие царапины и шрамы, а щетина все равно осталась, причем каждый волосок напоминал кусок толстой проволоки; кроме того, тут и там были выросты, будто от трубок, срезанных вровень с кожей, но уходивших глубоко внутрь, крупных, как солома, точно Бубба побывал в эпицентре взрыва или ураган вогнал сломанные стебли ему в плоть.

– Я заблудился. – Больше Джексон ничего не смог придумать. – Ходил в поход.

– По-ход? – Рот Буббы попробовал слово на вкус, будто что-то незнакомое. – Без рюкзака?

От мужчины скверно пахло. Джексон ощутил дурной привкус во рту, просто вдохнув разделявший их воздух. Это зловоние отличалось от телесных запахов, с которыми он сталкивался прежде: что-то вроде грязных ног, смешанное с детскими мелками и, может, жирным картофелем фри. Однако Джексон помнил подобную вонь у старого отцовского курятника и возле птичьих клеток в зоомагазине.

– Не думал, что это займет так много времени.

Бубба поднял скрытую толстой перчаткой руку и ткнул в бинокль, висевший на шее Джексона.

– Надо полагать, смотрел на птиц.

Джексон погладил бинокль.

– Да. В самую точку. Это мое хобби, хотя вам оно наверняка покажется глупым.

Буббе ответ явно не понравился. Он оттопырил желтоватые губы, продемонстрировав ряд крупных зубов, изломанный, словно клюв.

– Зевака, да? – сказал он, резко, со свистом втянув воздух сквозь зубы.

Так местные жители называли тех, кто любил потаращиться. Ротозеев. Однако в свистящем исполнении Буббы «зевака» прозвучало как название отвратительной редкой птицы.

– Я честно не хотел шпионить.

Джексон сразу понял неубедительность своих слов, потому что именно этим он и занимался. Похоже, у него будут крупные неприятности. Местные жители защищали свою территорию: у них и так слишком много отняли.

– Забудь. – Мужчина схватил Джексона за руку. – Я и братья, мы тебя подбросим.

Джексон боялся спросить, куда его везут. Они направлялись не в город, а глубже в горы. Здесь находились самые высокие пики Аппалачей, однако Джексон не любил высоту. Он сидел, зажатый между расположившимся на пассажирском месте Младшим и управлявшим пикапом Косоглазом. От духоты кружилась голова. Теперь к тому, что он почувствовал раньше, примешивалась вонь старого плесневелого картона.

Бубба устроился в кузове и стоял, ни за что не держась. Он раскинул руки, словно летел; возможно, когда пикап подпрыгивал на ухабах, так оно и было.

Машина резко затормозила. Бубба перелетел через кабину, но чудом приземлился на ноги. Никто не проявил к этому интереса. Они находились почти на вершине горы, на небольшой прогалине, окруженной могучими деревьями, преимущественно белыми соснами; высота некоторых достигала ста пятидесяти, а то и двухсот футов. Младший схватил Джексона за руку и выволок из пикапа. Братья начали пронзительными голосами скандировать это глупое прозвище: «Зевака, зевака».

Они окружили Джексона, потягиваясь, подпрыгивая, все сильнее возбуждаясь из-за того, что должно было произойти. Глубоко в их горлах родился мягкий, тихий клекот, несколько секунд спустя перешедший в призывные крики. Они по очереди сбросили комбинезоны, и наружу вырвались ворохи маслянистых черных перьев, становившихся все гуще по мере того, как сдерживавшая их одежда сползала вниз. В конце концов комбинезоны упали на землю, братья размяли мышцы и затрепетали, раскинув огромные черные крылья, закрывшие бо́льшую часть прогалины.

Младший взлетел, испуская ликующие вопли, взмывая ввысь и пикируя к земле, край его крыла задел левую щеку Джексона и порезал ее. Затем пришла очередь Косоглаза. Тот пригнулся под деревьями, его крылья подняли ветер, который вначале остудил пылающее лицо Джексона, но потом заставил замереть от ужаса: жесткие крылья стукнули его по голове, и он рухнул как подкошенный.

Наконец Бубба взлетел и поднял его с собой, словно он ничего не весил, взмыв параллельно самому высокому дереву с такой скоростью, что у Джексона перехватило дыхание. Запыхавшись, он увидел горы новыми глазами, перед ним раскинулись пики гряды Оукоуи, древний плод столкновения гигантских тектонических плит, и он подумал, какое это прекрасное начало для книги, в которую теперь можно включить истинную историю легендарных теннессийских птицелюдей, – но тут Бубба отпустил его.

* * *

Когда Джексон пришел в себя, на него смотрела мать мужчин. Эту старуху он видел несколько дней назад обнаженной до пояса, с исполосованной спиной. То, что он издалека принял за шляпу, оказалось головой старухи, покрытой густыми перьями, которые начинались вокруг глаз, огибали выступающую челюсть и образовывали роскошное мягкое жабо на шее.

Она частично удалила перья с туловища, покрытого шрамами и изрезанного, как лица братьев. Перья толще и крепче волос, и от них непросто избавиться. Невозможно сделать это без порезов и без боли. Однако старуха сохранила значительную часть оперения, а значит, скорее всего, сидела дома, в то время как сыновья добывали для нее пропитание. Возможно, ее шрамы были декоративными или клановыми.

Пропитание. Он стал пропитанием. Охотник стал добычей. Зевака. Старуха вышагивала вокруг него, подергивая головой, ее горло издавало тихий шелестящий клекот. От нее воняло птицами и птичьей едой.

Джексон испытывал невообразимую боль. Он отключился, оцепенело очнулся, снова отключился от боли. Сейчас боль возвращалась – он чувствовал, как ее волна поднимается изнутри.

– Множество людей проводят жизнь в тихом отчаянии. Они не поют, и музыка их с ними гибнет, – сообщил старухе Джексон. Он бредил, но хотел, чтобы последнее слово осталось за ним. Он не знал, поняла ли его старуха.

Сыновья присоединились к ней за обеденным столом. Джексон хихикнул, подумав, что все это напоминает День благодарения. Мужчины сняли комбинезоны и теперь гордо прихорашивали оперение.

Однажды он видел, как птица съела лягушку. Это нельзя было назвать жестокостью, ведь лягушка – животное. Птица подняла ее и несколько раз уронила на землю, чтобы размягчить. Лягушка была еще жива, а потом птица ударила ее клювом.

пер. К. Егорова

Клайв Баркер

Куколка

В тот год Элли сравнялось пятнадцать, и это был самый несчастливый год в ее жизни. В начале весны умерла мама, изнуренная многочисленными родами и любовью ко всем своим детям; тяжким трудом и общей безысходностью бытия. Здешнее небо было таким необъятным, а земля – такой черной, и хотя иногда это небо проливалось добрым теплым дождем, а эта земля иногда приносила скудные урожаи картофеля, жизнь была слишком тяжкой.

Ближе к концу мама Элли начала вспоминать, как они жили в Виргинии, до того, как перебрались на Запад. Какие хорошие там были люди, каким мягким был воздух. Элли почти ничего не помнила из тех времен. Она была совсем крохой, когда они переехали. Она знала только Висконсин: лютые-прелютые зимы и чахлое лето. Она немного умела писать и немного – читать, но не так хорошо, чтобы понимать Библию, единственную книгу в их доме. Больше ей было нечем себя занять. У нее была единственная игрушка – деревянная куколка, которую отец смастерил ей на шестой день рождения. С годами грубые черты лица, нарисованные отцом на крошечной кукольной голове, стерлись без следа; осталась лишь безликая голая фигурка. После смерти мамы жизнь Элли стала еще тяжелее. Ей пришлось заменить мать и взять на себя все домашнее хозяйство – и готовить еду для отца, братьев и двух младших сестер, делая все возможное, чтобы накормить шесть голодных ртов тем немногим, что удавалось вырастить в огороде или добыть на охоте. Она не радовалась и не грустила. Она ничего не ждала от жизни.

Однажды отец сказал:

– Эта твоя кукла. Выбрось ее.

– Почему, папа?

– Ты уже не ребенок. Выбрось ее, я сказал.

Она боялась перечить отцу и поэтому сделала, как он велел. Она сказала, что бросила куколку в печку, но это была неправда. Она спустилась к реке, к рощице старых дубов, где часто играла в детстве, и спрятала ее в расщелине между корнями.

На следующий год к ней посватался парень из Бостона, Джек Мэтьюс. Он не особо ей нравился, но это был шанс вырваться из дома и, может быть, начать новую, лучшую жизнь.

Свадьбу сыграли летом, и Джек Мэтьюс увез Элли на восток. Не прошло и недели, как она начала подмечать в муже черты, которые прежде он от нее скрывал. Ему нужна была не жена, а служанка, и если она не бежала прислуживать ему по первому зову, он впадал в ярость и распускал руки. Элли никогда не была плаксой; она принимала побои молча, а если и пускала слезу, то только когда муж не видел. В постели он никуда не годился, в чем тоже обвинял жену, находя дополнительный повод для рукоприкладства. Она терпела, а что еще оставалось делать? Обратиться за помощью не к кому. Своих денег у нее не было, а родной дом – далеко. Но даже если бы она взбунтовалась, бросила мужа и попыталась вернуться домой в Висконсин: что ждало ее там? Опять бесконечные дни необъятного неба и черной земли? Она рассудила, что лучше уж терпеть мужа. Может, с годами его нрав смягчится. Может быть, она даже научится его любить хоть чуть-чуть.

Но жизнь лучше не стала. Они переезжали из города в город, муж устраивался на работу, она сама подрабатывала прачкой, и какое-то время все было спокойно и тихо. Но через несколько недель, по той или иной причине, все снова разлаживалось. То муж подерется с кем-нибудь на работе, и его уволят, то им приходится спешно бежать из города, потому что он должен кому-то денег, которые проиграл в карты. Иногда ей хотелось его убить. Она даже пыталась придумать, как это ловчее сделать, пока стирала чужое белье. Подушка на лицо, когда он валяется в пьяном ступоре; или яд в кофе. Вряд ли Господь сильно разгневается на нее, если она избавит мир от Джека Мэтьюса, правда? Да, правда. Но все эти раздумья так ни к чему и не привели. Как бы сильно она его ни ненавидела – а она ненавидела его до мозга костей, – она не сумела заставить себя убить мужа.

Ее единственная радость в жизни пришла совершенно неожиданно. Она часто стирала постельное белье из борделей (это было уже самое дно ее низкой профессии) и во время своих визитов в эти непотребные заведения познакомилась с некоторыми из тамошних женщин. Хотя у нее не было ни внешних данных, ни уверенности в себе, чтобы заниматься тем, чем занимались эти женщины, она поняла, что у них с ней много общего, и не в последнюю очередь – глубочайшее презрение к противоположному полу. Многие, как и сама Элли, на себе испытали, что значит жизнь в диких краях, и бежали от этой жизни. И большинство из них даже не задумывались о том, что можно вернуться назад. Разумеется, проституция не доставляла им особенного удовольствия, но даже в самом непритязательном борделе имелись свои приятности и роскошества: чистые простыни, душистое мыло, иногда даже красивые платья, – которых у них никогда не было бы на фронтире.

С этими женщинами она научилась смеяться; она научилась высказывать свое возмущение скудоумием мужиков. Она научилась и многому другому, о чем нельзя сказать вслух, не краснея. Например, раньше она не знала, что женщины ублажают сами себя (а иногда и друг друга) и что существуют специальные приспособления для подобных услад. Игрушки из полированного дерева в форме мужского члена, но всегда безотказно твердые. У одной из женщин, с которыми Элли свела знакомство, была небольшая коллекция подобных «глупостей», включая изогнутую вещицу из бивня слона, которая, по словам той женщины, была лучше всех – гладкой, как шелк. Однажды вечером она предложила показать, как нужно использовать эту вещь с максимальной отдачей, и Элли сидела и смотрела на то, что, как потом оказалось, было важнейшим уроком из преподанных ей за всю жизнь.

Прошло два года. Для Элли и Джека продолжалась все та же кочевая жизнь, ставшая уже вполне предсказуемой: приезд в новый город, тяжелый труд, бытовое насилие и быстрый отъезд. Из-за своего беспробудного пьянства и бессчетных ударов, полученных в драках, муж совсем повредился рассудком и обращался с Элли все хуже и хуже. Но – хотя все знакомые женщины в один голос твердили Элли, чтобы она от него уходила, пока он ее не убил, – она не нашла в себе сил его бросить. Да, он был жалок; но кроме него, у нее не было ничего в этом мире. А однажды ночью, после того, как Джек зверствовал с нею особенно люто, ей приснился странный сон. Там, во сне, она вновь оказалась в Висконсине, и стояла на пороге их бедной лачуги, и вдруг услышала, как ее кто-то зовет. Голос был нежный, знакомый, но не мужской и не женский. Она побрела на звук голоса, чтобы посмотреть, кто ее зовет, и вышла к реке. Теперь, ступив под сень древних деревьев, склонивших к воде свои летние ветви, она поняла, кто ее звал. Во сне она опустилась на колени рядом с самым старым дубом и запустила руку в расщелину между корнями. Там, в темной земле, лежала куколка. Прикоснувшись к знакомой фигурке, Элли услышала, как где-то рядом кто-то хрипит, задыхаясь. Это был страшный, отчаянный хрип. Она быстро глянула через плечо, но ничего не увидела, и вновь принялась откапывать куколку. Но задыхающийся хрип становился все громче и громче, и она чувствовала, как ее влечет какая-то неведомая сила.

– Оставь меня! – проговорила она.

Назойливый звук никак не умолкал, и теперь все вокруг затряслось. Сон начал таять. Куколка выпала у нее из руки, обратно в землю.

Внезапно Элли проснулась, и кровать тряслась, а Джек катался по постели, вцепившись руками в горло. Элли встала с кровати. За окном уже брезжил рассвет. Было достаточно света, чтобы видеть его агонию: как он мечется по постели, сотрясаясь всем телом, с глазами, выпученными от страха. На его губах пузырилась слюна, в паху расплылось темное пятно, – он обмочился.

Она не сделала ничего. Кажется, он ее видел, видел, как она стоит и наблюдает за его мучениями, но она не стала бы за это ручаться. Припадок – или что это было – в конце концов сбросил Джека с кровати, где тот и умер, на полу у ее ног, распространяя вокруг себя вонь опорожненного кишечника и мочевого пузыря.

Она ничего не взяла с собой. Просто уехала, не сказав никому ни слова. Да и с кем ей было говорить? Кому есть до этого дело? Может быть, Господу Богу ее муженек зачем-то понадобился, но если так, то Господь Бог был одним-разъединственным.

Она добралась до Висконсина за семь недель, и почти каждую ночь ей во сне слышался голос куколки. Не будь этого голоса, вряд ли она бы сумела дойти.

Их лачуга стояла пустой. Там еще осталось кое-что из мебели, но все имущество – то немногое, чем владело семейство: чайник, несколько сковородок и кастрюль, метла и так далее, – исчезло. В ту ночь Элли спала на полу, а наутро пошла по соседям – узнать, что случилось. Ей сказали, что ее семья переехала в Орегон, месяца три назад. Разумеется, адреса они не оставили, потому что переселенцы не знали, где в конечном итоге осядут. Больше она никогда их не видела; и даже не знала, что с ними сталось.

Соседи приняли ее хорошо. Они снабдили ее самым необходимым, чтобы она вновь могла поселиться в лачуге, где когда-то жила с семьей. Несколько человек приглашали ее переехать в город, но она не хотела. Она сказала, что попробует пожить одна и посмотрит, подходит ей это или не очень.

Как оказалось, одинокая жизнь очень ей подошла. Она устроилась на работу в продуктовую лавку в городе, и у нее появились какие-то деньги и на ремонт домика, и на еду на столе.

Для компании у нее была куколка. На следующий день после своего возвращения Элли пошла к реке, и кукла ждала ее там, где она ее спрятала когда-то. Конечно, куколка слегка отсырела за годы, пока лежала в земле, но Элли ее просушила. Однажды вечером, когда Элли сидела у окна, любуясь закатом, ей в голову пришла одна странная мысль. На следующий день она купила в городе столярный нож и в тот же вечер уселась дорабатывать куколку, чтобы ее общество стало еще приятнее. Она не спешила; эту работу ей хотелось сделать на совесть. Долой руки и ноги; долой уши и все остальное, кроме крохотной шишечки носа. Она слегка утончила туловище – не слишком сильно. Ощущение полноты очень важно, говорила ей когда-то подруга-шлюха. Она прорезала там и сям несколько неглубоких бороздок, чтобы добавить остроты ощущений. А потом, удобно устроившись в кресле-качалке (единственный предмет роскоши в ее доме), она задрала юбки и устроила себе небольшой праздник с куколкой. Это было чудесно.

Она дожила до восьмидесяти девяти лет, все время одна – до конца своих дней. Ни семьи, ни подруг так и не завела. Да ей никто и не нужен, сказала бы она сама.

пер. Т. Покидаева

Питер Страуб

Собрание рассказов Фредди Протеро, с предисловием Терлесса Магнуссена, кандидата филологических наук

* * *

В данном сборнике представлены в хронологическом порядке все известные нам рассказы, сочиненные Фредериком «Фредди» Протеро. По причинам, каковые, по всей вероятности, так и останутся неизвестными, юный автор умер в «одиночном полете», как он сам называл свои отважные прогулки в поисках одиночества на пустырь в двух кварталах от его дома в Проспект-Фее, штат Коннектикут. Он умер в январе 1988 года, не дожив девять месяцев до своего девятого дня рождения. Это было в воскресенье. В час своей смерти, произошедшей примерно в четыре часа пополудни в холодный, заснеженный солнечный день, писатель был одет в желтовато-коричневый зимний комбинезон с капюшоном – детский комбинезон, который, на самом деле, был ему уже мал; красный вязаный шарф с помпонами; синий шерстяной свитер в «косичку», имитирующую аранское вязание; сине-зеленую клетчатую рубашку; темно-зеленые вельветовые брюки с обтрепавшимися по низу штанинами; вытянутую белую футболку, которую он надевал за день до этого; хлопчатобумажные трусы, некогда белые, а теперь лимонно-желтые в паху; белые гольфы; старые, заношенные кроссовки на липучках; и черные резиновые боты с шестью металлическими пряжками.

Надпись на крошечной, размером с тостер, надгробной плите на просторном городском кладбище в Проспект-Фее гласит: Фредерик Майкл Протеро, 1979–1988. Новый ангел на Небесах. За свою очень недолгую жизнь – на самом деле, всего за три года из этих неполных восьми с половиной лет – Фредди Протеро прошел путь от робкого ученичества до настоящего мастерства с невероятной, беспрецедентной скоростью и создал десять поистине исключительных коротких рассказов, по праву вошедших в золотой фонд англоязычной литературы. Я глубоко убежден, что данный сборник станет выдающимся памятником уникальным достоинствам – и сложностям! – творчества единственного одаренного ребенка во всей американской литературе.

Произведения Протеро допускают множество толкований, что, безусловно, представляет интерес и для маститых литературоведов, и для общей читательской аудитории. Самые первые рассказы, созданные в 1984 году, еще по-детски непритязательны и просты, но в последних рассказах уже явно проглядывает более гладкий (хотя по-прежнему не без некоторых шероховатостей) стиль художественного выражения. Очевидно, что эти рассказы автор посвятил своей матери, Варде Протеро, в девичестве Бателми. (Батми батми гаварит мама.) В любом случае мама Батми Протеро сохранила их (может быть, уже постфактум?), каждый – в отдельном конверте, в полированной деревянной шкатулке.

Как видно из приведенного выше примера, ранние работы Протеро – рассказы, созданные в возрасте от пяти до семи лет, – демонстрируют импровизированное вариативно-фонетическое письмо, каковое долгое время поощрялось в американских начальных школах. Думается, что читатель без труда расшифрует эту детскую кодировку.

С первого до последнего, все рассказы пронизаны авторским осознанием присутствия некоего загадочного зладея. Угрожающая безымянная фигура, наделенная всеми пугающими чертами злонамеренного чудовища, затаившегося под детской кроваткой, проходит через все творчество Фредерика Протеро. Однако это «чудовище» не желает сидеть под кроваткой. Оно бродит во всей территории ограниченного – по понятным причинам – авторского пространства, и внутри дома, и снаружи, а именно: по лужайке у дома; по улице, где живет автор; по супермаркету, куда автору поневоле приходилось ходить с мамой; и, может быть, в первую очередь – по сумрачным, шумным улицам большого города в те редкие разы, когда отец, Р (эндольф) Салливан «Салли» Протеро, брал Фредерика к себе на работу, в адвокатскую фирму, где он вкалывал шестьдесят часов в неделю, чтобы получить партнерство, которое все-таки получил в 1996 году, через восемь лет после смерти сына и за два года до собственного загадочного исчезновения. Электричка от Проспект-Фея до Пенсильванского вокзала в Нью-Йорке была еще одним излюбленным местом этого таинственного вездесущего зладея.

Хотя эти поездки случались не чаще одного раза в год (если точнее, то было всего две поездки, в 1985 и 1986 годах в рамках мероприятия «Приведи сына к себе на работу»), они оказали чуть ли не травматическое… нет, все-таки будем считаться с фактами и скажем прямо: они оказали травматическое воздействие на юного Протеро. Он упрашивал, плакал, кричал, что-то сбивчиво тараторил, заговариваясь от страха. Только представьте, как это воспринимали другие пассажиры в электричке, как все косились на него с раздражением и брезгливостью, как хмурился сердитый кондуктор. Прогулка по улицам большого города была настоящим кошмаром, и для испуганного малыша это был – без преувеличения – героический подвиг.

Социализированный алкоголик, хронически неверный своей супруге, «Салли» был равнодушным, практически отсутствующим отцом. Варда Протеро, о которой в последние годы стало известно немало, в роли матери была, увы, ничуть не лучше. Судя по документации из центральной аптеки Проспект-Фея, с которой мы ознакомились с любезного разрешения ее владельца, у Варды была настоящая зависимость от болеутоляющих препаратов типа викодина, перкодана и перкоцета. Наверное, уже и не нужно других объяснений, почему ее сын ходил в старой, заношенной одежде, которая стала ему мала. (На самом деле, хочется плакать. Этот несчастный зимний комбинезон, который едва налезал на его растущее тело! Вскрытие, проведенное в Норуоке, штат Коннектикут, показало, что в тот день юный Протеро не ел ничего, кроме одного-единственного кусочка хлеба, слегка смазанного маргарином. Как же так можно?!)

Составители некоторых антологий не включают в собрания сочинений Протеро первые четыре рассказа, написанные в 1984 году, когда автору было пять лет, считая их слишком детскими, примитивными по языку и трудными для понимания. При полном отсутствии нарратива эти ранние работы, вероятно, надо воспринимать скорее как поэзию, нежели как прозу. Протеро – далеко не первый автор выразительных литературных работ, начинавший с сочинительства стихов. Однако уже в самых ранних произведениях явно прослеживаются все главные темы дальнейшего творчества Протеро и, возможно, даются многочисленные намеки на их эмоциональную и интеллектуальную значимость.

Среди нас, убежденных протерианцев, немногочисленных (к сожалению) поклонников творчества Фредерика Протеро, нет единого мнения относительно правильного толкования и значения образа Нечейловека, в ранних версиях – Нечейлавека. Некоторые считают, что данное обозначение следует трактовать как «Не человек», некоторые настаивают на том, что здесь имеется в виду «Ничей человек». В первом же рассказе «Исторья пра Ф-Р-Е-Д-Д-И», то есть «История про Фредди», Протеро пишет: «Я не Фредди», – и мы узнаем, что испуганный мальчик Фреди нуждается в нем именно потому, что Фредди – не Нечейловек. «Вы меня слышите, все?» вопрошает автор: это важная истина.

В целях самозащиты этот не по годам развитой ребенок отделяет себя от себя самого внутри сомнительно безопасного пространства искусства – в единственной сфере, доступной для психически здорового человека, где такое отделение возможно. Такыесь, говорит он нам: так и есть, это правда.

Должно быть понятно без объяснений, но, к сожалению, объяснения все-таки требуются, что «человек, который пришел с неба» (в орфографии шестилетнего автора: чилавек который пришол снеба) вовсе не означает явление инопланетянина. Некоторым моим коллегам, изучающим протерианское наследие, он кажется почти таким же непосредственным, пусть и не столь изощренным, ребенком, как тот проклятый, голодный маленький гений, что властвует над всеми нами.

1984

Исторья пра Ф-Р-Е-Д-Д-И

Я ни Ф-р-е-д-д-и. Ф-р-е-д-д-и ни я

Ха-ха

Фредди видёт сибя харашо. Вы миня слышати, фсе?

Ф-р-е-д-д-и трусит, Фредди баитса Эта ни я Я иму нужен.

Нечейлавек иво напугал ха ха

Патамушта Ничейлавек он сам ноч

БУ

Такыесь

Исторья пра Нечейлавекка

Батми батми гаварит мама батми миня завут гаварит мама в старыи добрыи вримина миня свали Батми

Нечейлавек слушаит да он всё слышит

Жылбыл мальчик поимини Ф-р-е-д-д-и гаварит Нечейлаввек он гаварит всёвсёвсё стул тиливизар стол кавёр воздух

Ф-р-е-д-д-и и Нечейлавек

Нечейллавек гаварит харошый мальчик Ф-р-е-д-д-и харошый мальчик

И ночь гаварит ночь СКРИИИИИИИИИИИПИТ это зладей

СКРИИИИИИИПИТ мамы нет рядам есьть тока Ф-р-е-д-д-и

Зладей улыбаица он улыбаица и скрипит па начам он даволин

Он вырываит мне серце мне больна так больна бедные маё серце

Букашка литит внебе букшка палзёт па траве

Пачиму Ф-р-е-д-д-и ни букашка?

Ха ха Ф-р-е-д-д-и бетный ты бетный

Историйя про папу

Мы паедим на поесде гаварит папа мы пайдем па улицам гаварит папа нет нет нет гаварит Ф-р-е-д-д-и

Зладей слушаит зладей слушаит и смеёцца плач малыш плач скока хочишь гаварит Нечейлавекк

Папа гаварит садись сынок садись сдесь и мальчик садицца в поезд Нечейлавек сидит рядам ночью мальчику была страшна нет гаварит он нет мама ни нада на поесд

Ха ха

Папа не Нечейлавек Ф-р-е-д-д-и не Нечейлавек мама не Нечейлавек нет-нет-нет

Патамушта Нечейлавек это я зауглом вдоль паулицы весде и всигда

Папа гаварит Иди быстрее Иди быстрее Чаво ты баишся ЧАВО

Тавошто зауглом гаварит Ф-р-е-д-д-и

1985

Зауглом

Мальчик стаял. Он стаял науглу. Там был чилавек который пришол снеба. Небо было всё чорное. Я съел звезды сказал чилавек зауглом. Мальчик закрыл глаза. Я съел звезды я съел луну и всё сонце а типерь я съем целый мир. И тибя вместе с ним. Он смиялся. Беги играть сказал он. Если сможишь играть. Ха-ха он смиялся. Фредди праснулся пока ни пабежал. Так всё и было. Я там был науглу и всё видил, я видил как он пабежал. Биги, Фредди. Биги, малыш.

Где Ф-Р-Е-Д-Д-И??

В краватки ево не было. На кухни не было в гостиной не было. Мама ни нашла малыша Фредди. Искала и ни нашла. Чиловек с чорного неба пришол и забрал мальчика в комнату в поднибесе. Мама пазванила папе и она сказала это ты забрал мальчика??? Верни ево отдай сказала она. Это мой сын сказала она, а папа сказал успокойся ты што рихнулась? Патамушта это мой сын и он должен быть у миня и ниукаво больше. Я всё видил из комнаты на небе. Я слышал. Они казались такими малинькими. И крошычными. Савсем савсем крошычными как букашки. Ты Ф-Р-Е-Д-Д-И? спрасил чиловек в комнате. Нет сказал он. Никагда им и не был. Типерья чорное небо и всигда был чорным небом.

Ф-Р-Е-Д-Д-И патирялся

Мама и папа они гаворят Где он есть? Это было смишно. Они кричали они ево звали Фредди Фредди ты где патирялся. Ты нас слышышь? Нет и да сказал он типерь уже нет. Тот кто приходит за мной инагда он на пустыре инагда он в траве или едит или стаит далеко-далеко. Он сказал мальчик ты вовси не Фредди, Фредди не ты. Он сказал Мальчик Нечейловек он с табой зови миня Нечейловек миня так завут. Нечейловек навсигда.

Мальчик шол по улице и искал своё лицо. Оно было там на улице павсюду. Мальчик разгладил его руками. Потом примерил ево ни сибя и оно замичательно падошло. Его лицо падошло к его лицу. Оно было тёплым от сонца. Лицо кагда теплое это приятно и харошо как мама Батми и папа Джимм давным давно.

Я люблю твоё личико сказала мама такое славное личико другова такова нет в целом мире. Я больши не мог оставаться там в моём доме. Это был уже не мой дом. Это был Оставь Фредди оставь мальчика за меня. А потом он этот мальчик вирнулся и сказал я ходил в Никуда в Никуда я ходил, вот куда. Нет сказал он я не ходил в Город и я нет не ходит в лес. Я ходил в Никуда, вот куда. Это правда, всё так и есьть. Он сказал правду мальчик у каторава было лицо и не было. Он был Нечейловеком внутри. И Нечейловек сказал Ха-Ха-Ха многа раз. От ево смеха дражала дверь и смех наполнил всю комнату.

1986

Осталось нидолго

Мальчик жыл в этом нашем мире но и в другом мире тоже. Он был мальчик который поднялся по леснице дважды и спустился по леснице лишь один раз. Втарой раз когда он спустился это был уже не он. Нечейловеком ты называл меня давным давно, и Нечейловеком я буду. Мальчик увидел дружелюбнова старова врага каторый прятался у входной двери и в тенях в самой глубокай канаве. Когда он сделал шаг, сделал шаг и Нечейловек ево враг ево друг. Мама схватила ево за руку и сказала так громко-громко Малыш сынок тибе всего семь лет но иной раз ты видёшь себя как падросток. Прости, мама сказал он я никагда не буду падростком. Откуда ты этова набрался сказала мама, от своево драгаценного Ничеговека? Ты не знаешь как ево зовут. Они прошли целый квартал и на углу мальчик улыбнулся и сказал сваей маме Мне осталось нидолго. Вот увидишь. Тебе осталось нидолга? спросила она. Откуда ты этова набрался? Он улыбнулся и это было ево ответом.

Что бываит когда смотришь вверх

Вот скажим ты стоишь у подножыя лесницы. Скажим ты смотришь вверх. С тобой гаворит Голос. Он говарит Пасматри вверх пасматри вверх. Ты щаслив, ты не боишься? Ты смелый? Надо сматреть вверх до самой вершыны. До самова верха. Фредди, он там – на самом верху. Но ты Фредди не видишь. Ты не видишь тибе не видно что там наверху как поднимается лесница вверх и вверх, тибе не видно. Потом человек выходит наружу и опять слышит Голос. Пасматри вверх пасматри вверх Салли тибе пора пасматреть вверх. Ты папа Фредди,, пасматри вверх и увидишь ево. Ты хароший ты славный ты сильный и смелый ты стаишь на лужайке у дома, ты запракинул голову и смотришь высоко в небо? Ты его видишь? Нет, ты не видишь. Патамушта Фредди там нет, Фредди там нет патамушта там мистр Ничто Нигде Никто. Он ушол. Мистр Ничто Нигде Никто ушол. Человек на лужайке у дома, он савсем не щасливый, савсем не смелый. Нет. И не сильный. Это правда. Да. Чистая правда. А мистр Ничто Нигде Никто, он не здесь и никагда не стоит на вершине лесницы. И он никагда не уходит, совсем никагда. Ха!

Мальчик и книга

Жил был мальчик по имени Фрэнк Игольница. Это было смишное имя, но Фрэнку нравилась его имя. У ниво было мильон друзей в школе и сто мильонов друзей дома. В школе он больши всех дружил с Чарли Брюсом Майком и Джонни. Дома он больши всех дружил с Гомером Момером Домером Ломером и Вомером. Они ни смиялись над ево именем потомучто оно было хорошим как Баттлми. Их любимая книшка называлась ГОРА НАД СТЕНОЙ: ВНИЗ ПО ГРАМАДНОЙ РЕКЕ ТИЛИМ-БОМ-БОМ И ПОД ЗЕМЛЮ. Это была очинь длинная книшка: длинная и интиресная. В книшке был мальчик по имени Фредди. Вседрузья Фрэнка все его мильон друзей хотели быть Фредди! Он был их гирой. Сильный и смелый. Однажды Фрэнк Игольница пашел гулять один без никого. Он ушол далико: очень очень. Малыш Фрэнк ушол со двора и еще дальше: он шол по улицам по мостам по каньёнам. Он ничево не боялся. Он дошол до грамадной реки Тилим-бом-бом и что он зделал потом? Он прыгнул в воду и нырнул до самово дна. На дне был бальшой зал и там можно было дышать и он даже нисколички не промок! На стенах висели крассные занавески а паталок был так высоко что ево не было видно. Залатые тарелки залатые чашки и залатые цыпочки лижали кучами на полу. Привет привет крикнул Фрэдди. Привет привет привет. Аткрылась дверь. В бальшой зал вышыл высокий дяденька в крассном плаще и с кароной на галаве. Это был Кароль. Кароль был сирдитым. кто ты такой и пачиму ты кричишь Привет привет? Я Фрэнк Игольница но и Фредди тоже и я уже сдесь бывал. Мы с табой будим сражатся и я тибя победю и мне дастанется всё золато. Я тибе вот что скажу сказал Кароль. А ты паслушай. Тибе панятно? Да, панятно, сказал Фрэнк. Кароль падашол ближе и прикаснулся к сваей груди. Кароль сказал я это не я, а ты это не ты. Панимаешь миня? Да сказал мальчик я панимаю. Патом он дастал ножык и убил Кароля и зарылся в кучи золата. Я это не я сказал он и пасматрел на сваи руки. На руках была кровь и она капала пряма на золато. Он рассмиялся тот мальчик рассмиялся так громко что его смех взлител до самава патолка. Фредди видил свой смех, смех был как дым смех был как пирикручинная вирёвка свитая из дыма но паталка не было видно. Он не увидил паталок ни разу. Никагда.

пер. Т. Покидаева

Томас Ф. Монтелеоне

Послесловие

Ну вот, давным-давно, в конце 80-х, я, одинокий парень, по совету моего агента писал ужасы для того, что тогда называлось рынком «оригинальных изданий в бумажных обложках». Все мои коллеги занимались тем же самым – например, Чарли Грант, Алан Райан, Карл Вагнер, Рик Хотала, Дэвид Дрейк, Гэри Бранднер, Джо Лансдэйл, Чет Уильямсон, Рик Маккэммон и Джек Кетчам.

Это были отличные деньки для ужасов: нас всех тащил за собой Стивен Кинг, а мы летели, словно на горных лыжах, слишком быстро, не понимая безумия всего предприятия. Если вам приходила в голову идея книги, в которой фигурировало хотя бы одно из «Десяти модных словечек романов ужасов»[4], или вы придумывали обложку с черепом либо скелетом, издатель мог фактически гарантировать, что ваше творение разойдется тиражом 100000 экземпляров.

Это прекрасно для людей, которые пишут романы. Но как быть тем, кто пишет рассказы?

Хороший вопрос.

Поскольку эпоха цифровых технологий еще не наступила, газетные стойки пестрели всевозможными журналами с беллетристикой. Пользовались популярностью научная фантастика, фэнтези, мистика/детективы и даже вестерны с любовными романами. Однако для тех из нас, кто хотел писать беззастенчиво жуткие или темно-фэнтезийные рассказы, существовало всего несколько изданий. На самом деле, на ум приходит лишь два, «Шоу ужасов» (его возглавлял покойный Дэвид Силва) и «Сумеречная зона».

Однако все изменилось, когда на сцене появился парень по имени Ричард Чизмар со своим «Кладбищенским танцем». Хотя мне доверили написать этот текст при условии, что он будет информативным, а не только развлекательным, сейчас я не могу вспомнить, при каких именно обстоятельствах узнал об этом пополнении в жанре ужасов.

Я знаю, что Рич сообщил мне свои планы организовать подписное издание журнала ужасов, но понятия не имею, как он это сделал – в письме, по телефону или посредством допотопной электронной почты[5]. Я также понятия не имею, почему он решил поделиться новостями именно со мной – может, потому, что мы оба были из Мэриленда, болели за «Терпс» и писали книги (а может, он просто считал меня крутым парнем). Рич упомянул, что хочет отправить мне экземпляр первого выпуска и надеется, что я найду время прислать ему свое мнение и замечания. Я никогда не стеснялся прокомментировать что бы то ни было и, разумеется, согласился.

И вот ко мне прибыл манильский конверт с почтовым штемпелем места под названием Ривердейл, штат Мэриленд, которое, как я знал, находилось в одном броске с центра поля от Колледж-Парк. Я открыл конверт, и из него выскользнул прошитый журнал формата 8½ × 11 дюймов, с черно-белой обложкой, большую часть которой занимал чернильный рисунок какой-то демонической твари… или парня с длинным языком и очень плохой кожей. Из авторов я узнал только Дэйва Силву, однако двадцать пять лет спустя хочу отметить, что Ричарду удалось опубликовать рассказы Барри Хоффмана, Рональда Келли, Бентли Литтла и Стива Тэма (не считая Силвы) – всех тех, кто впоследствии сделал отличную карьеру в жанре ужасов.

Это колоссальное достижение само по себе свидетельствует о редакторских талантах и предприимчивости Рича.

Ладно, должен признать, что пилотный выпуск КТ не вскружил мне голову, о чем я, скорее всего, и написал впоследствии Ричу. Более того, журнал провалялся в доме пару недель – будто пустая коробка из-под пиццы, которой, как ты знаешь, рано или поздно придется заняться, – и лишь потом я взял и прочел его, как обещал.

Меня ждал приятный сюрприз.

Большинство рассказов были очень хорошо написаны, и авторы всячески старались избегнуть самых избитых жанровых клише[6]. Также имелись стихи, смелые и мастерские, а верстка журнала оказалась качественной, чистой и весьма приятной. Я был впечатлен. Мне в руки попал не просто плод напряженных трудов одного человека: мне в руки попала мечта.

В отличие от дикого лука или руки зомби, журналы вроде «Кладбищенского танца» не выскакивают из суглинистой почвы. Им нужны талант, дисциплина, одержимость и отказ смириться с неудачей. При мысли о том, что Рич создал этот журнал, будучи студентом колледжа, мое восхищение растет. Большинство его сокурсников готовились сдавать выпускные экзамены по распитию пива, а он делал первые неуверенные шаги к процветающей издательской империи.

Такие истории заставляют меня верить, что Америка – по-прежнему великая страна.

* * *

Кстати, вынужден сделать еще одно признание: я не помню, когда впервые встретился с Ричем. Я знаю, что это произошло вскоре после того пилотного выпуска КТ, но не просите меня назвать точное время и место. Я помню, как мы впервые пожали друг другу руки, и я подумал, что если бы захотел снять фильм о молодом римлянине по имени Кассий или о Номаре Гарсиапарре[7], то в первую очередь пригласил бы на главную роль Чизмара. У него было жесткое, решительное лицо и мягкий голос, выдававший тихую уверенность, а не застенчивость.

Он мне сразу понравился, и с годами мы подружились. Мы играли в покер, гольф и бейсбол, обсуждали книги, писателей и семейные проблемы. Его журнал быстро стал эталоном в индустрии ужасов, а цветные обложки приобрели характерный «облик», который можно было узнать с противоположного конца комнаты, даже если ты не мог прочитать название. Я был крайне горд, когда в «Кладбищенском танце» вышел мой первый рассказ, но ничто не сравнится с тем днем, когда Рич спросил, не хочу ли я вести в КТ свою колонку M. A.F. I.A.[8].

Моей первой мыслью было: Ты шутишь?! Конечно! Но, кажется, я наскреб немного приличий и просто согласился.

Тогда я ему этого не сказал, однако я не мог представить лучшего места для моих ежемесячных воззваний к вселенной. Эта колонка повидала всякого, прыгала из журнала в журнал – по мере того, как все они разбивались о скалистый берег неудачного распространения и руководства и погружались в суровое море. Я действительно получал удовольствие от этой колонки и хотел найти ей постоянное пристанище – журнал, в котором у меня будет надежная, терпеливая аудитория.

Поэтому двадцать лет назад я написал первую колонку для КД – и пишу для него по сей день. В выходных данных я значусь как «пишущий редактор» – хотя в действительности ничего не «редактирую», даже собственную колонку. Всегда доверял Ричу и его главному редактору загонять мои разглагольствования в синтаксические рамки. Я часто хвалюсь, что это самая долгоживущая колонка в истории жанра, хотя у меня нет тому никаких доказательств. На самом деле, предлагаю фанатам-библиографам из числа читателей доказать или опровергнуть мое предположение, чтобы я наконец заткнулся.

Но хватит обо мне – напоследок лишь скажу, что я крайне горд быть небольшой частицей того, что стало классикой современных журналов ужасов. Книга, которую вы держите в руках, знаменует собой двадцать пять лет, за которые было открыто бессчетное множество новых писателей, за которые получили шанс показать себя новые художники, за которые выходили специальные выпуски в честь заслуженных ветеранов.

Это было фантастическое путешествие, и если вы с нами с 1988 года или около того, вам не нужно читать мой краткий панегирик. Разумеется, я все равно не стану молчать.

Рич, amico mio[9], ты лучший.

Том Монтелеоне

Фоллстон, Мэриленд

Октябрь 2013 г.

пер. К. Егорова

Примечания

1

Отсылка к одноименной повести Харлана Эллисона, где речь тоже идет о постапокалиптическом мире (примечание редакции)

2

Грейт-Смоки-Маунтинс, горный хребет в системе Аппалачи.

3

Строки из стихотворения «Безголосые» (1858) Оливера Уэнделла Холмса (1809–1894).

4

Черный, кровь, кость, холодный, темный, мертвый, демон, луна, ночь, тень.

5

Я даже не уверен, что тогда существовала электронная почта, разве что странные штуки вроде Prodigy и GEnie. Помните такие?

6

Ну хорошо, там все-таки было несколько позорищ, но я не буду их называть. Ведь я же сказал: «Большинство».

7

Номар Гарсиапарра (р. 1973) – бывший игрок Американской лиги, в частности, выступал за «Бостон ред сокс» и «Чикаго кабз».

8

The Mothers and Fathers Italian Association, Итальянская ассоциация матерей и отцов.

9

Дружище (ит.).

Content

Вечерний свет (сборник)
сост. Ричард Чизмар

Ричард Чизмар При выключенном свете

Стивен Кинг Летний гром

Норман Патридж Цвет крови

Джек Кетчам Вестерн с мертвецами

Брайен Джеймс Фримен Мгновенная вечность

Бентли Литтл В комнате

Эд Горман Одиночный полет

Рональд Келли Сортир

Стив Резник Тэм Зевака

Клайв Баркер Куколка

Питер Страуб Собрание рассказов Фредди Протеро, с предисловием Терлесса Магнуссена, кандидата филологических наук

Исторья пра Ф-Р-Е-Д-Д-И

Исторья пра Нечейлавекка

Историйя про папу

Зауглом

Где Ф-Р-Е-Д-Д-И??

Ф-Р-Е-Д-Д-И патирялся

Осталось нидолго

Что бываит когда смотришь вверх

Мальчик и книга

Томас Ф. Монтелеоне Послесловие

Примечания