Чарльз Мартин

Когда поют сверчки

Charles Martin

When Crickets Cry

Copyright © 2014 by Charles Martin

© Гришечкин В., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

* * *

Стиву и Элейн

Пролог

Я толкнул ручку, и сетчатая дверь, тихо скрипнув, отворилась, вспугнув двух колибри, ссорившихся над кормушкой. Шорох их крыльев затих высоко в ветвях кизила, и почти в то же самое мгновение по небу скользнули первые лимонно-желтые лучи утреннего солнца. Казалось, кто-то раскрасил накануне вечером небесный свод в густо-синие и лиловые тона, а затем смахнул темную краску ватными тампонами облаков и засы́пал освободившееся пространство золотой крошкой. Я наклонил голову и исподлобья посмотрел вверх. Небо немного напоминало гигантскую гранитную столешницу, обращенную лицевой стороной к земле. Быть может, подумалось мне, как раз сейчас где-то там, высоко в небесах, Господь тоже пьет свой утренний кофе. Вся разница между нами заключалась в том, что Ему не нужно было читать письмо, которое я сжимал в руке, поскольку Он и так знал, что́ в нем…

Прямо передо мной широкая Таллала вливалась в озеро Бертон. Похожая на прозрачное зеленоватое стекло, река была неподвижной, но я знал, что ровно в семь с оглушительным треском моторов эту безмятежную водную гладь нарушат гидроциклы и катера и на берега начнут накатывать маленькие беспокойные волны, произведенные ими. Да, еще немного, и солнце поднимется выше, чтобы двинуться на запад, так что к полудню воздух согреется, а вода засверкает так, что на нее будет больно смотреть.

С письмом в руке я спустился с заднего крыльца и, осторожно ступая босыми ногами, вышел на причал. Чувствуя, как поднимающийся от воды туман касается моих ног и лица, я двинулся вдоль стены эллинга и поднялся по лестнице на его крышу. Там я сел в натянутый между столбами навеса гамак, подставил лицо солнцу, сунул палец в небольшое медное кольцо, привязанное к короткому шнуру, и, потянув его на себя, стал медленно раскачиваться.

Если Бог там, наверху, действительно есть и в этот самый миг пил утренний кофе, Он, должно быть, уже приканчивал вторую чашку, поскольку небо совсем посветлело и засверкало яркой утренней синевой, и лишь кое-где на нем задержались едва различимые темные полосы.

Еще какое-то время я слушал тишину, зная, что долго она не продлится. Какой-нибудь час – и над озером зазвенит смех детей, катающихся на автомобильных камерах; подростки на гидроциклах и пенсионеры на резиновых лодках распугают канадских гусей, лакомящихся кусками белого хлеба, которые разбросал для них какой-то вместе с солнцем поднявшийся любитель птиц и которые чуть покачиваются на воде, словно сказочная дорога из желтого кирпича. Ближе к обеду на десятках пристаней и причалов зачадят грили, мангалы, над водой потянется запах хот-догов, гамбургеров, копченых устриц и острых сосисок. Во дворах и на подъездных аллеях, которые в здешних местах непременно наклонены к озеру, лежащему словно на дне гигантской салатной миски, люди, невзирая на возраст, станут кататься по орошаемым шлангами пластиковым дорожкам, играть в тени деревьев в подкову, потягивать мятный джулеп или коктейль из текилы с лимонным соком или просто сидеть на крышах сараев для лодок, болтая ногами. К девяти вечера почти все владельцы прибрежных домов достанут приготовленные заранее фейерверки, и над озером зазвучит праздничная канонада, в воде отразятся алые, синие, желтые и зеленые огни, которые будут осыпаться вниз мерцающим дождем. Родители будут, задрав головы, смотреть в небо, дети – смеяться и вопить, собаки – лаять и натягивать цепи, оставляя глубокие следы в коре деревьев, к которым они привязаны. Кошки бросятся на поиски убежища, ветераны погрузятся в воспоминания, влюбленные возьмутся за руки и потихоньку ускользнут в дальние рощи на берегу, чтобы купаться голышом в темной теплой воде, где их никто не увидит. Все это и составляет ту симфонию свободы, которая сопутствует главному празднику лета – Дню независимости.

Наверное, во всем Клейтоне, штат Джорджия, только у меня не было ни фейерверков, ни сосисок и никакого желания расцвечивать небо вспышками химического огня. Мой причал так и останется темным и тихим, мангал – холодным, полным старой золы и запылившейся паутины. Свобода была для меня чем-то далеким – как слабый, едва повеявший аромат, который кажется хорошо знакомым, вот только, откуда ты его знаешь, вспомнить не удается. Если б я мог, я бы проспал весь сегодняшний день как какой-нибудь современный Рип ван Винкль; я бы открыл глаза только завтра и со спокойной душой зачеркнул Четвертое июля на своем календаре. Увы, сон для меня почти столь же недосягаем, как и свобода, к тому же он никогда не бывает крепким. Уже много лет я сплю урывками, по два-три часа в сутки, не более.

Так я лежал в гамаке с кофе и пожелтевшими воспоминаниями. Поставив кружку на грудь, я руками сжимал смятый нераспечатанный конверт. За моей спиной по-прежнему поднимался туман; он закручивался крохотными спиралями, которые, изгибаясь и танцуя, бесшумно и неторопливо плыли сквозь нависающие ветви кизила и таяли футах в тридцати над землей.

Надпись на конверте, сделанная ее рукой, сообщала, когда именно я должен прочесть письмо. Если бы я послушался, то прочел бы его еще два года назад. Но я не сделал этого, не собирался я вскрывать конверт и сегодня. Возможно, я просто не мог. Последнее прощание кажется вдвойне тяжелее, когда точно знаешь, что оно и правда последнее. А я это знал. Четыре годовщины минули и канули в прошлое, а я по-прежнему застрял где-то между временами, и для меня ничто не менялось.

Я прижал конверт ладонью к груди, расправив его уголки, словно маленькие бумажные крылья. Жалкая замена…

Местные жители обожают раскачиваться на качелях и, потягивая мятный джулеп, рассуждать, какое время суток на озере следует считать самым лучшим. По утрам тени ложатся на землю прямо перед тобой и как будто тянутся навстречу дню. В полдень тень съеживается и оказывается у тебя под ногами: ты стоишь на ней, застряв между прошлым и будущим, между тем, что было, и тем, что будет. В сумерках тень оказывается у тебя за спиной, скрывая твои шаги от возможных преследователей. И это не метафора. По моим наблюдениям, у тех, кто предпочитает сумерки яркому свету, обычно есть что скрывать.

Глава 1

Она казалась маловатой для своих лет. Выглядела она как пятилетняя, хотя ей было уже шесть или даже семь, однако в ее хрупком, как у фарфоровой куклы, теле скрывалось отважное сердце бойца. На ней было коротенькое желтое платье, желтые носочки, белые сандалии с ремешком, концы соломенной шляпы, обвязанной желтой лентой, спускались почти до пояса. Тоненькая и бледная, двигалась она тем не менее то как Элоиза[1], то как Тигра из сказки про Винни-Пуха. Девочка стояла на углу Главной улицы и Саванна-стрит – прямо посреди городка, и выкрикивала во всю силу маленьких легких:

– Лимона-а-а-ад! Лимона-а-а-ад! Покупайте лимона-а-ад, пятьдесят центов за порцию!

Ее лимонадный «ларек» выглядел довольно крепким и носил следы долгой жизни, хотя явно был сколочен на скорую руку. Прилавок из полулиста дюймовой фанеры опирался на столбики четыре на четыре; два столба повыше, но более тонких, поддерживали вторые пол-листа, служившие навесом. Между столбами был натянут самодельный же транспарант лимонного цвета с надписью крупными печатными буквами: «Лимонад, 1 стакан – 50 центов. Последующие порции – бесплатно!» Но в первую очередь в глаза бросалось не это трогательное в своей безыскусности рекламное объявление, не прилавок, не желтый контейнер-охладитель «И́глу» и даже не сама девочка. Настоящим центром этой незамысловатой композиции была стоявшая под прилавком пятигаллонная пластиковая бутыль из-под питьевой воды. Мне пришло в голову, что это ее – девочки – личный колодец или источник, куда каждый мог бросить монету и загадать желание. И похоже, весь город, беззвучно шепча под нос нечто свое сокровенное, ссыпа́л в бутыль крупные и мелкие купюры и завалявшуюся в карманах мелочь.

Остановившись на углу, я смотрел, как пожилая женщина с кружевным зонтиком пересекла Главную улицу и опустила два четвертака в пенопластовую чашку, стоявшую на прилавке.

– Спасибо, Энни, – прошелестела она, принимая из протянутых к ней рук девочки пластиковый стакан с лимонадом.

– Не за что, мисс Блейкли. У вас очень красивый зонтик! – Легкий ветерок, пронесшийся вдоль тротуара, шевельнул желтые ленты на спине девочки и донес до меня ее чистый, ангельский голосок.

Мисс Блейкли втянула сквозь зубы воздух и спросила:

– Как ты себя чувствуешь, детка? Лучше?

Девочка посмотрела на нее из-под полей шляпы.

– Да, мэм. Конечно.

Мисс Блейкли поднесла стакан к губам и, запрокинув голову, стала пить, а девочка повернулась и стала смотреть вдоль тротуара.

– Лимона-а-а-ад! Пятьдесят центов за порцию! – Ее южный выговор звучал очень приятно – мягко, чуть хрипловато. Так могла бы произносить слова только такая малышка, и потому ее голос невольно привлекал внимание, как фейерверк на Четвертое июля.

Что произошло дальше, я разобрал не совсем хорошо, но мне показалось, после того как мисс Блейкли вернула пустой стакан на прилавок, она опустила в прозрачную пластиковую бутыль двадцатидолларовую купюру.

Ничего себе лимонад!

Похоже, девочка зарабатывала деньги быстрее, чем казначейство успевало печатать их. В бутылке я разглядел целую гору банкнот разного достоинства, однако никто из покупателей, кажется, не переживал из-за того, что вся эта куча наличных может внезапно «отрастить ноги», а меньше всех беспокоилась сама маленькая продавщица. Что все это означает, спросил я себя. Кроме рекламного транспаранта между двумя столбиками на киоске не было никаких надписей или листовок, которые что-то бы объясняли. По-видимому, в этом просто не было необходимости. Так часто бывает в небольших городках: все и так всё знают, и никому не требуется дополнительных объяснений. То есть никому, кроме меня…

Сегодня утром – немного раньше, чем я оказался в городке, – мы с моим соседом и другом Чарли (помимо всего прочего, он приходится мне шурином и живет совсем рядом – на противоположном берегу узкого залива, который легко преодолеть вплавь, что мы частенько и делаем) шлифовали махагоновый корпус и стлани «Гриветты» 1947 года, когда у нас неожиданно вышла мелкая наждачка, да и рангоутного лака осталось совсем чуть-чуть. Мы бросили монету, я проиграл, поэтому именно мне пришлось ехать в город, пока Чарли удил с причала рыбу и пронзительно свистел вслед облаченным в микроскопические бикини девушкам, проносящимся мимо на ревущих гидроциклах. Вообще-то Чарли почти никуда не ездит, но в нем очень силен соревновательный дух – потому-то он и настоял, чтобы мы бросали жребий. Как уже говорилось, я проиграл.

Сегодняшняя моя поездка была необычной – по времени. Я редко бываю в городе утром или днем, когда на улицах полно людей, идущих на работу или с работы. Откровенно говоря, я предпочитаю вообще в город не ездить. Как правило, я объезжаю административный центр нашего округа десятой дорогой, предпочитая соседние поселки, да и магазины, в которых я приобретаю продукты, инструменты и другие необходимые мелочи, я стараюсь менять каждые пару месяцев. В окрестностях Клейтона нет ни одного магазинчика, ни одной лавки, где меня считали бы постоянным клиентом.

Но если я все-таки попадаю в город, то стараюсь делать это минут за пятнадцать до того, как магазины начнут закрываться. Одеваюсь я как большинство местных жителей – в выгоревшие, застиранные джинсы, старенькую ковбойку и бейсбольную кепочку с рекламой какой-нибудь крупной компании, производящей электроинструменты или строительную технику. Обычно я оставляю машину позади магазина, натягиваю козырек бейсболки пониже, поднимаю воротник, а смотреть стараюсь себе под ноги, а не на окружающих. Невидимкой я проскальзываю в магазин, покупаю что нужно и снова выскальзываю на улицу, так что никто меня не запоминает и едва ли замечает. Чарли называет это «невидимым шопингом». Я называю это образом жизни.

Отошедший от дел промышленник из Мейкона нанял нас с Чарли, чтобы мы привели в порядок его винтажную «Гриветту» 1947 года выпуска, подготовив ее для участия в десятом юбилейном Шоу классических и антикварных катеров, которое проходит на озере Бертон каждый год. До шоу оставался еще почти месяц. Мы с Чарли уже дважды участвовали в этом событии, и теперь, чтобы оставить позади мастеров из лодочной мастерской в Блу-Ридже, нам была необходима наждачная бумага. С «Гриветтой» мы возились уже десять месяцев и почти закончили, однако, прежде чем гнать моторку к заказчику, нам предстояло подсоединить трансмиссию и покрыть деревянные части восемью слоями рангоутного лака. Только после этого «Гриветта» смогла бы выйти на воду.

Чувствуя, как от любопытства у меня пересохло во рту, я пересек улицу и бросил в пенопластовый лоток пятьдесят центов. Девочка с силой нажала на поршень крана, отчего костяшки ее пальцев побелели, а рука задрожала, но все же нацедила мне полный стакан свежего лимонада, в котором плавала мякоть и не до конца растворившиеся крупинки сахара.

– Спасибо, – сказал я вежливо.

– Меня зовут Энни, – ответила девочка и, отставив ножку назад, присела в неуклюжем реверансе, глядя на меня снизу вверх из-под полей шляпы, что сразу сделало ее похожей на подсолнух. – Энни Стивенс.

Я взял стакан в другую руку, щелкнул каблуками и продекламировал из Шекспира, слегка изменив слова:

– Спасибо, я как раз озяб, и на́ сердце тоска…

– Это вы сами придумали?

– Нет. – Я покачал головой. – Это один человек по фамилии Шекспир написал в своей книге «Гамлет». Видишь ли, в детстве, пока большинство моих друзей смотрели «Уолтонов» и «Гавайи пять-ноль», я предпочитал читать книги. У меня до сих пор нет телевизора, представляешь?.. Зато сотни давно умерших писателей ежечасно наполняют мою голову своим неумолчным шепотом… – Я слегка приподнял бейсболку и протянул руку. – Риз. Меня зовут Риз.

Солнце светило мне в спину, и моя тень, протянувшись передо мной, защищала глаза девочки от солнца, которое в одиннадцать утра поднялось довольно высоко и карабкалось все выше.

Энни немного подумала.

– Риз – хорошее имя.

На тротуаре показался какой-то мужчина, который тащил два пакета с покупками из бакалейной лавки, и девочка, повернувшись в его сторону, завопила так громко, что ее, наверное, было слышно за три квартала:

– Лимона-а-а-ад!!!

Мужчина кивнул.

– Доброе утро, Энни. Подожди секундочку, я сейчас подойду.

Девочка снова повернулась ко мне:

– Это мистер Портер, он работает на этой улице. Мистер Портер любит, чтобы в лимонаде было побольше сахару, но он не такой, как некоторые из моих покупателей. Вы понимаете?.. Некоторым людям просто необходимо класть побольше сахару, потому что они сами по себе довольно кислые. – И она рассмеялась.

– Ты торгуешь здесь каждый день? – спросил я, цедя лимонад маленькими глоточками. Еще в школьные годы, ночами напролет ворочаясь в постели без сна, я понял одну вещь: если задать достаточно много правильных вопросов – таких, которые лишь слегка касаются интересующих тебя вещей, но не называют их непосредственно, можно в конце концов узнать все, что нужно. Для этого, впрочем, надо хорошо представлять себе, что́ спрашивать, когда и самое главное – как именно следует начинать непринужденную беседу на важную для тебя тему.

– Каждый день, кроме воскресений, когда Сисси продает наживку для рыбалки в магазине Батча. В остальные шесть дней она работает вон там…

И девочка показала на небольшой универсальный магазин, в витрине которого я разглядел за кассой молодую женщину со светлыми волосами такого оттенка, какой обычно производит впечатление искусственного. Она стояла ко мне спиной, но ее пальцы проворно бегали по кнопкам, пробивая чек очередному покупателю. Женщина не оборачивалась, но я был уверен, что она отлично видит нас в квадратном трехфутовом зеркале, висевшем на стене против кассы.

– Сисси?.. – переспросил я.

Девочка улыбнулась и снова махнула рукой в направлении витрины.

– Сисси – моя тетя. Они с моей мамой были сестрами, только моя мама никогда не могла заставить себя сунуть руку в ведро с червяками или с мотылем. – Заметив, что мой стакан опустел, Энни налила мне еще лимонаду и продолжила: – В общем, я стою́ здесь практически каждый день, с утра и до обеда, а потом иду наверх, смотрю телик или сплю. А вы?.. Чем вы занимаетесь?

Ответ на подобные вопросы был у меня давно заготовлен – такой, какой был одновременно и правдивым, и в то же время позволял надежно скрывать истину. И пока мои губы произносили: «Я занимаюсь лодками», в голове у меня стучало: «Нет, милый мой, не то я, чем кажусь…»[2].

Слегка прищурившись, девочка подняла голову и посмотрела куда-то поверх моей головы. Дыхание у нее было затрудненным, в горле раздавались влажные хрипы, к тому же ее явно мучил навязчивый кашель, который она старалась скрыть. В какой-то момент Энни отступила назад и, ощупав ногой тротуар, опустилась в складное офисное кресло, стоявшее в паре шагов за ее киоском. Сложив руки на груди, она сделала несколько глубоких вдохов.

Я смотрел, как поднимается и опускается ее грудная клетка. Свежий – не больше года – операционный шрам, вдоль которого пунктиром тянулись белесые следы швов, поднимался над вырезом ее платьица почти на дюйм, немного не доставая до висевшей у нее на шее коробочки для лекарств. Мне не требовалась подсказка, чтобы догадаться, какие таблетки Энни вынуждена носить с собой.

Мыском башмака я слегка постучал по пятигаллонной бутыли из-под воды.

– А это для чего?

Вместо ответа Энни слегка похлопала себя по груди, отчего шрам еще больше вылез из ворота платья. По тротуару шли люди, но девочка явно устала и не была расположена много болтать и тем более орать во все горло, даже если это было необходимо для рекламы товара. Какой-то седой джентльмен в строгом костюме вышел из дверей риелторского агентства, расположенного через четыре дома дальше по улице. Он приблизился к нам бодрой рысцой, схватил с прилавка стакан и, нажав клапан на термосе, кивнул девочке.

– Доброе утро, Энни.

Он бросил доллар в пенопластовую чашку и еще один – в пластиковую бутылку вниз.

– Привет, мистер Оскар… – откликнулась девочка голосом чуть более громким, чем шепот. – Большое спасибо. Приходите еще.

– Увидимся завтра, милочка. – Он потрепал ее по колену.

Посмотрев на меня, Энни проводила взглядом мистера Оскара, который бодрой походкой двинулся дальше.

– Он всех называет «милочка». Даже мужчин.

Я уже положил в чашку свои пятьдесят центов, а когда Энни на мгновение отвлеклась, сунул в бутылку двадцатидолларовую купюру.

В течение последних восемнадцати или даже двадцати лет я постоянно носил в карманах или на поясе несколько необходимых мелочей: латунную зажигалку «Зиппо» (хотя я никогда не курил), два карманных ножа с небольшими, но острыми лезвиями, футляр с набором игл и ниток, а также надежный ручной фонарик. Несколько лет назад я добавил к набору еще одну вещь.

Сейчас Энни кивком указала на мой фонарь:

– У здешнего шерифа, мистера Джорджа, есть похожий. А еще я видела такой же у санитара «Скорой помощи». Вы точно не врач и не полицейский?

Я мотнул головой:

– Точно!

В нескольких домах от нас вышел из своей приемной доктор Сэл Коэн. Помедлив на тротуаре, он повернулся и медленно двинулся в нашу сторону. Невозможно представить Клейтон без Сэла: в городе он служит чем-то вроде местной достопримечательности – во всяком случае, здесь его все знают и любят. Сейчас ему далеко за семьдесят, и последние полвека он работает участковым педиатром. В его небольшом офисе, состоящем из крошечной приемной и кабинета, перебывали, наверное, все местные жители: на его глазах они росли, превращаясь из новорожденных младенцев во взрослых мужчин и женщин, а он помогал им пройти через большинство детских болезней. Да и выглядел Сэл как типичный сельский врач, какими их любят изображать в книгах и кино: строгий пиджак из плотного твида, такой же жилет, галстук, купленный лет тридцать назад, кустистые брови, кустистые усы, волосы в носу и в ушах, длинные бакенбарды, крупные уши и вечная трубка в зубах. Кроме того, карманы Сэла всегда были набиты конфетами и другими сладостями.

Шаркая ногами, Сэл подошел к киоску, сдвинул на затылок твидовую шляпу и, переложив трубку в левую руку, правой принял предложенный ему стакан. Подмигнув Энни, Сэл кивнул мне и выпил лимонад маленькими глотками. Потом отвернулся, и девочка, стараясь не захихикать, запустила руку в карман его пиджака и вытащила оттуда мятную карамель. Держа конфету обеими руками, Энни прижала ее к груди и улыбнулась так, словно стала обладательницей какой-то редкостной вещи, какой не было больше ни у кого на свете.

Сэл поправил шляпу, сунул в рот трубку и двинулся к своему «Кадиллаку», припаркованному у тротуара. Прежде чем отворить водительскую дверцу, старый врач посмотрел на меня.

– Встретимся в пятницу? – спросил он.

Я улыбнулся ему и кивнул.

– Я уже чувствую во рту превосходный вкус «Транспланта», – сказал Сэл и, облизнувшись, покачал головой.

– Я тоже. – И я действительно почувствовал, как мой рот наполняется слюной.

Сэл сжал трубку в кулаке и показал чубуком на меня.

– Займи мне место, если доберешься туда первым.

– Договорились. – Я снова кивнул, и Сэл отъехал. Он вел машину как все старики – не спеша и по самой середине дороги.

– Вы знаете доктора Коэна? – заинтересованно спросила Энни.

– Да. – Я ненадолго задумался, тщательно подбирая слова. – Мы… мы оба просто обожаем чизбургеры!

– А-а!.. Так вы пойдете в «Колодец»? – догадалась она.

Я кивнул утвердительно.

– Каждый раз, когда я попадаю к нему на прием, он или рассказывает о прошлой пятнице, или говорит, что с нетерпением ждет следующей. Доктор Коэн очень любит чизбургеры.

– Не он один.

– А вот мне врач не разрешает есть чизбургеры. Он говорит, мне это вредно.

С этим я был не согласен, но говорить ничего не стал. Во всяком случае, я не решился высказать свое мнение в достаточно категоричной форме.

– По-моему, это преступление – не разрешать ребенку лакомиться чизбургерами.

Энни улыбнулась:

– Я так ему и сказала.

Пока я допивал лимонад, Энни внимательно следила за мной, но в ее взгляде не было ни нетерпения, ни раздражительности. В ее бутылке под прилавком собралась уже порядочная куча денег, которые – я знал – были ей очень нужны, и все же меня не покидала уверенность, что, даже если бы я не заплатил Энни ни цента, она продолжала бы наливать мне лимонад до тех пор, пока я не пожелтел или пока бы меня не смыло. Увы, проблема – ее проблема – заключалась в том, что в моем распоряжении были годы, а у нее… у нее времени почти не осталось. Деньги в бутылке давали ей кое-какую надежду, однако, если Энни не повезет и в самое ближайшее время ей не пересадят новое сердце, она, скорее всего, умрет еще до того, как вступит в подростковый возраст.

Энни еще раз оглядела меня с ног до головы.

– Вы очень большой, – сказала она наконец.

– Ты имеешь в виду вес или рост? – улыбнулся я.

Она приставила ко лбу ладонь козырьком.

– Рост.

– Во мне всего-то шесть футов. Бывают люди и повыше.

– А сколько вам лет?

– Человеческих или собачьих?

Она рассмеялась.

– Собачьих.

Я немного подумал.

– Двести пятьдесят девять с хвостиком.

Энни снова окинула меня внимательным взглядом.

– А сколько вы весите?

– В английской системе или в метрической?

Она закатила глаза.

– В английской, конечно!

– До завтрака или после ужина?

Этот вопрос поставил ее в тупик. Энни потерла затылок, оглянулась по сторонам и кивнула.

– До завтрака.

– До завтрака я вешу сто семьдесят четыре фунта.

Энни посмотрела на меня заинтересованно.

– А какой у вас размер обуви?

– Американский или европейский?

Сжав губы, она попыталась сдержать улыбку, но положила руки на колени и прыснула:

– Да американский же!

– Одиннадцатый.

Энни невольно взглянула на мои ноги, словно спрашивая себя, правду ли я говорю или обманываю. Наконец она одернула подол платья, встала с кресла и выпрямилась, втянув живот и выпятив грудь.

– Мне семь лет, – продекламировала она. – Я вешу сорок пять фунтов и ношу шестой размер туфель. И еще во мне три фута и десять дюймов.

«И сердце тигра в женской оболочке!»[3] – добавил я мысленно.

– И что? – уточнил я.

– Вы больше меня.

Я рассмеялся.

– Согласен. Я немного побольше.

– Но… – Энни подняла вверх палец, словно пытаясь определить направление ветра. – Мой доктор говорит, что, если у меня будет новое сердце, я смогу еще немножко подрасти.

Я кивнул.

– Очень, очень возможно.

– А вы знаете, что я буду с ним делать?

– Со своим новым сердцем или со своим новым ростом?

Она на секунду задумалась.

– И с тем, и с другим.

– Что же?

– Я стану миссионеркой, как мои мама и папа.

Одна мысль, что человек, переживший пересадку сердца, будет скитаться по жарким африканским джунглям, вдалеке от лекарств, диет и центров профилактической медицинской помощи, а также вдали от любых специалистов, способных оказать эту помощь, представилась мне настолько невероятной, что я и на секунду не задумался о реальности подобной перспективы. Тем не менее я сказал:

– Твои родители, должно быть, очень гордятся твоим выбором.

Энни прищурилась.

– Мама и папа уже в раю.

Я было осекся, но довольно быстро справился с замешательством.

– Я уверен, они по тебе очень скучают.

Нажав на поршень термоса, Энни снова наполнила мой стакан.

– Я тоже по ним скучаю, – призналась она. – Хотя и знаю, что в конце концов мы обязательно снова увидимся. – Энни протянула мне лимонад и подняла руки вверх, словно взвешивая что-то на невидимых весах.

– Лет через шестьдесят или девяносто, – добавила она.

Я сделал глоток, подсчитывая про себя вероятность, точнее, невероятность названного ею срока. Вероятно, я раздумывал слишком долго, поскольку Энни снова подняла голову и с любопытством уставилась на меня.

– А кем вы хотели стать, когда были маленьким? – поинтересовалась она.

– Ты поступаешь так со всеми своими покупателями? – в свою очередь спросил я, сделав очередной глоток из стакана.

– Как так? – Энни убрала руки за спину и бессознательно щелкнула каблуками, как Дороти из книги про страну Оз. – Как я с ними поступаю?

– Задаешь им много вопросов.

– Я… Ну да… Наверное.

Я наклонился, чтобы заглянуть ей в глаза.

– Мы музыканты, моя дорогая, и мы – мечтатели…[4]

– Это тоже мистер Шекспир сказал?

– Нет, это Вилли Вонка сказал.

Энни радостно засмеялась.

– Что ж, спасибо за лимонад, Энни Стивенс, – сказал я.

В ответ Энни снова присела в реверансе.

– До свидания, мистер Риз. Приходите еще.

– Непременно.

Я перешел на другую сторону улицы и, достав из кармана связку ключей, стал выбирать нужный, чтобы открыть дверцу моего «Субурбана»[5]. Уже держа в руках ключ, я заметил в лобовом стекле отражение крошечной фигурки в маленьком желтом платьице и невольно подумал о десятках таких же, как она, людей. Всех их объединяло одно – горящий в глазах огонь надежды, погасить который не могла бы никакая сила.

Еще я вспомнил, что раньше я кое-что умел и что когда-то в моей жизни была любовь, но потом «…я пролился как вода; все кости мои рассыпались; сердце мое сделалось как воск; растаяло посреди внутренности моей»[6]. И все закончилось. Теперь все было в прошлом.

Довольно сильный ветер, скатившийся с гор, пронесся по Саванна-стрит. Он летел по тротуару, вдоль стен старых кирпичных домов, поднимая пыль и играя старыми скрипучими флюгерами и современными «музыкальными подвесками», издававшими мелодичный перезвон. Наткнувшись на киоск Энни, ветер, словно разозлившись, дунул особенно сильно и опрокинул пенопластовую чашку, рассыпав по земле почти десять долларов мелочью и мелкими купюрами. Бумажные деньги он погнал дальше, и Энни, вскочив с кресла, бросилась в погоню, не замечая, что ветер несет их прямо на перекресток.

Я увидел опасность слишком поздно. Что касалось Энни, она вообще не успела ничего заметить.

Громадный хлебный фургон ехал по Главной улице как раз с той стороны, где стоял я. На перекрестке горел зеленый, и водитель прибавил газу, отчего двигатель громко стрельнул и выпустил клуб дыма. Я успел услышать, что приемник в кабине играет блуграсс[7], увидел, как водитель отправил в рот печенье «Твинки». На перекрестке грузовик свернул, и водитель машинально прикрыл ладонью глаза, чтобы защитить их от солнца. В последний момент он, должно быть, все же заметил желтое пятно детского платья и ударил по тормозам. Заблокированные задние колеса занесло, фургон начало разворачивать поперек улицы, но чем сильнее его разворачивало, тем быстрее двигалась его массивная задняя часть.

Повернувшись на шум, Энни застыла, парализованная страхом. Уже собранные деньги она снова выронила, и они разлетелись по всей улице, словно крупные бабочки. С перепугу девочка обмочилась, но из ее стиснутого спазмом горла так и не вырвалось ни звука.

– О господи, Энни!.. – заорал водитель, изо всех сил выворачивая руль, отчего задняя часть фургона с размаху врезалась в правое переднее крыло припаркованной у обочины «Хонды Аккорд». От удара грузовик отбросило, а еще через мгновение он ударил Энни бортом прямо в грудь. Раздался звук, похожий на пушечный выстрел. Все дело было, конечно, в том, что жестяной кузов фургона срезонировал как огромный барабан, но тогда мне показалось, что Энни сплющило в лепешку.

Должно быть, каким-то чудом Энни все же успела инстинктивно прикрыться рукой. Ее отбросило далеко назад, и она покатилась по асфальту желтым кегельным шаром. Шляпа отлетела в сторону, а девочка застряла под передком «Форда»-пикапа, припаркованного на противоположной стороне улицы. Даже с того места, где я стоял, было хорошо видно, что у нее перелом левой руки. Последний порыв ветра задрал ей подол и накрыл им лицо, так что Энни казалась мертвой. Лежала она совершенно неподвижно, головой под уклон, а на желтом платье проступили кровавые пятна.

Я добрался до Энни первым, следом подбежала женщина-кассир, которую я видел в витрине. Глаза у нее были совершенно дикие, к тому же она выкрикивала какую-то несуразицу. Еще через две-три секунды вокруг нас уже собралась небольшая толпа.

Глаза Энни были закрыты, тело обмякло, кожа сделалась бледной до прозрачности. Язык запал глубоко в горло, перекрывая доступ воздуха, так что ее лицо посинело. Я не знал, травмирован ли позвоночник, поэтому, стараясь держать голову девочки неподвижно, я с помощью носового платка вытянул запавший язык вперед, освободив дыхательные пути и обеспечив доступ воздуха к легким. Конечно, риск был велик, ведь если бы позвоночник оказался поврежден, я мог травмировать его еще сильнее, однако в противном случае девочка могла просто задохнуться. Нет воздуха – нет жизни, поэтому я и сделал такой выбор.

Убедившись, что девочка задышала, я проверил ей пульс, прижав одной рукой сонную артерию. Другой рукой я отцепил от пояса фонарик и посветил Энни в глаза. Наблюдая за реакцией зрачков, я взял фонарик в зубы, а сам снял с себя монитор сердечного ритма и положил беспроводной датчик на грудь пострадавшей. Показатели пульса, отображавшиеся на моих наручных часах, сразу изменились с 62 до 156. Нащупав верхушечный сердечный толчок, я обеими руками простукал границы сердца и убедился в том, что́ подозревал с самого начала: сердце Энни было слишком большим – оно почти в полтора раза превышало норму.

Увидев, что я прижал ладони к девичьей груди (пусть в силу возраста она и была совершенно плоской), женщина из магазина вкатила мне увесистую оплеуху.

– Убери-ка лапы, грязный извращенец!

Объяснять что-либо у меня не было времени, поэтому я продолжал прижимать датчик к груди Энни, внимательно следя за ее глазами. Мгновение спустя кассирша тоже разглядела расширенные зрачки и опухший язык девочки и опустилась рядом с ней на корточки. Сорвав с шеи Энни контейнер с лекарством, она вытряхнула ей на живот несколько крошечных таблеток. От этого резкого движения с цепочки сорвался и отлетел далеко под «Форд» еще какой-то блестящий, возможно, золотой предмет или брелок, но кассирша ничего не заметила. Схватив две таблетки, она попыталась запихнуть их Энни под язык, но я успел остановить ее руку.

Стараясь говорить как можно спокойнее, я сказал:

– Если вы дадите ей это, Энни умрет.

В панически расширившихся глазах женщины вспыхнул гнев, на шее набухли вены. Она оказалась довольно сильной и едва не вырвала у меня руку, но я держал крепко, продолжая наблюдать за Энни.

– Отпустите немедленно! – прошипела женщина. – Я должна!.. – Подняв голову, она посмотрела на столпившихся вокруг людей. – Он убьет ее! Убьет Энни! – выкрикнула она.

В ответ на ее вопли из толпы выступили двое здоровенных парней в вылинявших рабочих комбинезонах и бейсболках «Джон Дир». Я уже видел обоих несколько раньше – за столиком кафе, где они завтракали.

– Вы бы не трогали девочку, мистер! – обратился ко мне один. – Мы все хорошо знаем Энни, а вас видим впервые.

Он был чуть не вдвое шире и сильнее меня, но пытаться что-либо объяснять ему значило бы потерять время, которого попросту не было. К сожалению, никто, кроме меня, об этом не знал, поэтому, не выпуская запястья женщины, я развернулся и без предупреждения пнул здоровяка в пах. Коварный удар вышел неожиданно сильным и точным. Мой противник сначала поднялся на цыпочки, затем согнулся и упал на колени.

Второй парень тут же схватил меня за плечо.

– Эй, ты что творишь?! Это мой брат!

Свободной рукой я изо всех сил ударил его в живот. И не промахнулся – да и трудно было промахнуться по такой обширной мишени, – и второй парень тоже рухнул в пыль, где его вырвало недавно съеденным завтраком.

Я повернулся к кассирше, продолжавшей вопить в толпу:

– Кто-нибудь!.. Прошу, остановите его! Энни сейчас умрет! Он убьет мою Энни!

Ситуация накалялась, и я свободной рукой разжал ей пальцы, но таблетки отнимать не стал. Глядя женщине прямо в глаза, я проговорил спокойно, но твердо:

– Дайте ей полтаблетки. Не больше!

Мои слова заставили женщину замереть. Она была явно обескуражена и застыла на месте, зато первый из братьев-молодцев немного пришел в себя. Привстав на коленях, он попытался схватить меня за плечо, и мне ничего не оставалось, как резко ударить его ногой в живот, старясь, впрочем, не сломать бедолаге ребра.

Кассирша тем временем в растерянности взирала то на меня, то на распростершихся на земле братьев. Судя по выражению ее лица, мои слова противоречили всему, что она когда-то читала и что́ ей говорили раньше, и она никак не могла склониться к тому, что же ей делать.

– Но… – неуверенно пролепетала она.

Я ободряюще кивнул.

– Начнем с половины таблетки, а там посмотрим. Но если дать сразу два нитроглицерина, кровяное давление резко упадет, и нам уже не удастся вернуть его к норме. – Я выпустил ее руку. – Дайте полтаблетки, – повторил я.

Выйдя из ступора, женщина начала действовать – быстро и четко. Словно солдат, скусывающий бумажный патрон[8], она зубами раскусила таблетку на две половинки: одну тут же выплюнула, вторую положила девочке под язык.

К тому моменту Энни пришла в сознание, однако взгляд ее оставался расфокусированным, плавающим, сломанная рука безвольно повисла. Судя по звукам, вокруг нас происходило много всего: громко переговаривались люди, сигналили автомобили, издалека слышался вой сирен, – однако я постарался сосредоточиться на трех главных вещах: пульсе, дыхании и зрачках. Вскоре начал действовать нитроглицерин, и щеки Энни слегка порозовели: лекарство заставило сосуды расшириться, что обеспечило свободный приток крови к тканям и снабжение органов кислородом.

– Энни, ты меня слышишь? – негромко проговорила женщина, гладя девочку по здоровой руке. – Держись, милая, помощь близко. «Скорая» сейчас приедет, вон, сирены становятся громче и громче.

В ответ Энни кивнула и попыталась улыбнуться. Ее пульс немного участился, но оставался прерывистым.

Прислушиваясь к нарастающему вою сирен, я попытался прикинуть, сколько времени понадобится санитарам, чтобы достать из машины все необходимое, поставить диагноз, оказать первую помощь и, наконец, отвезти девочку в стационар. По моим прикидкам, должно было пройти в лучшем случае минут двадцать, прежде чем Энни окажется в травматологическом отделении.

Пока она, моргая, пыталась разглядеть собравшихся вокруг нее людей, я снова повернулся к кассирше.

– Дайте ей еще полтаблетки. Пора.

На этот раз Энни сама открыла рот, и женщина положила ей под язык еще крупинку лекарства. Когда нитроглицерин полностью растаял, я достал из кармана свою коробочку для лекарств и вытряхнул оттуда маленькую таблетку детского аспирина.

– А теперь вот эту…

Кассирша повиновалась, а я снял часы с пульсометром и надел девочке на запястье, затянув его на последнюю дырочку, но они все равно болтались на худенькой ручке. Показав на часы и на датчик на груди пострадавшей, я сказал:

– Это – две части одного прибора, который замеряет и записывает все, что происходит с ее сердцем. Врачу в приемном покое – если только он нормальный врач, а не полный идиот – эта информация может пригодиться.

В ответ женщина кивнула и убрала с лица Энни пыльные, влажные от пота волосы.

Секунд через десять подъехала «Скорая», оттуда выскочили два санитара и бросились к нам. Один из них вопросительно взглянул на меня, и я не стал тратить время на пустые объяснения.

– Тупая травма груди, – быстро проговорил я. – Налицо патологическая подвижность грудной клетки слева, возможен перелом левых ребер. После освобождения дыхательных путей возобновилось самостоятельное дыхание с частотой приблизительно тридцать семь вдохов в минуту. С левой стороны пальпируется хруст. Похоже на подкожную эмфизему, возможен и пневмоторакс левой плевральной области.

Младший санитар ошеломленно уставился на меня.

– Я подозреваю частичное спадение легкого, – невозмутимо пояснил я.

Фельдшер кивнул, и я продолжил:

– Пульс прерывистый, частота сто пятьдесят – сто шестьдесят ударов в минуту. Сразу после травмы наблюдалась кратковременная потеря сознания. В настоящее время я оцениваю ее состояние в двенадцать баллов[9].

– То есть она еще не совсем пришла в себя? – уточнил фельдшер.

Не отвечая, я продолжал докладывать:

– Девочка получила нитроглицерин – два раза по полтаблетки подъязычно с интервалом около пяти минут. – Я показал на розовый шрам на груди Энни. – Похоже, примерно год назад девочка перенесла операцию на открытом сердце. Кроме того… – я взглянул на свои часы, – …монитор сердечного ритма был установлен на запись семь минут назад.

– О’кей. – Санитар коротко кивнул и стал прилаживать на лицо Энни кислородную маску.

За моей спиной начали приходить в себя поверженные братья. Сейчас оба уже сидели на тротуаре, тараща глаза и одинаково разинув рты. До них, кажется, дошло, что́ я делаю, поэтому ни один больше не делал попыток оттащить меня прочь. И это было хорошо, поскольку я не справился бы с ними ни вместе, ни поодиночке. В нашей первой схватке я одержал победу лишь благодаря эффекту неожиданности, но сейчас я лишился этого преимущества.

Тем временем санитар проверил зрачки Энни и велел ей постараться дышать ровнее, а сам начал надевать ей на правую руку манжет тонометра. Второй санитар сходил в «Скорую» и вернулся с шейным корсетом и жесткими носилками-спинодержателем. Минуты через две в вену Энни поставили капельницу с физраствором, который должен был немного повысить давление, и перенесли в машину. Рядом с Энни усадили кассиршу (только сейчас я сообразил, что это и есть упомянутая девочкой в разговоре тетя Сисси), после чего «Скорая» включила сирену и помчалась в окружную больницу.

Прежде чем задние дверцы «Скорой» закрылись, я успел увидеть, как Сисси нежно гладит Энни по голове и что-то шепчет ей на ухо.

Толпа понемногу редела. Пока полиция допрашивала водителя грузовика, а местные жители, сунув руки в карманы, оживленно обсуждали случившееся, показывая то на перекресток, то на горы, откуда прилетел внезапный порыв ветра, я повернулся к братьям-здоровякам и протянул руку, чтобы помочь старшему подняться с земли.

– Без обид, о’кей?..

Здоровяк с готовностью оперся о мою руку, и мне пришлось напрячь все силы, чтобы удержаться на ногах, пока он вставал.

– Извини, друг, – пробасил он, показывая ручищей вслед скрывшейся за углом «Скорой». – Ошибочка вышла… Мы типа думали – ты дурака валяешь, придуриваешься, мало ли чего от тебя ждать…

Я тоже посмотрел в ту сторону, куда он показывал.

– А вот это – никогда. Никогда и ни за что, – проговорил я и помог подняться младшему богатырю, после чего оба отчалили восвояси, на ходу отряхиваясь и поправляя на себе одежду. Какой-то пожилой мужчина в широкополой шляпе, кархартовском рабочем комбинезоне и ботинках, от которых за милю несло дизтопливом, пробормотал у меня за спиной:

– Господи, когда же этой девочке наконец улыбнется счастье?.. – И он смачно сплюнул, направив коричневую от табачной жвачки струю прямо в сточный желоб. – Почему из всех жителей нашего городка именно ей так не повезло? Нет, все-таки жизнь несправедлива! Несправедлива, и все!

Он еще раз сплюнул для убедительности и, сойдя с тротуара, быстро зашагал через улицу.

Когда толпа окончательно растаяла, я опустился на четвереньки и, отыскав в щели у бордюра то, что искал, сунул найденное в карман. Выглядел этот предмет довольно потертым, но на его обратной стороне еще прощупывалась какая-то надпись. Звук сирены «Скорой» почти затих вдали, и в воздухе пахло корицей, персиковым кобблером, жаренным на гриле мясом, дизельными выхлопами и совсем немного – китайским жасмином, который у нас на Юге зовут еще «конфедератским».

Отъезжая от бордюра, я увидел, что к опустевшему киоску Энни выстроилась довольно длинная очередь. Люди подходили к нему, молча опускали деньги в пластиковую бутыль из-под воды и шли дальше по своим делам.

Глава 2

Прошло почти девять месяцев, прежде чем я нашел ключ. Она положила его на самое дно небольшого деревянного чемоданчика, который я хранил с детства. Ключ лежал под основательно потрепанной и пыльной книжкой стихов Теннисона. К нему была привязана цепочка с биркой, на которой было выгравировано название банка и номер ячейки.

Чарли и я отправились в банк вместе. Дежурный сотрудник депозитного зала вызвал старшего менеджера, который тщательно проверил мои документы, а потом отвел нас в маленькую комнатку, где не было ничего, кроме стола и четырех стульев, и куда-то исчез. Вернулся он, впрочем, довольно скоро, причем я обратил внимание на его побледневшее лицо. С собой дежурный принес какие-то бумаги, которые я должен был подписать. Я поставил свою подпись там, где он указывал, после чего парень снова ушел и вернулся с небольшой запертой коробочкой. Поставив ее на стол, он покинул комнату, задернув за собой специальную занавеску, заменявшую дверь.

Все это время Чарли сидел совершенно неподвижно и терпеливо ждал, сложив руки на коленях и глядя в пространство перед собой. Только когда я вставил ключ в замок, Чарли повернулся на звук. Откинув крышку, я увидел внутри три запечатанных конверта. Все три были адресованы мне. Буквы на конвертах были выведены почерком, не узнать которого я не мог.

На верхнем конверте значилось: «Вскрыть сейчас». На втором – «Вскрыть через год». На третьем – «Вскрыть через два года». Взяв в руки первое письмо, я просунул палец под клапан и вынул из конверта два бумажных листка. Первый оказался копией соглашения, по которому я назначался выгодоприобретателем по всем выплатам за пожизненную стотысячную страховку, которую отец Эммы оформил на нее, когда она была совсем маленькой. Скорее всего, он сделал это еще до того, как о болезни Эммы стало известно, и ни он, ни она никогда мне об этом не говорили.

На втором листке было само письмо. Я пересел на стул рядом с Чарли и стал читать вслух:

«Милый Риз! Если ты читаешь сейчас эти строки, значит, ничего не получилось. Это значит, что меня не стало, и ты остался один…»

На этом месте строки перед моими глазами расплылись, лицо словно онемело, и я рухнул со стула на пол, словно сраженный молнией. Чарли и пожилой банковский охранник вынесли меня на улицу и усадили на скамью в парке, где я свернулся в зародышевый комок и в течение целого часа дрожал, как в лихорадке, никого не замечая и не отвечая на вопросы.

В конце концов я все же пришел в себя и уже ближе к вечеру, вернувшись в наш коттедж на берегу, нашел в себе силы дочитать письмо. Потом я перечел его еще раз. И еще… Сознание того, что Эмма написала эти строки заранее, лежало у меня на сердце холодным, тяжелым камнем.

Могильным камнем.

В конце Эмма сделала приписку:

«Пожалуйста, не храни это письмо. Я знаю – это не в твоем характере, поэтому не нужно делать то, что не принесет тебе облегчения. Пусть лучше его подхватит легкий ветерок, и пусть оно уплывет вдаль, как наши кораблики, которые мы пускали в детстве, когда играли в путешествие Одиссея».

Я закрыл глаза и почти ощутил на лице прикосновение ее слабой полупрозрачной руки. Эти прикосновения, какими бы слабыми они ни были, всегда придавали мне сил. Так вышло и на этот раз.

Поднявшись, я нашел тонкую сосновую дощечку и обстругал ее ножом, просверлил в середине отверстие и укрепил в нем мачту из тонкой рейки. Сложив письмо, я укрепил его на мачте как парус, прилепил к дощечке дюймовый огарок свечи и полил палубу жидкостью из зажигалки. Зажег фитиль и вытолкнул суденышко в небыструю, но широкую Таллалу. Подхваченный течением маленький парусник отплыл сначала на пятьдесят ярдов, потом на сто… Наконец свеча догорела и подожгла собравшуюся вокруг горючую жидкость. В одно мгновение яркое пламя взметнулось вверх на пять или шесть футов, а тонкий столб белого дыма и серого пепла поднялся еще выше. Суденышко закружилось на месте, накренилось и… исчезло среди пены и пузырей. Теперь оно опустится на самое дно озера – туда, где на глубине более восьмидесяти футов лежал давно затопленный город Бертон.

Я считал дни, остававшиеся до первой годовщины. Когда же этот день наконец настал, я поднялся еще до рассвета, выбежал на причал и, вскрыв конверт, прижал к лицу письмо, с жадностью ловя знакомый запах. Я вчитывался в каждое слово, вдыхал ее аромат, воображал движение ее губ, произносивших только что прочитанные мною слова, представлял наклон ее головы и ободряющий взгляд. Да что там, я почти услышал ее голос, звучавший чуть громче задувавшего с озера ветра: «Дорогой Риз…»

«Дорогой Риз!

Сегодня, пока ты спал, я немного почитала. Должно быть, самый вид слов, напечатанных на бумаге, подсказал мне, что́ еще нужно сделать. Сначала я хотела разбудить тебя, но ты спал так крепко!.. Я смотрела, как ты дышишь, слушала, как бьется твое сердце, и ощупывала свое, стараясь подстроиться под твой ритм. Твое сердце всегда стучит так ровно, так размеренно!.. Потом я долго водила пальцем по линиям твоей ладони и удивлялась, как много в твоих руках силы и нежности. Впрочем, я всегда знала – и когда мы впервые встретились, и тем более теперь, – у тебя особый дар… Обещай, что никогда о нем не забудешь. Обещай, что всегда будешь помнить об этом твоем умении. «Исцелять разбитые сердца» – вот твоя работа, твой долг и твое предназначение. И это не должно измениться, когда меня не станет. Меня-то ты исцелил много лет назад.

«Больше всего хранимого храни сердце твое…» [10]

Вечно твоя Эмма».

Весь день я сидел, глядя на озеро, водя и водя пальцами по строкам письма. Я словно переписывал его снова и снова, зная, что когда-то ее рука совершала точно такие же движения. Когда стало совсем темно, я взял еще одну обструганную дощечку, укрепил мачту, облил нос и корму горючей жидкостью и отправил маленький парусник в путь. Крошечный огонек свечи затерялся вдали, потом в темноте над озером – почти в двухстах ярдах от берега – взметнулось ослепительное пламя. Взметнулось и тотчас опало, исчезло, как исчезает из виду горящая стрела, перелетевшая через крепостную стену.

Прошел еще год, и снова я начал считать дни, словно ребенок, с нетерпением ожидающий Рождества, или как приговоренный, который точно знает, сколько дней и часов ему осталось до казни. Когда наступил решающий день, мне не нужно было просыпаться: я не спал; едва рассвело, походкой мертвеца я вышел на причал и просунул палец под клапан конверта. Я никак не мог решиться, застряв между отсутствием надежды и полным, окончательным адом. Мне было совершенно ясно: стоит мне сдвинуть палец в одну сторону, и я узнаю последние слова, которые она написала в своей жизни и которые она хотела сказать мне в последнюю минуту щемящей нежности – минуту, которой у нас так никогда и не было. Все, что отделяло меня от этих последних слов – это тонкая полоска высохшего клея да сознание того, что дальнейшая моя жизнь будет определяться окончательностью этого знания.

Вот почему я медлил. Вместо того чтобы вскрыть конверт, я поднял его повыше, подставив лучам восходящего солнца. Сквозь просвечивающую бумагу я видел тонкие линии и узнавал ее почерк, но слов разобрать не мог. В конце концов, не читая, я ногтем разгладил сгиб и спрятал письмо в нагрудный карман рубашки.

Прошел еще год, наступило еще одно Четвертое июля. За это время конверт пожелтел и помялся; я столько раз держал его в руках, что бумага пропахла моим по́том, а чернила, которыми была сделана надпись на лицевой стороне, выцвели, что особенно бросалось в глаза по контрасту с появившимся рядом пятном кофе. С тех пор как я нашел в банковской ячейке эти письма, прошло четыре года, однако за все это время я ни разу не забывал об Эмме больше чем на пять минут. Я думал о ней постоянно, думал о том страшном вечере – как она провела рукой по моим волосам и предложила мне хоть немного поспать. О, как бы хотелось мне повернуть время вспять, облетев вокруг земли, как Супермен, или, подобно Иисусу Навину и Езекии, остановить солнце силой молитвы.

Увы, в реальной жизни мало что удается исправить.

Ближе к сумеркам самец кардинала уселся на ветку неподалеку и запел свою песнь, напомнив мне о моем долге. Продолжая качаться в старом, линялом и промытом дождем гамаке, я нехотя спрятал письмо и развернул газету. Вставив мачту в отверстие палубы, я нахлобучил газетный парус, облил суденышко бензином для зажигалок и приладил свечу. Заглушая песни сверчков, надо мной и над всей северной оконечностью озера с треском взлетали в ночное небо яркие фейерверки. Где-то на южном берегу детишки, вопя, размахивали снопиками бенгальских огней; в темноте они были похожи на пылающие цирковые обручи, сквозь которые прыгали незаметные в темноте тигры.

Да, целых пять лет минуло со дня, как я нашел ключ и открыл банковскую ячейку, где лежали ее письма. С тех пор многое изменилось. Единственное, что связывает меня теперь с внешним миром, это арендованный почтовый ящик в Атланте, откуда вся моя почта поступает в другой абонентский ящик – в Клейтоне, но не напрямую, а через анонимную почтовую службу в Лос-Анджелесе, где не задают лишних вопросов. Если вы пошлете мне срочное письмо с доставкой в течение суток, оно пересечет страну дважды и попадет ко мне недели через две, а вовсе не на следующий день, как утверждает реклама. Фактически меня нет. Я просто не существую, и никто не знает, где я и чем занимаюсь. Никто, за исключением Чарли, но уж он-то точно ни с кем не станет делиться тем, что известно ему о моей тайной жизни.

А еще в моем доме нет ни одного зеркала.

Я опустил свое маленькое суденышко на воду, оттолкнул, и его подхватила молчаливая Таллала. Легкий ветерок покачнул парусник, но он выровнялся и стал забирать левее. Еще немного, и в темноте сверкнул столб пламени. Свеча догорела, огонь разбежался по палубе и осветил даже черное ночное небо, сделавшееся на мгновение голубоватым. Всего несколько секунд горел крошечный кораблик, превращаясь в пепел, потом его почерневшие останки канули в безмолвную глубину, и только в разбитом и пустом сердце еще долго звучало эхо былого.

Глава 3

За те десять минут, что я провел в комнате ожидания реанимационного отделения окружной больницы, мне удалось узнать почти все, что требовалось. Наверное, во всем Клейтоне не было человека, не слышавшего истории маленькой Энни Стивенс. Да, ее родители были миссионерами – погибли два года назад в Сьерра-Леоне, в разгар гражданской войны. У Энни была сестра-близнец, но она умерла за год до этого из-за какого-то генетического заболевания, давшего осложнение на сердце. А теперь Энни жила вдвоем со своей незамужней теткой Синди Макриди. Несколько месяцев тому назад девочку поставили на очередь на пересадку сердца – предыдущая плановая операция не дала никаких результатов, а фракция выброса (показатель, определяющий эффективность сократительной работы сердца) упала ниже пятнадцати процентов. Врачи в Атланте предсказывали, что жить Энни осталось каких-то шесть месяцев, и хотя это было полтора года назад, ситуация оставалась критической. Никакой страховки у Энни, естественно, не было, поэтому ей и пришлось собирать деньги в ту пятигаллонную емкость, которую я только что видел. Как я узнал, она наполняла бутыль уже семь раз, собрав больше семнадцати тысяч долларов – операция и анализы стоят недешево.

Я был абсолютно прав, предположив изначально, что Энни не доживет до подросткового возраста.

Как правило, в небольших больницах нет полноценного травматологического отделения, а только травмпункт для оказания первой помощи, но здесь отделение травмы было. И, оглядевшись, я понял, что к его созданию приложил руку Сэл. Первой мне бросилась в глаза латунная табличка на стене, где было выгравировано: «Отделение неотложной медицинской помощи имени Сэла Коэна». Эту историю в Клейтоне тоже знают все. Лет сорок назад Сэл потерял пациента – новорожденного младенца. Причиной трагедии стало отсутствие в больнице необходимого оборудования: в преждевременных родах на свет появились недоношенные близнецы, а инкубатор для новорожденных был только один. Говорят, Сэл жутко разозлился тогда: и довольно скоро в больнице появился второй инкубатор, а еще какое-то время спустя отделение экстренной медицинской помощи округа Рабун стало лучшим к северу от Атланты.

Из двойных стеклянных дверей с надписью «Только для медицинского персонала» в комнату ожидания вошла Синди Макриди. Она уселась на стул, нервным движением поддернула рукава клетчатой хлопчатобумажной рубашки и, сложив руки поперек живота, приняла позу томительного ожидания. Выглядела она изможденной, словно тащила на себе груз, который был не по плечу и двоим таким, как она. Мне не раз приходилось видеть людей, взваливших на себя непосильную ношу, и я не сомневался, что дальше будет лишь хуже.

Синди хотела сказать, но чувство неловкости и смущение мешали ей заговорить сквозь гул голосов, наполнивший помещение. Наконец братья-здоровяки – они тоже были здесь – помогли установить тишину, и Синди, промокнув глаза и пригладив ладонью волосы, нетвердым голосом проговорила:

– Энни… с ней уже все хорошо. Перелом чистый… и без осколков. Врачи выправили кость под наркозом и наложили гипс. Она только что пришла в себя. Мороженого попросила… фруктового… на палочке…

В толпе заулыбались.

– Рука, конечно, заживет, – продолжала Синди, – со временем. Сейчас к Энни пришел доктор Коэн, как всегда, с полными карманами…

И снова на лицах появились улыбки: привычки Сэла Коэна были всем хорошо известны.

– А вот сердце… Врачи говорят, они смогут сказать что-то определенное только через несколько дней. Энни сильная девочка, но… – Синди запнулась. – Мы… В общем, пока ничего не известно; нам остается только ждать, как все обернется. – Она снова сложила руки крест-накрест поперек живота и посмотрела куда-то вверх, смахнула слезинку и невесело усмехнулась. – Еще врачи сказали, Энни очень повезло, что тот незнакомый мужчина добрался до нее раньше меня. Если б не он… Энни сейчас была бы не здесь.

Несколько голов повернулись в мою сторону, и я ощутил острое желание надвинуть козырек бейсболки пониже, но тут в толпе кто-то крикнул:

– Эй, Синди, ты разговаривала с парнями из клиники Святого Иосифа? Когда они наконец передвинут Энни поближе к началу этой чертовой очереди? Ведь у нее же критическое состояние, разве нет?

Синди покачала головой.

– Проблема не в них, а в нас… Или, точнее, в Энни. После последней операции и… прочего… Ну… в общем… Энни не захотела, чтобы ее переносили в начало очереди, пока она сама не найдет для себя нужного доктора.

– Но, Синди, – возразил стоявший рядом со мной высокий мужчина, – ты что, не можешь переубедить девчонку? Где это видано, чтобы такая соплячка решала такие вопросы?! Да она еще скажет тебе спасибо! Сделай это хотя бы в память о Бетси!

Синди кивнула.

– Ты прав, Билли. Я и сама хотела ее уговорить, но… но все не так просто.

Так обычно и бывает, подумал я. В этом мире все не просто.

Немного понизив голос, Синди сказала:

– Я боюсь, у Энни хватит сил еще только на одну операцию. Если она снова не даст результатов, Энни просто не сможет восстановиться, и тогда… Вот почему я считаю, что в следующий раз все должно быть без неожиданностей, потому что… – Синди, потупившись, посмотрела себе под ноги, потом подняла взгляд и снова посмотрела на Билли. – Потому что это, скорее всего, будет ее последняя операция.

Приземистая полноватая женщина рядом с Билли хлопнула его по спине плоской сумочкой, и он с обиженным видом засунул руки поглубже в карманы.

– Лечащий врач Энни уже летит сюда из Атланты, – сообщила Синди. – Думаю, он будет здесь через час или около того. Он осмотрит Энни, и мы будем точно знать, каково ее состояние. Но даже если она сможет перенести пересадку, нам еще нужно будет найти хорошего врача, который возьмет на себя риск и сделает эту операцию. Так что проблемы все те же… – Она слабо улыбнулась. – Нужно донорское сердце и нужен врач, который взялся бы за пересадку и который понравился бы Энни. К сожалению, пусть операцию будет делать и лучший кардиохирург, ее шансы невелики и… – Синди кашлянула через плечо и снова понизила голос: – И со временем, увы, становятся хуже.

Ее слова были встречены полным молчанием. Некая призрачная надежда, еще недавно тешившая людей, растаяла без остатка…

Синди выглядела лет на тридцать пять, да столько ей, наверное, и было. Голос ее звучал сдержанно, почти бесстрастно – бесцветно, – что объяснялось, по-видимому, как особенностями характера, так и давлением свалившихся на нее тягот последних лет. Она была вся словно прибитая – не то чтобы полностью махнула на себя рукой, но просто не считала нужным заботиться о своей внешности больше, чем это необходимо по правилам простого приличия. Волосы невнятного светлого цвета собраны в «хвост» на затылке обычной аптечной резинкой (тоже знак крайнего небрежения и усталости), лицо без следов косметических ухищрений. Крепкая спина Синди и длинные, мускулистые члены накладывали на нее отпечаток суровой устойчивости, однако ее движения и жесты были плавными, почти изящными. На первый взгляд Синди казалась человеком холодным, но в ней все же угадывалась какая-то тихая, неброская красота. Деловая, самодостаточная, предполагающая внутреннее богатство натура, она в то же самое время производила впечатление женщины, которая, попав в трудные жизненные обстоятельства, не отвергнет обращенную к ней извне помощь. Скорее луковица, чем банан… Глаза Синди были того прозрачного зеленого оттенка, который можно найти только под кожицей спелого авокадо, а губы были красны как мякоть персика рядом с косточкой. Бесформенная клетчатая ковбойка, потертые джинсы и все остальное, вплоть до резинки на голове и скрещенных на животе рук, на первый взгляд указывали на то, что Синди пренебрегает тем, как она выглядит в глазах людей, ради собственного удобства и простоты обихода, но у меня понемногу складывалось впечатление, что, как и любая другая женщина в подобном положении, она просто предпочитает не демонстрировать все, чем одарила ее природа, так как бо́льшую часть времени ей приходится тратить на то, что она делает изо дня в день. И этим Синди напомнила мне Мерил Стрип в фильме «Из Африки», когда ее героиня работала на кофейной плантации.

«…Красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердца людей»[11].

Наконец Синди встала, сказав в заключение:

– Когда будут еще какие-нибудь новости, я повешу объявление в витрине магазина. – Тут она посмотрела на пожилого джентльмена, который, стоя у стены, внимательно прислушивался к происходящему. – Если вы не против, мистер Дилахант… – добавила Синди.

Мистер Дилахант кивнул.

– Ты просто позвони Мейбл, и она сама отпечатает все, что тебе нужно, – сказал он.

Собравшиеся стали потихоньку расходиться, обмениваясь впечатлениями и замечаниями – и было о чем, – а Синди, пробравшись к торговому автомату, стала рыться по карманам в поисках мелочи. Руки у нее дрожали, монеты то и дело падали на пол, она их сосредоточенно подбирала и снова роняла, но никак не могла набрать нужную сумму.

Голоса в моей голове вступили в решительную схватку друг с другом. Пока они боролись между собой, я подошел к Синди сзади и, достав из кармана четыре четвертака, протянул ей на раскрытой ладони.

Обернувшись, Синди увидела меня и, похоже, с трудом подавила напавшую на нее внезапную дрожь. Отбросив с лица прядь волос, которая, впрочем, немедленно вернулась в прежнее положение, она взяла предложенные монеты и, опустив их в щель приемника, нажала кнопку с надписью «Диетическая кола». Темные круги у нее под глазами говорили о глубокой усталости и полном упадке сил, поэтому я сам отвернул пробку на пластиковой бутылке и протянул ей. Синди сделала глоток, посмотрела на меня поверх бутылочного горлышка и кивнула.

– Еще раз спасибо, мистер… – Опустив взгляд, она сосредоточенно потыкала мыском туфли в какое-то пятнышко на бетонном, с добавлением цветной каменной крошки полу, а потом снова взглянула на меня.

– Доктор Коэн сказал, что я должна перед вами извиниться.

Я покачал головой.

– Врачи не всегда бывают правы.

– Сэл обычно не ошибается, – возразила она.

Почти целую минуту мы стояли молча, не зная, что еще сказать. Наконец Синди проговорила:

– Кардиолог из Атланты, который лечит Энни, действительно очень хороший врач. Я только что говорила с ним по телефону, и он сказал, ему не терпится считать информацию с той штуки, которую вы прикрепили Энни на грудь. Он сказал, очень немногие люди расхаживают по улицам с такими приборами в кармане.

– А напрасно. Они могут оказаться очень полезными.

Синди сложила руки, приняв закрытую – защитную – позу, и, слегка вздернув подбородок, отвернулась к окну.

– Сэл сказал, что я могла бы убить Энни…

– Меня зовут Риз, – вместо ответа представился я и протянул руку. – На улице было как-то не до того, знаете ли… И давайте на «ты», если не возражаете…

– Ох, извините!.. – Синди торопливо отерла ладонь о джинсы, и мы обменялись рукопожатием. – Конечно!.. Когда-то я не позволяла себе забывать о хороших манерах, но теперь… Синди Макриди. – Она показала на закрытые двери отделения экстренной помощи. – Энни – дочь моей сестры, стало быть, я ее тетка.

– Да, я более или менее в курсе. Тетя Сисси.

Мы еще немного помолчали, машинально прислушиваясь к перешептыванию тех, кто еще не успел покинуть комнату ожидания. Потом Синди показала на мою одежду.

– За последние несколько лет я повидала немало санитаров и фельдшеров, но вы… но ты… но чтобы человек… в таком виде… оказывал медицинскую помощь… я была к этому не готова. Прости. Откуда ты знал, что нужно делать?

Высокое зеркало рядом с нами – мы продолжали стоять у торгового автомата – отражало меня целиком, и, надо сказать, Синди была права. Я и в самом деле был похож на маляра, штукатура, плотника – кого угодно, но только не на представителя медицины. Помимо всего прочего, уже лет пять, если не больше, как я не брился, поэтому я и сам себя узнавал с трудом. Да, если не считать глаз, я действительно здорово изменился.

– Еще подростком я подрабатывал в одной больнице – в отделении экстренной помощи: убирал, мыл полы и делал другую черную работу. В конце концов мне разрешили ездить на вызовы вместе с пожарными. На место происшествия мы обычно приезжали первыми: сирены воют, мигалки мигают, бензопилы ревут – тогда это казалось мне романтичным…

На лице Синди сквозь усталость проступила улыбка. Кажется, она мне поверила, но, похоже, только потому, что слишком устала и поверить было проще всего.

– …Потом, уже в колледже, я начал работать в больнице в ночную смену, чтобы платить за учебу и учебники. Я часто ездил с бригадой «Скорой» в качестве подай-принеси-подержи, ну и нахватался всего… – Я пожал плечами. – Думаю, это как езда на велосипеде: раз научившись, уже никогда не забудешь. – И это тоже было правдой. До сих пор я не сказал ей ни слова лжи – пока не сказал.

– Кажется, у тебя память получше, чем у меня, – сказала Синди. – Вон сколько ты всего помнишь!

Я понял, что безопаснее будет направить наш разговор в другое русло. Улыбнувшись, я покачал головой:

– Откровенно говоря, мне больше нравилась не сама медицина, а сирены и мигалки. К ним я до сих пор неравнодушен. – И эти два моих заявления вполне соответствовали истине, хотя и относились только к внешней стороне дела.

– Ну что ж… – Синди крепче сжала сложенные на груди руки, словно ей стало еще более зябко. – Тем не менее – спасибо. Спасибо за все, что ты сделал сегодня.

– Да, чуть не забыл!.. – Я сунул руку в карман и достал крошечный золотой сандалик, который висел у Энни на шее. – Вот, ты обронила на улице.

Синди подставила мне ладонь, и я положил туда украшение. При виде золотого сандалика из глаз у нее брызнули слезы, которые она тщетно пыталась сдержать. Я протянул ей носовой платок, и она тщательно вытерла им глаза.

– Это… это моей сестры. Его прислали почтой из Африки после того как… после того, как нашли их тела.

Синди замолчала. Волосы снова упали ей на лицо, но на этот раз она не стала их убирать, и я снова подумал о том, что за последние десять лет на ее долю выпало немало тяжелых испытаний – и все они на ней отложились.

– Энни носит его с тех пор, как пришел тот конверт, – добавила Синди, осторожно убирая сандалик в карман. – Спасибо тебе… в третий раз. – Она через силу улыбнулась, невольно покосившись в сторону двойных дверей, ведущих в отделение. – Ну ладно, мне, наверное, пора. А то Энни будет волноваться.

Я кивнул, и Синди повернулась, чтобы уйти. Она была уже у дверей, когда я окликнул ее:

– А можно мне навестить девочку, скажем, через день или два? Врачи не будут возражать? Я хотел бы принести ей фруктов или игрушечного медвежонка.

Синди обернулась, убрала волосы за уши, потом занялась рубашкой, старательно завязывая ее по́лы узлом на животе.

– Конечно, можно, только… – Она оглянулась по сторонам и добавила заговорщицким шепотом: – Никаких медведей, договорились?.. Энни обычно дарят именно медвежат, так что… Ты только никому не говори, но я уже начала их понемногу раздаривать. – Синди слегка улыбнулась. – Попробуй проявить смекалку, изобретательность. Можешь подарить ей жирафа… зеленого!.. но только никаких медведей!

Преследуемый больничным запахом, от которого я никак не мог отделаться, я возвратился на автостоянку.

Глава 4

Мой будильник сработал в два часа ночи. Поднявшись с постели, я потихоньку вышел на причал и прыгнул в воду. Было, конечно, довольно свежо, но я знал, что подобные упражнения заставляют кровь быстрее бежать по жилам.

Наплававшись, я выжал сок из нескольких яблок и моркови, добавил немного тертой свеклы, петрушку и сельдерей и закусил это «профилактическое» снадобье таблеткой детского аспирина. В три часа я развел нестойкую краску для волос, чтобы придать своим светло-русым волосам темный, почти черный цвет. Бороду и баки я, напротив, выкрасил в цвет седины, сразу прибавив себе лет двадцать. Изменив внешность до неузнаваемости, в половине четвертого я уже был на шоссе. Выехал я с большим запасом, чтобы не застрять в утренних пробках и успеть на самолет, который вылетал из Атланты в половине шестого.

В аэропорту я сидел в главном зале у ворот Б, дожидаясь, пока объявят посадку на мой рейс. Аэропорты я не люблю. Никогда не любил. Каждый раз, задумываясь о том, на что может быть похож ад, я невольно вспоминаю аэропорт Атланты. Тысячи пассажиров, как правило, чужих друг другу людей, втиснуты в тесное, замкнутое пространство терминала; все спешат, нервничают, разыскивают туалет, выход в город, регистрационную стойку или ворота, ведущие на посадку. А главное, все эти люди оказались здесь не по доброй воле. Аэропорт – это неизбежное зло, пересадочный пункт, вынужденная остановка по пути из пункта А в пункт Б, поэтому ни один человек не может чувствовать себя здесь как дома. Пассажиры попадают сюда лишь на время, и это время не назовешь приятным. Все аэропорты, таким образом, весьма напоминают больницы.

Самолет приземлился во флоридском Джексонвилле. Я взял напрокат автомобиль и поехал в отель «Морская черепаха» на Джексонвилл-бич, где в восемь утра, как значилось в Интернете, должна была начаться научно-практическая конференция. Я снял номер на сутки, зачесал волосы назад, подбавил седины на висках, освежил лицо «Скин-брейсером»[12] и завязал галстук двойным виндзорским узлом, отчего он сразу стал слишком коротким и не доставал до пояса на добрых два дюйма. Пиджак был мне тесноват, рукава коротки, а брючины подшиты на разной высоте. И брюки, и пиджак были темно-синего цвета, но разного оттенка, поскольку были от двух разных костюмов, купленных в комиссионном магазине, что касалось ботинок на толстой двойной подошве, то они уже четверть века как вышли из моды. В довершение всего я надел очки в толстой роговой оправе, стекла которых, хоть и без диоптрий, неплохо скрывали мои глаза, а в руки взял старую, потертую трость.

Пока участники конференции не начали собираться в конференц-зале, я прятался в туалете. Затем, окинув свое убежище, я просочился за ними в зал. Туда я вошел самым последним – уже после того как были сделаны организационные объявления – и уселся на свободное место в заднем ряду. Как я и рассчитывал, никто со мной не заговорил, а сам я не собирался первым вступать в беседу.

«В конце концов, что такое ложь? Это просто хорошо замаскированная правда»[13].

Основным докладчиком был человек, о котором я много читал. Написал он немало и считался одним из авторитетов в своей области. Я слышал его на нескольких конференциях в разных городах страны, но сейчас, несмотря на мой интерес к предмету, а также на тот факт, что в некоторых моментах докладчик слегка ошибался, мой разум невольно блуждал. В окно слева от меня был виден океан. Атлантика была спокойна: по поверхности один за другим накатывали небольшие валы, на которых, покачиваясь, добывали себе корм пеликаны, да изредка вдали появлялась подпрыгивающая точка – это пробовали волну серфингисты. Заглядевшись на этот мирный пейзаж, я незаметно отвлекся, а когда снова повернулся к трибуне, оказалось, что утро подошло к концу и настал обеденный перерыв. О чем шла речь, сказать я не мог. Из головы у меня не шла девочка в желтом платьице, я вспоминал вкус лимонада да мысленно повторял надпись, выгравированную на подошве золотого сандалика.

Подобные конференции служат, как правило, двум основным целям. Во-первых, они позволяют специалистам быть в курсе новейшей научной и практической информации, которая, обновляясь чуть ли не ежедневно, просто не успевает попасть в академические журналы. Кроме того, подобные сборища дают возможность коллегам встретиться, обменяться новостями, просто похлопать друг друга по плечу.

Большинство приехавших в Джексонвилл специалистов я знал, вернее, когда-то знал. С некоторыми из них я вместе работал. К счастью, никто не смог бы теперь меня узнать, сядь я в соседнее кресло.

Именно это, кстати, и произошло сразу после обеда. Вернувшись в зал, я снова занял место сзади – на предпоследнем ряду, в плохо освещенной области под балконом, где почти никого не было. Не прошло и минуты, как в зале появился Сэл Коэн. Он медленно подбрел к моему ряду и, указывая на кресло рядом со мной, вопросительно на меня взглянул. Я кивнул, невольно подумав: «Что, ради всего святого, он здесь делает?!»

И потом старался смотреть только вперед. Слайд-шоу, иллюстрировавшее утренний доклад, продолжалось почти два часа, в течение которых Сэл несколько раз переходил от глубокого интереса к глубокому сну, сопровождавшемуся негромким храпом.

В три часа на трибуну поднялся новый докладчик, который стал рассказывать о четырехлетней разработке новой методики, получившей название «Процедуры Митча-Пэрса». Это словечко не сходило с уст большинства собравшихся в зале мужчин и женщин, став особенно модным после того, как некий врач в Балтиморе успешно осуществил ее на практике. Эта тема меня не интересовала – мне и в самом деле было все равно, как именно следует проводить эту манипуляцию, поэтому я извинился и вышел в вестибюль, где взял себе в буфете чашку кофе и рогалик. В пять часов однодневная конференция завершилась, я отметился в перечне присутствовавших и поехал в аэропорт, дабы успеть на обратный рейс. Меня несколько беспокоило, что Сэл может возвращаться тем же самолетом, но, заглянув перед посадкой в списки пассажиров, я не обнаружил там его имени. Если бы старый врач летел этим же рейсом, мне пришлось бы менять билет, но все обошлось. Вскоре мой самолет благополучно приземлился в аэропорту Атланты, однако из-за крупной аварии на северном участке кольцевой дороги домой я попал уже заполночь.

В коттедже Чарли на противоположном берегу залива было темно, однако это ничего не значило. Он вообще редко включал свет. Напрягши слух, я услышал, что из дома доносится звук его губной гармошки. Довольно скоро музыка прекратилась, и на берегу воцарилась полная тишина, которую нарушали только голоса сверчков. Их монотонное пение и убаюкало меня. Впрочем, я так устал, что особенно стараться им не пришлось. Через минуту я уже спал.

Глава 5

В пять утра я осторожно приоткрыл дверь эллинга – лодочного сарая – и сразу почувствовал камфарный запах «Нокземы». Чарли, боясь как черт ладана раздражений задницы, перед тем как сесть в лодку, втирает защитный крем в замшевое сиденье своих спортивных трусов. Было еще темно, но я сразу увидел его распростертую на полу фигуру – Чарли растягивался. Кроме того, даже и в темноте я без труда разглядел блестящие мокрые следы, которые вели в эллинг от того места, где мой шурин выбрался из воды. Не совсем хорошо я понимал только одно: зачем ему еще и растягиваться? Много лет Чарли занимался пилатесом и мог без труда закинуть ногу себе за голову, если бы захотел. Более гибкого человека я не встречал. И более сильного.

Рядом с Чарли сидел его желтый лабрадор – сука по кличке Джорджия. Чарли редко выходил куда-нибудь без нее. Заметив меня, Джорджия легонько застучала хвостом по полу, давая знать, что рада меня видеть.

Дощатый пол скрипнул у меня под ногой, и Чарли поднял голову. Думаю, однако, что он услышал мои шаги еще до того, как я отворил дверь, хотя под полом эллинга громко хлюпала вода, бившаяся о каменную подпорную стенку[14], а деревянные стены еще больше усиливали звук.

Я включил флюоресцентную лампу над одним из верстаков, и Чарли улыбнулся, но ничего не сказал. На специальном стеллаже у стены лежал скиф-двойка. Я постучал кончиками пальцев по днищу, и Чарли кивнул. Лодка весила не больше восьмидесяти фунтов, но при длине свыше двадцати пяти футов управляться с нею в одиночку было не особенно удобно, поэтому обычно мы спускали ее на воду вместе. Вот и сейчас Чарли легко поднялся с полу и обнял руками нос лодки, а я взялся за корму. Осторожно пятясь задом по наклонной рампе, он вышел на причал и осторожно опустил свой конец лодки в спокойную, блестящую, как черное стекло, воду.

Протолкнув скиф немного вперед, я легонько похлопал Чарли по плечу.

– И тебе доброго утра, – отозвался он и, пока я вставлял весла, схватился за уходящую в воду лестницу-трап, нащупал лодку ногой и легко опустился на место загребного. Продев ступни в подножку, он принялся завязывать шнурки, а я сел на первый номер. Не успел я застегнуть свой «запасной» кардиомонитор, как Чарли постучал пальцем по веслу, что на нашем тайном языке означало: «Я готов». Мы оттолкнулись и опустили весла в воду. Гребок. Развернутые плашмя лопасти тихонько прошелестели по неподвижно-зеркальной поверхности озера и снова погрузились в воду. Оставляя за собой расходящиеся полукружья волн, мы вышли из узкого заливчика, венчающего северную оконечность озера Бертон.

Теплая тишина окутала нас. Обернувшись через плечо, Чарли слегка улыбнулся и прошептал:

– Говорят, у тебя вчера был нелегкий день.

– Угу.

Еще гребок, тонкое шипение падающих с лопастей капель, легкий всплеск погружающихся в воду весел… На спине Чарли от шеи до поясницы вздувались и играли мускулы – хорошо развитые и на редкость гармоничные, они являли собой почти безупречный образчик тренированного человеческого тела.

– Что ты сегодня надел? – На этот раз Чарли улыбнулся шире.

– То же, что и всегда.

Чарли покачал головой, но ничего не сказал, и мы продолжали наше синхронное движение, то наклоняясь вперед, то откидываясь назад.

Расстояние от моста Джонса до Бертонской плотины составляет ровно девять миль. Почти всегда, выходя на воду, мы преодолеваем его целиком – туда и обратно. Мы с Чарли составляем очень неплохую команду. Я выше ростом, но более худой. Чарли, напротив, коренаст и крепок, так что я предпочел бы не встречаться с ним в темном переулке. Мой показатель максимального потребления кислорода выше, что означает, в частности, что у меня больший объем легких, а сердце перекачивает большее количество крови в единицу времени. Иными словами, мой организм способен в течение длительного времени усваивать значительное количество кислорода. Что касается Чарли, то в его теле – где-то глубоко внутри – скрыт некий особый механизм, который не подчиняется законам физики или анатомии, но который дает обычным людям возможность совершать чудеса: например, выиграть первенство штата по борьбе, уложив на лопатки (причем не один, а два раза) чемпиона страны среди юношей.

Первенство проходило по системе, когда участник выбывал после двух поражений, а поскольку на соревнованиях в старшей школе противник Чарли ни разу не проиграл, моему тогда еще будущему шурину пришлось уложить его дважды. В первой схватке он прижал соперника к ковру во втором раунде. Когда же они встречались во второй раз, Чарли завязал парня узлом через считаные секунды после начала. Его победа выглядела особенно убедительной еще и по той причине, что тогда Чарли учился в предпоследнем классе, а его соперник-чемпион был выпускником. После этого случая Чарли выиграл еще три первенства штата, да и в школьных соревнованиях больше никогда никому не проигрывал.

На первой половинке пути нам немного помогало течение, но Чарли все равно греб, не жалея себя; он вкладывал в работу всю мощь своих мускулов, и мы неслись на юг, точно на крыльях. Сила, с которой он отталкивался веслами от воды, подсказывала мне, что Чарли в отличной форме и что он отменно чувствует себя, а это означало, что сегодняшняя тренировка дастся мне нелегко. У меня уже ныли мускулы на руках и на ногах, а ведь мы пока шли по течению. Что же будет, когда мы двинемся обратно?

После семи утра ходить по озеру хоть на байдарке, хоть на академической лодке становится довольно проблематично. Именно в это время на водоеме появляются скоростные катера и гидроциклы, поэтому мы с Чарли обычно тренируемся ни свет ни заря. Конечно, остается еще погода, которая в наших местах меняется столь внезапно, что предсказать ее практически невозможно. Происходит это оттого, что с окружающих гор то и дело срываются холодные ветры и торнадо, которые долго гуляют по озеру и способны потопить все и вся. В Вербное воскресенье 1994 года, то есть еще до того, как мы перебрались в эти края, над округом пронеслась «сверхячейка»[15] примерно из тридцати торнадо, получившая название «Воскресный убийца». Старожилы до сих пор помнят не столько протяжный вой, который издавали эти смерчи, сколько весь тот мусор и обломки, которые плавали по озеру в течение нескольких дней после катастрофы. Только мертвых тел среди мусора почти не было: подхваченные торнадо сломанные сучья и острые осколки черепицы превращали человеческую плоть буквально в фарш, поэтому трупы сразу погружались на дно озера – туда, где уже больше столетия спал затопленный город Бертон.

Академическая гребля не похожа ни на какой другой вид спорта. Отличий много, и главное из них заключается в том, что это единственный спорт, в котором спортсмену не нужно постоянно смотреть вперед. Направление движения гребец-академист определяет главным образом глядя назад. Легкоатлеты, в особенности спринтеры и барьеристы, выглядят на дорожке как локомотивы на полном ходу: их ноги отталкиваются от земли, а руки от воздуха, словно мощные поршни и рычаги. Футболисты сталкиваются друг с другом, словно тараны, или виляют из стороны в сторону, как ярмарочные электромобильчики. Что касается европейского футбола, то эта сумбурная игра и вовсе представляется чем-то средним между балетом и боем быков, и только в гребле спортсмен похож на гибкую пружину.

Чтобы лучше понять это сравнение, вскройте заднюю крышку наручных часов, и вы увидите, как витки волосковой пружины то сжимаются, то снова расходятся. Гребец тоже двигается в определенном ритме, поддерживать который, впрочем, довольно-таки тяжело, снова и снова повторяя одни и те же движения. Вот он складывается чуть не пополам: колени прижаты к груди, руки вытянуты вперед, легкие втягивают как можно больше воздуха. Зацепившись веслами за воду, спортсмен начинает гребок: сначала он отталкивается от подножки одними ногами, затем подключает руки и корпус, одновременно выдыхая воздух. К концу гребка его тело вытягивается почти что во всю длину, ноги выпрямлены, корпус откинут назад, руки согнуты перед грудью. Как только лодка получит необходимый толчок, спортсмен вынимает весла из воды и снова тянется вперед, снова сгибает ноги и жадно хватает ртом воздух, чтобы тут же совершить новый гребок, снова выложиться до предела.

Примерно так же бьется человеческое сердце.

Гребля – настолько тяжелый или, лучше сказать, энергозатратный вид спорта, что за одну гонку спортсмены прокачивают через свои легкие чуть ли не вдвое большее количество воздуха, чем представители других спортивных дисциплин. Именно поэтому тренированные гребцы отличаются большим ростом, длинными руками и вместительной, как бочка, грудной клеткой.

Если не считать роста, то Чарли выглядит именно так. Если бы люди были птицами, то он, наверное, принадлежал бы к породе кондоров или же альбатросов.

И все же гребля, каким бы тяжелым ни был этот вид спорта, способна дарить огромную радость, и эта радость – в движении. Академическая лодка имеет большую длину, но при этом очень узка и способна скользить по воде с завидной скоростью. Длинные весла, выносные вертлюги-уключины и роликовое сиденье-банка звучат как ударная группа в оркестре: они позвякивают, постукивают, поскрипывают, и этот ритмично повторяющийся перебор разносится далеко над водой. Правда, гребец, как я уже говорил, сидит спиной вперед, но это не мешает ему оценивать свое положение в пространстве и направлять нос лодки куда нужно. В этом ему помогают инстинкт и умение запоминать ориентиры. Через каждые несколько гребков спортсмен бросает взгляд через плечо, мгновенно запечатлевая в памяти обстановку впереди. Снова повернувшись лицом к корме, он лишь следит за кильватерным следом да за цепочками расходящихся кругов, оставленных на поверхности воды лопастями весел. Круги эти становятся все шире и шире, они сливаются друг с другом и в конце концов исчезают, но стремительная, как барракуда, лодка уже далеко – лишь тянется за ней цепочка свежих следов.

Мы с Чарли сразу нащупали общий ритм и вскоре уже миновали бухты Дикс-Крик, Тимпсон-Крик и Мокассин-Крик, где в озеро впадали ручьи, имеющие те же названия, и речушки. Пот струями стекал по моему лицу, соленые капли повисали на кончике носа, а мой кардиомонитор показывал, что я приближаюсь к границам своей «целевой зоны». Судя по промокшей от пота спине Чарли и по тому, как ходили ходуном его легкие, он тоже разошелся вовсю и был так же близок к вершине, как и я. И это было непередаваемо прекрасно! Общий ритм, полная согласованность усилий, стекающий по лицу пот и осознание собственных возможностей, пусть каждый гребок по-прежнему требует полного напряжения сил – вот что такое настоящая гребля. Я не знаю, с чем это можно сравнить. Возможно, ни с чем. Говорят, подобную эйфорию испытывают бегуны на длинные дистанции[16], но в гребле это проявляется вдвое сильнее. Может быть, втрое.

То, что в лодке я сидел на носу и теоретически отвечал за выбор направления, вовсе не означало, что Чарли не знал, где мы находимся. Когда мы прошли бухту Мюррей и остров Билли Гот и поравнялись с бухтой Чероки-Крик, он спросил не оборачиваясь:

– Что, плотину уже видно?

– Еще немного, – отвечал я. – Сейчас должна появиться.

– Что-то мы медленно идем, – проворчал Чарли. – Придется поднажать, иначе мы не выиграем Бертонскую регату и в этом году. Я слышал, экипаж из Атланты снова будет участвовать.

Бертонская регата представляла собой ежегодную гонку на десятимильную дистанцию – как раз от моста до плотины. Мы с Чарли участвовали в ней четыре раза. В первый год мы пришли третьими, а в последующие – неизменно оказывались вторыми. Нашими главными соперниками был экипаж из Атланты – бывшие члены сборной страны и участники Олимпийских игр. Они были по-настоящему сильной командой, но мы с Чарли год от года прибавляли, хотя, возможно, эти парни просто позволяли нам так думать. Кроме того, что они действительно были лучше, у них имелось и еще одно преимущество – их современная лодка из кевлара весила чуть ли не вдвое меньше, чем наша «Эмма». Нас, впрочем, наша лодка вполне устраивала, к тому же мы оба вполне резонно считали, что ради одной гонки в году вовсе не стоит обзаводиться суперсовременным, дорогим инвентарем.

Чарли действительно поднажал. Он налегал на весла с такой силой, что мы, можно сказать, летели вперед. Я сказал:

– Ты, я погляжу, и так в отличной форме.

В ответ Чарли поднял вверх палец.

– «Я лишь один из многих, но и я кое-что значу. Я не могу сделать все, но могу предпринять хоть что-нибудь. И пусть я не способен изменить все, но я сделаю то, что в моих силах!»[17] – процитировал он.

Я улыбнулся. Если я то и дело поминал Шекспира, то Чарли любил цитировать Хелен Келлер[18].

Помимо всего прочего, гребля дает человеку ощущение свободы, раскрепощает. Лодка неукротимо летит вперед, она словно стремится ворваться в будущее, и кажется, будто перед тобой открываются все новые и новые возможности, тогда как самая память о прошлом тает вместе с расходящимися по воде кругами. Несколько секунд – и вот уже нет никакого прошлого, а есть только волшебное ощущение полета навстречу светлому завтра.

У плотины мы немного отдохнули. Пока наша лодка потихоньку дрейфовала вдоль берега, мы жадно хватали ртами прохладный воздух, стараясь отдышаться. Единственным звуком, нарушавшим окружающую тишину, был настойчивый писк моего кардиомонитора, сигнализировавшего о выходе за границы «целевой зоны». Услышав этот звук, Чарли улыбнулся, но ничего не сказал: у него был такой же приборчик, который издавал точно такой же тревожный сигнал.

Как только первые лучи солнца легли на поверхность воды, разгоняя утренний туман, я развернул лодку. Клочья тумана закручивались спиралью, вращались этаким миниатюрным торнадо, и, поднимаясь над водой, окутывали нас, словно облако, оседая крошечными каплями на коже, и без того влажной от пота. Медленный танец туманных призраков был непередаваемо прекрасен, и, любуясь этой картиной, я, как часто бывало со мной в подобных случаях, подумал о том, что, несмотря на ужас и уродство повседневной жизни, красота все-таки никуда не исчезла.

И еще я подумал, что Эмма была бы очень рада увидеть то, что видели сейчас мои глаза.

А то, что я видел сейчас вокруг себя, было очень похоже на одно давнее утро. В тот день я встал очень рано, вскипятил воду и приготовил Эмме чашку чая. Потом помог ей спуститься на берег. Она сидела, прижав колени к груди; одной рукой Эмма обнимала меня, в другой держала чашку. Я укрыл ей ноги байковым одеялом, но она никак не отреагировала. Она просто сидела и в немом восхищении качала головой, завороженно глядя на творившееся на ее глазах волшебство. Наконец, сделав первый глоток, она поцеловала меня и, положив голову мне на плечо, прошептала:

– «О чем невозможно говорить, о том следует молчать…»[19]

Тогда я еще не читал Витгенштейна, однако впоследствии я перечитывал его много-много раз.

Почувствовав мою неподвижность, Чарли обернулся и негромко сказал:

– Чудесное утро, правда?

– Да. – Я немного помолчал, впитывая окружающую красоту, и добавил: – Ей бы понравилось.

Чарли кивнул и вдохнул прохладного воздуху, словно пробуя его на вкус, потом взялся за рукоятки весел. Лодка, чуть качнувшись, сдвинулась с места, и прошлое беззвучно скользнуло под днище – до следующего раза.

Когда мы вернулись к причалу, Чарли выбрался из лодки и ощупью двинулся вдоль стены эллинга, пытаясь сориентироваться в пространстве.

– Все в порядке? – спросил я.

– Ага, – отозвался он. – Все-таки у меня неплохо получается, верно? Я просто хотел увидеть, где я.

Чарли слеп, как летучая мышь, поэтому «видит» он исключительно с помощью слуха и осязания. Он различает лишь вспышки молнии во время грозы, огни фейерверков на Четвертое июля, да еще солнечный свет, но только если глядит прямо на солнце. Чарли ослеп пять лет назад, но о том, как это произошло, мы никогда не говорим: слишком это тяжело. Достаточно того, что мы оба, и он, и я – отлично знаем, при каких обстоятельствах это случилось. Что касается причины, вызвавшей к жизни те самые обстоятельства, то это вопрос куда более сложный.

Тогда у Чарли появилась Джорджия – собака-поводырь. Я купил ее Чарли на Рождество, когда стало окончательно ясно, что зрение к нему не вернется. Я посадил щенка под елку, и Чарли согласился – правда, не слишком охотно – оставить его у себя. Впрочем, он довольно быстро полюбил Джорджию и теперь души в ней не чаял.

По идее собака-поводырь должна водить своего подопечного, но Чарли редко использует Джорджию, так сказать, по прямому назначению. Есть у него и белая тросточка с красным наконечником, но и ею он почти не пользуется: чаще всего она стоит в углу в прихожей у него дома или лежит в сложенном виде в заднем кармане. Да, Чарли слеп, но небеспомощен. Ну а я… «Я не пла́чу. // Я вправе плакать, но на сто частей // Порвется сердце прежде, чем посмею, // Я плакать»[20].

Тем временем Чарли отыскал край причала и, аккуратно соскользнув в воду, нащупал натянутую под водой «путеводную проволоку», которая служила ему своего рода мостом. Держась за нее, Чарли не спеша поплыл к своему дому на другом берегу залива, ярдах в сорока от моего. Джорджия последовала за ним. Внезапно Чарли остановился в воде и обернулся ко мне:

– Тебе все еще снится тот сон?

– Да.

– А ты понял, что он означает?

– Нет.

– Может, помочь тебе его истолковать?

– Думаешь, ты сумеешь?

Чарли покачал головой.

– Нет, но если ты будешь и дальше спать так же мало, то в конце концов превратишься в сову.

– Спасибо на добром слове.

Чарли улыбнулся, перебирая ногами в воде.

– Каждый раз, когда я ночью встаю по нужде, я слышу, как ты чем-то гремишь…

– Ну, в общем-то, ты прав, – кивнул я. – В колледже я научился многому, в том числе и тому, как обходиться без сна.

– Я в курсе, но… Ведь это вредно для здоровья.

– А то я не знаю!

– Даже не представляю, как она тебя терпела.

– Слушай, какое тебе дело?.. Плыви лучше домой, пока тебя не укусила какая-нибудь акула.

– Здесь нет акул. – Перебирая руками проволоку, Чарли начал медленно двигаться к противоположному берегу, вполголоса напевая музыкальную тему из «Челюстей». Я видел, что ему хочется сказать что-то еще, но он изо всех сил сдерживается. Впрочем, мне от этого было не легче. Слишком часто его молчание действовало куда сильнее слов.

Глава 6

Мое детство прошло в столетнем деревянном доме в паре кварталов от центральной площади провинциального Винингса. Это был совсем простой, без всяких украшений двухэтажный дом – довольно высокий, но узкий, словно еще во время строительства какая-то сила сжала его с боков. По периметру второго этажа шел широкий балкон, нижняя часть дома была окружена террасой. Вокруг росли восемь раскидистых магнолий, так что в любой час дня в доме было темновато, да и с улицы его можно было разглядеть лишь с большим трудом.

Дом был невелик – в нем и было-то всего три спальни, зато площадь террасы и балкона почти равнялась площади внутренних помещений. Ветви огромных магнолий возносились над крышей, словно руки великанов. Когда деревья цвели, мама открывала все окна и включала чердачный вентилятор в обратную сторону, так что он всасывал воздух с улицы, а вместе с ним – густой аромат, исходивший от древесных крон, под которыми мы жили. Некоторые ветви, раскачиваясь, скребли по столбам балкона на втором этаже или загибались под крышу нижней террасы, так что деревья и дом напоминали порой старых супругов, которые прожили вместе целую жизнь и прекрасно чувствуют себя в обществе друг друга. В детстве мы часто играли в прохладной тени на террасе или карабкались по переплетенным ветвям магнолий – этому бесконечному воздушному лабиринту.

На каждом из деревьев мой отец развесил кормушки, что делало наблюдение за птицами простой и приятной задачей. Зяблики, кардиналы, пересмешники, голубые сойки, колибри, ласточки и даже изредка совы и краснохвостые сарычи – кого там только не было! С тех пор наша жизнь превратилась в постоянное, но нисколько не обременительное изучение мира пернатых, которые порхали, пели брачные песни и гнездились у нас под окнами. Ничего удивительного, что еще в раннем детстве я разбирался в птицах северо-западной Джорджии как профессионал.

Больше всего мне нравились кардиналы, да они и встречались чаще других: как-то раз мы насчитали на магнолиях одиннадцать гнезд. Первым бросался в глаза неоново-яркий, как луч лазера, самец – он гордо стоял где-нибудь на ветке на фоне темно-зеленой листвы и коричневой коры, охраняя гнездовье. Где-то поблизости обязательно оказывалась и самочка: более темная, цветом оперения она напоминала свежепролитую кровь. Помню, как я был удивлен, когда узнал, что кардиналы выбирают партнера один раз и на всю жизнь. Весенними вечерами стены нашего дома звенели от их брачных песен, и мне казалось, их голоса похожи на кодированные звуковые сигналы, которыми подводные лодки обмениваются друг с другом, скитаясь в мрачных океанных глубинах.

* * *

С Эммой я познакомился в школе, на игровой площадке. Я учился тогда во втором классе. Помню, успешно преодолев «Джунгли», я все еще болтался на каком-то канате, когда заметил, что она внимательно за мной наблюдает. Эмма была новенькой: ее родители недавно переехали в наш город. Держалась она скромно и незаметно, не озорничала и только постоянно рисовала что-то в альбоме, внимательно следя уголком глаза за всем, что происходило вокруг. Для своего возраста Эмма была, пожалуй, слишком маленькой и какой-то хрупкой. На переменах, когда остальные ребята играли в кикбол[21] или осваивали «Джунгли», она обычно сидела за небольшим столиком и, раскрыв перед собой альбом для набросков, быстро-быстро что-то там рисовала. Порой Эмме хватало четверти часа, чтобы с помощью простого карандаша и листка бумаги сотворить маленькое чудо.

Однажды в классе, сразу после большой перемены, она небрежно протянула мне свежий набросок, а сама вернулась на свое место у противоположной стены. На бумаге был изображен я – болтающимся на канате, подобно макаке, и улыбка у меня при том была самая идиотская. Эмма была абсолютно права: я, конечно, выставлялся, как мог, и рисунок отражал это даже лучше, чем фотография. На следующий день во время обеденного перерыва Эмма угостила меня домашним печеньем с шоколадной крошкой, а я поделился с нею своим молоком. Через неделю мы впервые сели вместе на музыкальных занятиях в классе миссис Уилсон, а когда прозвенел звонок, я не пошел играть в кикбол, чтобы посмотреть, как она рисует. В начале третьего класса родители Эммы переехали в небольшой кирпичный домишко в одном квартале от нашего, так что по дороге в школу я шел мимо него. И почти каждое утро я встречал по пути Эмму и ее младшего брата Чарли.

Чарли был четырьмя годами младше Эммы, но в чем-то ее обгонял. Так, у него были необычайно длинные и сильные руки, за что сестра прозвала его Попаем. Он очень любил что-нибудь мастерить, в особенности забивать что-нибудь молотком, и удар у него получался будь здоров какой. При этом он по-настоящему оберегал старшую сестру, и в первые года два нашего знакомства я не раз замечал, что Чарли исподтишка за мной наблюдает.

По складу характера он и в детстве был не чужд авантюр и не всегда продумывал свои действия до конца. Однажды он решил покачаться на нашей магнолии, уцепившись вместо веревки за Резинового Армстронга[22], однако дело кончилось скверно для того и другого: Чарли здорово треснулся, а Армстронг лишился одной из конечностей. Рухнув возле крыльца в кучу веток и листьев, Эммин братец с мольбой смотрел на меня, безмолвно взывая о помощи.

«Любознательный», «пытливый», «умеет играть в одиночестве» – так говорили обо мне в детстве, и, в общем-то, это было весьма справедливо. Едва научившись соединять вместе кирпичики «Лего», я очень скоро превратил свою комнату в лабиринт собственной конструкции, так что даже мама в конце концов махнула рукой и перестала заставлять меня там убираться. С потолка свисали на лесках модели самолетов, в углах стояли пяти- и шестиэтажные бревенчатые дома, собранные из наборов «Хижина Линкольна», битком набитые книжные полки были сплошь уставлены склеенными из спичек фортами и крепостями, а бо́льшую часть письменного стола, за которым мне полагалось готовить уроки, занимали карточные домики (они не разваливались, ибо при строительстве я использовал столярный клей). Сломанные машинки «Мэтчбокс» я разбирал, а из частей собирал новые, невиданные модели, состоявшие зачастую из деталей от десяти-пятнадцати автомобильчиков. Из резинового медицинского жгута я мастерил рогатки. Став постарше, я усовершенствовал рукоятки, тормоза и передачи своего велика для езды по бездорожью, повысил скорость вращения потолочного вентилятора в своей комнате и изменил шаг витка пружины «Слинки»[23] таким образом, что она действительно стала шагать по лестнице, как в рекламе. В общем, я и вправду постоянно что-то изобретал, мастерил, но главное, мне всегда хотелось узнать и понять, как работает тот или иной механизм.

В особенности меня интересовало устройство человеческого тела. Строительством и механикой я просто увлекался, но тайны тела захватили меня всерьез. Стены моей комнаты были увешаны схемами, диаграммами, обучающими плакатами, на которых было все: от строения скелета до разрезов внутренних органов, от структуры мышечной ткани до схемы нейронных связей в мозгу. А поскольку в моем умственном развитии руки всегда играли ведущую роль, то уже к семи годам я успешно препарировал – и снова зашил – двух гигантских жаб, одну рыбу, соседского кота, броненосца и длинную черную змею, которые, впрочем, были уже мертвы или умирали, когда я до них добрался.

По правде говоря, мои первые «хирургические операции» мало чем отличались от поведения большинства мальчишек, которые ломают игрушки лишь потому, что желают узнать, что у них там внутри, однако моя «зашивочная» техника уже тогда выглядела многообещающе. Стремясь усовершенствовать мастерство, я непрерывно тренировался: разреза́л кожицу апельсина и зашивал снова, стараясь не пролить ни капли сока. Потом перешел к французским булкам, что было гораздо труднее, так как их хрустящая корочка не только была тоньше, чем у апельсинов, но и норовила сломаться от любого неосторожного движения.

Чарли видел, как я трудился над жабами и соседским сиамским котом, поэтому, бесславно свалившись в тот день с магнолии, он без слов протянул мне конечность Армстронга – истекающую гелем руку. Я не заставил просить себя дважды и тут же засел за работу – и не только пришил игрушке оторванную часть тела, но и ухитрился вернуть на место бо́льшую часть геля, обеспечив пострадавшей фигуре ее первозданный вид. Затянув последний узел, я промазал шов быстросохнущим полимерным клеем, чтобы сделать починку более или менее герметичной. Да, согласен, результаты работы были заметны и не поражали исключительной красотой, но ведь все сработало, и Чарли играл со своим супергероем еще не один месяц.

В тот день, когда я вернул ему реанимированного Армстронга, Чарли подергал его за руки, растянул что было сил – и лицо его озарилось широкой улыбкой:

– Спасибо, Храбрый Портняжка!

Это детское прозвище дожило до сегодняшнего дня. Оно оказалось столь же долговечным, как и наша с Чарли дружба.

Глава 7

Это случилось в тот год, когда я еще учился в третьем классе. В последний перед рождественскими каникулами учебный день я шагал в школу и мечтал о настоящей винтовке, как у Реда Райдера[24] (я видел такие в отделе спорттоваров, они стреляют маленькими металлическими шариками). Когда я проходил мимо дома О’Конноров, из кустов неожиданно выскочил Чарли. Он сообщил мне, что у Эммы был «приступ» и родители повели ее в больницу. Я выслушал его сбивчивый рассказ, а потом сказал:

– Знаешь, Чарли, сегодня я не пойду в школу. Я хочу проведать Эмму. А ты?

Чарли оглянулся на дом, потом посмотрел вдоль улицы и… решительным движением зашвырнул свой рюкзачок обратно в кусты.

– Я с тобой.

Всю дорогу до больницы мы бежали. Ворвавшись в приемный покой, я, однако, не увидел там ни Эммы, ни ее родителей. Пришлось притвориться, будто я потерялся и не знаю, что делать. Самым жалобным голосом, на какой я был способен, я сказал медсестре за информационной стойкой, что никак не могу найти свою маму и сестру. Видимо, я сыграл достаточно убедительно, поскольку нас с Чарли не только снабдили самой подробной информацией о местопребывании миссис О’Коннор, но и пропустили в отделение неотложной помощи.

Не успели мы выйти из лифта на третьем этаже, как наткнулись на мать Эммы, которая стояла возле автомата по продаже кока-колы и плакала. Узнав, что я пришел навестить ее дочь, она провела меня в палату, но Эмма находилась за какой-то прозрачной пластиковой перегородкой. Увидев меня, она улыбнулась, помахала мне рукой и даже что-то сказала, но я не расслышал ее слов, а подойти ближе мне не разрешили.

Эмма провела в больнице все каникулы.

Я тоже, если не считать утра самого́ праздника.

Перед Новым годом родители перевезли Эмму домой, и мне пришлось долго бросать в ее окно камешки, чтобы она выглянула и я смог бы показать ей свою новую винтовку. Потом Эмме стало лучше. В конце третьей весенней четверти она на несколько недель вернулась в школу, но я сразу заметил, что походка ее стала неуверенной, а дыхание – слишком частым и хриплым, да и родители обращались с ней чересчур бережно, словно она была не девочка, а чайный сервиз из тончайшего фарфора.

Как-то раз мы втроем возвращались из школы, и я зашел к О’Коннорам. Эмма сразу поднялась к себе в комнату, чтобы немного вздремнуть: теперь она очень быстро утомлялась, а ее мать отозвала меня в сторонку и протянула небольшую пластмассовую коробочку для лекарств.

– Эмма должна обязательно принимать эти таблетки, – сказала она. – Они как витамины, только… – Она немного помолчала. – Они очень дорогие, но без них Эмма не сможет… не сможет поправиться. – Она осторожно взяла меня за подбородок, и я, подняв голову, посмотрел на нее. Глаза у нее были красными и усталыми, и под ними набрякли мешки.

– У меня к тебе большая просьба, – сказала она. – Проследи, пожалуйста, чтобы каждый день в обеденный перерыв Эмма не забывала принимать свое лекарство.

Я сжал коробочку в кулаке и кивнул.

– Ладно.

– Нет, ты должен пообещать!..

– Хорошо, мэм, я прослежу. Обещаю.

С тех пор каждый раз, когда нас отпускали на обед, я доставал из коробочки таблетку и протягивал Эмме. В ответ она проводила двумя пальцами по губам, словно застегивала их на «молнию», складывала руки на груди и отрицательно качала головой.

Я терпеливо ждал.

Наконец она говорила сквозь стиснутые зубы и «запертый» рот:

– Это лошадиные таблетки! Они слишком большие – мне трудно их глотать. Я могу подавиться!

Тогда я делил таблетку пополам своим швейцарским армейским ножом и просил школьную буфетчицу дать нам шоколадный пудинг или питьевой йогурт, чтобы Эмме было полегче.

Эмма сердито смотрела на меня, и я говорил шепотом:

– Пожалуйста… Ведь я обещал!

Тогда она отправляла лекарство в рот, отпивала йогурта и бормотала:

– Это ты обещал, а не я!

Иногда она грозила не глотать таблетку, которую уже взяла в рот, и шантажировала меня, требуя, чтобы я забрал свое обещание назад, но я только качал головой.

– Возьми свое слово назад, Риз!

– Я не могу.

– Не можешь или не хочешь?

– И то, и другое.

В глазах Эммы вспыхивало пламя, но она глотала лекарство. Все-таки она была очень на меня сердита и не разговаривала со мной почти месяц, если не считать наших ежедневных «обеденных» стычек. Начиная с третьего класса я превратился для нее в «таблеточного надзирателя». Я был уверен, что Эмма меня ненавидит, но, как оказалось впоследствии, ошибался.

Глава 8

Сон, о котором упомянул Чарли, начал сниться мне вскоре после того, как я нашел ключ от банковской ячейки. Раз от раза он становился все отчетливее, словно впечатываясь в память, и повторялся почти каждую ночь. Как большинство сновидений, мой сон не отличался логикой и смыслом, в нем не было ни начала, ни какого-то определенного конца, однако отделаться от него я не мог, как ни старался. Стоило мне закрыть глаза, перед моим мысленным взором снова вставали уже знакомые картины.

Мне снилось, будто я попал в старинный дом – века примерно восемнадцатого, хотя моя оценка может быть неточна, в конце концов, это все-таки сон, а не реальность. Я вижу каменные стены, деревянные полы и огромный закопченный очаг. Передо мной стоит грубый деревянный стол, на котором лежит какой-то человек. Быть может, это владелец дома, плантатор или лендлорд, который был смертельно ранен в недавнем сражении и теперь медленно умирает, жадно хватая воздух широко раскрытым ртом. Я вижу, что он очень страдает и что его ждет нескорый, мучительный конец, но ничего не могу сделать. Сам я, похоже, тоже побывал в битве, вот только солдатом я не был. И санитаром, скорее всего, не был тоже. Возможно, в этом сражении я был знаменосцем, поскольку с моих плеч свисает какой-то флаг, в который я кутаюсь как в тогу.

В руках я держу кувшин с водой. Бока у него пробиты, а дно треснуло, поэтому, даже когда я держу его вертикально, вода вытекает из кувшина как из решета. Я пытаюсь заткнуть самые большие дыры пальцами, но их слишком много, и на полу под столом уже собралась порядочная лужа смешанной с кровью воды. Стоит мне, однако, наклонить кувшин, чтобы дать раненому напиться и обмыть его раны, как трещины тут же исчезают. А главное – сколько бы воды я ни вылил, кувшин все не пустеет. И вот я стою над телом совершенно незнакомого мне человека и лью на него воду, однако мне никак не удается понять, что же с ним случилось. Я пытаюсь найти на его теле раны, но не нахожу ничего. Единственное, что мне совершенно ясно, это то, что, пока я поливаю незнакомца водой, он может дышать; больше того, ему как будто становится немного лучше. Но вот беда – чем больше воды я выливаю из кувшина, тем тяжелее он становится, так что я с огромным трудом удерживаю его на весу обеими руками. Наконец силы мои кончаются, и я в изнеможении падаю на стол – в лужу разлитой воды, а раненый человек начинает громко кричать, сотрясаясь в агонии.

Этот сон повторяется каждую ночь. За несколько мгновений до того, как умирающий человек испускает последний вздох, я просыпаюсь, дрожащий, мокрый от пота, ошеломленный. Мои руки и плечи сводит судорогами от нечеловеческих усилий, внутренности горят от жажды, в ушах звенит от предсмертных криков. Но хуже всего страх: я боюсь, что незнакомец в моем сне умер от чего-то очень простого – от чего-то, что окружающие должны были давно разглядеть, но не разглядели… от чего-то, что я не способен увидеть, потому что я тоже слеп.

Глава 9

На заднем дворе дома Эммы – в самой глубине – протекал небольшой, ленивый ручей. Шириной в десять футов, он был, как говорится, воробью по колено, хотя после сильных дождей воды в нем прибывало изрядно. Дно его было выстлано мягким песком, лишь кое-где попадались округлые камни размером с бейсбольный мяч да мелкая галька. Истоки ручья находились где-то высоко в горах; спустившись вниз, он неспешно петлял меж отлогих холмов и, мимоходом заглянув на задний двор Эммы, тек дальше к озеру. Иногда мы замечали в воде маленьких форелей и даже поймали несколько штук сачком для бабочек, однако по большей части ручей оставался для нас всего лишь вехой, знаком на земле, отмечавшим дальнюю границу заднего двора.

В те годы одним из наших излюбленных занятий было мастерить игрушечные парусники, поджигать и пускать в плавание по ручью. Чарли сноровисто выстругивал из подобранных на свалке обрезков досок корпуса будущих судов. Потом просверливал на носу и по центру пару отверстий, а мы втыкали в них деревянные штыри, служившие мачтами. В мусорном ведре мы выискивали выброшенные газеты; взяв сразу несколько страниц или газету целиком, мы складывали ее в несколько раз, так что парус получался достаточно плотным – толщиной листов в двадцать. Такой парус никогда не складывался сам собой и не сползал по мачте вниз. Проре́зав в верхней и нижней части газеты отверстия, мы надевали эти паруса на деревянные штыри, поливали палубу парусника керосином и ставили на корму зажженный свечной огарок. Будучи спущенным на воду, наш корабль неспешно плыл по ручью, а мы следовали за ним берегом, время от времени направляя его движение длинными палками. Примерно через сотню-другую футов свеча догорала, поджигая керосин, и парусник погибал в огне. За несколько лет мы построили и сожгли, наверное, целый парусный флот.

* * *

Пока Эмма одевалась наверху, я дожидался ее в кухне. Мать Эммы стояла у плиты и пекла оладьи на большой сковороде с длинной ручкой. Потягивая крошечными глотками апельсиновый сок, я очень старался справиться с волнением. Мысленно я много раз репетировал свой вопрос – и все же робел. Наконец я собрался с духом:

– Э-э-э… мисс Надин?..

– Что, милый?

– Можно у вас кое-что спросить?

– Конечно.

– Скажите, почему Эмма должна все время принимать эти таблетки?

Мать Эммы отложила в сторону кулинарную лопатку, всхлипнула, взяла с буфета пачку салфеток и села напротив меня за кухонный стол. Высморкавшись, она некоторое время молчала, подбирая слова, потом сказала:

– У Эммы в сердце – дыра.

Эти слова потрясли меня. Они показались мне столь неправдоподобными и неправильными, что я обдумывал их целую минуту или даже дольше.

– Так поэтому она спит больше других детей?! – спросил я наконец. – И поэтому не играет с нами в кикбол и другие игры?

Мать Эммы только кивнула в ответ.

* * *

Учеба всегда давалась мне легко, но лучше всего я усваивал информацию, которую вычитывал в книгах. Я мог прочесть незнакомый текст один раз – даже не прочесть, а пробежать глазами, и после этого его уже не забывал. Даже через год, если бы кто-то спросил, что написано там-то и там-то, я мог бы слово в слово повторить прочитанное. И это было не механическое запоминание: полученная информация постоянно «варилась» у меня в голове, смешиваясь с другими знаниями и фактами, и, в свою очередь, определяла многие мои действия и поступки. Я всегда знал, что́ я буду делать, а главное – как именно это следует сделать, чтобы все получилось правильно.

Эмма была устроена иначе. Все, что она узнавала о мире, постепенно переходило из ее головы прямо в сердце (со временем я стал называть этот процесс «перетеканием»), определяя ее характер и то, кем была Эмма в этой жизни. Иными словами, если основными инструментами, с помощью которых я знакомился с реальностью, были научная теория, исследование и эксперимент, то Эмма воспринимала окружающее душой и чувствами. Например, если для меня радуга была проявлением строгих физических законов, которые я хорошо знал и понимал, то Эмма видела в ней только удивительную, созданную самой природой красочную палитру, какой мог позавидовать любой художник. Мир вокруг представлялся нам обоим чем-то вроде головоломки, состоящей из множества фрагментов, но если я видел каждую деталь в отдельности и мог объяснить, как она сочетается и взаимодействует с другими деталями, то Эмма была способна сразу разглядеть полную картину, в которое сложатся разрозненные фрагменты. Подчас мне казалось, что моя соседка живет в своем собственном мире, но дверь в него всегда была открыта, и Эмма частенько приглашала меня взглянуть на него.

Да, в том, что Эмма необычная девочка, убеждать меня было не нужно. В восьмилетнем возрасте она обладала редкой способностью выражать свои чувства словами и поступками. Каждый раз, когда я пытался выразить, что́ у меня на сердце, на меня нападало какое-то странное косноязычие. У Эммы такой проблемы просто не было.

* * *

Я немного подумал, потом спросил:

– А разве врачи не могут ее просто зашить? Ну, эту дыру?

Мать Эммы покачала головой.

– Они не знают как. Это… на самом деле это не так просто, как кажется.

Я поглядел на ведущую наверх лестницу, прислушался к легким шагам Эммы, которая быстро ходила в своей комнате, затем снова повернулся к ее матери. Сейчас мне кажется, что именно в этот момент меня осенило. Жизнь снова обрела смысл и стала простой и понятной.

– Мисс Надин, – сказал я. – Я смогу это сделать. Ну, смогу зашить дыру в Эммином сердце.

Мать Эммы слабо улыбнулась, вытерла слезы и потрепала меня по коленке. Некоторое время она молчала, о чем-то думая.

– Знаешь, дружок, – спустя минуту-другую сказала она, – если кто-нибудь и сможет когда-нибудь исцелить ее сердце, так это ты. У тебя есть… особые способности – я таких больше ни у кого не видела, так что… – Она крепко зажмурилась, снова открыла глаза и посмотрела на меня. – Ты сделаешь это, я знаю. Сделаешь. И не сомневайся – тебе это по силам.

В тот же день вечером, когда солнце опустилось к самому горизонту и живые изгороди, окружавшие передний двор, потемнели, Эмма неожиданно схватила меня за руку и увлекла в густую тень под ветвями росшего у дома клена. Шмыгнув носом, она опасливо обернулась на окна фасада, и в ее глазах я заметил нечто такое, чего еще утром в них не было. Лишь много лет спустя я понял, что это был огонек надежды.

Еще раз оглядев окна, Эмма сказала:

– Я слышала, как ты говорил с мамой сегодня.

Я кивнул, и Эмма, прикоснувшись ладонью к моей щеке, наклонилась и легко поцеловала меня в уголок губ. И как только она это сделала, с моих глаз как будто сползла пелена.

С того дня я следил за тем, чтобы она не забывала принимать лекарства не по обязанности, а потому что мне хотелось беречь и защищать эту хрупкую девочку.

Глава 10

Я заскочил в «Инглс», чтобы купить кое-что из еды, потом поехал по Семьдесят шестому шоссе мимо гражданского центра, библиотеки, начальной школы и больницы. В больницу мне нужно было бы заглянуть – навестить Энни, принести ей в подарок игрушку (не плюшевого медвежонка) и забрать свой кардиомонитор, но это могло подождать. Проезжая мимо «Колодца» – бара Дэвиса Стайпса, – я почувствовал дразнящий аромат гриля, но сейчас у меня не было времени, чтобы остановиться и соблазниться чизбургером.

Дэвис подает самое холодное пиво и самые вкусные в Джорджии чизбургеры. Его меню написано мелом на стене и выглядит довольно экзотично: «Легкий шепот» с единственной лепешкой и минимумом гарнира; «Постоянная пальпация» с тремя сортами сыра и жареным луком; «Артериальный тромб» с двумя хлебцами, красным чили и зеленым ялапеньо; «Остановка сердца» с фунтовой булкой, копченым беконом и сырным ассорти, а также вкуснейший «Четверной шунт» с четырьмя слоями хлеба, сочащегося насыщенными жирными кислотами и «фирменным» соусом. И все же главный шедевр Дэвиса – это «Трансплант»: огромная лепешка, на которой высится целая гора сыров, зелени, перцев, бекона и прочего. Конечно, чизбургеры Дэвиса иначе как «сердечным приступом на тарелке» не назовешь, но они настолько вкусны, что клиенты идут на риск. Я, например, каждую пятницу ужинаю в «Колодце» вне зависимости от того, голоден я или нет. Отказаться от этой привычки выше моих сил.

Сразу за «Колодцем» шоссе круто сворачивает в одну, затем в другую сторону. Этот коварный зигзаг прозвали Мышеловкой для «харлеев» – и неспроста: мотоциклисты бьются здесь с завидной регулярностью. Один такой случай произошел чуть не у меня на глазах – и в тот самый день, когда я поехал в Атланту, чтобы купить себе настоящий чоппер «Харлей-Дэвидсон». Какой-то парень на японской «летающей вафле» не справился с поворотом и, когда я подкатил к тому месту, лежал на мостовой вверх лицом. Из ушей и носа у него текла кровь. Я опустился рядом с ним на колени. Но не успел я нажать на грудную клетку, чтобы сделать непрямой массаж сердца, как мне стало ясно, что у него не осталось ни одного целого ребра и под курткой – настоящий фарш из мяса и раздробленных костей. Да и шлем, похоже, не защитил лихача – он лишь не дал его мозгам разлететься по асфальту.

«Харлей» я так и не купил.

Сейчас я торопился домой, но на Мышеловке все же притормозил. Я был уверен, что Чарли уже отчаялся меня дождаться, и не ошибся. Когда я наконец добрался до берега, в доме было пусто и холодно. Чарли не было видно, зато я услышал, как на противоположном берегу выводит затейливую мелодию его губная гармошка. Судя по всему, Чарли основательно разыгрался, и я не сомневался: скоро я услышу, как он притопывает ногой в такт очередной композиции. Чарли знал десятки, если не сотни мелодий в диапазоне от классики до блуграсса и мог не переводя дух исполнить все подряд.

* * *

Озеро Бертон находится фактически у меня на заднем дворе. Можно даже сказать, что это обширное пространство и есть мой задний двор, которым я могу распоряжаться по своему усмотрению. Когда-то на этом месте был процветающий город с тем же названием, но в свое время он был затоплен ради постройки гидроэлектростанции, которая и сейчас обеспечивает электроэнергией бо́льшую половину штата.

Жители города не возражали. Получив причитающуюся им компенсацию, они разобрали и вывезли свои перегонные установки и дистилляторы, а потом спокойно смотрели, как прибывающая вода заливает улицы и могильные камни на кладбищах.

Своего расцвета город Бертон достиг в начале 1800-х, в эпоху «золотой лихорадки», когда из этих мест были окончательно изгнаны индейцы-чероки. Первоначально он находился у слияния реки Таллалы и Мокасинового ручья. Почти не тронутый Гражданской войной, Бертон сыграл важную роль в эпоху бурного строительства железных дорог в 1880–1890-х годах. К началу XX столетия графства Рабун и Хэбершем могли похвастаться крупной туристской достопримечательностью, которая уступала разве что Ниагарскому водопаду. Порожистое ущелье, в котором текла Таллала, так и прозвали Южной Ниагарой, и не зря: первозданная, дикая природа этого места привлекала почти столько же состоятельных туристов, сколько крупнейшая в Джорджии гидроэлектростанция.

Отвесные скалистые берега Таллалы, высота которых достигала порой сотен футов, идеально подходили для строительства каскада гидростанций, и в 1917 году Железнодорожная и Электрическая компания Джорджии выкупила у жителей городок Бертон, в котором уже тогда было целых три универсальных магазина. Вскоре была построена плотина, и 22 декабря 1919 года началось затопление города и ближайших окрестностей. Примерно восемьдесят с лишним домовладельцев, чьи жилища попали в зону затопления, вскочили в свои каноэ и лодки и, покачиваясь на волнах, наблюдали, как вода поднимается выше и выше. Когда ее уровень достиг максимума, верхушки двухсотлетних шестидесятифутовых сосен оказались на глубине тридцати-сорока футов от поверхности, однако на них можно было рассмотреть каждую иголочку: текущая с гор вода была прозрачной как чуть зеленоватое стекло.

После затопления Бертон превратился в подводное кладбище: за два столетия здесь было похоронено немало людей. До сих пор вокруг озера, в укромных лощинах и на берегах уединенных маленьких бухт, рассредоточено больше десятка старинных погостов. На некоторых встречаются могильные плиты, датированные 1700-ми годами.

В своей высшей точке скалистые берега Таллалы поднимаются над речным руслом почти на тысячу двести футов. Это, собственно, и есть знаменитое Ущелье. За всю историю люди отваживались перебраться через эту кажущуюся бездонной щель всего дважды. Первым это сделал 24 июля 1886 года профессор Леон. Лишь восемьдесят четыре года спустя, 18 июля 1970 года, его трюк сумел повторить Карл Валенда.

После постройки плотин некогда полноводная Таллала превратилась в тонкую струйку. Как любили повторять старожилы, даже старик, встав ночью по малой нужде, написает больше. И все же благодаря этому ручейку озеро Бертон имеет зеркало площадью свыше двух тысяч семисот акров, а протяженность его береговой линии – шестьдесят две мили. А ведь помимо него в округе Рабун – еще пять напорных водохранилищ, это около двух процентов площади округа (к слову, она составляет триста семьдесят семь квадратных милей).

И тем не менее озеро Бертон стало по-настоящему известным лишь после того, как Эллиот Уиггингтон написал свои знаменитые «Книги волшебных огней», Джон Войт выбрался из Ущелья Таллалы в фильме «Избавление», а правительство штата построило наконец шоссе номер 400, ставшее впоследствии основной декорацией для скоростных погонь в классическом боевике Берта Рейнольдса «Полицейский и бандит».

Современное озеро Бертон – курорт выходного дня, куда любят съезжаться миллионеры из Атланты и их отпрыски, питающие бешеную страсть к гидроциклам и скоростным катерам. Озерные берега обрамляют дубовые, сосновые и лавровые рощи, из которых повсеместно выглядывают крыши многочисленных «домов твоей мечты» и летних домишек попроще – этих тут понастроено на каждом шагу. Осенью и весной, когда на воде нет спортсменов-фанатов, озеро служит пристанищем для пернатых: диких уток, гоголей, касаток, крохалей и гагар. Весной в окрестных рощах гнездятся прилетающие с юга кардиналы, зяблики и пересмешники, а постоянное птичье население представлено несколькими видами колибри, зимородками, белоголовыми орланами, подорликами, а также большими голубыми и зелеными цаплями. Кроме того, дважды в году через озеро мигрируют многомиллионные стаи бабочек-монархов.

На своем парадном дворе – его можно считать и задним (это смотря с какой стороны подойти) – я кормил оленей, диких индеек, белок, бурундуков, енотов, кроликов и большого черного медведя, которого я назвал Джорджем – за любопытство[25]. От многих я слышал, что благодаря Бертонской ферме по разведению рыбы в озере полно форели: радужной, европейской, ручьевой. Сказать точнее, здесь насчитывается свыше сорока пород рыб, в том числе синежаберник, а также солнечный, большеротый и американский окуни. Мне, правда, так и не удалось поймать ни одного, хотя, подстрекаемый Чарли, я потратил на это немало часов.

Зато я их видел, и видел прекрасно, вот только заставить схватить приманку, увы, не сумел. Местные рыбаки – и их большинство – ловят на живого сверчка, чего я никак принять не могу. Для меня это сродни истреблению певчих птиц, которых в летний сезон безжалостно бьют в прибрежных лесах и рощах городские бездельники с пневматическими ружьями. Да и в любом случае ловля рыбы на живую приманку всегда казалась мне занятием не слишком достойным. Чарли, правда, считает мои убеждения дурацкими, но по-прежнему просит меня привязывать ему крючки, поскольку это я умею делать лучше многих других: в свое время различных узлов навязал я изрядно.

Дороги вокруг озера Бертон словно сошли с рисунков Нормана Роквелла[26] – вдоль них тянутся яблоневые сады, на пригорках стоят обветшавшие мукомольни, в покосившихся лавчонках торгуют сотовым медом, домашней копченой свининой и кока-колой. На каждом углу туристу улыбается «Ковбой Мальборо» и продается холодное пиво, на пастбищах пасутся коровы и лошади и текут многочисленные ручьи, вдоль которых стоят брошенные, пятнистые от ржавчины, старые авто. На протяжении всего лета пейзаж разнообразят огромные, величиной с дом, скирды, сложенные из тюков прессованного сена (в каждой скирде – приблизительно тонна душистой, высушенной до хруста травы). От дождей их укрывают белыми пластиковыми чехлами, отчего они делаются похожими на подтаявших снеговиков, терпеливо ждущих возвращения зимы (впрочем, с наступлением холодов чехлы снимают, а сено начинают скармливать скоту). Как ни странно, местные фермеры озером совершенно не интересуются, даже почти не рыбачат, хотя их жизни тесно переплетены с его существованием. Эти парни разъезжают по округе на красных или синих тракторах, носят пыльные широкополые шляпы, курят толстенные самокрутки и жалуются друг другу на плохой урожай. В этом, однако, нет ничего удивительного, поскольку землю свою они каждый год высасывают досуха, что тебе те слабосильные поросята, повисшие на сосцах свиноматки, а между тем на одном только разведении рыбы ценных пород каждый из них мог бы сколотить небольшое состояние и жить припеваючи.

А еще в окрестностях озера живет Бог. Возможно, кто-то улыбнется моей наивности, но я действительно верю, что Он здесь, прямо в этих холмах, и все потому, что и мы здесь. Уверен, Эмма это тоже знала. Более того, она поняла это первой. Как сказал Блаженный Августин, «…славословить Тебя хочет человек, частица созданий Твоих. Ты услаждаешь нас этим славословием, ибо Ты создал нас для Себя, и не знает покоя сердце наше, пока не успокоится в Тебе»[27].

Глава 11

Погожий летний вечер катился к концу, воздух сделался прохладным, и я знал, что скоро пойдет дождь. Сначала на небе появятся тучи, потом сорвется ветер; резкий, насыщенный влагой, он зашумит листвой и согнет ветки деревьев, неся с собой заглушающий все другие ароматы запах дождя. Упадут первые легкие капли; затем капли покрупнее зашлепают по широким, с ладонь, листьям магнолий, и наконец на землю обрушатся прохладные дождевые потоки.

Мы с Эммой сидели на балконе у моей спальни и смотрели в телескоп на Млечный Путь, пока его не успели затянуть грозовые тучи. На полу под треногой телескопа были разложены несколько незаконченных головоломок. Звезды очаровывали, манили меня, головоломки же я считал чем-то вроде хобби. Я мог собирать их по семь штук одновременно; Эмма в это время обычно рисовала или читала. Сегодня, прислушиваясь к птичьему гомону, она листала «Большие надежды» и делала наброски птиц, присаживавшихся на ближайшие ветки.

Все семь тысяч фрагментов от семи головоломок я ссыпал в одну коробку и как следует перемешал их, как мешают бочонки лото. Шаря в этой куче рукой, я не спеша начал выкладывать семь разных картинок. На то, чтобы собрать их все, могло уйти около двух недель, но я никуда не торопился, к тому же сам процесс нравился мне куда больше, нежели результат. И одну-то большую головоломку сложить непросто, но, лишь добавив к ней еще шесть, вы получаете истинное удовольствие.

Возня с головоломками была для меня – как мне теперь представляется – одним из этапов подготовки к серьезной научной работе. Разглядывая замысловатой формы кусочки раскрашенного картона, я учился не торопиться с выводами, учился быть внимательным и просчитывать возможные варианты. Часто, вертя в руках тот или иной фрагмент, я размышлял: сюда он не подходит, сюда – тоже, тогда, быть может, туда?.. И так далее, и так далее… Головоломки научили меня смотреть на любую проблему с разных сторон и только потом двигаться дальше, потому что каждый кусочек, каким бы маленьким и незначительным он ни казался, имел огромное значение как неотъемлемая часть целого.

Глядя на разбросанные по полу фигурные фрагменты, я перебирал их, отыскивая нужную деталь, в то время как разум мой улетал далеко за пределы балкона, блуждая по поверхности луны, которая взошла рано и была полной и желтой, как масло, предвещая хороший урожай.

Сразу после грозы, начавшейся и закончившейся несколькими довольно сильными порывами холодного ветра, я вновь услышал песню кардинала, но она показалась мне не такой, как обычно. На этот раз звук был глухой, тоскливый, я бы даже сказал – замогильный. Выглянув из окна, я увидел самца кардинала: он слетел на перила балкона и сидел там, глядя на трепыхающееся на полу тельце подружки. Должно быть, порыв ветра сбросил ее туда, повредив или сильно помяв крыло, и теперь бедняжка не могла взлететь. У всех наших соседей были кошки – у некоторых даже несколько; бродячих кошек в окруѓе тоже хватало, поэтому жить раненой самочке в любом случае оставалось недолго. Она, правда, пыталась взлететь, но все попытки только ухудшали положение.

Самец слетел с перил и приземлился рядом с подругой – над ней. Он продолжал петь, зовя ее во всю силу своих маленьких легких и тоненького горлышка, вибрировавшего от напряжения. Когда я появился из комнаты, самец снова вспорхнул на перила и глядел оттуда с подозрением и гневом – хохолок на его голове воинственно приподнялся, перья на шее встопорщились. Когда же я взял раненую птицу в ладони, кардинал издал горестный крик и, поднявшись в воздух, принялся кружить на расстоянии пары футов от моего лица, держась, впрочем, со стороны деревьев, а не со стороны дома.

– Не бойся, девочка, – прошептал я, наклоняясь к самочке. – Я только внесу тебя в дом, чтобы осмотреть как следует.

Самец опустился на ветку магнолии. В его голосе теперь явственно звучали беспокойство и страх. Я готов был вернуться в комнату, но на пороге остановился и обернулся.

– Не волнуйтесь, сэр, – сказал я, – я не съем вашу супругу и вообще не причиню ей вреда. Если хотите, можете смотреть в окно, и вы убедитесь, что я хочу ей только добра.

В комнате я посадил раненую птаху на стол и придвинул поближе увеличительное стекло на штативе. С первого же взгляда мне стало ясно, в чем дело. Должно быть, сильным порывом ветра в кроне магнолии сломало несколько сухих мелких веток, и одна, вонзившись в птичье крыло, повредила несколько маховых перьев и расцарапала кожу, а в одном месте рассекла ее довольно-таки глубоко. Правда, на первый взгляд тонкие птичьи косточки были целы, но я готов был поспорить на свой новенький микроскоп: без перелома не обошлось.

Я извлек пинцетом застрявшие в перьях кусочки древесной коры, аккуратно сложил больное крыло и примотал пластырем к туловищу – плотно, но не слишком туго, чтобы раненая самочка не чувствовала себя пленницей. Потом снял со шкафа свою птичью клетку, посадил туда птицу и наполнил поилку свежей водой.

Все время, пока я занимался самочкой, ее красный, как пожарная машина, супруг сидел за окном на перилах и, зорко следя за моими манипуляциями, продолжал громко петь. Тогда я уже знал, что кардиналы остаются верны своему однажды выбранному партнеру, и не сомневался: самец никуда не улетит.

– Не беспокойтесь, сэр, – снова сказал я ему. – Она поправится. Я буду хорошо о ней заботиться.

Пожалуй, я в жизни не слышал звука более одинокого и тоскливого, чем песня самца кардинала, который зовет свою супругу, а та не откликается. Я был абсолютно уверен, что теперь он просидит на одном месте несколько дней и будет петь изо всех сил до тех пор, пока снова не воссоединится с возлюбленной.

– Он плачет, – шепнула мне Эмма.

– Ты думаешь? – спросил я.

– Я знаю, – ответила она твердо.

– Но откуда?.. Откуда ты знаешь?! По-моему, это вовсе не похоже на плач…

Эмма поглядела за окно. Она не собиралась ничего мне доказывать: с ее точки зрения, в доказательствах просто не было нужды.

– Это потому, что ты слушаешь ушами, а не сердцем, – сказала она наконец.

– Что обычно делают кардиналы, когда находят друг друга?

– Поют вместе.

Эмма опустилась на пол и села, скрестив ноги, так что наши колени соприкоснулись. Она прошептала:

– «Нет человека, который был бы как остров, сам по себе… – тут она коснулась кончиком пальца моего носа, – …смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем человечеством, а потому не спрашивай никогда, по ком звонит Колокол. – Эмма дважды постучала пальцем по моей переносице. – Он звонит по Тебе»[28].

С тех пор я стал верить, что случайно услышанный крик кардинала, который раздается за окном твоей спальни или за дверью, – это голос многих, которые просят тебя за одного из своих.

* * *

Клетку я поставил на столик рядом с окном в моей комнате на втором этаже, чтобы самочка могла видеть супруга, а он мог видеть ее. Каждые несколько дней, стараясь не слишком повредить перья, я менял повязку, чтобы дать птице возможность слегка расправить раненое крыло. И все это время кардинал-самец не покидал своего поста на ветке за окном и пел, пел без остановки. Часто по вечерам я набирал съедобных семян, часть клал в клетку, а часть рассыпа́л по подоконнику, чтобы пара могла поесть вместе. Оба, по-моему, были этим очень довольны – во всяком случае, ни он, ни она не тратили время попусту и накидывались на угощение, как только я отходил подальше. После трапезы самец часто садился на клетку сверху, и самочка нежно трогала клювом его лапки. А бывало, он садился у клетки с той стороны, где была дверца для поддона с едой, и они чистили друг другу клювики сквозь решетку.

Через три недели я решил снять повязку, но оставил самочку в клетке еще на сутки, чтобы понаблюдать за ней и убедиться, что крыло полностью зажило, к тому же птице нужно было хотя бы немного размять мышцы после долгой неподвижности. Наконец я развернул клетку к окну и, распахнув дверцу, сказал:

– Все в порядке, девочка. Теперь – лети!

Самочка выпорхнула и тут же опустилась на маленькую веточку рядом с самцом.

Эта птичья пара гнездилась напротив моего окна все годы, что я учился в средней и старшей школе, и каждый день они пели друг другу любовные песни. Иногда они подлетали совсем близко и усаживались на перила, и тогда Эмма говорила, что птицы поют для меня.

Глава 12

Я уже упоминал, что мой дом и участок находились напротив участка Чарли и что разделял их только узкий залив. Таким образом, из моих окон был хорошо виден его дом – и наоборот. Участки у нас практически одинаковые и расположены тоже почти одинаково; единственная разница заключалась в том, что со стороны Чарли берег был чуть выше, поэтому его гости – если бы он их приглашал – могли любоваться чуть более обширной панорамой озера.

Мой дом представлял собой скромный двухэтажный коттедж на четыре спальни с крышей из красной жести. Он был обшит кедровым гонтом, однако все внутренние перегородки, полы и потолки были сделаны исключительно из ядровой сосны. Земельный участок, на котором стояла заброшенная рыболовная база, мы с Эммой приобрели семь лет назад. Чарли случайно узнал, что на берегу продаются два подходящих участка, и мы решили, что нам было бы неплохо иметь собственный загородный дом, где я мог бы проводить выходные и отпуска, помогая наемной сиделке ухаживать за Эммой после очередной операции. Эмма мечтала, что когда-нибудь мы сможем жить здесь более или менее постоянно, учить наших детей плавать, управлять катером и кататься по озеру на водных лыжах. У нее были большие планы, и, будучи талантливой художницей, она частенько иллюстрировала их во всех подробностях.

Чтобы воплотить эти планы в жизнь, нам были необходимы три вещи: дом, причал с эллингом и мастерская. Строиться мы начали чуть больше шести лет назад. Все работы я и Чарли выполнили практически вдвоем. Правда, дом был мой, но это не означало, что Чарли только грелся на солнышке и давал советы. Он, можно сказать, родился с дрелью и рубанком в руках; думаю, в прошлой жизни мой шурин был придворным плотником во дворце Ирода Великого. Пока я, взяв очередной отпуск, потел, пыхтел и дул на отбитые молотком пальцы, Чарли поглаживал торцы реек и брусьев, ощупывал швы и соединения, определяя, ладно ли подогнаны детали, крепко ли они держатся или все надо делать заново. Электропроводкой мы не занимались (я хорошо знал границы своих возможностей), но все, что имело отношение к водопроводу и канализации, к обтесыванию, опиловке, шлифовке, обточке и отделке, мы делали своими руками. Подозреваю, что среди моих предков тоже были плотники и сантехники: ничем иным я не могу объяснить наличие у меня необходимой сноровки.

Впрочем, сноровка – это, пожалуй, сильно сказано. Десятки раз Чарли заставлял меня переделывать то, что я исправлял уже дважды или трижды, поскольку ему не нравилось, как соединяются части, не нравился неровный стык, не нравился зазор между деталями. В конце концов я все-таки кое-чему научился, однако настоящим мастером так и не стал.

Мой участок спускался к воде под углом градусов в тридцать, поэтому сразу после покупки и оформления всех положенных документов на собственность мы наняли парня с фронтальным погрузчиком и попросили выровнять территорию бывшего рыбацкого лагеря, а потом и вывезти огромную гору земли и камней. Когда эта работа была закончена, мы получили сравнительно ровную площадку, которая возвышалась над уровнем воды футов на десять и вреза́лась в склон, где натыкалась на мощную скальную стенку вроде тех, какие можно видеть вдоль некоторых шоссе. Стенку мы взорвали, чтобы начать работы именно с этого места.

Когда после последнего взрыва мы разгребли щебень, то обнаружили в скале углубление с поворотом – достаточно большое, чтобы загнать туда мой пикап, и достаточно высокое, чтобы стоять в полный рост. Пол в углублении оказался сравнительно ровным и почти горизонтальным, поэтому мы выгребли мусор, повесили пару фонарей и построили вдоль стен деревянные нары. В самые жаркие летние месяцы мы частенько ночевали в этой «пещере»: ее каменные стены нагревались медленно, и воздух в ней долго оставался прохладным. Там было тихо и безопасно.

Подземная часть мастерской была, однако, маловата для наших целей, поэтому нам пришлось пристроить к скале просторную надземную часть. После этого нам оставалось только установить внутри печку-чугунку, чтобы не мерзнуть зимой. Вели в мастерскую широкие сдвижные ворота, в которые могли въехать бок о́ бок сразу два автомобиля.

Подозреваю, что за какие-нибудь пять минут Чарли мог бы поведать об инструментах и строительстве куда больше, чем я когда-нибудь узна́ю, но, как все хорошие учителя, он действовал терпеливо, методично и последовательно и никогда меня не торопил. Он даже поручил мне проработать окончательную отделку мастерской, когда основные строительные работы были закончены.

В конечном итоге мы обшили стены мастерской кедровыми панелями, а по потолку пустили массивную стальную балку с системой подвижных талей, с помощью которых можно было поднимать и перемещать тяжелые или громоздкие предметы: лодки, двигатели и прочее. Мы смонтировали на потолке четыре вентилятора и несколько утопленных светильников, сдвинули в угол печку-чугунку и провели провода, ведущие к десяти музыкальным колонкам системы кругового звука, часть которых выходила наружу.

Совершив рейды в «Хоум депо», «Ловз» и «Сирс», я позаботился о заполнении полок и стеллажей разного рода инструментами. Так, я купил две ленточных пилы, фуганок, три дисковых шлифовальных машинки, несколько рашпилей и напильников, деревянную киянку, тиски, мини-дрель, два лобзика, пресс-перфоратор, ручной электрический рубанок, два набора ручных инструментов, в которые входили отвертки, гаечные ключи, трещотки с разноразмерными головками и прочие необходимые мелочи, а также самый разнообразный электроинструмент – как с питанием от сети, так и аккумуляторный. Для всего этого я приобрел четыре трехсекционных инструментальных шкафа на колесиках высотой футов в шесть каждый, так что когда я добрался до финальной магазинной кассы (мне помогали четверо сотрудников магазина, тянувших и толкавших пять тяжело нагруженных тележек), у стоявших в очереди покупателей округлились глаза.

В инструменты Чарли просто влюбился. Они мне и самому нравились, и я потратил не меньше трех дней, чтобы разложить их самым рациональным образом. Мне удалось найти удобное место для каждого из предметов: теперь, чтобы взять нужный, достаточно было протянуть руку или в крайнем случае сделать шаг к ближайшему стеллажу или инструментальному шкафу. И когда началась настоящая работа, мы с Чарли почти не тратили время на поиски необходимых вещей.

Последним штрихом в оборудовании мастерской стали развешанные на укрепленных в стратегических местах крючках рулоны клейкой ленты. Она появилась в годы Первой мировой войны и поначалу применялась почти исключительно как перевязочное средство, однако за прошедшие сто лет человечество открыло еще несколько тысяч способов ее использования. И надо сказать, мы с Чарли чуть не каждый день придумывали, как еще можно употребить это замечательно изобретение.

Пока я заканчивал отделку мастерской, Чарли нанял бригаду специалистов, чтобы те помогли ему построить вдоль берега каменную подпорную стенку и ступеньки, которые спускались бы к причалу от того места, где мы планировали поставить дом. Ориентируясь на угол старой рыболовной базы, я разметил колышками площадку, потом заказал несколько бетономешалок и руководил парнями, которые заливали под будущий коттедж фундамент, а Чарли следил за каменщиками. По вечерам мы обменивались идеями и замечаниями.

Как-то Чарли сказал мне, что хороший дом строится вокруг печки, поэтому когда через неделю его бригада закончила подпорную стену, то по указанию Чарли еще и сложила камин в небольшой комнатке рядом с кухней. Но остались булыжники, и бригадир каменщиков, посмотрев на них, предложил:

– А не хотите яму[29] для барбекю? Материала на нее хватит…

Чарли оценил идею.

– Да. Сделайте ее здесь, – и показал где.

Рабочие быстро расчистили квадрат двенадцать на двенадцать футов между домом и мастерской, выкопали траншею, залили в нее бетон и воздвигли на нем довольно большую каменную печь, в которой можно было зажарить целую свинью.

Мастерская была готова и служила нам прекрасным подспорьем в работе, поэтому я решил вплотную заняться причалом. Зимой, пока уровень воды в озере был минимальным, мы установили двадцать четыре сваи, а сверху настелили толстые – два на шесть дюймов – доски. В то время у нас еще не было лодки, однако это ничего не значило. Наши планы простирались далеко в будущее, поэтому мы решили построить на причале трехместный двухэтажный эллинг, в который можно было бы заходить на лодке или на катере непосредственно водным путем. Эллинг мы снабдили гаражными воротами, которые поднимались и опускались по сигналу пульта дистанционного управления, а также электрическими подъемниками для лодок. Вдоль одной стены мы построили что-то вроде подиума, который был на три фута выше максимального летнего уровня воды, и поставили там шесть кресел-качалок. Второй этаж мы сделали полностью открытым – от непогоды его защищала только легкая алюминиевая крыша зеленого цвета, а по периметру установили легкое ограждение. Посередине мы поставили большой стол для пикника, а рядом повесили на столбах гамак для Эммы.

Со второго этажа открывался едва ли не самый красивый вид на южную часть озера. Оттуда было видно миль на пять, да и то лишь потому, что дальше оно изгибалось на юго-восток, где находилась плотина.

Строительство мастерской и эллинга внушило нам (мне в первую очередь) уверенность в собственных силах, поэтому к дому мы приступали почти без страха, хотя, если честно, эта работа была, конечно, более сложной. Как бы то ни было, фундамент уже застыл, готовый камин одиноко стоял посреди бетонного основания, и мы засели за сделанные Эммой наброски и планы. По ее задумке старая рыболовная база, в которой и было-то всего две комнаты, должна была превратиться в элегантный двухэтажный коттедж на берегу. Крыльцо и кухню решено было оставить, но все остальное предстояло возвести с нуля.

Чарли оказался любителем строить, что называется, с запасом, поэтому, когда мы начали возводить каркас, он ставил стойки рамы всего в десяти дюймах друг от друга. На мой взгляд, стойки можно было делать и не так часто, но с другой стороны, почему бы нет, ведь эту работу нам предстояло выполнить только один раз. Главное, Чарли был счастлив, да и я, по совести говоря, тоже был рад: нарисованный Эммой дом начинал понемногу становиться реальностью, и мы были исполнены решимости сделать его именно таким, каким она его себе представляла, включая мельчайшие детали отделки и цвета.

Когда каркас был готов, мы залезли туда, и Чарли напомнил мне, что́ говорила Эмма, когда, стоя на голой земле посреди только что расчищенной площадки, пыталась словами и жестами объяснить нам, каким она видит наше будущее жилище.

«Я хочу, – сказала она тогда, – чтобы казалось, будто в каждой комнате стоит по зажженной свече. Я хочу… чтобы и стены, и полы отливали живым золотом. Вот таким…» – И она показала на старые половицы кухни.

– Ну и где мы возьмем этот золотой отлив? – спросил я сейчас.

– Нам нужна сосна, – сказал Чарли и тоже показал на пол кухни. – Старая, выдержанная сосна, лучше всего – ядро сосны. К сожалению, теперь ни на одном лесоскладе такую не найдешь, а если найдешь, качество будет не то. Деревья, из которых делали такие доски, как эти, – он снова показал на старые половицы, – росли лет двести назад. Сейчас таких нет, а значит…

Это значило, что нам придется искать. Почти три месяца мы колесили по дорогам, забираясь все дальше в глушь. Завидев какую-нибудь одинокую старую ферму, мы очень вежливо спрашивали у недоверчивых, подозрительных хозяев, не будут ли они возражать, если мы разберем их старый, покосившийся амбар, сарай или конюшню, а бревна и доски вывезем? Большинство кивали, потом закрывали двери на засов и на всякий случай снимали со стены ружье, а мы ставили на первой же подходящей поляне палатку и в течение двух-трех дней корчевали старинные гвозди и перебирали доски, попутно изучая приемы мастеров, живших почти за сто лет до нас.

Когда материала накопилось порядочно, я купил с шерифских торгов небольшой заброшенный склад в окрестностях Клейтона. До него было всего несколько миль, поэтому мы с Чарли сразу же отправились туда, вырубили кусты и лианы, подмели полы и начали складывать туда наши доски – на специальные поддоны, чтобы уберечь от сырости. Месяцев через шесть-восемь мы набрали достаточно материала, чтобы отделать не только мой коттедж, но и еще пару таких же домов. Половицы, стены, потолки, элементы отделки и даже посудный шкафчик на кухне – все это мы сделали из дерева, которое нам удалось спасти при разборке старых амбаров и конюшен, затерявшихся среди пекановых и дубовых рощ по всей Джорджии. Для тех, кто интересуется старым, выдержанным деревом, которое можно использовать для строительства, это настоящая золотая жила. Добыть его легко – нужно только вырубить кудзу и лианы, отгрести сосновые иглы и желуди да слегка обстрогать доски в тех местах, где они подгнили. Конечно, дело это не быстрое, к тому же, когда разбираешь старые постройки, всегда есть шанс наткнуться на змею, но так уж устроена жизнь: тот, кто охотится за сокровищем, никогда не знает, что его ждет – ядовитый укус или отливающая золотом старая древесина.

Коротко говоря, спустя несколько месяцев, в течение которых я столько раз попадал себе по пальцам, что даже начал относиться к этому как к неизбежному злу, я вручил Чарли пневматический молоток, и он загнал последние гвозди в облицовку потолка. Мы отключили компрессор, повесили на место наши инструментальные пояса, вымели из комнат опилки и стружку, выпили по банке пива и вышли полюбоваться делом рук своих. Чарли обошел дом кругом, ведя кончиками пальцев по стене, словно человек, ощупью ищущий путь в лабиринте. Мне показалось, он принюхивается, будто пытаясь определить какие-то скрытые дефекты по запаху. Закончив обход, Чарли только кивнул; он ничего не сказал, но это означало, что работой он доволен.

И вот за несколько дней до Пасхи я вошел в наш пока еще пустой дом, расстелил на полу спальный мешок и лег. Бросив взгляд за окно, я впервые заметил, что дом окружен раскидистыми кизиловыми деревьями. На следующий день они зацвели. Я открыл окно в нашей спальне на втором этаже, высунулся и затряс головой от изумления и восторга. Мне казалось, Эмма предвидела это с самого начала.

Глава 13

Настал день, когда Эмма вступила в пору созревания. Ей тогда было одиннадцать, мне – двенадцать, а Чарли – всего восемь, что, на мой взгляд, может отчасти объяснить его бурную реакцию. Мы как раз купались в ручье за домом О’Конноров, где глубина была всего фута два или около того. Эмма плавала кругами, как тюлень, и беззаботно смеялась, когда вода вокруг нее вдруг стала менять цвет. Думаю, мне не нужно подробно описывать, как это выглядело. Удивленная и напуганная, Эмма встала на ноги. Нам с Чарли тут же стало ясно, что у нее идет кровь, и ее было не одна-две капельки, как бывает, когда порежешь палец, а довольно много.

Чарли выскочил из ручья как ошпаренный и бросился к дому, крича на ходу: «Мама! Мама! Эмма умирает!!!» Полагаю, что, учитывая все обстоятельства, это был не самый лучший выбор слов. Сам я, впрочем, тоже не совсем понимал, что происходит, однако мне почему-то казалось, что Эмма не собирается умирать. Выглядела она, во всяком случае, вполне живой. Удивилась Эмма, пожалуй, не меньше нашего, однако я не видел никаких признаков того, что она теряет сознание или испытывает боль.

Чарли исчез в доме, и я помог Эмме выйти на берег, стараясь, впрочем, не опускать взгляд. Конечно, она была напугана, и я подумал, что, если я буду пялиться на ее ноги, это никак ей не поможет. На берегу я отвернулся, Эмма сняла купальный костюм и завернулась в мое полотенце. Я взял ее за руку и некоторое время мы просто стояли на берегу, не зная, что делать дальше. Я предложил было Эмме сесть, но она отказалась, так как боялась испачкать полотенце, и я снова подумал, что на самом деле ей совсем не так уж и плохо, как показалось мне вначале.

– С тобой все в порядке? – спросил я на всякий случай.

Она кивнула и попыталась улыбнуться.

– Точно?

Эмма снова кивнула и сильнее сжала мою руку. Мне показалось, она замерзла, но сказать я ничего не успел: из дома примчалась бледная мисс Надин, которую вопли Чарли напугали чуть не до полусмерти. Но когда она увидела купальник и ноги Эммы, а главное – убедилась, что мы просто стоим на берегу и не собираемся умирать, то сразу все поняла. Перейдя на шаг, мисс Надин несколько раз глубоко вздохнула, потом обняла дочь за плечи и улыбнулась:

– Не волнуйся, милая, с тобой все будет хорошо.

– Но мама, – возразила Эмма, – я и так хорошо себя чувствую, и у меня ничего не болит!

– Я знаю, милая. Это… это… в общем, так должно быть.

Она обняла Эмму за плечи и отвела в дом, но скоро вернулась. На плече у нее висело ручное полотенце. Усевшись на скамью перед крыльцом, мисс Надин подозвала нас с Чарли. Усадив нас по обе стороны от себя, она положила ладони нам на коленки и сказала.

– Я должна вам кое-что объяснить… – начала она.

Я посмотрел на Чарли. Он все еще дрожал, шмыгал носом и выглядел встревоженным.

– Насчет Эммы… С ней все в порядке, но она… – Мисс Надин запнулась, подбирая слова. – Она становится взрослой.

Тем же вечером я зарылся в свои книги и несколько часов подряд читал все, что мне удалось найти в них о женщинах – о том, как они устроены и чем отличаются от мужчин. То, что я узнал, поначалу меня возбудило, как и всякого нормального подростка. Правда, Эмма была мало похожа на те картинки, которые я обнаружил в книгах, но я понимал, чтобы вылечить ее, чтобы дать ей шанс, я должен как можно подробнее узнать все об особенностях женского организма. И я действительно многое выяснил. Я читал и читал и в конце концов наткнулся на абзац, где упоминалось лекарство, которое принимала Эмма. Как было сказано, оно имеет такой весьма распространенный побочный эффект для девочек, как раннее наступление менструаций.

И это было не последнее мое открытие.

Глава 14

За последние месяцы Чарли узнал, для чего нужны гвозди и молоток, и научился неплохо с ними управляться. На заднем дворе О’Конноров рос огромный раскидистый дуб, среди его-то могучих ветвей Чарли и начал строить дом из обрезков досок, брусьев, фанеры и других материалов, которые он выискивал в строительных мусорных контейнерах и на соседских свалках. Это увлечение захватило его полностью, так что каждый день, едва вернувшись из школы, Чарли первым делом бросался переделывать и усовершенствовать свою воздушную крепость а-ля́ Швейцарский Робинзон. Вскоре дом на дубе уже имел три этажа в высоту (не считая «вороньего гнезда» на крыше) и мог похвастаться несколькими лестницами и шестами, по которым можно было забираться на самую верхотуру или соскальзывать на землю. Кроме того Чарли – ему помогал отец – поставил в доме настоящие открывающиеся окна, установил на потолках пару потолочных вентиляторов и даже провел туда свет и воду.

Для Чарли дом стал чем-то вроде маленького мира. Он постоянно что-то в нем менял, улучшал, и это продолжалось и продолжалось до бесконечности. Я думаю, Чарли и в голову не приходило, что когда-нибудь его работа может быть закончена – в том, что касалось воздушного дома, слова «достаточно» для него не существовало.

* * *

Когда Эмма пропустила вторую неделю школьных занятий, я встревожился. Как-то после уроков я зашел к О’Коннорам, чтобы проведать ее и Чарли, но наткнулся на доктора Хейза и его медсестру мисс Лу, которые о чем-то шептались в кухне с Эммиными родителями. Когда они закончили, мисс Лу отвела Чарли в другую комнату, а мисс Надин позвонила по телефону моей матери. Они тоже поговорили о чем-то вполголоса, потом мама Эммы сказала «спасибо» и повесила трубку.

Через пару минут медсестра позвала меня в заднюю комнату, где я обнаружил Чарли. Он с растерянным видом прижимал к кончику пальца кусочек марли. Не успел я спросить, в чем дело, как мисс Лу сказала, что хочет взять у меня кровь на анализ, чтобы определить ее группу.

– Первая, резус отрицательный, – сказал я.

Мисс Лу удивленно посмотрела на меня.

– Ты точно знаешь?

– Ага, – подтвердил я, потом подумал и протянул ей палец. – Можете убедиться, если хотите.

Она кивнула и осторожно кольнула меня в палец.

Кровь на самом деле потрясающая штука. Это жидкое чудо, других слов я не подберу. Она – живой организм, такой же, как сам человек. Кровь содержит живые клетки, и если ее извлечь из контейнеров, в которых она постоянно находится (то есть из нас), она умрет. В среднем человеке течет около пяти литров крови. Существует четыре типа или группы крови, но только одна из них – нулевая или первая – может в случае необходимости быть перелита любому человеку на Земле. Именно поэтому люди с нулевой группой крови называются универсальными донорами. А вот люди с резус-положительной четвертой группой называются универсальными реципиентами. Это означает, что им может быть перелита кровь любой другой группы. Как вскоре выяснилось, у Эммы как раз и была четвертая резус-положительная группа, что было и хорошо, и вместе с тем плохо. Хорошо для Эммы и не очень – для Чарли и для меня.

До этого я никогда не сдавал кровь, но примерно знал, как это бывает, поэтому я вытянулся в кресле и положил руку на подлокотник ладонью вверх. Мисс Лу тут же перетянула мне бицепс резиновым жгутом и смазала сгиб руки смоченной в спирте ваткой. Эти зловещие приготовления еще больше напугали Чарли, который не понимал, что происходит; его затрясло еще сильнее, а при виде сверкающих игл, трубок и шприцов он и вовсе сбежал, укрывшись в своей крепости на ветвях дуба.

Мисс Надин удалось уговорить его спуститься и вернуться в дом. Усадив нас на кухне, она попыталась объяснить, в чем дело. По-видимому, обильная кровопотеря во время месячных усугубила болезнь Эммы: ее организм ослаб и сделался более восприимчив к разного рода инфекциям. Состояние Эммы ухудшалось, она никак не могла оправиться от пустяковой простуды, и врачи решили попытаться восполнить ее запас крови из внешних источников. Переливание, которое следовало делать каждые два месяца или около того, должно было, по их задумке, помочь организму быстрее справиться с инфекцией без дополнительной нагрузки. В общем, что-то вроде допинга крови[30], только вместо того чтобы позволить тренированному спортсмену показать сверхвысокие результаты, эти переливания должны были просто вернуть Эмму в нормальное состояние.

Врачи не ошиблись. Переливания помогли Эмме; они подействовали на нее почти как трехнедельный курс кофеина, но это была лишь временная мера, и они это хорошо знали.

И только Чарли никак не мог взять в толк, зачем это нужно. В молотках, строительных материалах и воздушных домиках он разбирался куда лучше, чем в том, как устроены люди. Мисс Надин как раз пыталась в очередной раз объяснить ему, в чем дело, когда в кухню вошел доктор Хейз. Опустившись на колени рядом с Чарли, он сказал:

– Послушай-ка меня, сынок. Твоя сестра серьезно больна, и твоя кровь может ей помочь. Быть может, она и не выздоровеет, но ей будет легче. А сейчас Эмме твоя кровь особенно нужна. Вот смотри… – Он дружески потрепал Чарли по плечу, взял его руку в свою и ткнул пальцем в голубоватую вену. – В твоей крови есть так называемые красные кровяные тельца. Они как крошечные грузовики развозят по твоему телу все, что ему необходимо. Красные кровяные тельца никогда не останавливаются, они постоянно движутся как… как гоночные машинки по игрушечной трассе. У тебя ведь есть такие?..

Чарли улыбнулся и кивнул.

– Если кто-то теряет много крови или если у него слабое сердце, которое не может заправить эти грузовички кислородом, чтобы они могли ездить по своим маршрутам, как полагается, тогда человек заболевает анемией. Как твоя сестра. И должен сказать честно: ее положение довольно серьезное. – Врач посмотрел Чарли в глаза. – Ты поделишься с Эммой своими грузовичками?

Чарли бросил быстрый взгляд в сторону лестницы на второй этаж, и я догадался, что сейчас он представил себе, как Эмма – бледная и слишком слабая, чтобы взобраться в его воздушную крепость и оценить последние сделанные им усовершенствования, – лежит на кровати в своей комнате наверху.

– Эмме нужно больше красных грузовиков? – уточнил он, и доктор Хейз кивнул.

Чарли посмотрел на мать, и она тоже кивнула, не замечая слез, которые собирались в глубоких впадинах у нее под глазами – черных, как колодцы, из-за потекшей туши, отчего мисс Надин немного смахивала на енота.

Чарли уже закатывал рукав.

– А можно я отдам ей все свои грузовички? – спросил он.

Три дня спустя я зашел к О’Коннорам. Мисс Надин снова плакала.

Глава 15

Когда ближе к вечеру я осторожно приоткрыл дверь больничной палаты и переступил ее порог, Энни спала. Сквозь единственное окно виднелось пестревшее одуванчиками и коровьими «лепешками» пастбище, по которому, сбегая с холмов, протекал небольшой ручей. Все коровы собрались возле решетчатой кормушки с сеном, и только старый бык, словно часовой, стоял в воде прямо посреди ручья.

Синди, одетая в ту же одежду, что и вчера, сидела на стуле рядом с девочкой; ее ноги покоились на краю кровати, голова свесилась набок, на груди лежала раскрытая книга. Книга была в пластиковой обложке, на переплете стоял библиотечный штамп, а называлась она «Как заработать большие деньги в малом бизнесе». На полу под стулом валялось еще пять или шесть книг и брошюр, обернутых в пластиковую пленку, как это делают в публичных библиотеках. Насколько я мог разобрать, все они имели отношение к рациональному управлению финансами или к получению кредитов. На тумбочке в изголовье кровати лежала красная папка, на обложке которой женским почерком было написано: «Бертонский банк, заявки на получение кредита».

В воздухе витал свежий лимонный запах лосьона после бритья – насколько я знал, таким пользовался Сэл Коэн. Похоже, он только что здесь побывал. Мою догадку подтверждали две мятные карамельки, лежавшие возле телефона. Я посадил на кровать Энни большую плюшевую лягушку и, повернувшись, на цыпочках направился было к двери, но девочка позади меня пошевелилась, и я услышал:

– Эй, Ш-ш-шескпир…

Энни прошептала это слово медленно и не слишком внятно: наверное, успокоительное еще действовало, и язык не очень хорошо ее слушался.

Хотя голосок девочки звучал совсем тихо, Синди тотчас проснулась и, выпрямившись на стуле и быстрым движением утерев с подбородка ниточку слюны, попыталась ногой подпихнуть под кровать валявшиеся на полу книги.

Вернувшись к кровати, я дружелюбно потрепал девочку по колену.

– Когда ты познакомишься с ним так же близко, как я, ты сможешь звать его просто Билл. Билл Шекспир.

Энни с трудом ворочала глазами, да и взгляд у нее был апатичный и чуть бессмысленный. Несомненно, ее врачи, и здесь, и в Атланте, прекрасно знали, какая она чувствительная, возбудимая натура, и постарались сделать все, чтобы она поменьше волновалась и как следует отдохнула. Кажется, в последние два дня ее держали на успокоительных. Сам я не стал бы этого делать.

Я посадил похожую на волейбольный мяч лягушку поближе к Энни и достал из кармана небольшую коробочку, которую упаковала для меня продавщица в скобяной лавке «Роувер». Я протянул ее Энни, и она, рассеянно улыбнувшись, здоровой рукой развязала ленточку и приоткрыла крышку. В коробочке лежал большой латунный колокольчик, похожий на те, какие вешают на шею коровам.

– Я подумал, эта штука может тебе пригодиться, – сказал я. – Когда ты снова сможешь торговать лимонадом, будешь в него звонить и привлекать внимание прохожих.

Энни несколько раз встряхнула колокольчик и сонно моргнула.

– Мне кажется, я и так уже… привлекла внимание. – Она взглянула на меня. – А расскажи мне еще какие-нибудь стишки.

Изображая задумчивость, я почесал подбородок и посмотрел в окно. Сев к ней на кровать, я взял в руки колокольчик и продекламировал нараспев:

Где сокрыт очаг любви –

В мыслях он или в крови?

Что дает ему гореть?

Ответь, ответь!

Он у нас в глазах сокрыт,

Каждый взор любовь растит,

Но и смертью ей грозит.

Пусть раздастся скорбный звон!

Начинаю: динь-динь-дон!..[31]

Пока я говорил, Синди села еще прямее и уставилась на меня с новым любопытством в глазах.

– Это тоже Гх-гамлет? – спросила Энни, изо всех сил стараясь выговорить звук «г» правильно.

– Нет, эта песенка из другой истории. Она называется «Венецианский купец».

Энни закрыла глаза и на несколько минут замолчала, погрузившись в волшебную, цветную реальность, навеянную сильнодействующими седативными препаратами. Синди внимательно прислушивалась к дыханию девочки, и лицо у нее было тревожным.

– Это действует лекарство, – успокоил я, глядя на установленные над кроватью Энни приборы, контролирующие ее состояние. – Пульс в норме, давление даже выше, чем я ожидал, насыщение крови кислородом тоже выглядит неплохо, учитывая все обстоятельства. – Я снова потрепал Энни по ноге. – Она сильная девочка.

Синди кивнула, но продолжала разглядывать меня пристально и внимательно. Я видел в ее глазах нарождающийся вопрос. Еще немного, и моей маскировке конец.

К счастью, в этот момент Энни пришла в себя. Ее расфокусированный взгляд дважды обежал палату и остановился на мне.

– Врач сказал, через несколько дней меня выпишут.

– Да, я слышал. Это хорошо. Ты, наверное, соскучилась по своей кроватке?

– Еще бы! – Неуверенным жестом она обвела комнату. – Ты видел, сколько мне надарили плюшевых мишек?

Энни обратилась ко мне на «ты», и я это отметил. Девочка прониклась ко мне доверием, и это было хорошо. Посмотрев в дальний угол палаты, я увидел букеты цветов, болтавшиеся на веревочках воздушные шары с надписью «Поправляйся скорее!» и полтора десятка мягких игрушек, в основном медвежат самых разных размеров.

– Видел. – Я кивнул.

– Мы с Энни хотим пригласить тебя на ужин, – вмешалась Синди. – Если ты не против, конечно…

– Я не против. – Я улыбнулся.

– Это, конечно, самое малое, что мы можем сделать, – добавила Синди извиняющимся тоном и повернулась к девочке, которая медленно кивнула в знак согласия. – Впрочем, Энни неплохо готовит. Она говорила мне, что хотела бы испечь для тебя пирог с персиками.

Энни снова кивнула.

– Это правда, – проговорила она с закрытыми глазами. – Я умею – Сисси меня научила. Только… – Она с трудом подняла вверх руку в лубке. – Только мне будет трудно раскатывать коржи.

Голос ее звучал так, словно она только что вышла из зубного кабинета, где ей запломбировали минимум четыре дырки – под местной анестезией, естественно. Меня, впрочем, беспокоило не это. Прошло довольно много времени с тех пор, как я в последний раз принял приглашение на ужин. И еще больше времени прошло с тех пор, как я принял подобное приглашение от женщины.

– Ладно… – Я кивнул. – Я приду, но при одном условии: вы должны позволить мне раскатывать коржи.

– Ты умеешь готовить? – удивилась Энни. При этом ее голова неожиданно наклонилась в сторону, словно готова была соскочить с шеи и закатиться под кровать.

– Нет, но я научусь.

– Местные говорят, ты построил шикарную моторную лодку, – сказала Синди. – Это правда?

– Я не строю лодки, только чиню или реставрирую. Так сказать, улучшаю чужие конструкции.

– Ну, как мне сказали, у тебя неплохо получается – что с лодками, что с домами. Правда, мне и самой показалось, что ты строитель. Ну или что-то вроде того…

– Да, что-то вроде того, – уклончиво ответил я, радуясь про себя, что Синди сама прилепила мне ярлык строителя. – Что касается лодок, то это довольно легко… Достаточно просто один раз усвоить, что и как нужно делать, и все. Хороший учитель, подходящие инструменты и немного терпения – больше ничего и не требуется.

– Ты говоришь так, будто лодки чинить может каждый, – задумчиво проговорила Синди. – Но я в этом сомневаюсь. Сама-то я не могу лампочку заменить, приходится звать на помощь Энни.

– Иногда хорошая команда – залог успеха, – отшутился я.

Синди ненадолго замолчала. Выпрямив спину, она принялась стягивать свой «конский хвост» еще одной резинкой, но я заметил, что любопытство в ее взгляде сменилось агрессивной напористостью и желанием во что бы то ни стало докопаться до истины. Наш разговор в коридоре у автомата с кока-колой не дал ей никакой полезной информации и только породил у нее новые вопросы.

– Сдается мне, ты знаешь, о чем говоришь, – закинула она удочку.

Глаза у Энни закрывались сами собой, и я воспользовался этим, чтобы уйти от прямого ответа.

– Спи, – сказал я девочке. – Чем больше ты будешь спать, тем скорее поправишься. Думаю, уже на следующей неделе тебя выпишут, и я приду к тебе в гости.

Полубессознательным жестом Энни подняла здоровую руку и стиснула в кулачке маленький золотой сандалик, который снова висел у нее на шее – чуть выше розового шрама на груди. Большим пальцем она нежно погладила подошву сандалика, ее глаза окончательно закрылись, и она погрузилась в глубокий сон.

На лице Синди тем временем появилось слегка смущенное выражение; собственная настойчивость, похоже, смутила ее самое. Она проводила меня до дверей и, теребя прядь волос, сказала:

– Спасибо за лягушку. Мне кажется, Энни она понравилась.

Я только отмахнулся, дескать, не стоит благодарности.

Синди протянула мне мой кардиомонитор.

– Врач Энни сказал, что благодаря твоему прибору он действительно получил немало полезной информации и что ты поступил совершенно правильно, надев его на Энни. Еще он сказал, что показания прибора помогли ему уточнить, как ведет себя ее сердце в стрессовых ситуациях, и… и что теперь он знает, сколько времени осталось у нас на поиски донорского сердца.

Один вид Энни, подключенной к десяткам сложнейших аппаратов, которые попискивали, перемигивались лампочками и экранами и за которыми неотлучно следили две или три медицинские сестры на специальном посту в конце коридора, вызвал во мне шквал воспоминаний, не все из которых были неприятными. Острый запах антисептического мыла, пониженная – хоть мясо храни – температура в палатах, то, как прозрачный скотч обвивал руку Энни, удерживая трубку капельницы и введенную в вену иглу, постоянный контроль за всеми функциями организма – все это было мне хорошо знакомо и привычно. Должно быть, поэтому, когда я заговорил, мои слова шли из са́мого сердца – из того таинственного органа, который не ведает осторожности и не прислушивается к здравому смыслу.

– Скажи, Энни нравится бывать на воде?

– Бывать на воде? – удивленно переспросила Синди. По-видимому, она не совсем поняла вопрос. – Ты имеешь в виду… озеро?.. Да, время от времени мы ходим купаться, к тому же озеро видно из окна ее спальни. А что?

– Что ты скажешь, если на будущей неделе я приглашу вас прокатиться по озеру? – неожиданно предложил я. – Как раз на днях мы с Чарли – это мой друг, мы вместе работаем – должны закончить ремонт очень красивого катера, но прежде чем возвращать его клиенту, катер нужно опробовать.

Синди с улыбкой обернулась на спящую Энни.

– Я думаю, она будет рада, так что если доктор разрешит… Ведь даже после того как ее выпишут, ей еще долго придется избегать нагрузок. – Она в задумчивости прикусила заусеницу на пальце и добавила: – Давай поговорим об этом потом, так сказать ближе к делу, о’кей? Я сама тебе перезвоню, если можно… – Нервным движением Синди убрала за ухо упрямую прядь. – Видишь ли, нам бывает нелегко куда-то выбраться: машины у меня нет, так что любая поездка для нас – большая проблема.

Это признание было ей явно неприятно, и я постарался как-то ее подбодрить.

– Любую проблему можно преодолеть, – заметил я самым оптимистичным тоном.

– Любую, если только ее причина не имеет отношения к слишком высокой стоимости медицинских услуг, – заметила Синди еще более мрачным тоном.

«У сердца есть резоны, о которых не знает разум»[32]. Я шагнул в коридор, чувствуя себя все более неловко по мере того, как доводы здравого смысла просачивались из головы в сердце.

– Не беспокойся, я за вами заеду. – К двери был прилеплен скотчем купон на пиццу. Я нацарапал на его обратной стороне номер своего мобильного и протянул Синди. – Вот номер моего телефона. Сегодня пятница… Позвони мне во вторник утром, после того как проконсультируешься с ее доктором, и скажи, сможет Энни поехать или нет. Договорились?

Синди кивнула и, отступив в палату, закрыла за мной дверь. Я повернулся, чтобы идти к выходу, и тут увидел на стене напротив палаты Энни прозрачный пластиковый ящик, а в нем – ее медицинскую карту. Не раздумывая, я вытащил карту из ящика и стал быстро просматривать.

– Могу я вам чем-нибудь помочь, сэр?.. – Проходившая мимо сиделка выхватила карту у меня из рук.

Я посмотрел на нее. Начес в стиле «вшивый домик» высотой в фут, брови выщипаны чуть не до последнего волоска… Всем своим видом эта женщина как бы говорила: «Не советую со мной связываться!»

Я решил не рисковать.

– Нет, мэм, благодарю вас. Я… искал, гм-м…

– Что именно? – Сиделка воинственно напряглась.

– Купон на пиццу, – ответил я, стараясь, чтобы мои слова прозвучали максимально глупо и неуместно.

Не отрывая взгляда от моего лица, сестра засунула два пальца в нагрудный карман разноцветного форменного халата и протянула мне… купон на две больших пиццы.

– Что-нибудь еще, сэр?

Она, наверное, была превосходной сиделкой. Я качнул головой и помахал в воздухе купоном:

– Нет. Благодарю вас.

Сиделка провожала меня взглядом до тех пор, пока я не покинул этаж.

Отперев «Субурбан», я некоторое время сидел неподвижно, ожидая, пока прогреется двигатель. Была пятница, вечер, а это значило, что пора ехать в «Колодец». И я уже почти чувствовал во рту вкус «Транспланта»…

Глава 16

Доктору Хейзу, по-видимому, и впрямь очень хотелось заполучить мою и Чарли кровь, и это обстоятельство заставило меня отправиться в библиотеку, чтобы отыскать там все книги, где говорилось об устройстве человеческого сердца. Если врачам так нужна наша кровь, рассуждал я, значит, с ней непременно должен быть связан какой-то секрет. С тех пор каждый раз как мне попадалась книга, в которой хотя бы упоминалось о строении сердца или особенностях крови, я прочитывал ее всю. В ту пору я перечитал довольно много весьма специфической литературы, но ответов на свои вопросы так и не нашел. Во всяком случае, не на все.

Однажды, когда я сидел в читальном зале в окружении почти десятка медицинских книг и справочников, наша библиотекарша мисс Суэйбек легонько похлопала меня по плечу и сказала:

– Вы действительно собираетесь прочесть все эти книги, молодой человек?

– Да, мэм, – ответил я, стараясь не поднимать головы, поскольку мое лицо было покрыто безобразного вида прыщами.

– Могу я поинтересоваться, зачем это вам понадобилось?

– Я… я изучаю сердце.

Мисс Суэйбек с сомнением покачала головой:

– Я не вчера родилась, молодой человек… – И она улыбнулась всезнающей улыбкой взрослого, который полагает, что видит тебя насквозь. – Так зачем вам понадобились эти книги? – спросила она все с той же улыбкой.

– Я хочу вылечить Эмму… ну, когда вырасту. Я должен знать, как зашить дыру у нее в сердце.

– Ну, конечно… – Библиотекарша усмехнулась. – Так я и поверила!.. В общем, так, молодой человек, не надо вешать мне лапшу на уши: я отлично знаю, зачем вам понадобились эти книги. Когда прочитаете все, поставьте туда, откуда взяли. Я не собираюсь заново расставлять по полкам два десятка томов только лишь потому, что кому-то захотелось взглянуть на кое-какие картинки.

Я не совсем понял, что она имеет в виду, но сказал как можно более вежливо:

– Хорошо, мэм.

А неделю спустя – когда я прочел все эти книги и вернул их на место и когда мисс Суэйбек убедилась, что со мной у нее не будет проблем, – библиотекарша стала помогать мне разыскивать необходимую литературу и даже заказывала кое-какие справочники по межбиблиотечному абонементу аж из Флориды.

Мисс Суэйбек, впрочем, была не единственным человеком, кому мое увлечение казалось странным. Мои родители были абсолютно убеждены, что я спятил, но, когда мои школьные отметки по естественно-научным дисциплинам изменились с «посредственно с минусом» на «хорошо с плюсом», отец и мать перестали донимать меня вопросами и договорились, чтобы мисс Суэйбек отвозила меня домой, если я задерживался в библиотеке допоздна.

Люди восхищаются гением Моцарта, который – как считается – написал музыку к колыбельной «Ты сияй, звезда ночная», когда ему было три года, а свою первую симфонию сочинил в двенадцать. Да, разумеется, он был гением, но, если взглянуть на это под иным углом зрения, получится, что Моцарт просто очень рано понял, для чего он был рожден. Вот, собственно, и все. По какой-то неведомой нам причине ему было отпущено больше музыкальных способностей, что сделал его немного другим, и Моцарт догадался об этом и поэтому еще на старте получил солидный гандикап. Разумеется, он был блестящим композитором, но суть не в этом. Суть в том, что Моцарт узнал об этом и начал сочинять музыку. Результат, как говорится, всем известен.

Я, конечно, не Моцарт, и мне предстояло очень много работать, чтобы чего-то добиться, однако я никогда не сомневался, для чего я появился на свет. Лишь много времени спустя я стал спрашивать себя, не ошибся ли я…

Но тогда мне достаточно было одной мысли об Эмме, о ее больном сердце, которое из последних сил разгоняет кровь по ее анемичному, бледному телу, чтобы вставать ни свет ни заря и ложиться, когда все мои сверстники давно спали. Довольно скоро я обнаружил, что мои самостоятельные занятия в библиотеке и в других местах занимают намного больше времени, чем уроки в школе, но меня это устраивало. С жадностью выискивая и запоминая любую информацию, которая имела бы отношение к сердечной деятельности и системе кровообращения, я довольно скоро смог нарисовать себе весьма подробную картину того, что ежеминутно и ежесекундно происходит в человеческом организме. Сначала густая, синевато-черная, бедная кислородом венозная кровь поступает в сердце, которое, сокращаясь, направляет ее к легким, где происходит газообмен: кровь выделяет накопленный углекислый газ и обогащается кислородом, превращаясь из темной в ярко-алую, пузырящуюся жидкость. Из легких эта кровь возвращается в сердце, которое вновь сокращается, направляя ее ко всем органам тела, для которых содержащийся в крови кислород является главным и единственным горючим, без которого они не могут существовать.

И все это происходит не один раз, а больше ста тысяч раз в сутки! Это настолько меня поразило, что я размышлял над этим не один день и в конце концов все же сумел понять суть процесса. Не его физическую анатомию, а именно суть: пока сердце бьется, человек живет, когда оно останавливается, человек умирает.

Все оказалось предельно просто – настолько просто, что я в недоумении покачал головой и заплакал. Пока сердце бьется, человек живет.

Еще за три тысячелетия до Рождества Христова древние китайцы называли сердце Императором среди всех человеческих органов. С тех пор прошли века, в течение которых люди тратили свои жизни на поиски Святого Грааля, источника вечной молодости или центра вселенной. Когда-то я их понимал, но теперь – перестал. Зачем искать так далеко, если самое важное здесь, рядом, бьется в груди каждого человека? И чем яснее я это сознавал, тем ближе, как мне казалось, я подходил к тому, чтобы исцелить Эмму.

Положив руку на грудь, я внутренним взором заглядывал в себя и шептал:

– Жизнь там, где течет кровь.

Глава 17

Как-то раз кто-то из моих одноклассников принес в школу отцовский «Плейбой» и во время перемены пустил его по рукам. Одного взгляда, брошенного на глянцевые страницы, оказалось достаточно, чтобы я понял: что-то здесь не так, что-то совершенно неправильно! Отчего-то я почувствовал себя настолько грязным, что мне захотелось принять душ. В глубине души я понимал: тот, кто сделал такое со всеми этими девушками, сфотографировал их, наверняка очень больной человек. Это говорило мне сердце.

Дальше я смотреть не стал. «Эмма тоже могла бы быть там», – думал я, возвращая журнал приятелю.

Нет, я вовсе не святой. И, конечно, мне тоже хотелось смотреть на голых женщин, но кроме этого желания во мне жило что-то еще – что-то такое, что подсказывало мне: я пришел в этот мир, чтобы вылечить Эмму. И пока мои глаза смотрели на яркий разворот, та часть меня, в которой обитала моя душа, содрогалась и корчилась от отвращения.

В тот день я возвращался домой в глубокой задумчивости. Я был смущен, растерян и не находил себе места. Эмма, конечно, сразу заметила, что со мной что-то не так, и спросила, в чем дело. Я все ей рассказал. Мы сидели на ступеньках ее крыльца, и, когда я закончил, она прижала меня к себе и поцеловала в щеку. И это было… это было так, словно два сердца разговаривают друг с другом на языке, который внятен лишь им одним.

Да, у Эммы было слабое, больное сердце, но из него изливалось любви больше, чем из десятка крепких, здоровых сердец.

* * *

И вот настал момент, когда наша школьная учительница биологии уже не могла ответить на мои вопросы, поэтому я все больше времени проводил в библиотеке, внимательно прочитывая и запоминая все, что имело отношение к устройству человеческого тела. К концу выпускного класса я прочел несколько толстых учебников, предназначенных для слушателей подготовительных курсов при медицинском колледже, и несколько специальных исследований, рекомендованных для ознакомления студентам Гарвардского университета. И не просто прочел – я мог цитировать их страница за страницей, а закрыв глаза, видел перед собой схемы и диаграммы. Но по мере того как я все глубже погружался в предмет, передо мной со всей очевидностью вставала одна проблема. Если, рассуждал я, я буду заниматься наукой, если стану изучать или даже создавать собственные теории, как вернуть к жизни слабое, больное, умирающее человеческое сердце, Эмме это вряд ли поможет. Похоже, в своем стремлении к знаниям я забрел куда-то не туда.

Как я понял, для чистой науки человеческое сердце было всего лишь объектом, которое следует препарировать, снабдить надписями и ярлычками, а потом поместить в банку с раствором формальдегида и поставить на полку, чтобы очкастый школьник со скобками на передних зубах мог охать и ахать. Научный подход казался мне слишком холодным, лишенным эмоций; даже то, что́ писали о сердце в медицинских книгах, казалось мне каким-то стерильным. Можно было подумать, что сердце – это всего лишь конгломерат клеток, соединенных с другими клетками.

О сердце в большинстве книг говорилось предельно просто: мол, это полый конусообразный мышечный орган размером с два кулака, разделенный на две изолированные половины продольной мускульной перегородкой, которая носит название септы. Каждая половина состоит из тонкостенной мускульной собирающей камеры, которая называется предсердием, и окруженной более толстым мышечным слоем выбрасывающей камеры, которая носит название желудочка. Именно желудочки сердца отвечают за прокачку через легкие крови, которая попадает в них через особые клапаны: справа расположены пульмонарный и трехстворчатый клапаны, а слева – аортальный и двустворчатый митральный. В легких кровь обогащается кислородом и возвращается по пульмонарным венам к сердцу, а оттуда, вследствие очередного его сокращения, попадает в артерии и растекается по всему телу. И этот цикл повторяется не однократно, а более ста тысяч раз в течение дня, так что за сутки сердце перекачивает в среднем две тысячи галлонов[33] крови. Курение, высокое давление, врожденные болезни и повышенное содержание холестерина в крови могут отрицательно сказаться на способности сердца нагнетать кровь в артерии и вены и обеспечивать ее постоянную циркуляцию.

И так далее в том же духе… Как видите, в этом описании нет никаких особых чувств, словно речь идет не о важнейшем органе человеческого тела, а о водоотливном насосе, который с чавканьем откачивает грязь и нечистоты с вашего заднего двора. Я прочитал немало научных книг, но не встретил ни одной, в которой говорилось бы о разбитом сердце… Ни разу я не читал и о том, способно ли сердце чувствовать, и если да – что́ оно чувствует, почему и как. Увы, подобного рода знания, видимо, считались в научном мире неважными, излишними. Ценилось только понимание принципов и механизмов работы «конусообразного мышечного органа».

Неудивительно, что, прочтя целую гору подобной литературы, я отчаянно хотел отыскать человека, с которым можно было бы поговорить о сердце так, словно оно – живое, чувствующее, любящее. Человека, который описал бы в научной статье такое сердце, каким обладала Эмма.

И Эмма знала об этом моем желании, хотя я ей ничего не говорил.

Должно быть, она заметила страдальческое выражение, которое появлялось на моем лице, когда я ожесточенно сражался с научными трактатами, диаграммами и латинскими описаниями. В тот день мы как раз сидели в читальном зале за большим столом, обложившись каждый своими книгами. Из-за болезни Эмма не могла заниматься спортом и играть в активные игры; ее физическая активность была весьма и весьма ограниченна (в том числе и врачебными запретами), поэтому она с нетерпением ждала наших походов в библиотеку, а бывали мы там почти каждый день. И каждый день на моей половине стола оказывались десятки научных книг, статей, методичек, написанных учеными людьми, профессорами биологии и медицины, считавшимися непревзойденными авторитетами в своих областях, тогда как рядом с Эммой лежали томики стихов, сочиненных по большей части давно умершими людьми: Кольриджем, Вордсвортом, Китсом, Теннисоном и Шекспиром.

Заметив мое разочарование, Эмма отложила в сторону «Потерянный рай» Мильтона и достала из рюкзачка что-то завернутое в бумагу. По размеру это «что-то» как раз напоминало довольно толстую книгу уменьшенного формата, но рассмотреть подробнее я не успел: Эмма спрятала сверток за спину. Взяв меня за руку, она вывела меня из-за стола и потащила за собой в узкий проход между книжными полками, где нас не могла увидеть библиотекарша. Именно там, в окружении накопленной человечеством тысячелетней мудрости – среди томов, набитых рафинированным знанием, собранным за века биологией, физиологией и медициной, Эмма доказала мне, что ей – хоть она и не читала ни одной из этих книг – известно о жизни больше, чем всем этим профессорам вместе взятым.

Откинув в сторону упавший мне на глаза чуб, она коснулась пальцами моей груди и сказала:

– Знаешь, Риз, мне давно кажется, что все эти книги не сообщат тебе самого главного, поэтому скажу я… Сердце человека состоит из двух половинок: одна качает кровь, а другая – любит. Ты обязательно должен знать об этом, если собираешься всю жизнь лечить больные сердца, потому что одну половинку без другой вылечить невозможно. – Она улыбнулась и прижала мою ладонь к своему сердцу. – Уж я-то знаю…

Эмма достала из-за спины обернутую в бумагу книгу, приложила к моей груди и отступила назад, так что я волей-неволей вынужден был взять подарок в руки. Развернув бумагу, я увидел томик Шекспира.

В последующие несколько месяцев Эмма позаботилась, чтобы мы как можно чаще читали друг другу вслух стихи и пьесы из моей книги. Уже очень скоро мы стали обращаться друг к другу, цитируя оставшиеся в памяти стихотворные строки. Мы делали это так часто, что даже Чарли, которому очень не нравилось, когда мы начинали разговаривать на классическом английском шестнадцатого столетия, стал нам подыгрывать.

Однажды в субботу вечером мы втроем собрались в кино. Увидев, что я подхожу к дому, Эмма вскинула руки и продекламировала:

– «О, милый Гамлет, ты рассек мне сердце!»[34]

Обернувшись на меня через плечо, Чарли буркнул:

– «Прошу тебя, следи за ней позорче!»[35]

Я, однако, не растерялся; вскочив на крыльцо, я опустился перед Эммой на колени и взял ее руку в свою.

– «Отбросьте же дурную половину и с лучшею живите в чистоте!..»[36] – воскликнул я.

И по сей день я считаю это пожелание лучшим, какое только можно придумать.

Глава 18

По случаю вечера накануне субботы все четыре неоновые рекламные вывески в широком окне «Колодца» были включены и мигали как сумасшедшие. Над коньком крыши светилась еще одна реклама – составленная из неоновых огоньков фигура грудастой женщины, одетой только в широкополую шляпу и ковбойские сапоги на высоченном каблуке.

По большому счету «Колодец» – явление для Клейтона совершенно нехарактерное. Во многих аспектах этот бар выглядит таким же чужеродным, как бейсбольный мячик в футболе или покерные фишки в церкви. Само здание было в свое время построено из больших валунов, привезенных с побережья озера, причем некоторые камни достигают размеров пляжного мяча. Их слегка обтесали и, взгромоздив друг на друга, скрепили раствором, возведя стены, толщина которых составляет никак не меньше двух футов. Огромные, грубо обтесанные кедровые стропила поддерживают крышу из колотого кедрового гонта, который почти сплошь порос ярко-зеленым мхом. Гирлянды мха свисают с края крыши, красиво обрамляя огромную входную дверь, которая когда-то служила крышкой грузового люка на пароходе, бороздившем Северное море. Толщина двери составляет шесть дюймов, а ее площадь – без малого восемь квадратных футов; сделана она из досок почти футовой ширины и окована тремя стальными полосами. Дверь установлена на специальных полозьях, поэтому, чтобы войти, ее нужно не толкать, а сдвигать в сторону, однако и это задача не из легких, и не каждый с ней справится.

Рассказывают, что это здание построил в пятидесятых годах какой-то чудаковатый отшельник, который ужасно боялся ядерной войны с Кубой. Как бы там ни было, подвал в доме выглядит таким же капитальным, как и само здание. Он врезан глубоко в скалу, и – после того как отшельник вместе со своей собакой отправился по Аппалачской тропе[37] в Мэн (с тех пор о нем не было никаких известий) – действительно некоторое время считался противорадиационным укрытием для жителей административного центра округа. Благодаря толстым каменным стенам в «Колодце» летом всегда прохладно, зимой же его прекрасно согревает огромный, шестифутовой ширины, очаг.

Здание на протяжении нескольких лет пустовало, пока его не приобрел Дэвис Стайпс. Личность Дэвиса, или Монаха, как мы частенько его называем, имеет не менее загадочный ореол, чем бесследное исчезновение прежнего владельца. На вид ему лет сорок с небольшим, а носит он гавайские рубашки, обрезанные джинсы и шлепанцы. Глядя на него, не скажешь, что этот человек защитил диссертацию по теологии, хотя Дэвис имеет сразу две ученых степени. Сын кадрового военнослужащего, он появился на свет в Англии, где его отец служил инструктором на базе британских парашютно-десантных частей. В юности Дэвис много ездил по всему миру – я не знаю другого человека, который бы столько путешествовал. Он посещал университеты и семинары в Европе, а в двадцать с небольшим и вовсе куда-то пропал почти на целое десятилетие. Считается, что пять лет Дэвис провел в каком-то испанском монастыре, где, опять же по слухам, принял обет молчания, выдержав весь положенный срок. Дэвис ни разу не был женат, но сейчас утверждает, что открыт для любых серьезных предложений.

Подробности его «потерянных лет» остаются весьма туманными, однако это никого не удивляет: в Клейтоне и окрестностях всегда хватало людей, хранящих какие-то секреты. Немало тайн скрывает и само озеро Бертон. О Дэвисе известно, что его родители умерли, пока он подвизался в испанском монастыре, и он похоронил их в Лондоне, на берегу Темзы. Прочтя отцовское завещание, Дэвис с удивлением узнал, что родители владели небольшим – всего-то в десять акров – участком земли на берегу озера Бертон. Возможно, они хотели построить там летний домик, возможно, возвести жилище более капитальное, чтобы жить в нем на пенсии. Как бы то ни было, Дэвис вылетел в Штаты, собираясь выставить участок на продажу, но, объехав озеро кругом и остановившись на засыпанной гравием дорожке у Бертонского кемпинга, неожиданно передумал.

Когда стало известно о продаже «Колодца», Дэвис как раз направлялся в клейтонский универмаг, чтобы докупить шурупов и гвоздей для длинного причала, который он возводил на берегу. Миновав «Мышеловку для «Харлеев», Дэвис увидел объявление риелтора и сразу поехал в агентство, чтобы узнать, сколько просят за бывшее бомбоубежище. В агентстве ему сказали, что он должен составить соответствующую заявку, поскольку здание считалось муниципальной собственностью. На самом деле город мечтал избавиться от странного строения, поэтому Дэвис быстренько собрал нескольких приятелей и, набросав на салфетке бизнес-план, рассказал им, что он собирается делать.

– Больше всего мне нравится то место в Библии, – сказал им Дэвис, – где говорится, как Иисус встретил у колодца самарянку. Только представьте себе ситуацию: она была довольно распущенной женщиной, хорошо известной в своем городе, но Он в мгновение ока узнал о ней все. Он узнал и о ее пяти мужьях, и о ее нынешнем сожителе, и обо всех грехах, которые она совершила в жизни. Повторяю, Иисус знал о ней все и все же заговорил с ней; больше того, Он полюбил ее несмотря на все, что она сделала неправильного. Должно быть, в том, как Он с ней разговаривал, было нечто такое, что мгновенно привлекло к нему самарянку, потому что она захотела быть с ним. Как и все мы, эта женщина испытывала сильную жажду, и, когда Иисус достал из колодца ведро, до краев полное прохладной, чистой водой, самарянка погрузила в него лицо и за считаные секунды выпила досуха.

Люди, которые испытывают настоящую жажду, не ходят в церковь по воскресеньям – они приезжают к озеру, стремясь убежать от своих тайных и явных грехов. И все они рассчитывают найти здесь тихое, спокойное место, где можно было бы недорого и вкусно перекусить. Внутри каждого человека есть пустота, и это нормально. К сожалению, большинство людей пытаются заполнить эту пустоту на свой манер: кто-то покупает новую, более дорогую машину, кто-то – новый, большой дом, кто-то покупает еще один мощный катер или заводит любовницу. Так давайте же поднесем этим людям ведро чистой, живой воды! Если обращаться к сердцу человека, разум непременно последует за ним, а самый быстрый путь к человеческому сердцу лежит, как известно, через желудок. Вот почему я решил открыть бар, чтобы готовить для голодных людей божественные чизбургеры.

Выслушав эту вдохновенную речь, четверо друзей Дэвиса молча кивнули и достали чековые книжки, чтобы внести свою долю. Впятером они выкупили дом за 100 тысяч на открытом аукционе, и после основательного ремонта, который занял почти полгода, бар Дэвиса наконец отворил двери для посетителей. В первый день, чтобы попасть туда, приходилось ждать в очереди почти час, да и впоследствии в баре всегда было людно. В последние три года существования «Колодца» Дэвис работает по семь дней в неделю: он сам готовит чизбургеры и сам стоит за стойкой. Выходные берет редко, но, когда такое случается, он предпочитает проводить их где-то в горах.

Иными словами, «Колодец» – это вам не какая-нибудь грязная пивнуха для байкеров. Начать с того, что над входом в бар висит небольшая, почти незаметная табличка, на которой написано: «…а я и дом мой будем служить Господу, ибо Он свят»[38]. И это еще не все. «Колодец» мало похож на церковь, однако вся его внутренняя обстановка представляет собой слегка закамуфлированную рекламу Господа Бога. На салфетках цитаты из священных книг Библии – от Бытия до Иоаннова Откровения. Библия лежит и на каждом столике, коктейли названы именами двенадцати апостолов, а магнитные доски слева и справа от стойки пестрят листовками, на которых можно найти и десять заповедей, и Нагорную проповедь. Даже антикварный музыкальный автомат в углу не играет рок-н-ролл; хотя в списке на панели управления и сохранены старые названия песен и групп, все оригинальные записи заменены композициями в стиле госпел[39]. К примеру, на кнопке G5 может быть написано «AC/DC, «Адские колокола», но когда жертвенный четвертак провалится в утробу механизма и ничего не подозревающий клиент усядется поудобнее и поднесет к губам бокал пива в надежде хотя бы отчасти нейтрализовать евангельские цитаты на стенах с помощью старого, доброго рока, из динамика вдруг раздается «Тогда возопиют камни…» в исполнении Атлантского хора духовной музыки.

Это, конечно, несколько чересчур. Наверное, с формальной точки зрения, подобная подмена может быть квалифицирована как обман клиентов, но Дэвиса это не смущает. Впрочем, справедливости ради надо сказать, что до сих пор на него не пожаловался ни один человек.

Возможно, дело в том, что большинство официантов в баре – мальчики и девочки из местного церковного хора. А еще Дэвис организовал у себя кружок изучения Библии и по утрам каждый вторник, четверг и воскресенье собирает в баре находящихся на реабилитации наркоманов, общеизвестных прелюбодеев и матерей проблемных подростков. Насколько я знаю, они уже добрались до Нового Завета и сосредоточились на словах, выделенных красным шрифтом[40].

Иными словами, обстановка в баре говорит сама за себя, и все же «Колодец» для Дэвиса – отнюдь не трибуна миссионера и не кафедра проповедника. Напротив, он всегда готов и выслушать вас, и ответить на правильно заданный вопрос. Больше того, если Дэвису покажется, что у вас одинокий вид и что вы нуждаетесь в добром товарище, он первым заговорит с вами, и сделает это предельно ненавязчиво и тактично. В «Колодце» торгуют и пивом, и достаточно крепкими коктейлями, но я ни разу не видел, чтобы Дэвис выпил хоть каплю. К своей стряпне он отнюдь не равнодушен, но главным для него всегда остаются клиенты, а в эту группу входим и мы с Чарли.

Кому-то может показаться, будто Дэвис – этакий блаженненький, бессребреник, но это не так. Его заведение процветает. Инкассаторский броневик, который увозит выручку, подъезжает к дверям «Колодца» дважды в неделю. Денежки текут рекой, поэтому кое-кто, возможно, невольно задается вопросом, а нет ли здесь какого-нибудь обмана. Быть может, Дэвис просто использует веру посетителей, чтобы набивать себе карманы? Мы, местные, точно знаем, что это не так. Финансовыми вопросами занимаются соинвесторы Дэвиса: он сам уступил им эту функцию, чтобы полностью сосредоточиться на том, что он умеет делать лучше всех, а умеет он ведрами доставать из колодца прохладную, чистую воду и подавать ее страждущим. К рукам Дэвиса ничего не липнет, да ему это и не нужно: он получает неплохую зарплату с ежеквартальной премией, которая представляет собой часть чистой прибыли. В таких условиях заботиться только о своем кошельке означало бы обкрадывать самого себя.

Когда мы с Чарли подъехали к «Колодцу», парковка перед баром была наполовину полна, а справа от входа стоял огромный, хромированный от руля до подножек «Харлей» Дэвиса. Я припарковался рядом с десятилетним «кадиллаком» Сэла Коэна, и мы вошли. В глубине зала, опираясь на кии, стояли четверо парней в бейсбольных кепочках. Косясь по сторонам, они о чем-то переговаривались, и у каждого к губе прилипла зажженная сигаретка. Табачный дым, собравшийся над их головами, слегка клубился, но не рассеивался, хотя единственный потолочный вентилятор, гонявший воздух по всему залу, трудился вовсю. На зеленом столе для пула высились стопки четвертаков, и я догадался, что эта четверка застрянет здесь на весь вечер.

На стене над барной стойкой висело головой вниз чучело самого большого в мире броненосца. Так, во всяком случае, у нас считалось. Когда его сбила на дороге машина, он весил около двадцати пяти фунтов, а его длина от кончика носа до кончика хвоста равнялась почти трем футам – настоящий гигант. Все другие представители этой породы, которых мне доводилось видеть, были раза в три меньше. Местные окрестили его Проказником, поскольку броненосцы могут переносить проказу, но я называю его просто Здоровяк, так как он действительно велик.

За столиком у стены сидела какая-то незнакомая пара, явно приезжие. Они держались за руки и были одеты в байкерские костюмы из гладкой кожи, новенькие ковбойские сапоги, банданы и черные майки, купленные на прошлогодней Байкерской неделе. Таких, как они, у нас называли «воскресными воинами из Атланты».

Дэвис – в белом фартуке, покрытом жирными пятнами, с блестящим от испарины лицом – хлопотал у плиты. Одной рукой он переворачивал на сковородке горячие бифштексы, другой укладывал на них ломтики сыра. Заметив нас, он помахал нам лопаточкой.

Чарли сразу двинулся к бару; на ходу он постукивал тросточкой по полу, чтобы не налететь на стул.

– Есть небось хотите? – осведомился Дэвис через плечо, когда мы подошли.

– Еще как! – отозвался Чарли. – Я, к примеру, готов съесть целый лошадиный круп.

– Вот это я понимаю! – Дэвис слегка пригнулся, уворачиваясь от дыма. – Такие клиенты мне по душе!

Я тем временем заметил у стойки Сэла Коэна и приветственно похлопал его по плечу, после чего мы с Чарли сели с ним рядом. Не задавая лишних вопросов, Дэвис налил мне стакан спрайта из большого баллона, а Чарли подал «Святого Петра» – смесь «Джонни Уокера» и содовой.

Дэвис никогда не возражал, если вы заказывали крепкие напитки, особенно если был уверен, что у вас нет проблем с алкоголем. И даже если Дэвис знал, что проблемы имеются, он все равно бы вас обслужил – вот только его сервис вряд ли пришелся бы вам по душе.

Сам я никогда не пил всерьез. Правда, когда-то мне приходилось достаточно регулярно употреблять алкоголь (фактор риска, тесно связанный с профессиональной деятельностью; у некоторых врачей он превращается в профессиональное заболевание, которое, к сожалению, не покрывается ни одной страховкой), однако рутина так и не переросла в привычку, и, оставив прежнюю работу, я с легкостью отказался от спиртного. Пить меня, во всяком случае, не тянуло.

Слева от нас Сэл наслаждался многоэтажным чизбургером. Он не спешил, тщательно пережевывая каждый кусочек, и я подумал, что пройдет, наверное, минут сорок, прежде чем он закончит. Справа от меня скорчился на высоком барном стуле тощий юнец с сальными волосами. Он сосредоточенно рассматривал стоящие перед ним три пустых пивных бокала и пытался разобраться в цитатах из Писания, мелким шрифтом напечатанных на салфетках. Помимо душеспасительных салфеток Дэвис снабдил парня соленым арахисом и попкорном и теперь внимательно к нему приглядывался.

Три бокала пива – это довольно много, особенно для такого молодого человека – вчерашнего подростка. Впрочем, на самом деле парень не выпил ни капли. То есть он думал, что выпил три пива – просто пока он не заподозрил, что содержание алкоголя в напитке было минимальным. Если точнее, его там не было вовсе. Как правило, Дэвис подает незнакомым посетителям то, что они заказывают: нормальное пиво с нормальными градусами – при условии, естественно, что клиент достиг «установленного законом совершеннолетнего возраста». Но если гость проявляет признаки алкогольной зависимости, Дэвис начинает понемногу разбавлять пиво, смешивая обычные сорта с безалкогольным «О’Дулом». Разумеется, проделывается это незаметно, под стойкой; пиво, текущее из крана, выглядит как обычно, и подвыпивший клиент ничего не замечает. Правда, «ослабленное» таким способом пиво пенится несколько сильнее обычного, но на это мало кто обращает внимание, к тому же пена быстро оседает. Что касается несовершеннолетних покупателей, то Дэвис определяет их мгновенно и с самого начала потчует безалкогольным пивом.

Парень рядом со мной был как раз из таких. Дэвис, несомненно, раскусил его, как только он вошел, и сразу же подал ему «О’Дул» вместо «Будвайзера». Проделано это было виртуозно, но парень, похоже, начинал что-то подозревать. В самом деле, три бокала крепкого пива в любом случае должны были дать соответствующий эффект, но этого не произошло, и теперь он был как минимум озадачен.

– Как ваши дела с катером? – спросил Дэвис, нарезая помидоры для начинки.

При этих словах Сэл слегка выпрямился и навострил уши. Вилкой он гонял по тарелке очередной кусок чизбургера, а его челюсть двигалась в такт доносящемуся из музыкального автомата мелодичному госпелу, так что со стороны доктор немного напоминал пережевывающую жвачку корову. Надо сказать, что Сэл вообще делал все в своем собственном темпе, однако в его возрасте это было только естественно, поэтому никто особенно не возражал. На взгляд человека, привыкшего к современному ритму жизни, доктор поворачивался сравнительно медленно, зато он всегда действовал надежно и наверняка, а главное – на него можно было рассчитывать в любой сложной ситуации. Все и рассчитывали.

– Дела идут, – отозвался Чарли. – Думаю, через пару дней мы закончим. Если, конечно… – Он ткнул в мою сторону пальцем. – Если, конечно, наш Капитан Америка[41] не будет отвлекаться на посторонние дела.

Дэвис перевернул очередную котлету и посмотрел на меня.

– Я слышал, на днях какой-то супергерой спас в городе девочку. Кто-то даже утверждает, что видел, как в кустах мелькнул его полосатый щит[42].

* * *

Флюгер в виде голой женщины на коньке крыши, неоновые надписи «Игрушки для взрослых» и «Мы обнажаем все» в окне, а также манипуляции Дэвиса с пивом могли бы навести кое-кого на мысль, будто хозяин бара намеренно вводит клиентов в заблуждение – показывает одно, а подсовывает другое. Лжет, если называть вещи своими именами. В баре и впрямь никто не ходит голышом и никто не обнажается (если не считать Чарли, который в охотку исполняет «танец живота» в дни, когда к микрофону допускаются все желающие), а единственными «игрушками для взрослых» являются стол для пула в углу и несколько досок для дартс. Правда, как я уже говорил, вероятность того, что, заказывая «Будвайзер», вы получите слегка разбавленный «Будвайзер», здесь довольно высока, но это лишь в случае, если вы уже основательно набрались.

Если вы напрямую спросите у Дэвиса, так ли это, он, скорее всего, не станет ничего отрицать. Дело, однако, в том, что он изначально ориентирован на свою, так сказать, целевую аудиторию, то есть на своих постоянных клиентов. И Дэвис отлично знает, что им нужно и что им нравится. Нет, я вовсе не собираюсь утверждать, что он прав или, наоборот, не прав; больше того, я никогда не считал, будто цель оправдывает средства. И все же я не могу не признать, что Дэвис делает все, чтобы посетители «Колодца» чувствовали себя как дома. Он вкладывает в свою работу душу и – если судить по тому, сколько человек посещает его заведение, – сумел добиться впечатляющих результатов. Лично я ни секунды не сомневаюсь, что Дэвис при желании сможет отчитаться за каждый свой поступок и не будет при этом испытывать ни неловкости, ни стыда. Уж такой он человек, наш бармен.

Если бы в годы Второй мировой войны Дэвис жил в Германии, он, несомненно, стал бы одним из тех, кто преспокойно объяснял ворвавшимся в дом эсэсовцам, что в доме нет никаких евреев – и это при том, что в его подвале скрывалось бы пять-семь семейств, чьи далекие предки когда-то носили имена Анания, Азария и Мисаил.

Итак, Дэвису неинтересны люди, которых не привлекают обнаженные женщины и холодное пиво и которые способны равнодушно отнестись к перспективе получить то и другое. Именно поэтому в качестве целевой аудитории он выбрал тех, кто полагает, будто не может нормально жить без этих двух вещей.

* * *

Дэвис поставил перед сидевшим рядом со мной парнем еще один бокал пива, вручил ему свежую салфетку и снова отступил к плите, где на решетке поджаривались, истекая жиром, еще с полдюжины котлет. Парень благодарно улыбнулся Дэвису, слегка покосился на меня и стал читать напечатанную на салфетке цитату.

Я достал зубочистку и сунул ее в рот. Три широкоэкранных телевизора позади барной стойки показывали два бейсбольных матча (разных) и поединок боксеров-средневесов. Как только Дэвис повернулся к нам спиной, парень наклонился ко мне и с чувством выругался.

– Слушай, приятель, это бар или что?.. – спросил он с вызовом. – По-моему, этот мужик за стойкой – просто чокнутый. Он вещает точно проповедник, да и салфетки у него сплошь с цитатами из Библии, не говоря обо всей этой религиозной галиматье на стенах!

Этого парня я видел впервые. Я не знал о нем ничего, однако на меня он производил впечатление человека, который отчаянно пытается реабилитироваться (в первую очередь – в собственных глазах) за совершенные ранее промахи и ошибки.

Кивнув, я украдкой показал на Дэвиса и прошептал:

– Наш Монах просто делает свою работу, как он ее понимает, но пусть тебя это не колышет. Ты уже пробовал чизбургер?

Парень мотнул головой.

– Нет еще.

– Так попробуй. Ради одного этого стоит вытерпеть любые словесные оскорбления нашего хозяина.

– Я все слышу, – отозвался Дэвис, не оборачиваясь.

Парень улыбнулся.

– В таком случае мне то же, что и ему.

Дэвис в очередной раз наклонил голову, уклоняясь от дыма.

– Три «Транспланта» сейчас будут готовы.

В ожидании заказа мы с Чарли развернулись на стульях, чтобы занять незнакомца разговором. Парень оказался почти мальчишкой – шестнадцатилетним подростком по имени Термидус Кейн.

– Но, – шепотом добавил он, – все зовут меня просто Термитом.

Выглядел он, впрочем, на двадцать пять, как и было написано в его поддельном удостоверении личности: подбородок покрывала густая щетина, на костяшках пальцев белели шрамы. Выдавали его глаза, по которым наблюдательный человек – такой, как Дэвис, – мог с легкостью определить его настоящий возраст. Термидус утверждал, что только что приехал в наш город (по его словам, он был вынужден скрываться от мужа одной женщины с озера Ланьер) и ищет работу. Нос у него был длинный, острый и кривой, как горный серпантин. Когда-то он явно был сломан, но зажил неправильно: основание уехало вправо почти на дюйм, отчего нос Термита спускался от переносицы к подбородку наподобие буквы S. Весил парень едва ли 125 фунтов – даже после трех бокалов пива. И у него была привычка, возможно, приобретенная сравнительно недавно, постоянно оглядываться через плечо.

– Ешь, Термит. – Дэвис поставил перед ним тарелку.

Парень набросился на еду как человек, который постился минимум трое суток. Я обратил внимание на его руки – мозолистые, покрытые пятнами въевшегося в кожу машинного масла. Размер и сила этих ручищ резко контрастировали с его тщедушным телом, и я, проглотив кусок, спросил:

– Ну а чем ты занимаешься, когда не пьешь пиво, не ешь чизбургеры и не бегаешь от чужих мужей?

Термит нервно оглянулся, но никого не увидел и, отправив в рот еще один огромный кусок, проговорил невнятно:

– Двигателями.

– Двигателями? – переспросил я. – Ты их проектируешь, чинишь или?..

– Могу и проектировать. – Он небрежно пожал плечами.

– А в морских движках разбираешься? – заинтересовался Чарли.

Термит поглядел на нас снисходительно, но и с вызовом.

– Я разбираюсь в любых двигателях, – сказал он. – Неважно, для чего они. Просто в последнее время я вроде как специализируюсь на мотоциклах, гидроциклах и глиссерах, потому что мне нравятся аппараты, которые способны мчаться как ветер. – Он взмахнул вилкой, выдавил на чизбургер дополнительную порцию горчицы и добавил: – Но по большому счету это неважно. Я все могу.

Я показал рукой в южном направлении – туда, где проходило шоссе Чарли-Маунтин.

– Если ты действительно в этом разбираешься, тебе стоит попытать счастья на Якорной пристани. Тамошним парням всегда нужны хорошие механики, а платят они очень прилично. В сезон на озере полно богатеньких детишек, которые гоняют на дорогущих гидроциклах и антикварных катерах.

Термит кивнул. Он не поднял головы и не посмотрел на меня, но я был уверен, что этот кусочек информации парень запомнил. Термит явно не считал нужным доказывать, что он хорошо разбирается в двигателях, а это означало, что он, скорее всего, не врет. Похоже, его комплекс неполноценности, если таковой имелся, был никак не связан с ремонтом моторов.

В течение каких-нибудь десяти минут Термит расправился с «Трансплантом», на что у меня ушло бы три четверти часа, да и то если бы я торопился. Очистив тарелку, он, как заправский пьянчужка, постучал вилкой по пивному бокалу.

Дэвис, ни слова не говоря, подал ему шестой бокал «пива», и Термит выпил его с самоуверенностью трудного подростка, которого следует как можно скорее наставить на путь истинный, пока он не оказался в тюремной камере с соседом по прозвищу Батч – громилой, который лежа жмет пятьсот фунтов и тешится тем, что называет всех, кто слабее его, женскими именами.

Допив пиво, Термит достал из кармана рубашки сигарету, подвесил ее к нижней губе на манер Джеймса Дина и прикурил от серебряной зажигалки «Зиппо», которую потушил затем о бедро показным, заранее отточенным жестом.

За последние четыре года Дэвис задал мне достаточно наводящих вопросов, чтобы понять – у меня есть тайна, о которой не знает никто, кроме Чарли. Бармен «подкапывался» под меня довольно усердно, но, убедившись, что я не собираюсь делиться с ним своим секретом, был столь любезен, что почти оставил меня в покое. Почти – ибо при случае Дэвис не упускал шанса меня подколоть.

– Ну-с?.. – проговорил он сейчас и перегнулся через стойку, так что его лицо оказалось дюймах в трех от моего. – Как мы сегодня поживаем?

С этими словами Дэвис бросил мне салфетку и стал ждать, как я отреагирую.

Взяв салфетку, я поднес ее к свету. Та-ак… Первое послание Иоанна, глава 1, стихи 8-й и 9-й… Я знал, о чем там говорится, поскольку однажды Дэвис уже проделывал этот фокус.

Термит тронул меня за плечо и, подавшись в мою сторону, словно школьник, списывающий на экзамене, прошептал:

– Что у тебя?

Я положил салфетку на стойку и глотнул спрайта. Не глядя ни на нее, ни на Термита, я процитировал по памяти:

– «Если говорим, что не имеем греха, – обманываем самих себя, и истины нет в нас. Если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправды».

Термит залпом допил пиво, вытер губы рукавом и изрек:

– Вам, парни, надо лечиться. Успокоительное принимать!

Услышав это заявление, Чарли только покачал головой. Сэл улыбнулся, потрогал вилкой еду на тарелке, согласно кивнул и продолжил размеренно двигать челюстями. Я молча разделил лежащий передо мной чизбургер на несколько небольших кусочков, а Дэвис открыл себе бутылку минеральной воды и подмигнул Термиту, который, судя по его виду, пребывал в полном недоумении.

Не отрывая взгляда от тарелки, я вытер губы уголком салфетки.

– Мои грехи велики и многочисленны, Монах, – сказал я, – но они умрут со мной.

Дэвис наклонился еще ближе.

– Так-так, дай-ка вспомнить… – проговорил он. – На чем мы остановились в прошлый раз? Я что-то запамятовал. Кажется, ты рассказывал, где ты заканчивал школу?..

Ничего такого я ему не рассказывал, и Дэвис это отлично знал.

Чарли повернулся к Термиту.

– Не позволяй Монаху относиться к тебе как к пустому месту, приятель. Он когда-то жил в монастыре вместе с сотней других мужчин в рясах, вот и… В общем, ты понимаешь.

Термит удивленно воззрился на Дэвиса.

– Правда, что ли?

Тот серьезно кивнул, не забывая одним глазом следить за бифштексами, которые были почти готовы.

– Да, – подтвердил он. – Наш монастырь находился в горах, в двух часах езды от Севильи.

Вмешательство Чарли оказалось на редкость своевременным. Во-первых, теперь мне не нужно было отбрехиваться от Дэвиса, во-вторых, его слова невольно придали мыслям бармена иное направление. В каком-то смысле мой родственник меня подстраховал. Хотел бы я только знать, поступил бы он так, если бы знал всю правду?

– Ты, значит, был в монастыре… – задумчиво повторил Термит. – И какого черта тебя туда занесло?

На этот раз Дэвис обернулся и, задумчиво подвигав губами, изрек:

– Я вел спор с Господом.

– Это особенно трудно, если пять лет ни с кем не разговаривать, – снова вставил Чарли.

– Как это? – Термит совсем растерялся.

– Дэвис принял обет молчания, – пояснил я.

Глаза парня стали совсем большими и круглыми. Он посмотрел сначала себе под ноги, потом на нас и снова уставился на Дэвиса.

– То есть ты за пять лет не сказал ни слова ни одному живому человеку? Даже шепотом?

– Не совсем так. В определенное время и в определенной ситуации мне можно было говорить, поскольку обет молчания подразумевает, скорее, жизнь в тишине, нежели отсутствие разговоров, но в общем и целом – да. Я действительно молчал пять лет, четыре месяца, три дня, восемнадцать часов и… – Дэвис на мгновение задумался. – Ну и несколько минут.

Термит явно заинтересовался, но на нас он по-прежнему смотрел как человек, который твердо решил не дать обвести себя вокруг пальца.

– А что ты сказал, когда тебе снова можно было говорить? Ну, самое первое?

Дэвис задумчиво посмотрел в пространство, словно припоминая.

– Извините, вы не разменяете мне двадцатку?

Термит рассмеялся и, прикурив очередную сигаретку, которая уже некоторое время болталась у него на губе, ухарским движением затушил «Зиппо» о бедро. В течение следующих десяти минут Дэвис рассказывал ему слегка сокращенный вариант своей истории, который он до этого рассказывал сотням других термитов. Самым примечательным в этом повествовании было его разительное несходство с любой из множества «рыбацких историй», которые мне доводилось слышать. Но главное отличие заключалось в том, что от раза к разу рассказ Дэвиса не становился нисколько длиннее. Сегодняшний вариант был в точности таким же, как и история, которую я слышал несколько лет назад, что косвенным образом подтверждало символ веры Дэвиса: истина хороша сама по себе.

Термиту понравились все части рассказа: и о путешествиях по всему миру, и о далеких, экзотических странах, и о том, как Дэвис тайком возил Библии в страны за железным занавесом, когда тот еще существовал. Услышав это, Термит задумчиво нахмурился.

– Ты ведь был в Испании, правда?

Дэвис кивнул.

– Это, кажется, совсем рядом с Италией?

– Приблизительно… – У Дэвиса достало такта не улыбнуться.

– Скажи, у них там были нудистские пляжи?

Дэвис снова кивнул.

– Наверняка были, хотя я и не видел их собственными глазами.

– Ты столько путешествовал – и ни разу не побывал на нудистском пляже?!

Дэвис покачал головой.

– А тебе не приходило в голову, что этим… что нудистам тоже нужны Библии?

– Согласен, но я уверен, что есть какой-то способ познакомить этих людей со Священным Писанием, пока они еще одеты. – Дэвис поставил перед Термитом небольшую тарелку. – Вот, попробуй-ка мои обжаренные луковые кольца.

Пока Термит лакомился жареным луком, Дэвис рассказал ему, как перешел Альпы, спасаясь от восточногерманской полиции, как благополучно вернулся в Англию и похоронил родителей, как прилетел в Штаты и приобрел этот бар. Упомянул он и о своих соинвесторах, утреннем кружке изучения Библии и даже – в этом месте Дэвис постучал кухонной лопаточкой по бокалу – о своем безалкогольном пиве.

Некоторое время Термит растерянно озирался по сторонам, словно заново изучая обстановку, посмотрел на стоящие перед ним семь пустых бокалов и перевел взгляд на меня и Чарли.

– Да вы, парни, совсем охренели! – воскликнул он и стукнул кулаком по столу.

Похоже, где-то в мозгу Термита произошло короткое замыкание. Парень никак не мог связать только что услышанную им историю о человеке, который с риском для жизни переправлял Библии в коммунистические страны, с местом, где он ее услышал – со стриптиз-баром. Грудастая женщина на крыше, объявления в окнах, столы для пула, «Харлей» у входной двери, полные окурков пепельницы и желание глотнуть холодного пива и полюбоваться на голых женщин сыграли с ним злую шутку. Решить эту простенькую задачку, в которой по большому счету не осталось уже неизвестных, ему не удавалось, и в конце концов Термит поднял руки вверх, словно сдаваясь.

– Это все шутка, правда? – спросил он жалобно. – Ну признайтесь, вы меня разыгрываете и скоро я почувствую опьянение и увижу настоящие сиськи. Правильно?..

Чарли обнял меня за плечи.

– Извини, приятель, но в этом заведении ты сможешь увидеть натуральные сиськи, только если мы с Ризом расстегнем рубашки. Впрочем… – Он постучал по стойке сложенной тросточкой. – Я мог бы станцевать на столе, если тебя это утешит.

– Да, – поддакнул я. – Кто этого не видел, тот, считай, и не жил на свете. Чарли исполняет танец живота. Только представь, сначала он раскрашивает пузо губной помадой, а потом…

Термит выпрямился на стуле. Глаза у него стали огромными – величиной с печенье «Орео».

– Вы хотите сказать, что… вы не любите женщин?! – Последние слова он произнес шепотом.

Вместо ответа Чарли привлек меня к себе и крепко поцеловал в щеку.

– Нет, вот невезуха! Уехать за столько миль и оказаться в гей-баре!.. Да ребята там, дома, мне ни за что не поверят! – Термит соскользнул на пол и встал так, что высокий барный табурет оказался между нами. Глаза его метались и бегали – ему требовалось какое-то сильное защитное средство. – Мне нужно в сортир. Надолго, – заявил он и двинулся к туалету, ежесекундно оглядываясь. – И пожалуйста, сладкие мои, никто за мной не ходите! – добавил Термит почти жалобно.

Едва дверь за ним затворилась, мы дружно расхохотались. Даже Сэл. Глядя на Дэвиса, старый врач заметил:

– Похоже, твой неортодоксальный способ толкования Библии всерьез напугал этого молодого человека. Хотел бы я знать, как ты будешь выкручиваться из этой ситуации…

Дэвис слегка улыбнулся, пожал плечами и стал протирать тряпкой стойку. Секунды через две он сказал:

– Люди, которые в пустыне умирают от жажды, готовы почти на все за один-единственный глоток воды. А этот мальчик… – он повел головой в сторону туалетов, – он жаждет.

Прошло еще минут десять, и из туалета показался Термит. Он с беспокойством оглядывался. Его рубашка была аккуратно заправлена в джинсы, ремень – туго затянут. Отойдя подальше от стойки, он вытащил из кармана пачку однодолларовых банкнот.

– Эй, молчальник, – позвал он. – Сколько я тебе должен?

– Сейчас скажу… – Дэвис продолжал полировать стойку. – Один «Трансплант» и семь пива… – Он посмотрел на потолок, делая вид, что подсчитывает. – Это будет… это будет… одно утро вторника.

– Чего-о?.. – протянул Термит и попятился, выставив перед собой палец наподобие пистолетного дула. Показывая на нас, он добавил: – Я так и знал, что с вами что-то нечисто. Геи есть геи.

– Нет, сынок, – сказал Дэвис, – с тебя я денег не возьму. Но если тебе интересно, то каждый вторник, четверг и воскресенье я преподаю здесь по утрам Священное Писание. Мы изучаем Новый Завет и слова Иисуса… Я тебя приглашаю. За каждое занятие, на которое ты придешь, с меня бесплатный ужин. – Он улыбнулся и, взяв в руки пустой бокал, показал Термиту. – И столько пива, сколько сумеешь выпить.

Парень покачал головой.

– Нет, этим меня не заманишь – ни Новым Заветом, ни… Говори, сколько я должен – и я заплачу. Не хочу быть перед вами в долгу, девочки. По вторникам у вас здесь какое-то голубое сборище, и вы хотите заполучить меня… Я эти штучки знаю – видел по телику, в сериале «Копы»: сначала вы будете меня бесплатно поить и кормить, а потом что-то подсыплете мне в пиво, так что проснусь я в женском платье, и…

Термит шагнул вперед и начал быстро-быстро – пальцы так и мелькали – отсчитывать купюры и бросать их на стойку.

– Вот, здесь тридцать долларов. – Он посмотрел на Дэвиса. – В расчете?

– Я же сказал, сынок, платить не обязательно.

– Я не твой сынок и не твоя девка. Так мы в расчете или нет?

Дэвис кивнул.

– В расчете.

Не отворачиваясь от нас, Термит задом попятился к входной двери, которая стояла открытой. По-прежнему сидя у стойки, мы смотрели, как он запрыгнул в свой потрепанный «Камаро» и рванул с места, выбросив из-под колес фонтан гравия и земли. Из открытых окон машины неслась «Дом родной, Алабама» в исполнении «Линэрд Скинэрд».

Дэвис покачал головой.

– Мне всегда нравилась эта песня, – сказал он.

– Он вернется, – обнадеживающим тоном отозвался Чарли. – Вот увидишь. Ему понравился «Трансплант». Ты же видел, как он в два счета с ним разделался.

Дэвис задумчиво покивал.

– По-моему, он неплохой парнишка. Только, как и все мы когда-то, он оказался на распутье, и я боюсь, что Термит отвергнет путь, который всегда оказывается слишком крутым и трудным после того, как, пройдя более легкой дорогой, ты обнаруживаешь, что уперся в тупик.

Мы с Чарли положили на стойку по двадцать долларов, и я сказал:

– Нам кровь из носа нужно поскорей закончить катер Хаммермилла, чтобы натянуть нос парням из Блу-Риджа.

Дэвис налил мне на посошок стакан спрайта и стал наполнять пивом три бокала для троих завсегдатаев, которые вошли в дверь сразу после того, как Термит оттуда вылетел.

– Что это с парнем?.. – спросил один из вошедших, имея в виду Термита, за которым поднялось облако пыли. – Вы показали ему его отражение в зеркале?

Дэвис пожал плечами и посмотрел на меня.

– В этом не было нужды. Я думаю, он и так бежит от себя.

* * *

Я остановил машину рядом с натянутой на столбы направляющей проволокой, которая вела к дому Чарли. Проволоку можно было принять за электрическую изгородь. Впрочем, такая «подсказка» была ему не особенно-то и нужна: в окрестностях своего дома Чарли прекрасно ориентировался.

Прежде чем выйти из машины, Чарли повернулся ко мне:

– Слушай, Портняжка, ты мне так и не сказал… Та женщина тебе больше не звонила? Ну, та, у которой девочка в больнице. Энни, кажется?..

– Откуда ты про нее знаешь?

– Я же слепой, а не глухой.

Я покачал головой.

– Нет, – сказал я. – Мы договорились, что она позвонит мне на будущей неделе и я покатаю ее и девочку в хаммермилловском катере.

– Думаешь, она позвонит?

– Откуда мне знать?

Чарли улыбнулся и выбрался из машины. Придерживая рукой дверцу, он наконец сказал то, что собирался сказать на протяжении вечера.

– До Четвертого июля осталось всего несколько дней.

– Я знаю, – ответил я негромко.

– Ну и как? Ты уже набрался храбрости?

– Я над этим работаю.

– Сколько лет-то прошло?

– Ты знаешь не хуже меня.

Чарли кивнул и повернулся к озеру, словно мог его видеть. Достав из заднего кармана джинсов складную тросточку, он резко встряхнул ее, раскрывая, и постучал по крылу «Субурбана».

– Письма предназначены для того, чтобы их читали, дружище. Потому-то люди их пишут.

– Я в курсе. – Опустив взгляд, я уставился на коленки.

Чарли улыбнулся.

– Или ты ждешь, пока я его прочитаю и расскажу тебе, что там говорится?

Я взялся за рычаг коробки передач, переключая его на «ход».

– Мне кажется, Джорджия оставила тебе свежий подарочек прямо перед входной дверью. Смотри не вляпайся.

Чарли чуть задрал голову, принюхался и, еще раз улыбнувшись, зашагал прочь. Больше он ничего не сказал, но в этом не было необходимости. Его вопросы говорили сами за себя.

Выехав с подъездной дорожки на шоссе, я повернул в сторону, противоположную моему дому. Несколько минут спустя я был уже на больничной парковке, которую освещала одна-единственная желтоватая лампочка. Припарковавшись подальше от нее и выйдя из машины, я сразу увидел уборщика, который выкручивал возле боковой двери мокрую половую тряпку. Выждав, пока он закончит, я быстрым шагом двинулся к двери и успел войти до того, как она захлопнулась.

Больница – любая больница – место достаточно оживленное, поэтому там сравнительно легко оставаться незамеченным, нужно только притвориться, будто торопишься куда-то по важному делу. Если озираться по сторонам и мешкать возле каждой двери, тебя мгновенно вычислят и остановят.

Проходя мимо пустой комнаты отдыха для персонала, я пошарил за дверью и нащупал висящий на крючке белый халат. Надев его, я обнаружил в кармане свернутый кольцом стетоскоп. Повесив его на шею, я зашел в туалет и мокрой расческой тщательно зачесал назад волосы, снова вышел в коридор и уверенной, но не слишком быстрой походкой зашагал к палате Энни. Мне хотелось выглядеть по-деловому, но и суетиться тоже не следовало: я же был «на работе», а раз так, чрезмерное напряжение и торопливость могли броситься кому-то в глаза и все испортить.

На ходу я извлек из прозрачного ящика на стене медкарту Энни и продолжал шагать по коридору с таким видом, словно меня как раз и послали забрать последние назначения. Проходя мимо сестринского поста, я неразборчиво пробурчал пару слов, которые могли сойти за приветствие, свернул за угол и юркнул в другой туалет. Запершись в кабинке, я извлек карту из пластикового конверта и быстро ее пролистал. Через три минуты я знал все, что мне было необходимо. Вернув карту Энни в ящик, тем же путем я незаметно покинул больницу.

Вернувшись домой, я первым делом отправился в кладовую и достал оттуда старый футляр для теодолита. Когда я был маленьким, мы с Эммой нашли его на чердаке – пустой пыльный ящик с длинным, потрескавшимся от старости кожаным ремнем для переноски. На деревянной крышке – на крошечном металлическом медальоне – было выгравировано: «Ок. 1907». Несмотря на почтенный возраст, футляр оставался в значительной степени пылевлагонепроницаемым, и в нем было достаточно места, чтобы хранить там вещи, которыми я дорожил. Например, книги.

Сейчас я достал из ящика письмо Эммы и, крепко прижимая его к груди, пошел на причал. Там я остановился, поднес конверт к самому носу, глубоко вдохнул и, крепко зажмурив глаза, солгал себе, наверное, уже в стотысячный раз.

Открыв глаза, я обнаружил, что все еще в белом врачебном халате.

Глава 19

Как-то накануне очередного Рождества я купил старый двухместный гоночный скиф, явно знававший лучшие дни. Установив лодку на ко́злы в гараже, я провел там немало вечеров, меняя, выправляя, отпаривая, полируя и ремонтируя шпангоуты и стрингеры, обшивку днища и бортов, банки и весла, вертлюги и отводы словом, все, что должно было двигаться или служить несущим элементом конструкции. Работал я методично и тщательно и в результате фактически построил новую лодку, используя старую в качестве модели-образца. Никакого особого опыта у меня, конечно, не было, так что учиться приходилось, что называется, на ходу, зато я знал кое-что о самой гребле как о виде спорта и надеялся, что воссоздаваемый мною скиф даст нам с Эммой новое интересное занятие и заодно поможет хоть немного укрепить ее больное сердце.

И вот в первый день Рождества мы с Эммой пошли на берег озера. Я завязал ей глаза, взял за руку и вывел на причальный плот, где нас ждала готовая лодка. На борту я вывел по трафарету ее название – «Эмма».

Как я и ожидал, Эмма сказала все приличествующие случаю слова, после чего я предложил ей немного прокатиться. Она согласилась, как мне показалось – с радостью, и спустя какое-то время мы не спеша отошли от причала. Эмма гребла, пока могла, то есть совсем недолго, а я смотрел на ее спину, на то, как ложатся на ее худые узкие плечи короткие редкие волосы, в который раз наблюдая упорную, непрекращающуюся борьбу между душой и той бренной оболочкой, в которую она была заключена.

Я знал, что ее сердце день ото дня сдает, становится слабее. Это было видно и по ее бледности, и по рисунку дыхания. Очень скоро наша гребля превратилась просто в прогулки по озеру, во время которых Эмма безостановочно делала наброски, зато я работал за двоих. Мне это принесло пользу: я здорово окреп, и, когда меня впоследствии взяли в гребную команду, я узнал, что сердце у меня абсолютно здоровое. Да, мое сердце работало прекрасно, лучше, чем у многих. Катая по озеру Эмму, фактически я возил в лодке дополнительный груз, и это физическое упражнение сотворило настоящее чудо с моими легкими, сердцем и сосудами, не говоря о мускулатуре рук, ног и спины. Той же весной на первенстве штата я был третьим в гонке одиночек.

Каждый выход на воду с Эммой действительно был для меня превосходной тренировкой, но радости эти прогулки приносили мне значительно меньше, чем могли. Состояние Эммы продолжало ухудшаться – я отчетливо видел это каждый раз, когда внутренним взором проникал туда, где отчаянно билось, захлебываясь кровью, ее больное сердце.

Глава 20

По мере того как буквально на глазах менялись к худшему самочувствие и даже внешний облик Эммы, ее мать все сильнее разочаровывалась в возможностях современной медицины и готова была пробовать все, что угодно. Нередко мы с Эммой сидели в ее комнате и, приникнув к вентиляционным отверстиям, слушали, как мистер и миссис О’Коннор шепотом обсуждают дальнейшие перспективы лечения и количество неоплаченных счетов, которое росло с угрожающей быстротой несмотря на то, что отец Эммы работал на двух работах. Как бы там ни было, надежды родителей на новые, экспериментальные методы лечения явно сошли на нет, поскольку теперь Эмму возили в Атланту не так часто, как прежде, хотя еще недавно они с матерью летали туда дважды в месяц. Истощив свои банковские счета, но не получив никакой существенной помощи от официальной медицины, родители Эммы решили прибегнуть к услугам странствующих евангелистских проповедников.

Преподобный Джим Тубало был не просто проповедником, но и самопровозглашенным «целителем». Он путешествовал по юго-востоку страны в длинном красном автобусе, покоряя сердца потенциальных сторонников «Духовного Возрождения» безупречным костюмом-тройкой, сверкающими часами, гривой густых седых волос и крайней нетребовательностью в финансовых вопросах. Дадите сколько сможете, любил повторять он. Господь не требует непосильной жертвы.

В нашем городке проповедник и его многочисленные ассистенты появлялись дважды в год: «Спешите, спешите, спешите! Только три дня!» – значилось на рекламных афишах. И вот однажды, когда на площади в очередной раз появились просторные палатки для молельных бдений, родители Эммы выгнали нас из дома задолго до пяти часов, чтобы успеть занять лучшие места. К «целителю» выстроилась длинная очередь, но миссис О’Коннор оказалась одной из первых: крепко держа Эмму за руку, она подвела ее к сцене, и я втерся следом. Я был основательно напуган, но мне казалось, я должен защитить Эмму и от ее матери, и от седого проповедника.

Сцена была ярко освещена, играла громкая музыка, участники собрания подбадривали нас криками. Под этот шум преподобный Джим торжественно возложил руки на Эмму и, как и следовало ожидать, напугал ее до полусмерти. Сначала он схватил ее за плечи и встряхнул, потом принялся что-то кричать на ухо и бить по голове своей толстой Библией. Продолжалось это секунд тридцать, и все это время миссис О’Коннор продолжала держать Эмму за руку, а мистер О’Коннор пытался разобраться, помогает этот цирк его дочери или вредит. Проповедник как раз собирался в последний раз стукнуть Эмму Библией по голове, когда ее отец – довольно крупный мужчина – перехватил его руку.

– Прошу прощения, мастер Джим, – проговорил он, – но если вы еще раз ударите мою дочь Библией, я заставлю вас ее съесть.

Но смутить преподобного было нелегко. Закрыв глаза, он воздел руки к небу и возопил:

– Исцелена! Исцелена! Благодарю-ю-ю Тебя-я, Госпо-о-о-о-дь!

Он несколько раз прошелся по сцене, двигаясь так, словно пытался отскрести от подошв ботинок налипшую жвачку. Музыка по-прежнему гремела, а собравшиеся громко аплодировали. Преподобный посмотрел на мисс Надин.

– Господь говорил со мной, – изрек он и качнул головой, что-то негромко напевая или бормоча себе под нос. Затем преподобный снова повернулся к родителям Эммы и добавил: – И Он только что сообщил мне, что ваша дочь исцелена. Недомогание оставило ее, болезнь ушла из тела – она здорова.

Мистер О’Коннор бережно взял Эмму за руку.

– Прости, милая, – прошептал он. – Пойдем…

И пока преподобный Джим сообщал публике, что вот сейчас на их глазах Всемилостивый и Всемогущий Господь совершил еще одно чудесное исцеление, отец Эммы увел нас со сцены.

Шлепая по лужам, мы долго шли через пропахшую навозом парковку, чтобы снова сесть в старый «универсал» О’Конноров длиной, наверное, в полквартала. Там мы стали свидетелями жаркого спора, разгоревшегося между родителями Эммы. Миссис О’Коннор пыталась убедить мужа, который, похоже, отнесся ко всему происшедшему крайне скептически, что преподобный действительно может лечить людей. Мистер О’Коннор молча слушал, потом посмотрел на нас в зеркало заднего вида:

– Дорогая, я вовсе не хочу сказать, будто твой Господь не может исцелить нашу дочь. Я просто сомневаюсь, что, когда Он это делает, Он надевает костюм-тройку и дорогущие часы и говорит затем – с вас тысяча долларов.

Мать Эммы с недоверием воззрилась на мужа:

– Не может быть! Преподобный потребовал у тебя тысячу долларов?

– Не преподобный… А тот приятный мужчина, что провожал нас к выходу. Он так и сказал, мол, обычная такса за исцеление – тысяча долларов, но вы можете дать сколько сможете. Дадите две – будет очень хорошо.

Мы с Эммой поддакнули – мы тоже это слышали, и миссис О’Коннор надолго замолчала. Далее Эмма сказала:

– Но, мама, если следовать логике, чтобы меня вылечить, Богу не нужен никакой преподобный. Он может исцелить меня когда угодно и где угодно. Я это точно знаю.

Ее мать обернулась и с недовольным видом ткнула в нас пальцем.

– Ах, вы тоже на его стороне? Помолчите-ка лучше!

Больше никто не сказал ни слова – только Эмма взяла меня за руку и без возражений проглотила свою таблетку. Когда мы подъехали к дому, она уже спала, положив голову мне на колени. Отец отвел ее наверх, уложил в постель и стал собираться на работу в банк в центре города, где он по выходным подрабатывал ночным сторожем. Мать проверила, спит ли Чарли, и поставила на огонь кофейник.

Спрятавшись в кустах, я видел, как отправился на работу мистер О’Коннор и как мать Эммы, провожавшая его на крыльце, вернулась в кухню, на ходу вытирая слезы. Убедившись, что она не собирается снова выйти на улицу, я обошел дом сзади, мигом вскарабкался на магнолию, уселся на толстый сук напротив окна Эммы и при свете луны стал смотреть, как она спит. Было где-то около полуночи, когда я подобрался к окну вплотную, приоткрыл створку и, пробравшись в комнату, встал возле ее кровати. Некоторое время я прислушивался к ее дыханию, потом опустился на колени и положил ладонь на ее теплую грудь. Даже сквозь пижаму я чувствовал, как отчаянно бьется ее больное сердце. Оно и в самом деле стучало чуть не вдвое чаще, чем мое.

– Господи, – прошептал я чуть слышно, – я не знаю, совершил ли Ты сегодня вечером чудо, но мне почему-то не очень верится, что у Тебя какие-то особые отношения с преподобным Джимом Тубало. Зато я знаю другое: у тех, кто живет в этом доме, очень мало новых идей и почти не осталось надежды. Словом, я хочу сказать Тебе, что… Если и Ты исчерпал все варианты, тогда давай отдадим Эмме мое сердце, ладно? У меня здоровое, крепкое сердце, Господи, оно ей подойдет!..

Лунные лучи окрасили кожу Эммы в голубоватый цвет, отчего она стала выглядеть еще более холодной и больной.

Неожиданно она открыла глаза и посмотрела на меня, и я заметил, что в уголке ее глаз блестят слезы. Выпростав из-под одеяла руку, Эмма поманила меня согнутым пальцем – ближе!.. Я опустился рядом с кроватью на колени, и она привлекла меня к себе. Я почувствовал ее дыхание на своем лице, потом – легкое прикосновение к своей руке.

– Ты не можешь отдать то, чего у тебя нет, – шепнула она.

– Но… – начал было я.

Эмма покачала головой и, прижав к моим губам палец, заставила меня замолчать.

– Ведь ты уже отдал свое сердце мне.

Глава 21

Понедельник мы с Чарли потратили на то, чтобы нанести последние штрихи на хаммермилловскую «Гриветту». Самому Хаммермиллу не терпелось поскорее спустить катер на воду, и он трижды звонил нам из Атланты, чтобы узнать, как идут дела. Отполировав верх корпуса, мы несколько раз руками обследовали обшивку, любуясь блеском и шелковистой гладкостью дорогого дерева. Катер, однако, нужен был нам самим хотя бы на денек, чтобы опробовать его на воде, поскольку это была, несомненно, наша самая удачная работа. Мы заменили киль и шпангоуты на новые, сделанные из белого дуба, укрепили махагоновую обшивку шурупами из нержавейки и покрыли корпус пятнадцатью слоями рангоутного лака, так что теперь «Гриветта» выглядела просто роскошно. Не было никаких сомнений, что наши конкуренты из лодочной мастерской в Блу-Ридже, которые, по правде говоря, реставрировали лодки несколько быстрее, чем мы, просто позеленеют от зависти.

За восстановление винтажных лодок мы взялись примерно через год после того, как закончили строительство дома. Собственно говоря, Чарли с самого начала намеревался заняться чем-то в этом роде, а я… Мне было все равно. Я просто хотел работать с Чарли, а что делать, не имело значения. Если бы он собрался изготавливать рояли или кресла-качалки, я бы все равно к нему присоединился.

Первое, что мы сделали, когда принципиальное решение было принято, это объехали окрестности озера в поисках «Хакеркрафта», который не требовал бы слишком большого ремонта. После двух недель прочесывания в газетах частных объявлений и бесконечных разговоров с продавцами лодок мы наконец нашли то, что искали. Некто по имени Дайсон продавал «старую деревянную моторную лодку». На его крошечное объявление в рубрике «Всякое» мы наткнулись случайно, позвонили и сразу поехали смотреть товар. Дайсон повел нас в гараж, где нам пришлось пробираться через четвертьвековые залежи всякого барахла. И вот мы добрались до задней стенки, хозяин откинул грязный брезент и кончиком пальца стер толстый слой пыли с полированного носа судна, которое когда-то было классическим красавцем – «Хакером» с тремя открытыми палубными кокпитами.

Насколько нам было известно, «Хакеры» умели скользить по воде как ни одна другая лодка в мире.

Это была большая удача. Мы расплатились на месте, наличными, отвезли «Хакер» домой и с тех пор неустанно колдовали над ним, приводя его в изначальный вид.

Мы никуда не торопились. Повозившись с катером пару недель, мы делали перерыв, чтобы взять сторонний заказ, за который можно было получить деньги, а закончив, с новыми силами возвращались к бдениям над нашим сокровищем. Сейчас, то есть полгода спустя, наш катер способен был держаться на воде и издали походил на настоящий «Хакер», однако при более близком взгляде становилось видно, что он не вполне доведен до образцового состояния. Нос, боковые ограждения, да и все остальное, что можно увидеть снаружи, требовало покрытия пятнадцатью слоями водостойкого лака и чистовой полировки. Хромированные детали нужно было хромировать заново, да и ставшее мутным от времени ветроотбойное стекло требовало замены. Сиденья в катере оказались слишком жесткими, а это может быть очень неприятно, когда на озере поднимается даже небольшая волна. И все же… все же… Быть может, наш катер был пока не самым красивым в окру́ге, зато его двигатель мурлыкал, как котенок, да и вообще, несмотря на некоторые недоделки, он и сейчас мог считаться чем-то вроде местной достопримечательности. Все необходимое для этого у него было.

Когда мы только привезли «Хакер» домой, Чарли долго ощупывал и гладил его выверенные обводы, потом сказал:

– Ты не против, если мы назовем его «Партнер»?

Процесс реставрации лодок не так сложен, как может показаться. Я не шучу – это действительно так. Другое дело, что для этого вы должны обладать соответствующими навыками. Навык или, лучше сказать, мастерство – оно необходимо каждому, кто берется за подобное дело. К счастью, Чарли обладает им в полной мере, чего нельзя сказать обо мне.

Первым делом необходимо заложить киль – своего рода спинной хребет каждого судна. С этого начинают все корабелы, да и реставраторы тоже. Второй этап – шпангоуты. После этого можно переходить к обшивке днища и бортов, верхней деке и отделке кокпитов для рулевого и пассажиров. На изготовление большинства вспомогательных деталей идет белый дуб – прочный, тяжелый, не слишком дорогой материал, который к тому же хорошо гнется под воздействием горячего пара. Обшивка и верхняя дека делаются из красного дерева, которого существует как минимум пятьсот сортов, однако самым лучшим считается гондурасский махагон. Красное дерево вообще считается одним из самых ценных природных материалов, чем и объясняется его исчезновение с лица планеты. Оно очень красиво, обладает плотной и прочной древесиной, прекрасно полируется, не боится гнили и жуков, а отсутствие сучков делает его настоящей мечтой столяра. Реставраторам приходится заниматься и механической частью – заменять пришедшие в негодность узлы или, напротив, устанавливать по желанию заказчика дополнительное оборудование. Больше всего возни, конечно, с двигателем, трансмиссией, рулевой системой, топливопроводами и топливными баками, но и прочие мелочи тоже способны доставить немало хлопот. И все же – скажу еще раз – на самом деле занятие это лишь немногим сложнее того, какому я предавался в детстве: разобрав несколько игрушечных машинок, собирал из их деталей свой образец. Вся разница заключается в том, что, когда восстанавливаешь лодку, приходится иметь дело с деталями бо́льшего размера, которые к тому же «взаправдашные» да и стоят не в пример дороже.

Хаммермилловская «Гриветта» – это винтажный катер канадского происхождения, спроектированный и построенный в 1947 году в окрестностях Онтарио морским инженером Дугласом Ван Паттоном. Сигарообразный, с тремя открытыми кокпитами, он создавался ради скорости и ради эффектного внешнего вида, и своей цели конструктор вполне достиг. В целом «Гриветта» представляет собой улучшенный вариант «Хакекрафта», который, по всеобщему мнению, является самой престижной и желанной маркой винтажных деревянных катеров классического стиля. Особым спросом пользуются экземпляры, выпущенные в 20-х годах прошлого столетия. Катер времени выпуска в промежутке между 1925 и 1929 годами можно продать очень быстро и за очень большие деньги, в каком бы состоянии он ни был.

Хаммермилл, кстати, тоже хотел иметь «Хакер», но не нашел ни одного, и в конце концов остановился на «Гриветте». Она, правда, обошлась ему несколько дороже, к тому же чисто внешне это немного разные лодки. «Хакеры» известны классической формой скул и обводов, тогда как у «Гриветты» «зализанные» очертания, которые и придают ей форму сигары. Именно они и сделали ее знаменитой, но, если поставить две эти модели рядом, канадская красавица и в подметки не годится «Хакеру» 1927 года.

Хаммермилл, впрочем, не прогадал. За ветхую, разукомплектованную, наполовину сгнившую «Гриветту» он заплатил чуть больше тридцати тысяч долларов, потом в течение десяти месяцев заплатил еще около сорока тысяч нам с Чарли за восстановление и ремонт. Кому-то, возможно, может показаться, что семьдесят кусков – слишком дорогая цена за какое-то деревянное корыто, однако если сейчас Хаммермилл захочет сбыть «Гриветту» с рук, он сможет выручить за нее тысяч сто пятьдесят и даже больше, если, конечно, найдет подходящего покупателя.

Многие реставраторы стараются во что бы то ни стало сохранить оригинальные части и механизмы, однако это означает, что в будущем лодка потребует особо тщательного ухода и обслуживания. Поиск запасных частей, которые не выпускаются уже много десятилетий, является делом как минимум не простым и довольно долгим, к тому же вовсе не факт, что искомая деталь будет непременно найдена. Именно по этой причине мы подобрали для «Гриветты» вполне современный движок объемом 360 кубических дюймов, снятый с разбитого «Додж Дюранго», который прошел от силы пять тысяч миль. Мы приобрели трансмиссию «Велвет драйв» с передаточным соотношением 1:1, (это означает, что одному обороту двигателя соответствует один оборот винта), а также изготовили и установили вдоль бортов второго кокпита два алюминиевых бензобака большой вместимости. В результате мы получили лодку, несущую двойной запас топлива и обладающую вдвое бо́льшей мощностью, чем оригинальная «Гриветта». В качестве завершающих штрихов мы поставили навесной руль, новые приборы, зеленые кожаные сиденья, которые обшили для нас в Ланьере, а также скошенное ветровое стекло.

Майк Хаммермилл, считал я, будет в восторге.

Во вторник, в восемь утра, Чарли поджидал меня возле эллинга. Ему не терпелось залить в баки бензин и опробовать «Гриветту» на ходу. Мы спустили катер на воду, открыли бутылку шампанского и побрызгали вином на водорез. Потом запустили двигатель, и я посадил Чарли за руль. Большей радости для него не существовало.

Да, несмотря на свою слепоту, Чарли знал озеро лучше, чем большинство зрячих, приезжавших сюда на уикенды. Вторник был рабочим днем, и судов на озере было мало. Я сидел рядом с Чарли и, перекрикивая урчание двигателя и свист ветра, задавал ему направление и скорость: «плавно поверни на три часа», «сбрось газ и резко на шесть часов», «держи прямо по горизонту», «гидроцикл по правому борту», «встречный катер по левому борту» или просто – «не гони волну» (кто не знает – есть такой навигационный знак: «не создавать волнения»).

Чарли слушал мои указания и крутил штурвал или орудовал рукояткой газа. Было даже забавно, когда я говорил, допустим, что на одиннадцать-тридцать появился катер-буксировщик с отдыхающими. В этих случаях Чарли вставал и, опираясь на спинку сиденья, приветственным жестом приподнимал шляпу или махал рукой, словно и правда видел и катер, и его пассажиров.

– Они тоже машут, – добавлял я, и Чарли широко улыбался.

Ему потребовалась лишь небольшая помощь, чтобы пришвартоваться у причала станции обслуживания и залить в баки новую порцию бензина. Пока шла заправка, я постучал его по плечу и сказал:

– Я отойду на минутку.

Дело было в том, что через три колонки от нас я заметил Термита, одетого в рабочий комбинезон Якорной пристани. На его рубашке красовалась нашивка с именем и фамилией. Посасывая полоску сушеного мяса, он зарылся сломанным носом в… неужели в «Ньюсуик»?

Я бесшумно подошел к нему сзади и хлопнул по плечу.

Термит вздрогнул, захлопнул журнал и, резко обернувшись, посмотрел на меня поверх солнечных очков.

– Опять ты!.. – театрально простонал он. – Ну за что мне это наказание! Я же, кажется, еще тогда сказал: мне не нравятся мужчины!

– Что читаем? – осведомился я небрежно.

Термит показал мне «Ньюсуик», стараясь, чтобы из него не вывалился второй, вложенный в него журнал.

– Слушай, Термит, за кого ты меня держишь? Я, между прочим, не вчера родился. Парни, с которыми я ходил в школу, проделывали этот трюк еще тогда, когда тебя в проекте не было.

Термит ухмыльнулся и, вытащив порножурнал, продемонстрировал мне центральный разворот.

– Видал? – Он постучал пальцем по глянцевому фото. – Вот что я имел в виду.

– Что именно ты имел в виду?

– Вот это. – Термит снова показал. – Вот погоди, я немного освоюсь и… У меня этого будет много. Сколько захочу.

– Дай-ка посмотреть…

За выходные Термит постригся и сбрил щетину; рубашка была аккуратно заправлена в комбинезон, однако сейчас его лицо густо покрывали прыщи, чего я в прошлый раз не заметил. На подбородке была ямочка, как у Курта Дугласа, и я невольно подумал, что он мог бы выглядеть довольно привлекательно, если бы перестал хлестать пиво и набрал фунтов двадцать. И ему не помешало бы как следует вымыться и пропить курс витаминов.

Опасливо оглянувшись на дощатый тротуар, который вел вдоль края пристани к офису и магазину для рыбаков, Термит протянул мне журнал.

На развороте я увидел фотографию юной силиконовой красотки, раскорячившейся в совершенно противоестественной позе, принять которую не пришло бы на ум ни одной нормальной девушке. Во всяком случае, забесплатно. Та-ак…

Вырвав из журнала центральный разворот, я складывал его до тех пор, пока на виду не остались только часть шеи и лицо девушки. Протянув сложенную картинку Термиту, я сказал:

– Что ж, давай проверим, правильно ли я тебя понял.

Он озадаченно посмотрел на меня, и я сел рядом с ним, свесив ноги.

– Видишь эту девушку? – спросил я, показывая на сложенную картинку у него в руках. – Ее зовут Аманда, Мэри или как-нибудь в этом роде. Раньше она жила в небольшом провинциальном городке в Вайоминге или в Техасе, ходила в школу и в танцевальную студию, которую оплачивали ее родители. Возможно, она играла в школьной софтбольной команде, которую тренировал ее отец, и, когда она разбивала коленки, он заклеивал царапины пластырем и гладил по голове, когда по ночам ей снились кошмары или она просто не могла заснуть.

На лице Термита появилось кислое выражение.

– Слушай, э-э… как тебя… Риз?.. Ну зачем тебе понадобилось портить мне все удовольствие?

– Нет, Термит, это ты послушай. Эта девушка – чья-то дочь, чья-то младшая сестра, а еще какое-то время спустя она, возможно, станет чьей-нибудь матерью.

Термит лихо сплюнул сквозь щель в передних зубах. Тонкая струйка слюны, изогнувшись, прочертила воздух и канула в воду.

– К чему ты клонишь, что-то я не пойму!

– К чему?.. Я только хотел сказать, что обнаженное тело и дикие гримасы – это еще не все. – Я полностью развернул картинку. – Вот это называется влагалище. Оно ведет к матке и яичникам. Каждый месяц в течение примерно недели, оно бывает довольно грязным и совершенно не соблазнительным местом.

– Я знаю, откуда родятся дети.

– Знаешь? А тебе известно, что рожающая женщина в сто… нет, в тысячу раз прекраснее, чем эта картинка, но ты предпочитаешь довольствоваться дешевой бумагой, на которой что-то напечатано. – Я снова ткнул пальцем в картинку. – Это у тебя будет, когда ты женишься, нужно только подождать, а не пытаться опередить время и купить это задешево у юной девочки, которая когда-то брала уроки фортепьяно, хотя ее ножки в лаковых сандаликах едва доставали до педалей.

Термит выхватил у меня журнал, закрыл и сунул под мышку.

– Не я сделал эту фотографию, – пробурчал он сердито. – Да, я на нее смотрел, но ведь это, кажется, не запрещено?

Я покачал головой.

– Человеческий разум – удивительная штука, Термит. Почти такая же удивительная, как сердце.

– Что-то я не догоняю, чувак.

– Твой разум не просто запоминает образы, особенно – такие. Он сохраняет их глубоко в сердце, так что лет через десять или пятнадцать, когда ты женишься и будешь стараться как-то устроить свою жизнь, они обязательно всплывут, и тебе невольно станет казаться, что в чужом дворе трава зеленее, а персики слаще… Я понятно выражаюсь?

Термит кивнул и улыбнулся. Мясная полоска торчала у него в зубах точно сигара.

– Похоже, ты знаешь, что́ говоришь.

– Вот что я скажу тебе, Термит. В своей жизни я любил только одну женщину, и за те семь лет, что мы прожили вместе как муж и жена, моя память накопила достаточно образов и картин, которые принадлежат только мне одному. Моя жена умерла пять лет назад, но… – Я поглядел на сверкающее под солнцем озеро и слегка понизил голос, – …этих картин-воспоминаний мне хватит на всю жизнь, и я не продам и не променяю ни одну из них на все картинки во всех журналах мира. И еще одно, приятель… Я помню ее и раздетой, и в одежде, и эти воспоминания мне одинаково дороги. Понимаешь?

На этот раз Термит задумался всерьез. Он сосредоточенно грыз ногти и сплевывал в воду. Чарли тем временем залил полные баки и заорал:

– Э-эй, Портняжка! Куда ты подевался?! Пора ехать: Хаммермилл небось все телефоны оборвал!

Я поднялся, собираясь идти.

– Ты еще молод, Термит, и я не знаю, сумеешь ли ты меня понять, но я все равно скажу: главное у человека – это его сердце. Если сердца нет или оно умерло – все остальное не имеет значения. Ты можешь найти женщину, которая будет красивее всех на свете, ты можешь иметь с ней сказочный секс, но когда, так сказать, отгремят последние залпы, ты непременно задумаешься о том, чтобы перекусить, выкурить сигаретку… а также о том, что́ тебе теперь делать с твоей партнершей. И тогда тебе станет ясно, что женщина, которая лежит сейчас с тобой в одной постели, для тебя не важнее чем пульт от телика. Настоящая любовь – не инструмент и не средство, и сердце женщины – тоже. Их ты не отыщешь ни в одном журнале.

Термит усмехнулся и затолкал в рот последний кусочек мяса.

– Откуда ты знаешь? Ты же сам только что сказал, что любил только одну женщину. А я считаю, с женщинами как с автомобилями. Прежде чем купить тачку, нужно на ней поездить, провести тест-драйв.

– Ты можешь верить в то, что́ только что сказал, но… Человек, который работает в банке, не изучает фальшивки, чтобы узнать, где настоящие деньги. Наоборот, он изучает настоящие, чтобы отличить подделку.

Я отвязал швартов и оттолкнулся от причала. Термит все еще стоял на досках тротуара и пытался разобраться в том, что́ только что услышал. Вот он выплюнул недожеванный кусочек мяса. Ошметок полетел, кувыркаясь, словно футбольный мяч после удара нападающего, пробивающего дропгол, и упал в воду рядом с причалом. Несколько мгновений он покачивался на поверхности, потом его схватила какая-то рыба – окунь или судак.

Прежде чем запустить двигатель, я показал на журнал у Термита под мышкой и ткнул пальцем в сторону магазина для рыбаков.

– Если парень в офисе увидит у тебя этот журнал, он уволит тебя в два счета, – сказал я. – Он терпеть не может подобные вещи, особенно у себя на причале.

Термит сгорбился, словно предчувствуя необходимость снова искать работу.

– Ты ему наябедничаешь?

Я отрицательно покачал головой.

– Точно? – снова спросил Термит.

– Мне это ни к чему. Он и так узнает.

– Как это? – Он, казалось, был удивлен.

– Когда-то моя жена прочла мне слова, которые, как я впоследствии убедился, оказались абсолютно правильными.

Термит снова поник, словно предчувствуя очередную нотацию.

– И что это были за слова? – поинтересовался он с обреченным видом.

– «От избытка сердца говорят уста»[43], – процитировал я. – Иными словами, из уст человека исходит то, чем полно его сердце. Этот твой журнал… Ты принимаешь слишком близко к сердцу то, что видишь на его страницах, и рано или поздно эта дрянь начнет изливаться через твой рот. Она пропитает тебя насквозь, изменит тебя и сожрет, так что от нынешнего Термита – довольно неплохого парня – ничего не останется.

– Но я… Мне все еще хочется чего-то такого!

– Этого хочется каждому мужчине. Такова наша природа, и тут ничего не попишешь. Я даже скажу: если бы тебе ничего подобного не хотелось, это означало бы, что с тобой, скорее всего, что-то не так… – Я усмехнулся. – Именно поэтому издателям и удается продавать такие журналы в огромных количествах.

* * *

Мы с Чарли гнали хаммермилловский катер домой. Каждый раз, когда «Гриветта» подскакивала на волне или начинала бороться с течением, Чарли улыбался, но мне хотелось лишь одного – чтобы он прибавил скорости. Я люблю лодки, люблю их реставрировать, но кататься на них мне не всегда нравится. Откровенно говоря, на воде меня немного укачивает. Пока лодка движется, все нормально; именно поэтому в гребле у меня проблем не возникает, но стоит скифу или катеру остановиться, и ощущения покачивания под ногами или под пятой точкой оказывается достаточно, чтобы мне захотелось перегнуться через борт.

Загнав катер в эллинг, мы подняли его из воды, и Чарли сказал, что на сегодня с него достаточно и что он берет отгул до завтра. Хлопнув меня по плечу, он ощупью двинулся на причал, на ходу обивая чечеточный ритм.

– У тебя сегодня снова урок танцев?

– Угу, – отозвался Чарли. Сейчас он напоминал Фреда Астера, который по какой-то непонятной причине вышел бить чечетку с тростью. – Мы как раз изучаем мамбо. Думаю, так и до вальса дойдем.

– Ты просто феномен, Чарли.

– Видел бы ты нашу преподавательницу! Она француженка и… – Он улыбнулся и, не переставая приплясывать, двинулся через причал. Нащупав тросточкой ведущие к воде ступени, Чарли сказал:

– Сегодня вторник. Помнишь, чем ты должен заняться?

Я прекрасно знал, что он имеет в виду. Не знал я одного – что́ ему ответить.

– Не совсем.

– Зато я помню. Кричи, если будут какие-то затруднения.

– Спасибо. Обязательно.

Стоя на нижней площадке лестницы, Чарли опустил мешки с песком, которые поднимали к поверхности проволоки-направляющие, натянутые под водой от его причала к моему, и рыбкой сиганул в воду.

В последние пару дней меня не оставляло чувство, что, пообещав Синди покатать ее на лодке, я взялся не за свое дело. И вопрос, который задал мне Чарли, прежде чем отправиться домой, еще раз это подтвердил. Впрочем, беспокоиться об этом мне было некогда, поскольку, когда я вошел в дом через заднюю дверь, зазвонил телефон.

– Алло?

– Это Риз?..

– У аппарата. – Я сразу понял, кто звонит.

– Ты все еще хочешь покатать двух девушек по озеру?

– А почему ты решила, что я могу передумать?

– В моей жизни такое случалось.

– Гм-м… Похоже, у тебя богатый опыт.

– Можно и так сказать.

Я рассмеялся.

– Мы только что залили полные баки. Говори, где ты живешь, и я за вами заеду.

Глава 22

В последних классах школы наши с Эммой совместные прогулки оказались несколько ограниченны. Мы по-прежнему могли сходить вместе в кино, в кафе или в один-два небольших магазина, но шататься по универмагу или по парку в течение трех-четырех часов было Эмме уже не по силам. Для этого пришлось бы брать напрокат инвалидное кресло, а ей, естественно, не хотелось показываться перед знакомыми в таком виде.

Ее вынужденное затворничество напоминало мне, что драгоценное время уходит, и я с новым рвением взялся за книги. Я штудировал каждый научный труд, каждую статью о человеческом сердце, какие мне только удавалось найти, но увы: чем больше я читал, тем сильнее недоумевал, почему в учебниках чаще всего говорится о нем как об органе, который практически не поддается лечению. Наука вообще и медицина в частности – спасибо Аристотелю и Декарту – разделила человеческое тело на части и системы. В общем-то, это было правильно: как же иначе разобраться с его устройством? Дело было в другом: я начал подозревать, что поправиться и получить исцеление – две совершенно разные вещи.

Как-то раз, когда мы возвращались из школы, Эмма взяла меня за руку и увлекла в яблоневый сад, принадлежавший одному из наших соседей старику Скиннеру. В последнее время она была какая-то грустная, вялая, почти не рисовала и редко выходила из дома без меня. Сегодня, однако, Эмма выглядела особенно бледной и хрупкой, а за ее улыбкой скрывалась печаль. Казалось, она понимает, что времени у нее осталось немного, и уже ни на что не надеется.

Усадив меня под большой яблоней, земля вокруг которой была усыпана упавшими плодами, Эмма протянула мне какую-то небольшую коробочку, завязанную красной ленточкой. Солнце опустилось довольно низко, и можно было ясно различить седые пряди, совсем недавно появившиеся у нее надо лбом и над ушами. Эмма была брюнеткой, и эта ранняя седина особенно бросалась в глаза.

Развязав ленту, я увидел в коробке небольшой золотой медальон на тонкой золотой цепочке, размером с четвертак. На лицевой его стороне было выгравировано: «Больше всего хранимого храни сердце твое…» Продолжение цитаты я нашел на оборотной стороне: «…потому что из него источник жизни». Двенадцать магических слов… Ни слова не говоря, Эмма повесила медальон мне на шею, и мы долго сидели под деревом среди травы, запаха яблок и птичьего пения, снедаемые тревогой и неуверенностью. Эмма прислушивалась к мерному биению моего здорового сердца, а я – к неровному, замирающему, слабому стуку в ее груди. Я легко коснулся ее волос, заглянул в глаза и прошептал про себя: «О, Слава! Однажды тобой соблазненный, // Тогда я прельстился не фразой стозвонной, // А тем, что в глубинах любимого взгляда // Безмолвно сияла любовь, как награда!»[44]

Тем вечером я понял и многое другое, и мне стало окончательно ясно, что врачи могут помочь человеку поправить здоровье, могут продлить ему жизнь, но они не в силах его исцелить, сделать здоровым и целым. Это, как я теперь знал, задача совершенно иная, куда боле сложная.

Глава 23

Открыв двери эллинга, я на секунду замешкался, пытаясь сделать правильный выбор. Выбор был невелик, и вскоре я уже опускал подъемник. Чисто внешне «Гриветта» произвела бы, конечно, более сильное впечатление, но в глубине души я, вероятно, все же предпочитал незаконченные лодки. «Гриветта» была почти готова и во мне не нуждалась. Другое дело – «Партнер», над которым еще предстояло работать.

Как только катер оказался в воде, я завел мотор и задним ходом выбрался из эллинга. Отойдя подальше от причала, я развернулся, чтобы попасть в старое русло Таллалы, и взял курс на юг, чтобы забрать Синди и Энни.

Они жили в небольшом двухкомнатном коттедже на берегу одного из впадавших в озеро ручьев. Как и у старой рыболовной базы, где мы с Эммой иногда ночевали до постройки нашего дома, характер у коттеджа определенно был, а вот всего остального не хватало.

Когда гидроинженеры затопили стоящий в котловине Бертон, вода поползла вверх по склонам Аппалачских гор – в наших местах еще не слишком высоких, – образуя длинные и узкие, прихотливо изогнутые заливы наподобие скандинавских фьордов, на берегах которых вскоре выросли многочисленные летние коттеджи или – если позволяли размеры кошелька – роскошные дома со всеми удобствами. Один из таких заливов носил название Уайлдкет-Крик – по названию впадающего в него ручья. По этому-то ручью мне и нужно было подняться почти на целую милю. В своем верхнем течении он был довольно узким; над водой склонялись многочисленные деревья, и почти с каждого свисала «тарзанка», но в целом окружающий пейзаж все еще выглядел на редкость живописно. Там, как говорила мне Синди, ее родители в середине пятидесятых купили летний дом – Сахарный домик, как они называли его между собой, – чтобы проводить там отпуска или выходные. Вскоре я его увидел. К дому вел прорытый вручную короткий канал, заканчивавшийся небольшим причалом. Канал был совсем узким – всего лишь втрое шире «Хакера», но выглядел достаточно глубоким. Тем не менее я заглушил двигатель и, сняв с борта весло, промерил им глубину. Только убедившись, что «хакеру» ничто не грозит, я отважился подойти к причалу.

Берег в этом месте был невысок, поэтому, даже не выходя из катера, я разглядел в окне Сахарного домика Синди – она стояла, склонившись над раковиной. Энни что-то делала в тени у задней двери коттеджа – ее я заметил раньше.

С первого взгляда я понял, как сильно она изменилась. Девочка, которую я встретил в городе, выглядела теперь еще более хрупкой и болезненной – и куда менее жизнерадостной. Передвигалась она короткими неуверенными шажками, бережно держа на отлете левую руку в неуклюжем лубке, который казался огромным, хотя и был совершенно нормального размера. На голове у Энни была старая бейсболка, козырек которой скрывал половину лица. Надувной спасательный жилет ядовито-оранжевого цвета делал ее похожей на поплавок или буй.

Я привязал катер к какой-то торчащей из воды палке, и Энни, увидев меня, помахала рукой, приглашая подойти ближе. Пока я поднимался к дому по некрашеным, потемневшим от времени деревянным ступеням, девочка достала носовой платок; прижав его к губам, она несколько раз негромко кашлянула и улыбнулась. Взглянув на нее вблизи, я еще раз убедился, что Энни действительно выглядит так, как свойственно тяжело больным детям. Казалось, один неосторожный толчок, и она сломается, треснет, как яичная скорлупа. Эта бледность, робость в движениях, а главное – отсутствие блеска в глазах проистекали от неуверенности в будущем, от сознания того, что жизнь вовсе не бесконечна. Подобное я видел, наверное, тысячу раз. И точно такие же признаки я наблюдал в свое время у Эммы. В дни, когда ее самочувствие было особенно скверным или вовсе отвратительным, она пыталась подбодрить меня, цитируя «Книгу притчей Соломоновых». «Веселое сердце благотворно, как врачевание, а унылый дух сушит кости»[45], – говорила она, воздевая вверх палец и слегка вздергивая подбородок, что обычно вызывало у нее приступ кашля.

Энни определенно нуждалась в «благотворном врачевании».

Подойдя к девочке вплотную, я увидел рядом какую-то коробку или ящик около двух квадратных футов в основании и примерно двух с половиной футов в высоту. Сколоченный из обрезков реек и досок, он был несколько кривобок и опирался на четыре грубые ножки, благодаря которым днище немного приподнималось над землей. Стенки его были обиты мелкой металлической сеткой, и только верхние шесть дюймов были затянуты гладким и плотным нейлоном. Никакой крышки у ящика не было.

Почувствовал я и запах. От ящика неприятно пахло какой-то гнилью. Заглянув в него, я увидел три или четыре недоеденных картофельных ломтика, кусочки нарезанных овощей – и как минимум десять тысяч сверчков, которые ползали по железной сетке, сидели на полу, на стенках или друг на друге.

– Это мой сверчковый садок, – шепотом сообщила Энни.

Я кивнул, не в силах оторвать глаз от насекомых, которые кишели на дне ящика.

– Я их выращиваю и продаю в рыболовные магазины как наживку. Обычно их берут по два доллара за дюжину, а продают по четыре.

– Вот не думал, что сверчки пользуются таким спросом.

Энни слегка наклонила голову.

– Отдыхающие любят ловить рыбу на сверчков, вот мы с тетей Сисси и придумали выращивать их на продажу. Я уже год этим занимаюсь.

Я снова кивнул и отвел взгляд от кишащего сонмища.

– Летом я каждый месяц продаю около десяти дюжин, иногда – пятнадцать. Это от двадцати до тридцати долларов в неделю, а мне летом почти нечего делать. – Энни посмотрела на меня и улыбнулась. – К тому же это совсем легкая работа, правда?

– Точно.

– В этом году я на одних только сверчках заработала почти шестьсот долларов. А здесь, в этом ящике, их тысячи на́ две – если только не передохнут.

– Дорогой ящичек!

– Да уж! – Энни заглянула в садок. Некоторое время мы в молчании созерцали живой хаос, потом девочка добавила:

– Вообще-то, если подумать, даже странно…

– Что странно?

– Что мне приходится продавать сверчков, чтобы купить на эти деньги чье-нибудь сердце.

– Да, можно смотреть на дело и так.

Мы вместе стали спускаться по лестнице, и хотя в ней было совсем мало ступенек, когда мы добрались до причала, у Энни дрожали ноги, а на лбу проступила испарина. Я завел двигатель и стал ждать Синди, которая, заслышав работающий мотор, выбежала из кухни, на ходу вытирая руки полотенцем. Пока она спускалась, я поднял Энни на руки и посадил в лодку. Притворяясь, будто поправляю на девочке спасательный жилет, я одной рукой нащупал пульс лучевой артерии.

Энни посмотрела на меня снизу вверх. Она приподняла брови, а следом стала подниматься, наполняясь воздухом, и ее грудь. Этот вдох был, скорее всего, намеренным: так Энни могла бы вздохнуть по просьбе врача, собирающегося выслушивать ее с помощью стетоскопа, вот только сейчас никто ни о чем ее не просил, и я невольно насторожился. Я много раз слышал, как точно так же вздыхает Эмма, знал, что это стоит ей огромных усилий. Но вот девочка выдохнула и даже заулыбалась от удовольствия: должно быть, это было очень приятно – хотя бы в течение двух-трех секунд не задыхаться и не испытывать недостатка воздуха.

Заглушив двигатель, я продекламировал нараспев:

Стрелу из лука я пустил,

Не знал я, где она упала;

Напрасно взор за ней следил,

Она мелькнула и пропала.

На ветер песню бросил я:

Звук замер где-то в отдаленье…

Куда упала песнь моя,

Не мог сказать я в то мгновенье.

Немного лет спустя, потом

Стрела нашлась в сосне у луга,

Свою же песню целиком

Нашел я в теплом сердце друга[46].

Энни снова подняла брови, снова с усилием втянула воздух – и снова осела внутри своего спасжилета.

– Это опять Шекспир? – спросила она с улыбкой.

– Нет, – ответил я. – Это Лонгфелло.

Синди улыбнулась и, сев в лодку, в свою очередь глубоко вдохнула свежего речного воздуха. Вся разница между ней и Энни заключалась лишь в том, что с каждым вдохом она получала свою порцию кислорода, а девочка – нет. Откинувшись на спинку сиденья в среднем кокпите, Синди запрокинула голову, так что ее волосы рассы́пались по полированной деке, а в стеклах темных очков отразились небо и редкие барашки облаков. Глядя в зеркальце заднего вида, я машинально отметил, что сегодня Синди выглядит иначе: удобную, сугубо утилитарную одежду, в которой я видел ее на прошлой неделе, она сменила на короткие джинсовые шортики – было похоже, что она сама отхряпала их от штанин, – и на белую хлопчатобумажную блузку с коротким рукавом. На ногах у нее были пляжные сандалии, на голове – бейсболка с эмблемой «Джорджия бульдогс». Этот наряд не только придавал Синди вид человека, который собрался насладиться давно заслуженным отдыхом, но и позволил мне как следует рассмотреть ее фигуру, которая прежде была скрыта просторной ковбойкой и потертыми джинсами. Сейчас Синди меньше всего походила на кассиршу из провинциального универмага, и я поймал себя на том, что мне очень трудно ее не разглядывать. Я, впрочем, надеялся, что она этого не заметит.

У трансмиссии «Велвет драйв» есть только три положения: вперед, назад и нейтральное. Как и большинство катеров, «Хакер» набирал скорость не за счет переключения на более высокие передачи, а за счет увеличения числа оборотов двигателя. Рукоять коробки передач, с помощью которой трансмиссия переключалась в одно из трех упомянутых положений, торчала из настила палубы прямо перед Энни. Показав на него девочке, я попросил ее мне помочь.

– Сейчас нам нужно плыть вперед, так что возьмись за рычаг, слегка утопи, а потом толкни вперед. Поняла?

Энни утвердительно кивнула и, ухватившись за рычаг обеими руками, попыталась сдвинуть его с места, но это оказалось нелегко. Тогда девочка зажмурилась, еще крепче вцепилась в рукоятку и толкнула рычаг изо всех сил. Механизм негромко щелкнул, и мы на малом ходу двинулись вниз по течению Уайлдкет-Крик. По пути к бухте мы миновали несколько очень солидных домов, которые выросли на берегах ручья за последние лет десять, все ближе и ближе подступая собственно к озеру. Энни изо всех сил вертела головой, разглядывая открывавшиеся слева и справа картины. Наконец она посмотрела на тетку, затем на меня.

– Я еще никогда здесь не бывала!

Как можно жить почти у са́мого озера и ни разу на нем не побывать, удивился я, но тут же устыдился собственных мыслей. Глупый вопрос, конечно.

– Куда бы вы хотели попасть в первую очередь? – спросил я.

– Туда. – Энни показала на юг, и я переложил руль, разворачивая катер в нужную сторону.

Современная береговая линия озера Бертон повсеместно и довольно плотно застроена роскошными особняками, причем для большинства владельцев это второй, а то и третий летний дом. Надо сказать, хозяева особняков не прочь похвастаться собственностью: названия архитектурных стилей и имена знаменитых дизайнеров слетают у них с языка, словно затверженные стихи. Ах, наш дом проектировал такой-то… Ах, наш дом построен в таком-то стиле, характерном для такого-то исторического периода или эпохи… Я не раз это слышал; многие богатые люди, которых мне доводилось «ремонтировать», едва соскочив с операционного стола, сразу же приглашали меня в свой «летний домик» в Аспене, в Вейле, на Бермудах… или на озере Бертон. Для многих это был единственный известный им способ сказать спасибо.

В последующие два часа мы двигались по весьма извилистой траектории, ибо каждый раз, когда что-то привлекало внимание Энни, я поворачивал катер в ту сторону, чтобы она могла удовлетворить любопытство. И, надо сказать, этого времени нам вполне хватило, чтобы объехать почти все озеро. Бухта Дикс-Крик, бухта Мокассин-Крик, бухта Мюррей… Глаза у Энни сверкали восторгом, с лица не сходила улыбка. Когда же я показал ей плотину, глаза ее сделались огромными, как полудолларовые монеты, рот округлился от изумления. Синди тоже заметно расслабилась – я думаю, ей было приятно видеть улыбку на лице девочки, к тому же она была рада обществу взрослого человека.

На обратном пути Энни положила голову тетке на колени и задремала под шум двигателя. Зная, что сон пойдет ей на пользу, я махнул рукой Синди и спросил, не устала ли она. В ответ она кивнула, и я показал на озеро, предлагая продолжить экскурсию. Синди вновь кивнула, улыбнулась и сдвинула бейсболку на затылок, и мы еще около часу шли на север вдоль восточного берега.

Время приближалось к пяти, когда Энни проснулась. Мы как раз миновали мост и находились неподалеку от лагеря Ассоциации молодых христиан[47]. Показав на восток, где виднелся дом Чарли и наш безымянный ручей, я сказал:

– Вон там я живу.

Этого оказалось достаточно, чтобы любопытство Энни вспыхнуло с новой силой.

– Я хочу посмотреть! – тут же заявила она.

К подобному повороту событий я оказался не готов. Мне думалось, я только покажу им дом издали, и мы поплывем дальше. Останавливаться я ни в коем случае не планировал.

Синди за спиной девочки подавала мне знаки – мол, это необязательно, но Энни была настроена весьма и весьма решительно.

– К сожалению, у меня дома нет ни капельки лимонада, – сказал я ей.

– Это неважно. – Она самодовольно ухмыльнулась. – Я все равно его не пью, он слишком приторный.

Делать было нечего – я вошел в устье ручья, переключил двигатель на холостой ход и направил катер к причалу. Синди первой выбралась на доски и помогла мне привязать конец и вывесить покрышки-амортизаторы. Я выключил мотор и, взяв Энни под мышки, поднял на причал.

Оглядевшись по сторонам, обе дружно ахнули. Все вызывало их восхищение: и эллинг, и мастерская в горе́, и дом, едва различимый за густыми кронами кизилов.

– Это все твое? – спросила Синди таким тоном, словно боялась, что сейчас откуда ни возьмись появится настоящий хозяин и, угрожая дробовиком, потребует, чтобы мы убирались с его участка.

Вместо ответа я повел их к лестнице. На ступеньках Энни инстинктивно схватила меня за руку. Пальчики у нее были тоненькие, холодные и слегка дрожали, и я невольно подумал, как хорошо мне знакомо это исполненное неуверенности прикосновение чужой руки.

…Кто посмел огонь схватить?

Кто скрутил и для чего

Нервы сердца твоего?

Чьею страшною рукой

Ты был выкован – такой?

Чей был молот, цепи чьи,

Чтоб скрепить мечты твои?

…………………………………

В тот великий час, когда

Воззвала к звезде звезда,

В час, как небо все зажглось

Влажным блеском звездных слез, –

Он, создание любя,

Улыбнулся ль на тебя?

Тот же ль Он тебя создал,

Кто рожденье агнцу дал?[48]

Вот о чем я думал, пока мы поднимались по лестнице к дому. Мы были почти на самом верху, когда с другого берега ручья донесся голос Чарли:

– Портняжка! Это ты?!

– Да!!! – заорал я в ответ. – Тут со мной экскурсанты, осматривают местные достопримечательности… Познакомься, Чарли: это Синди Макриди, а это – Энни Стивенс.

Чарли приветственно замахал белой тросточкой. Рядом с ним сидела Джорджия и внимательно смотрела на нас.

– Добрый день, леди! Вы обе выглядите очаровательно! Просто очаровательно!

Синди с легким недоумением посмотрела на меня, а Чарли тем временем застегнул верхнюю пуговицу рубашки, подтянул галстук и несколько раз повернулся вокруг своей оси, демонстрируя нам выходной костюм.

– Собираюсь на урок танцев! – сообщил он. – Как я выгляжу?

На нем был синий в белую полоску костюм из сирсакера и классические «броги» с перфорированными медальонами на отрезном мыске.

– Вы… – Синди снова посмотрела на меня, и я подмигнул. – Вы выглядите просто потрясающе!

– Я так и думал, – отозвался мой шурин и щелчком сбил с рукава несуществующую пылинку. – Будем надеяться, что моим сегодняшним партнершам я тоже понравлюсь. Особенно тем, от которых приятно пахнет. – Он улыбнулся и, взявшись за путеводный провод, протянутый от его дома к дороге, помахал нам рукой. – До свидания, леди!..

И Чарли исчез за деревьями.

– Кто это? – спросила Синди. – Сосед?

Я снова взял ее руку в свою и сделал шаг к дому.

– Чарли – мой шурин. Он…

Я услышал, что Синди остановилась и вздохнула – коротко и прерывисто, словно у нее вдруг перехватило горло. Сначала я подумал, она просто споткнулась, но потом до меня дошло, что я только что сказал.

– Моя жена Эмма приходилась Чарли сестрой, – сказал я и обернулся. – Она умерла пять лет назад.

Тонкие пальчики Энни в моей руке напряглись, но вопрос в глазах Синди исчез. Впрочем, он тотчас сменился новыми вопросами, но на этот раз они были окрашены сочувствием. Синди могла понять мою боль, ведь она тоже потеряла близкого человека – сестру.

– Извини, – сказал я. – Но я… В общем, Чарли был и остался моим шурином.

Грудь Синди поднялась и опустилась, черты лица снова стали спокойными, расслабленными.

– Мы вместе реставрируем лодки, – добавил я. – А еще мы с Чарли вместе построили этот дом.

Энни вцепилась в мою ладонь и несильно потянула на себя.

– Но ведь он же слепой!

– Да, – ответил я, следя за тем, как на другой стороне ручья мелькает между древесными стволами синий с белым костюм Чарли. – Только ты не говори об этом ему, хорошо?

Энни улыбнулась, кивнула, и мы двинулись дальше, но когда лестница закончилась, она снова спросила:

– Он назвал тебя Портняжкой, да?

Я кивнул и пропустил Энни и Синди на заднее крыльцо. Там я рассказал им историю, как Чарли пытался использовать Резинового Армстронга вместо «тарзанки» и что из этого вышло.

– Что это? – спросила Синди, слегка приподнимая голову и принюхиваясь, словно вдруг уловила какой-то очень приятный запах. – Чем это так хорошо пахнет?

– Тут три варианта. Во-первых, может пахнуть мятой… – Я показал на высокие зеленые растения, которые густо покрывали землю между домом и берегом. – Эмма посадила ее здесь семь лет назад, когда мы только купили этот участок. С тех пор мята разрослась по окрестностям как самый злостный сорняк. С ней ни одна газонокосилка не справится.

Синди и Энни улыбнулись.

– Во-вторых, может пахнуть розовой геранью. Вон она растет в горшке в углу. Она называется так не потому, что у нее розовые цветы, а потому, что она пахнет не геранью, а розами. За этот запах я ее и купил несколько недель назад… в вашем универмаге, между прочим.

Наклонившись, Синди оторвала у герани листок и растерла в руке, потом понюхала пальцы.

– Ну и наконец… – Я показал на открытые окна моей спальни на втором этаже. – Холостяки обычно не отличаются аккуратностью, так что, возможно, это пахнет моими носками… но я от души надеюсь, что ты имела в виду мяту или герань.

Синди снова принюхалась.

– Мята. Это мята, точно!

– Если хочешь, можешь набрать немного, и я заварю нам чай с мятой, – предложил я.

Пока Синди рвала листья мяты, мы с Энни поставили чайник. В ожидании, пока закипит вода, я показывал гостьям дом. Энни сразу же заметила большое количество набросков карандашом и углем и множество масляных полотен, занимавших почти все свободное пространство на стенах, и спросила:

– Ты любишь искусство?

– В общем, да.

– Эти картинки очень красивые.

Я кивнул.

– А кто автор? Он из Нью-Йорка или из Лос-Анджелеса? – поинтересовалась Синди.

– Ни то ни другое. – Я покачал головой. – Все это рисовала моя жена.

Синди ничего не сказала – только сложила руки на груди, как бы замыкаясь в слегка отчужденном молчании, но Энни продолжала с интересом все рассматривать. Я провел их по всем комнатам, за исключением одной – моего кабинета. Дверь в него я постоянно держал запертой; впрочем, я и сам редко заходил туда без крайней необходимости.

На глаза Синди попался один из набросков Эммы – с изображением озера. Она долго его рассматривала, потом сказала:

– Я тоже больше всего люблю раннее утро, после восхода солнца, когда туман над водой начинает медленно таять, закручиваясь, как огромный вихрь. – Она кивнула и снова всмотрелась в рисунок. – Твоя жена была очень талантлива.

На кухне я взял из буфета три стакана и стал наполнять их льдом. Мне в голову пришла еще одна мысль.

– Я не показал вам мастерскую. Хотите взглянуть?

Энни с энтузиазмом кивнула, а Синди разлила чай и вручила каждому по веточке мяты.

Ледяной чай нас освежил и взбодрил, и, отправляясь в мастерскую, мы чувствовали себя отдохнувшими, словно не было многочасовой прогулки по озеру, которая – какой бы приятной она ни была – наверняка отняла у Энни немало сил. В мастерской я сразу включил освещение, нажал клавишу «Воспр.» на CD-проигрывателе, и из колонок зазвучал Моцарт.

– Значит, здесь вы с Чарли работаете? – недоверчиво осведомилась Синди.

Я кивнул.

– Неплохое местечко, не так ли?

– Отличное! – согласилась Энни, разглядывая развешенные на стенах инструменты.

Я объяснил, как мы с Чарли работаем над заказами.

– И он действительно тебе помогает? – снова удивилась Синди.

– Видела бы ты, как он орудует бензопилой! Да Чарли может за десять минут вырезать из бревна медведя… или ангела. За прошедшие годы я тоже кое-чему научился, но по плотницкой части он по-прежнему даст мне сто очков вперед!

– Ты шутишь?!

– Вовсе нет, – сказал я, показывая стальную балку и тали под потолком, с помощью которых можно было поднимать и перемещать громоздкие, тяжелые предметы вроде упомянутого бревна. – У Чарли золотые руки. Из него мог бы выйти отличный хирург, если бы он не предпочитал работать с деревом.

Синди пристально посмотрела на меня и, слегка подавшись вперед, задала вопрос, который не давал ей покоя, наверное, с тех пор как мы виделись у Энни в больнице.

– А ты что, разбираешься в… медицине? – Она хотела сказать «в хирургии», но в последнюю секунду передумала.

Я улыбнулся.

– Когда-то я кое-что читал, но все равно в этой области я дилетант.

Синди с сомнением покачала головой и опять огляделась.

– Здесь так чисто, так хорошо все продумано, да и инструменты лежат очень удобно. Все под рукой, ну просто как… в операционной!

Что я мог ей на это ответить?

Глава 24

Человеческое сердце – весьма примечательный орган. Оно предназначено для того, чтобы двадцать четыре часа в сутки качать по жилам кровь, а его запаса прочности достаточно как минимум для ста двадцати лет бесперебойной работы. Больше того, сердце сокращается и расслабляется совершенно автоматически, рефлекторно, не требуя от человека ни волевых усилий, ни мысленных команд. Оно просто работает, вот и все. Я прочел немало книг о его устройстве и давно пришел к выводу, что если что-то во Вселенной и может служить неоспоримым доказательством существования Творца, то это именно человеческое сердце.

Крайне интересно и то, что, хотя сердце и сокращается около ста тысяч раз в сутки, перекачивая сотни галлонов крови, само оно ее почти не потребляет. Таким образом, сердце можно назвать самым бескорыстным органом человеческого тела. Разумеется, ему тоже нужно питаться – для этого в сердце имеются особые сосуды, доставляющие кислород к его мышечным тканям. Необходимое количество крови поступает в эти сосуды через отходящие от аорты венечные артерии: одна из них питает правую половину сердца, другая – самая крупная, известная также как «артерия внезапной смерти» – левую. Если в левой артерии образуется тромб – в медицине это называется ишемией, – сердце просто останавливается. Впрочем, на ранних стадиях эту болезнь можно приостановить с помощью эндопротеза или шунтирования, когда берут подходящий по размеру сосуд из другой части тела, например – из ноги, и обходят закупоренный участок.

Что такое шунтирование?

Если вам приходилось жить в старом доме, где проложены чугунные канализационные трубы, тогда вам легче представить основной принцип. Вместо того чтобы удалять старые трубы, вы их просто прочищаете (временная мера), а если до места засора не добраться – монтируете новую трубу, которая будет служить сравнительно долго. Подобные операции на сердце давно отработаны, и нередко бывает, что человек выходит из больницы с четырьмя или пятью шунтами и довольно внушительным счетом в кармане – за медобслуживание.

Младенец в материнской утробе дышит кислородом, который вдыхает его мать. Этот живительный газ вместе с другими необходимыми зародышу веществами поступают к нему через пуповину. Таким образом, сердцу будущего ребенка нет необходимости направлять кровь к его собственным легким для газообмена – об этом до поры до времени заботится организм матери. А чтобы предотвратить холостую циркуляцию крови через крошечные, нежные легкие малыша, в его межпредсердной перегородке есть небольшое отверстие. Благодаря этому в период внутриутробного развития кровь к легким младенца почти не поступает, однако вскоре после рождения специальный гормон простогландин вызывает зарастание отверстия. После этого кровь малыша начинает прокачиваться через легкие, где она обогащается кислородом и снова возвращается в сердце – совсем как у взрослых. Но бывает, что в силу различных причин отверстие между предсердиями не зарастает полностью. Эта болезнь называется дефектом межпредсердной перегородки.

Большинство из нас никогда не сталкивается с подобной проблемой. Наши дела идут вполне благополучно по крайней мере до тех пор, пока на нашем состоянии не начинают сказываться наследственные болезни, некачественная или избыточная пища или нездоровый образ жизни. Частенько это влияние принимает форму сердечного приступа, который в большинстве случаев вызван застрявшим в артерии тромбом, препятствующим свободному движению крови.

Каждый человек, который хоть раз бежал на время четвертьмильную дистанцию, знает, что я имею в виду. Первые триста ярдов даются бегуну сравнительно легко, но к последнему виражу нехватка кислорода в организме становится столь острой, что мышцы начинают протестовать. Они просто перестают сокращаться, и человек начинает чувствовать себя так, будто на него напало трупное окоченение, хотя на самом деле он вполне жив. Бывалые спортсмены называют последние пятьдесят ярдов четвертьмильной дистанции «медведем», поскольку на этом отрезке бегуну начинает казаться, будто он тащит упомянутое животное на закорках.

Причина этого явления заключается в том, что ножные мышцы бегуна сжигают гораздо больше кислорода, чем способны обеспечить им сердце и легкие. Профессиональные спринтеры могут минимизировать эффект мертвой точки путем специальных тренировок. То же самое относится к велосипедистам, гребцам, марафонцам и представителям некоторых других видов спорта, и все же никакие тренировки не способны устранить то, что раз и навсегда определено человеческой физиологией. Пределы аэробных нагрузок определяются только количеством кислорода и объемом крови, которые легкие и сердце способны перекачать по артериям и капиллярам тела.

Большинству из нас везет получить при рождении нормальные сердца́ и нормальные легкие. Есть, однако, люди, которые появляются на свет с увеличенным легким или с сердцем чуть большего размера – это подтверждают, в частности, статистические исследования, проводившиеся среди бегунов на длинные дистанции. Но некоторым – как, например, Эмме – везет еще меньше, чем остальным. Чем руководствуется природа – этого я так и не узнал, и никакие книги и учебники не помогли мне этого понять.

Когда человек переживает сердечный приступ, та часть его сердца, которая лишается притока свежей крови, обычно умирает. Поразительно, но даже наполовину омертвевшее сердце продолжает качать кровь. Люди не только не умирают, но и продолжают вести более или менее нормальное существование даже в случае, если у них функционирует только часть сердца, хотя образ их жизни меняется коренным образом. Сердце, таким образом, можно назвать не только самым бескорыстным, но и самым надежным, самым преданным и мужественным нашим органом.

Болезнь Эммы, однако, не имела никакого отношения к тромбозу венечных артерий. Ее проблема заключалась в том, что имеющееся у эмбрионов и новорожденных отверстие в межпредсердной перегородке так и не заросло до конца, поэтому ее кровь поступала к легким в крайне недостаточном количестве. Множество людей, живущих на нашей планете, страдают тем же дефектом, однако они об этом даже не подозревают и никогда не будут от этого страдать. Эта болезнь распространена почти так же широко, как западение митрального клапана, когда в момент сокращения левого желудочка створки клапана слегка прогибаются, из-за чего часть крови поступает вместо аорты обратно в предсердие. Эмма тоже могла бы жить, как все, если бы не одно обстоятельство: с годами отверстие в ее межпредсердной перегородке стало увеличиваться, в результате чего ее организм начал испытывать постоянную острую нехватку кислорода.

По мере того как отверстие становилось все больше, само сердце Эммы тоже менялось. Кислородное голодание вынуждало его работать в ускоренном темпе, что вело к росту мышечной ткани (а это вело к дальнейшему увеличению отверстия в межпредсердной перегородке). Разросшаяся сердечная мышца постепенно заполняла внутреннюю полость, в которой располагается сердце – так называемую сердечную сумку, – пока не уперлась в ее стенки. Увеличившееся сердце само лишило себя пространства, в котором оно могло бы нормально функционировать, а это снова привело к тому, что сердце стало работать еще напряженнее, тогда как его коэффициент полезного действия продолжал снижаться. В медицине эта болезнь известна под названием дилатационной кардиомиопатии и часто описывается как увеличение объема камер сердца в результате ускоренного роста сердечно-мышечной ткани. К сожалению, у Эммы эта болезнь прогрессировала слишком быстро; патологические изменения нарастали лавинообразно, и ей что ни день становилось хуже. То, что с ней происходило, можно сравнить разве что с состоянием человека, который пытается затянуть на себе старый ремень с одной-единственной дыркой после того, как прибавил фунтов сорок, причем исключительно в поясе. Можно, конечно, купить новый ремень, побольше, но как увеличить ширину груди, которая почти сравнялась с талией?

Есть такая пословица: первый шаг новорожденного – это шаг к могиле. Звучит она довольно мрачно, но это правда – процесс умирания начинается в момент нашего рождения. У Эммы этот процесс шел примерно в шесть раз быстрее, чем у обычных людей. Я мог бы по пальцам пересчитать дни, когда она не выглядела, как смертельно уставший человек, но самое худшее заключалось в том, что это была не просто видимость. Усталость, вялость не отпускали ее даже во сне: каждый миг своей жизни Эмма чувствовала себя как человек, который бежит последнюю сотню ярдов четвертьмильной дистанции и никак не может отдышаться.

Из книг и статей я знал, что больное сердце Эммы выглядит чрезмерно большим, дряблым, что оно впустую качает кровь, слабея с каждым ударом. И никто, ни один человек на свете не мог сделать абсолютно ничего, чтобы это исправить. После многих лет непосильной работы, работы на износ, ее сердце утратило свойственную мышечной ткани упругость и не поддавалось никакому лечению. И с каждым днем росла опасность того, что этот гипертрофированный мускульный мешок просто разорвется, лопнет, как перекачанная автомобильная шина.

В данном случае слова, что сердце может разорваться, следовало понимать буквально. Из книг я знал, что хрупкая, утратившая прочность и эластичность мышечная ткань действительно может прорваться, и тогда из бреши в стенке желудочка кровь хлынет в околосердечную сумку или перикард – своеобразный мешок, в котором находится сердце. Будучи невероятно прочной, околосердечная сумка очень скоро наполнится, но не лопнет, и находящаяся в ней кровь начнет сдавливать сердце, не давая ему совершать нормальный цикл сокращений и расслаблений. Как только наружное давление крови на сердце превысит давление, которое оно развивает в момент сокращения, наступит состояние, которое называют тампонадой сердца.

В экстренных ситуациях, когда нет времени вскрывать грудную полость, единственным способом ослабить давление на сердце является удаление излишков жидкости из сердечной сумки с помощью прокола. Для этого врач должен ввести в грудину толстую полую иглу – под углом около тридцати градусов, чтобы не задеть легкие, – и постараться проткнуть ею оболочку сердечной сумки. Когда кровь начинает оттекать из перикарда через иглу, давление на сердце снижается, однако это, к сожалению, еще далеко не все. Проблема заключается в том, что через два отверстия – в сердце и в околосердечной сумке – больной с невероятной быстротой теряет кровь и другие жидкости. Это ведет к падению давления в сосудах, что в свою очередь означает дополнительную нагрузку на сердце, и, если не принять немедленных мер, ситуация может довольно быстро выйти из-под контроля.

С одной стороны, сердце по-прежнему сохраняет способность перекачивать кровь, что, так сказать, хорошо. Плохо же то, что сердце очень похоже на старый колодезный насос, который прекрасно работает лишь до тех пор, пока в нем есть вода. Как только вода уходит, запустить его бывает достаточно проблематично. То же самое относится и к сердцу, поэтому после пункции перикарда пациента необходимо как можно скорее доставить на операционный стол, чтобы вскрыть грудину и зашить оба отверстия, сохраняя при этом как нормальную циркуляцию крови, так и ее количество в организме.

Если бы я знал все это, когда был ребенком, я бы разрезал себе грудь и отдал мое сердце Эмме.

Глава 25

Когда мы подошли к причалу у коттеджа Синди, было почти совсем темно, и я невольно подумал, что, возможно, слишком задержал гостей у себя. Доро́гой девочка снова задремала, и, пока Синди привязывала катер, я взял Энни на руки. Не открывая глаз, она обвила мою шею руками, и я с трудом сдержал дрожь. Это было до боли знакомое ощущение – ощущение, которого мне очень не хватало.

Я медленно поднимался к дому, стараясь не разбудить Энни, но, когда мы проходили мимо сетчатого ящика, в котором на разные лады тюрлюрлюкали тысячи сверчков, девочка слегка подняла голову.

Она поглядела вниз, и многочисленные пленники затихли, как по команде. Теперь сверчки издавали совсем тихий, едва различимый шорох, похожий на приглушенное бормотание, словно они видели или знали что-то такое, о чем я не имел ни малейшего понятия. Этот звук был похож на песню, которую слышишь, только когда не прислушиваешься, или на свет далекой звезды, который замечаешь только краешком глаза, не присматриваясь специально и не напрягая зрение в надежде что-нибудь разглядеть.

Энни приложила палец к губам.

– Ш-ш-ш! – сказала она шепотом. – Слышишь?

Я прислушался.

– Что они делают?

Она посмотрела на меня так, словно ответ был очевиден.

– Как – что?.. Они плачут!

Я наклонился и прислушался, но так и не уловил ничего похожего на плач, и только повел плечами.

– Ты сможешь услышать, как плачут сверчки, надо только слушать внимательно… – зашептала Энни мне в самое ухо. – И еще надо захотеть услышать.

Я снова наклонился и даже повернул голову, так что мое ухо оказалось над самым ящиком.

– Нет, нет, нет! – горячо зашептала Энни. – Ушами их не услышишь! – Она легко коснулась пальцем моей груди. – Слушать надо сердцем!

От неожиданности я чуть было не уронил ее. Кое-как удержав равновесие, я попытался сменить тему.

– Но, может быть, это песня? Почему ты думаешь, что они плачут?

– Потому что они знают…

– Что же они знают?

И снова она посмотрела на меня так, словно ответ был предельно простым и лежал на поверхности.

– Они знают, что, если доктор Ройер не найдет хорошее сердце, а тетя Сисси не найдет человека, который сможет вставить его в меня, и что, если я к этому времени не буду достаточно здоровой или мы не найдем деньги, чтобы заплатить за операцию, тогда… тогда в будущем году меня уже не будет, и я не смогу с ними разговаривать. – Энни снова прижалась головой к моему плечу и закрыла глаза. – А еще они знают, что… что они должны умереть, чтобы я жила.

Тело девочки у меня на руках весило десять тысяч фунтов, и земля прогибалась под этим чудовищным весом.

– Откуда… откуда им это известно?

Энни улыбнулась с бесконечным терпением, словно я ее поддразнивал, и она это знала.

– Глупый! Я сама им сказала!..

«На всем белом свете не было столь же удивительного создания. Ее место где-то рядом с отцом нашего мира, чтобы вдохновлять его, делить с ним вечность»[49].

Синди отперла дверь и показала мне дорогу к спальне. Я уложил Энни на кровать и, отступив назад, смотрел, как Синди накрывает ее одеялом. В их Сахарном домике из бетонных блоков было всего две комнаты: спальня, в которой едва помещались платяной шкаф и две односпальные кровати, и гостиная, которая служила также кухней и столовой. В гостиной на каминной полке стояли две фотографии в дешевых пластмассовых рамках. На единственном кухонно-обеденном столе (это был шаткий карточный столик, накрытый красной клеенкой) были разложены финансовые справочники и бланки заявок на получение кредита, которые я уже видел в больнице.

Синди заметила, что я смотрю на фотографии.

– На левом снимке Энни с отцом и матерью. Его сделали почти три года назад. А справа – ее прошлогодняя школьная фотография.

Я кивнул. На снимке слева Энни и ее родители выглядели загорелыми, энергичными и бодрыми. Внешностью девочка несомненно пошла в отца, но улыбка у нее была материнская. Мне захотелось расспросить о родителях Энни подробнее, но я сообразил, что и так слишком задержался; и я не был уверен, стоит ли вообще начинать этот разговор. На школьной фотографии Энни была запечатлена на фоне синего парусинового занавеса; она держала за ручки большой красный велосипед и улыбалась. В самом низу снимка я разглядел частично скрытый рамкой штамп «Пробный экз.».

В спальне Энни в очередной раз раскашлялась – еще одно подтверждение, что кашель спустился в легкие.

– Ее врач слышал, как она кашляет?

– Да. – Синди кивнула. – Сэл был у нас сегодня утром. Он сказал, что Энни пока нельзя общаться с другими детьми и что мне придется несколько недель подержать ее дома и не пускать в воскресную школу. В общем, пройдет какое-то время, прежде чем Энни оправится.

– Сэл – хороший человек и хороший врач.

– Не просто хороший – лучший! За все время он ни разу не прислал мне счет, так что… Страшно подумать, сколько тысяч долларов я ему задолжала! – Синди заглянула в буфет и рассеянно передвинула с места на место несколько баночек. – Хочешь кофе?

Я задумался.

– Лучше чаю, если нетрудно.

– Совершенно нетрудно. – Она сняла с плиты чайник и стала наполнять его водой, а я повернулся к ней спиной, сделав вид, будто смотрю в окно. На самом деле мои глаза продолжали внимательно оглядывать комнату в поисках каких-нибудь признаков того, что входная дверь вот-вот отворится, и в дом войдет бойфренд или гражданский муж.

Я услышал, как Синди за моей спиной выдвинула ящик буфета и достала нож.

– Тебе с лимоном? – спросила она.

– Да, спасибо.

Она стала нарезать лимон.

– Ай! – раздался ее вскрик и звук ножа, упавшего на пол.

Я обернулся. Яркая струйка крови текла с ее руки на пол. И прежде чем я успел подскочить к ней и схватить за руку, на полу образовалась довольно внушительная красная лужица.

Я пережал ей руку в запястье и внимательно рассмотрел порез. Синди отвернула лицо, чтобы не смотреть, даже глаза прикрыла здоровой рукой. Ее грудь часто и высоко вздымалась, щеки сделались пепельно-серыми, и я понял, что она вот-вот потеряет сознание.

– Ты боишься крови? – спросил я как можно спокойнее.

– Только своей, – пробормотала она. В следующее мгновение колени ее подогнулись, но я успел подхватить ее и перенести на диван. Обмотав раненую кисть полотенцем, я вернулся к буфету и распахнул дверцы. Мне повезло – на верхней полке я увидел картонную коробку. Так и есть, в ней были лекарства! Выхватив оттуда флакончик перекиси, я метнулся обратно. Рядом с диваном стоял небольшой журнальный столик, и я вывалил на него содержимое своих карманов. Вымыв руки, я тщательно промыл перекисью рану – она оказалась довольно глубокой: лезвие ножа вошло в мякоть ладони, но сухожилия были целы. Я не решился зашивать рану на глазах пострадавшей: что-то подсказывало мне, что ей не хватит выдержки потерпеть, поэтому, подумал я, следует начать действовать, пока она не очухалась.

Сорвав с пояса фонарик, я включил его и, зажав в зубах, направил луч на рану. Потом вставил нитку в иглу, и, когда примерно минуту спустя Синди открыла глаза, я наложил уже четыре шва.

Она бросила на меня обалделый взгляд и схватилась было здоровой рукой за раненую, словно борясь с желанием вырвать ее у меня и прижать к груди. На этом силы ее оставили, и она снова откинула голову на подушки.

– Ох!.. – пробормотала она, закрывая глаза и тяжело дыша. Потом ее ресницы снова приподнялись. Краешком глаза она следила за тем, как я не торопясь завязываю шестой узел.

– Ну вот, отличный шов получился! – пробормотал я невнятно, во рту у меня по-прежнему был фонарик. Синди не ответила – на свою руку она по-прежнему старалась не смотреть. Внезапно ее взгляд устремился куда-то поверх моего плеча, словно она кого-то увидела. Почти одновременно я услышал легкие шаги и голос Энни спросил:

– Тетя Сисси, с тобой все в порядке?

– Да, милая, все хорошо… Иди ложись! – Синди приложила усилия, чтобы голос ее звучал беспечно.

Но Энни ослушалась. Подойдя ко мне сзади, она заглянула через плечо посмотреть, что происходит. Ее золотой сандалик на цепочке свесился вперед и, ярко взблескивая, болтался где-то на уровне моей ключицы.

– Ты что, порезалась? – строго спросила она тетку. Насколько я мог судить, Энни не боялась вида крови и хирургических манипуляций.

К этому моменту лицо Синди приобрело почти нормальный цвет, однако вставать с дивана она не спешила, и не только потому, что была привязана ко мне хирургической нитью. Ее пугал вид полотенца в крови и запятнанный кровью пол.

– Да, – отозвалась она слабым голосом. – Я такая неловкая, вот и порезалась… Ты иди спи… Все в порядке. – Синди закрыла глаза и поморщилась при очередном уколе иголкой.

Вынув изо рта фонарик, я шепнул Энни:

– Порез очень глубокий. Вот здесь нож дошел почти до кости. – Кончиком иглы я показал место и посветил фонариком, чтобы девочка могла видеть. – Но самое неприятное, что он задел довольно крупную вену, которая проходит тут… – В качестве указки я снова воспользовался иглой. Энни внимательно смотрела, потом поднесла к глазам свою ладонь, видимо, для сравнения. – Твоя тетя Сисси, – продолжал я, – едва не оттяпала себе руку, но мне кажется, что восьми швов должно хватить. И ей не помешал бы укол противостолбнячной сыворотки – на ноже есть ржавчина.

– О господи!.. – воскликнула Синди и, крепко зажмурившись, стала делать глубокие, медленные вдохи, усилием воли пытаясь взять себя в руки.

– Тетя Сисси боится уколов, – шепотом сообщила мне Энни.

Синди опять побледнела.

– Ну, не она первая, не она последняя…

Завязав последний узел, я повернулся к Энни и кивком показал на маленькие ножницы, лежавшие на столике рядом.

– Перережь, пожалуйста, нитку, у меня руки заняты, – попросил я.

Энни без колебаний схватила ножницы, просунула пальчики в кольца и осторожно наклонилась вперед.

– Где резать? Рядом с узлом или?..

– Рядом с узлом.

Я натянул нить, и Энни перерезала ее с той тщательностью и благоговением, с каким молодой отец, присутствующий при родах, перерезает пуповину, и несколько мгновений любовалась делом рук своих.

– Молодчина. – Я ободряюще ей улыбнулся. – А теперь принеси мне, пожалуйста, губку или маленькое полотенце.

Энни ушла и вскоре вернулась с вылинявшим и дырявым махровым полотенцем небольшого размера. Увидев его, Синди сказала:

– Нет, дорогая, это еще хорошее. Принеси лучше старое белое с пятнами. Оно висит на трубе рядом со стиральной машинкой.

Энни принесла другое полотенце – еще более рваное, и я, намочив его перекисью, стер остатки крови с руки Синди и промокнул зашитую рану.

Синди опасливо следила за моими манипуляциями.

– Надеюсь, у тебя нет с собой противостолбнячной сыворотки? – спросила она. – Сдается мне, в твоих карманах может найтись что угодно.

Я улыбнулся.

– Нет, сыворотки у меня с собой нет. – Я помог ей сесть и заставил поднять раненую руку повыше, чтобы ослабить кровотечение, которое, впрочем, почти прекратилось. Энни села рядом с теткой и закашлялась, прикрывая рот ладонью. Синди озабоченно посмотрела на нее.

– Видишь, теперь со мной точно все в порядке, – проговорил она. – А ты иди поспи.

В ответ Энни зевнула и прислонилась головкой к ее плечу. Синди беспомощно взглянула на меня, и я, взяв девочку на руки, отнес ее в спальню. Уложив Энни в постель, я накрыл ее одеялом до подбородка. Думаю, она заснула еще до того, как я вышел за дверь.

Когда я вернулся в гостиную, Синди по-прежнему сидела на диване и, борясь с тошнотой, рассматривала свою руку. Заслышав мои шаги, она подняла голову.

– У меня такое ощущение, – проговорила она, – что тебе уже приходилось зашивать раны.

Я кивнул.

– Один или два раза, – сказал я, но не стал ничего объяснять. Чайник на плите закипел и начал посвистывать, и я налил нам две чашки чая с ромашкой. Некоторое время мы сидели молча, держа чашки с кипятком у губ, не решаясь ни сделать глоток, ни сказать хоть слово. В конце концов повисшая в комнате тишина начала действовать мне на нервы, и я стал искать предлог, чтобы откланяться.

– Ты, я вижу, очень устала, – промолвил я. – Мне, наверное, лучше уйти…

Это было не совсем так. Синди, безусловно, вымоталась, и все же мне казалось, что в общении с нормальным взрослым человеком (семилетняя Энни, понятно, не в счет) она нуждается ничуть не меньше, чем в крепком, здоровом сне в течение по меньшей мере недели. О том, что Синди почти не спит по ночам, я догадался по темным кругам у нее под глазами, и все же, несмотря на обморок, в который она упала при виде крови, я знал, что она – женщина стойкая и храбрая. Что касалось кругов под глазами, то такие же когда-то были и у меня.

С усилием поднявшись с дивана, Синди проводила меня до порога. Все еще держа пораненную кисть на уровне шеи, она сказала:

– Слушай, это, конечно, наглость с моей стороны, но я все равно спрошу… Правда, это не только ради меня, но и ради Энни, и все же…

Она замолчала, ожидая, пока я отвечу, что все в порядке и что она может спрашивать о чем угодно.

– А в чем, собственно, дело? – проговорил я, выходя на крыльцо, в свет горевшей на козырьке лампочки.

– Завтра во второй половине дня нам нужно ехать в Атланту на прием к врачу Энни в больнице Святого Иосифа. Ты не мог бы нас отвезти?.. – Она слабо улыбнулась и прислонилась к дверному косяку. – А я бы за это купила тебе в «Варсити»[50] здоровенный хот-дог!

Энни в комнате в очередной раз закашлялась. На этот раз приступ продолжался достаточно долго, и я почувствовал, как что-то пытается проникнуть, протиснуться сквозь грубые шрамы и рубцовую ткань, одевшую мое сердце в броню. Признаться по совести, я вовсе не горел желанием ехать в больницу Святого Иосифа и шататься по коридорам, хотя, как и в любом подобном заведении, там хватало мест, где можно было спрятаться. С другой стороны…

Энни снова раскашлялась, и я кивнул.

– Во сколько за вами заехать?

– Нам нужно быть в больнице в три.

– Хорошо, я буду у вас в час.

Она кивнула, и я спустился с крыльца. Внизу я остановился и обернулся: мне хотелось задать Синди один вопрос, но я мешкал, потому что ответ был известен мне заранее.

– Э-э-э, Синди… Мне просто интересно… Как зовут ее врача?

Синди конфузливо кашлянула.

– Доктор Морган. Ройер Морган.

Я покачнулся и, чтобы не упасть на ее глазах, схватился за столбик, подпирающий козырек.

– Ты его знаешь? – насторожилась Синди.

Я отрицательно покачал головой.

– Нет. Мне стало любопытно, только и всего. – Я слегка приподнял кепку. – Спокойной ночи. Да, и прими обезболивающее, лучше всего адвил… – Я показал на ее руку. – С ним будет меньше болеть.

– Спасибо. Спокойной ночи. – Синди закрыла дверь, и я торопливо зашагал по узким ступеням.

На причале я встал на краю и, взявшись на борт «Партнера», наклонился над водой. В свете луны в неподвижном водном зеркале застыло мое отражение. Лицо искажала то ли гримаса, то ли оскал. Ну и рожа, успел подумать я, нога моя заскользила по мокрым доскам, я наклонился ниже – и… и меня вырвало.

* * *

Рассвет следующего дня застал меня на ближайшей к дому заправке, где я заливал бензин в баки своего «Субурбана». Я почти закончил, когда рядом со мной остановился старый «Кадиллак». Судя по звуку, у него прогорел глушитель, да и сама машина была в грязи.

– Привет, Риз, – поздоровался Сэл Коэн, опуская стекло со стороны водителя. – Я только что побывал у Энни – сделал Синди укол против столбняка и собирался промыть рану, но… – Он поскреб подбородок и посмотрел куда-то сквозь лобовое стекло. – Ты, оказывается, ее зашил… Потрясающая работа, сынок. Давненько я не видел таких аккуратных швов! У Синди, наверное, даже шрамов не останется.

Я пожал плечами.

– Наверное, это как езда на велосипеде – раз научившись, больше не разучишься.

Сэл снова повернулся ко мне.

– И где, хотел бы я знать, реставратор лодок выучился ездить на этом велосипеде?

– Когда-то давно, еще в колледже, я подрабатывал на «Скорой» с бригадой травматологов.

Старый врач отпустил тормоза и поправил шляпу.

– Хотел бы я познакомиться с тем санитаром, который научил тебя так шить.

Сэл отъехал, а я долго смотрел ему вслед. Одна только мысль стучала у меня в мозгу: я должен немедленно уехать из города.

Глава 26

Благодаря появлению новых и новейших лекарственных средств к моменту нашего поступления в колледж состояние Эммы немного стабилизировалось. Правда, закончить его она бы вряд ли смогла, однако она и не собиралась этого делать. Ее учеба заключалась в том, что она просто посещала все литературные лекции и семинары, какие только были в расписании, да еще рисовала – рисовала без конца. Теперь, оглядываясь назад, я часто думаю, что это время было, наверное, самым счастливым в ее жизни – время, когда ей не нужно было бороться за каждый вдох. Что касалось меня, то кроме занятий по программе бакалавриата, я поступил на подготовительные медицинские курсы, однако несмотря на то, что времени катастрофически не хватало, я тоже чувствовал себя счастливым. Мне казалось, моя мечта начала осуществляться.

Чтобы не раздражать родителей, первые два года нашей учебы мы просто встречались, а еще через год – как только я написал тест для поступления в медицинский колледж[51] – поженились. Наша свадьба была очень скромной: официальный прием нам заменил пикник на заднем дворе в доме ее родителей, а первую брачную ночь мы провели на одеялах в старой хижине, затерянной в Дымных горах.

Я часто вспоминаю нежность и открытость этих часов, которые мы провели в объятиях друг друга. Нам ничто не мешало, мы не старались ничего доказать и ничего не скрывали. Горы, лес, хижина и двое детей, которые выросли и поженились – таковы были первые дни нашей жизни вдвоем.

Затем был Нью-Йорк – две с лишним недели мы здесь катались на старинных поездах, ночуя в уютных мотелях и скромных частных пансионах, разбросанных по обширной территории между Нью-Йорком и канадской границей. Ни до, ни после этой поездки я не видел Эмму такой взволнованной и радостной, такой беззаботной, свободной от прошлого и от воспоминаний о своей болезни. Казалось, с каждой милей рельсового пути, ложившегося под огромные красные колеса нашего пыхтящего локомотива, ее узкие плечи разворачиваются все шире, улыбка становится все лучезарнее.

Когда мы вернулись домой, я получил официальный ответ с результатами вступительного теста. Я набрал сорок пять баллов – это означало, что я могу подавать документы практически в любой медицинский колледж или университет. Довольно скоро на мой адрес стали приходить письма, начинавшиеся стандартной фразой «Уважаемый-мистер-Риз-мы-рады-сообщить-вам…», – они были из самых известных медицинских учебных заведений юго-восточных штатов. Большинство предлагали полную стипендию, обещали места в престижных исследовательских институтах, но все, что не относилось к области моих интересов, абсолютно меня не трогало. Меня по-прежнему интересовало только одно, поэтому на каждом собеседовании я заявлял: «Я хочу изучать человеческое сердце. Чему вы можете меня научить?»

Этот мой вопрос раз за разом ставил в тупик приемные комиссии и университетские советы, в которых заседали маститые доктора в светлых пиджаках и клетчатых бабочках. Они либо начинали что-то мямлить, либо возмущались, что какой-то желторотый юнец осмеливается задавать им столь странный вопрос. Поймите меня правильно – во мне говорила отнюдь не гордыня. У меня просто была цель, и я хотел прийти к ней кратчайшим путем, поскольку ждать, пока кто-то догадается, что́ именно мне нужно, у меня не было времени. С самого начала я должен был сосредоточиться на том единственном, что было для меня важнее всего, отбросив второстепенное и не слишком важное.

Только в Гарварде, где я был одним из трех претендентов на стипендию для особо одаренных студентов, все прошло совершенно иначе. Я сидел перед комиссией из восьми врачей, которые долго расспрашивали меня обо всем на свете, а под конец предложили задать им вопросы, если они у меня имеются.

– У меня только один вопрос, – сказал я твердо.

Члены комиссии сосредоточенно насторожились, кое-кто удивленно приподнял брови.

– Меня интересует сердце человека, – начал я. – Можете ли вы сформулировать в одном предложении, чему вы будете меня учить?

И тогда доктор Эзра Трейнер – твидовый пиджак, седая бородка, лазерная указка и полные карманы шоколадных конфет эм-энд-эмс, которые он по одной оправлял в рот, – сдвинул очки на кончик носа, поднял вверх палец и сказал нечто такое, отчего я чуть не свалился со стула.

– В одном предложении, юноша?.. Что ж, я отвечу. В первую очередь мы попробуем научить вас беречь сердце, потому оно – источник жизни. Именно так, и никак иначе!

Глава 27

Первое занятие по анатомии доктор Трейнер начал с трех простых правил.

– Во-первых, – сказал он, – пейте как можно больше несладкого холодного чая. Танин очень полезен для ваших сердец – так же, как и отсутствие очищенного сахара. Во-вторых, принимайте каждый день по таблетке аспирина. Он сделает ваши артерии и вены более гладкими и, следовательно, уменьшит опасность тромбоза. Ну и наконец, никогда не пользуйтесь лифтом, если рядом есть лестница.

Тут он похлопал ладонью по стоящей перед ним коробке эм-энд-эмс и добавил:

– И еще одно: держите в узде ваши вредные привычки.

Даже весьма сложные вещи часто оказываются довольно простыми.

Занятие доктор Трейнер закончил следующими словами:

– Запомните хорошенько, леди и джентльмены: в университете вас обучат множеству самых изощренных профессиональных приемов и методик, но лучший инструмент, который когда-либо будет в вашем распоряжении, находится между дужками вашего стетоскопа.

Когда смех, вызванный его словами, затих, доктор Трейнер поднял палец и добавил негромко:

– И имейте в виду: лучшее – враг хорошего.

Но это я уже знал, потому что читал Вольтера[52].

В первый день занятий по анатомии мы познакомились и с первыми «нашими» трупами. Группе, в которую меня зачислили, достались три мертвых тела – сморщенные, синие тела людей, скончавшихся довольно давно. С ними нам предстояло работать весь первый семестр. В других группах мертвецов называли по номерам или присваивали им буквы греческого алфавита – например, Альфа, Бета и Дельта, но своих кадавров мы окрестили человеческими именами.

Нам, разумеется, было известно, что в процессе учебы нам предстоит вскрыть и досконально исследовать все части этих мертвых тел, начиная с больших пальцев ног и заканчивая продолговатым мозгом, однако доктор Трейнер, стремясь уменьшить наш пыл, не уставал повторять:

– Помните, что эти мертвые тела когда-то были живыми людьми, которые ходили, разговаривали, смеялись и грустили. Соответственно этому мы и должны с ними обращаться – и неважно, что они умерли.

Первым из наших трупов был восьмидесятидевятилетний старик, который, судя по всему, вогнал себя в гроб курением. Мы назвали его Сэром Уинстоном в честь Черчилля, который, как известно, не расставался с сигарой. Кстати, это абсолютная правда, когда говорят, что легкие курильщика пропитываются смолой как губка. Легкие нашего Сэра Уинстона выглядели как подробная дорожная карта с нанесенными на нее извилистыми линиями гудронных шоссе.

Вторым нашим «пациентом» оказалась азиатка лет сорока, которая, как мы установили месяца два спустя, умерла от сердечного приступа. Ее мы назвали Кэти, поскольку внешностью она напомнила одному из членов нашей группы его покойную тетку.

Третье тело принадлежало мужчине лет шестидесяти, который скончался от обширного инфаркта прямо на поле для гольфа (на то, что он был гольфистом, указывали характерные мозоли на ладонях). Мы назвали его Скотти, ибо нам казалось, что при жизни он выглядел бы весьма импозантно в колористических сочетаниях какого-нибудь из шотландских кланов. Через два месяца после начала занятий, когда мы вскрыли его сонную артерию – ту самую, по которой кровь попадает от сердца к мозгу, – мы узнали, что тромбы и впрямь прилепляются к стенкам сосудов, словно липучка «Велкро», как нам и говорили на лекциях. Сонная артерия Скотти оказалась забита тромбами на 99 процентов.

Тем же вечером – в день первого занятия в анатомическом театре – я привел Эмму в морг, где стояло шестьдесят столов-каталок с трупами, и приподнял простыни. При взгляде на мертвое тело большинство людей видят только посиневшую кожу, перекошенные губы, сморщенные, бледные члены, в которых больше не течет живительная кровь. Одним словом, мертвецы есть мертвецы. Но Эмма была не такой, как все; для нее человеческое тело всегда было образом и подобием Божиим, поэтому, шагая по рядам металлических столов, она сказала только:

– Они мертвы, значит, жизнь делает нас, живых, особенными!

И пока я наполнял наш дом учебниками, журналами и таблицами с твердым намерением узнать о человеческом сердце все, что только возможно, Эмма рисовала, как одержимая. Она, можно сказать, изливала душу на полотна и клочки бумаги, наполняя нашу жизнь красками и экспрессией.

Так шли дни и недели. Кроме Эммы, которая знала обо мне все, ни один человек на свете не был в курсе моих планов. Но помалкивал я не потому, что считал необходимым что-то скрывать, просто мне всегда казалось, что слова – это просто звуки, колебания воздуха. Говорить можно что угодно, но имеют значение только дела. И все же несмотря на то, что я никому ничего не говорил, в день, когда мы вскрывали грудную клетку Сэра Уинстона, собираясь добраться до его сердца, мои одногруппники единогласно отдали скальпель мне.

Собственно говоря, действовал я не скальпелем, а маятниковой пилой «Страйкер». После того как был сделан пропил, я взял стальной реберный расширитель. Крак – и грудина раскрыта. Под перикардом – околосердечной сумкой – находился «источник жизни» Уинстона, даже с виду болезненный, ослабленный многолетним курением. Я оглянулся на товарищей. Они вразнобой закивали, и я рукой в перчатке взялся за сердце, которое оказалось холодным и твердым на ощупь.

«Именно за этим ты здесь, Риз. Это начало. Смотри. Смотри, запоминай, учись. Узнай о сердце все, и тогда ты сможешь выполнить то, что задумал».

* * *

Незадолго до окончания первого курса доктор Трейнер вызвал меня к себе в кабинет и, усадив за стол напротив себя, ткнул в мою сторону чубуком незажженной трубки.

– Вот что я тебе скажу, Риз… – начал он. – Даже дураку ясно, что ты сильно отличаешься от большинства наших студентов. – Он показал куда-то в пространство за моей спиной. Я обернулся, но позади была стена. – Я считаюсь твоим советником-куратором, – продолжал Трейнер. – Рано или поздно тебе все равно придется выбирать, в каком направлении ты собираешься двигаться, но я решил дать тебе возможность сделать выбор как можно раньше. Грубо говоря, вариантов у тебя всего три…

Я знал, что выбирать придется. И Трейнер знал, что я это знаю, как знал и то, что я знаю, что он знает, но ни один из нас не стал заострять на этом внимания. Мы оба понимали, что наш сегодняшний разговор – не просто беседа преподавателя со студентом, а нечто большее.

Трейнер тем временем включил свою лазерную указку и показал на висевшую на стене схему.

– Ты мог бы стать электрофизиологом. Эти парни – электрики сердца. – Он хмыкнул несколько саркастически. – Они вставляют людям кардиостимуляторы, а сами ходят в клуб по субботам, режутся в джин-рамми, отправляют детей в престижные школы, ездят на иностранных машинах и каждую зиму катаются в Юте на горных лыжах.

Алое пятнышко его указки переместилось на правую половину схемы.

– Инвазивная кардиология[53] – твой второй вариант. Специалистов в этой области я бы назвал сердечными сантехниками. Они вставляют в сердце человека одноразовый зонд и идут играть в гольф с теми электрофизиологами, которым по какой-то причине не нравится джин-рамми. Их жены возят детей в школы в очередь с женами электриков, – указка снова прыгнула на левую половину схемы, – а сами регулярно покупают двухнедельный таймшер на Багамах, куда они летом летают на рыбалку.

Доктор Трейнер направил указку на центральную часть схемы – так сказать, на ствол изображенного там дерева – и несколько раз обвел ее светящимся кружком.

– И последний вариант – кардиоторакальная хирургия. – Он произнес эти слова медленно и внушительно, чуть не с благоговением. – Мы – плотники, строители. Мы ставим шунты, пересаживаем сердца и делаем другие вещи, о которых картежники, рыбаки, лыжники и гольфисты могут только мечтать. Мы много работаем, редко катаемся на лыжах, в день получки получаем чеки с не слишком большой суммой, к тому же большинство из нас – записные циники и желчные ублюдки. Ну а если говорить серьезно, то мы – последняя остановка перед райскими вратами или кипящей серой.

Он перебросил указку мне.

– Выбирай.

Я думал недолго. Точнее, совсем не думал. Я знал, какое место на этой схеме я должен занять еще с тех пор, когда давал обещание матери Эммы. Быть может, тогда я не знал, что это называется «кардиоторакальной хирургией», но насчет того, чем я хочу заниматься, сомнений у меня не было. И, слегка отклонившись назад, я уверенно показал указкой на «ствол» дерева.

– Мое место здесь, – сказал я. – Всегда было.

Я выключил указку и аккуратно положил перед ним на стол.

Доктор Трейнер откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди. Пружины сиденья тихонько скрипнули в такт его энергичному кивку. Он сунул трубку в рот, немного подумал и кивнул еще раз.

– Хорошо. Это хорошо. – Доктор Трейнер потер щеку и, прищурившись, посмотрел на меня. – Тогда… Тогда ты с самого начала должен знать…

– Что?

– Сердце – поразительный орган. Оно – подлинный император среди прочих органов, но, к сожалению, отнюдь не все сердца начинают биться после того, как ты их остановил. – Отвернувшись от меня, доктор Трейнер несколько мгновений смотрел куда-то за окно, словно вглядываясь в далекое, затянутое туманом прошлое.

– Не забывай об этом, Риз.

* * *

У доктора Трейнера было одно любопытное правило, сделавшее его своеобразной легендой медицинского факультета Гарварда. Каждый раз, когда студенты проходили больничную практику, он предлагал некоторым из них ассистировать ему во время вечерней операции аортокоронарного шунтирования. На протяжении недель перед началом практики студенты в коридорах и аудиториях спрашивали друг у друга только одно: «Что ты ответишь, если старик Трейнер предложит тебе ему ассистировать?»

И вот как-то раз в конце второго года обучения Трейнер неожиданно повернулся ко мне:

– Скажите, коллега, вы свободны сегодня во второй половине дня?

Он внимательно наблюдал за моей реакцией, но я, как говорится, и глазом не моргнул. Ведь этого момента я ждал всю свою жизнь.

После обеда я тщательно вымыл руки, переоделся и присоединился к учителю в операционной, где он осторожно извлекал маммарную артерию из груди некоего Джимбо – сорокапятилетнего строителя, который имел девяносто фунтов лишнего веса и которому оставалось полшага до «финишной прямой», как врачи иногда называют появившуюся на кардиографе прямую линию, указывающую на остановку сердца. В операционной я стоял напротив доктора Трейнера, рядом с его помощником Дэном, который, орудуя электрокоагулятором, извлекал из ноги Джимбо еще одну артерию для второго и третьего шунтов.

Вот доктор Трейнер подшил первый шунт и посмотрел на меня. В его глазах промелькнуло какое-то странное выражение, смысл которого я расшифровать не успел, ибо мгновением позже лицо врача внезапно побагровело, глаза закатились. Еще секунда – и доктор Трейнер без сознания рухнул на кафельный пол.

Не могу описать, что я чувствовал в эти мгновения. Наверное, первое, что я ощутил, была паника. Только представьте – оперирующий хирург валяется без чувств под столом, и неизвестно, что с ним – обморок или обширный инфаркт, который может привести к смерти, если не принять немедленных мер. Меж тем на столе пациент: грудная клетка вскрыта, сердце остановлено, и только аппарат искусственного кровообращения по-прежнему гоняет кровь по его забитым бляшками сосудам. И я, похоже, был не единственным, кто поддался панике. Дэн выронил электрокоагулятор и, хватая ртом воздух, инстинктивно рванулся куда-то, опрокидывая стерильные столики для инструментов со скальпелями, зажимами, пинцетами… Старшая операционная сестра едва успела убрать с его пути сестринский столик и, схватив телефонную трубку, стала звонить на пейджер постоянному ассистенту доктора Трейнера Джеку Метцу, но тот в тридцати милях от больницы застрял в пробке. Увы, Джимбо не мог ждать, пока доктор Метц выберется из затора и минует центр Бостона со всеми его светофорами.

Старшая медсестра, опустившись на корточки рядом с неподвижным телом доктора Трейнера, визгливо звала его, пытаясь привести в чувство, Дэн что-то невнятно бормотал, обращаясь к сестрам и техперсоналу, так что я бросил вопросительный взгляд на анестезиолога – он поднял вверх руки и, посмотрев на меня и на перфузионистку[54], отрицательно покачал головой.

– Нестерильно, – сказал он.

Мы с перфузионисткой снова переглянулись. Она тоже показала мне руки в обычных, не стерильных перчатках. Только взгляд у нее был стерильным – то есть ничего не выражающим.

И тут во мне как будто что-то щелкнуло. Повернувшись к старшей операционной сестре, я произнес каким-то не своим голосом:

– Иглодержатель.

Она посмотрела на пол, на пациента, на меня… и вложила мне в руку иглу с заправленным в нее шовным материалом.

Я сто раз видел, как это делается; я провел несколько десятков «успешных» операций коронарного шунтирования на трупах; я тысячу раз читал об этой методике и мечтал о ней постоянно на протяжении последних двух десятков лет. Я помнил каждый шов, знал, что нужно делать в следующую секунду и какой инструмент мне понадобится. И я больше не колебался.

Для начала я попросил анестезиолога немного поднять стол, поскольку я был выше доктора Трейнера. Затем погрузил руки в раскрытую грудь Джимбо и начал делать то, для чего, кажется, был рожден. Я оперировал человеческое сердце, снова делал его здоровым.

Заканчивая установку второго шунта, я на секунду опустил взгляд и посмотрел на доктора Трейнера, который, к счастью, только притворялся мертвым: чуть-чуть приподняв веки, он одним глазом следил за мной, а другим косил в сторону кардиомонитора. Поняв, что разоблачен, доктор Трейнер подмигнул мне. И только тут до меня дошло, что все происшедшее было спланировано и отработано заранее и что в курсе были все, кроме меня и бедняги Джимбо.

Но это было уже неважно. За двадцать минут я установил три обходных шунта, использовав для этого фрагмент внутренней грудной и два фрагмента бедренной артерии. Затем «снял пациента с насоса», то есть отключил аппарат искусственного кровообращения и несколько секунд наблюдал, как сердце, наполняясь кровью, становится темно-красным. Как только все его полости оказались заполнены, я снова обхватил неподвижное сердце ладонью и слегка сжал.

Сердце в моей руке забилось. И продолжало биться. Это означало, что Джимбо не умрет – во всяком случае, не сегодня.

Остальное было совсем просто. Я зашил перикард, вынул из брюшной стенки три дренажные трубки, соединил рассеченные кости, зашил грудину, наложил швы на кожу и отступил от стола.

– Готово.

Дэн рассмеялся и затряс головой.

– Семнадцать раз мы проделывали подобную штуку, но ты – единственный, кому мы дали закончить. Обычно доктору Трейнеру приходится «воскресать» через минуту-другую, пока студент не обгадил кальсоны или пока не запорол сердце. Ну и… – Он хмыкнул. – Послушай, парень, ты не сделал ни одной ошибки. Отличная работа, Риз! Никто на твоем месте не справился бы лучше, кроме разве что него…

Дэн показал куда-то мне за спину, и я обернулся. Доктор Трейнер разглядывал пациента поверх моего плеча и жевал свои неизменные эм-энд-эмс, которые по одной подавала ему сестра. Увидев, что я смотрю на него, он улыбнулся.

– Может быть, – сказал Трейнер и повторил, когда я стащил перчатки и снял фартук: – Очень может быть.

Глава 28

Единственным предметом мебели, который стоял еще на рыболовной базе и который я сохранил в нашем новом доме, была огромная чугунная ванна на четырех львиных лапах. Чарли сказал, что она весит фунтов триста. Ванна была мне почти по пояс глубиной и выглядела так, словно когда-то служила частью обстановки борделя, но Эмма в нее буквально влюбилась. Она пускала в ванну струю теплой, но не горячей воды и, пока та наполнялась, выщипывала брови или удаляла волоски в носу, глядя на себя в зеркало над раковиной. Прочихавшись после очередной косметической процедуры, Эмма погружалась в ванну и долго сидела в ней, читая и периодически подливая горячей воды. Я думаю, так она прочла не меньше сотни книг, причем не самых тонких. Горячая вода, сложенное под головой полотенце, ноги на дальнем бортике – в ванне Эмма чувствовала себя на редкость уютно.

Иногда я заглядывал к ней и спрашивал, не нужна ли ей компания. И довольно часто Эмма смотрела на меня поверх книги, переносила закладку на новое место и кивала. Тогда я тоже забирался в ванну и откидывался на бортик рядом с ней, а Эмма читала мне вслух, а я массировал ей икры. Из ванны мы обычно выбирались красные и сморщенные, как изюм.

Теперь ванна была дорога мне и как память, к тому же, если бы я вдруг захотел от нее избавиться, мне пришлось бы разобрать половину дома. Эта штука и впрямь была настолько тяжелой, что нам с Чарли пришлось дополнительно укреплять пол в ванной комнате, чтобы он мог выдержать ее чудовищный вес плюс вес воды и того, кто в ней купается. Чтобы затащить ее на второй этаж, мне понадобилось нанять двух крепких парней, да и то пришлось им помогать. Ванну мы поставили у дальней стены – рядом с окном, которое выходило на озеро.

Когда все было готово, Чарли, принимавший в подъеме живое участие, покачал головой:

– Дело, конечно, твое, но я, честное говоря, не пойму, зачем ты решил водрузить здесь это старье.

* * *

Я включил воду – такую горячую, что едва можно было терпеть, – и влез в ванну. Луна освещала неподвижную поверхность озера словно прожектор, за стеной легкий ветерок шелестел листвой деревьев. Я приоткрыл окно, погасил верхний свет и стал ждать.

Прошло какое-то время, и над озером пролилась, зазвенела песня сверчков. Она убаюкала меня очень быстро, и я заснул, а когда проснулся, сверчки уже закончили свои ночные серенады. Время перевалило за полночь, вода остыла, и, выбравшись на пол, я увидел, что моя кожа побелела и сморщилась.

Не знаю, сколько раз мы с Эммой сидели в этой ванне вместе. До сих пор я во всех подробностях помнил, как она выходила из нее – волосы собраны на макушке, вода капает с мочек ушей, с кончиков пальцев, собирается в лужицы под босыми ногами… Этот образ хранится в моем сердце, и я не продал бы его Термиту ни за весь чай Китая, ни тем более за все журналы в мире.

Глава 29

Медицинский колледж научил меня многому, но одной вещи я не переставал удивляться. Оказывается, человеческое тело при всей его кажущейся хрупкости и подверженности разного рода хворям не так-то просто убить. Люди часто обращаются с собой не самым лучшим образом. Они дымят как паровозы, пока их легкие не превратятся в пропитанную смолой губку, как у Сэра Уинстона; они пьют как рыбы, и их внутренности проспиртовываются насквозь; они жрут, как свиньи, и у них появляется тройной подбородок, а сердца и почки обрастают толстым слоем жира; они сидят на одном месте, как присосавшиеся к днищу корабля моллюски, а потом жалуются, что им тяжело ходить… И все же, несмотря на все это, человеческие тела продолжают жить, продолжают худо-бедно функционировать в соответствии с заложенной в них программой. Вот в этом я черпал надежду, полагая, что коль скоро большинство окружающих, столь наплевательски относящихся к своим телам, ухитряется каким-то образом протянуть семьдесят или даже восемьдесят лет, то такие люди, как Эмма, поневоле вынужденные беречь свои изначально отягощенные серьезными заболеваниями организмы, могут рассчитывать как минимум на половину этого срока. Будь это действительно так, это означало бы, что, хотя отпущенное Эмме время неумолимо тает, я все же могу успеть научиться всему, что мне необходимо, а она в свою очередь имеет все шансы дождаться, пока я буду готов сразиться с ее болезнью.

На медицинском факультете Гарвардского университета я провел три года, после чего по рекомендации доктора Трейнера меня на пять лет направили в резидентуру[55] Массачусетской больницы[56] по специальности общая хирургия. Это была большая удача: в больнице я научился многому. Кроме того, вынужденный дежурить фактически через сутки, я понял, что человек способен обойтись гораздо меньшим количеством сна, чем обычно принято считать. Довольно часто мне приходилось работать три дня и две ночи подряд без всякого сна. После семидесяти с лишним часов почти непрерывных операций я возвращался к Эмме, спал от силы часов шесть, а проснувшись, снова был готов резать, удалять, сшивать.

И такой я был не один. В Массачусетской больнице нас было двенадцать резидентов, двенадцать молодых врачей, тщательно и беспристрастно выбранных среди выпускников крупнейших медицинских колледжей всего мира. Нас называли «лучшими из лучших», и мы действительно были таковы. Подтверждением этому могли служить результаты нашей работы. Конечно, резидентура отнимала очень много времени, и мне редко удавалось пробыть с Эммой достаточно долго, но я успокаивал себя тем, что каждый час, проведенный в операционной, помогает мне отточить врачебные навыки и приближает к мечте – к тому моменту, когда я смогу вылечить мою жену.

Когда срок резидентуры в Массачусетской больнице подошел к концу, мне позвонил один их лучших в мире трансплантологов и предложил поработать под его началом в университете Вандербильта[57]. Целью этой «стажировки», как он ее назвал, было изучение методики пересадки сердца. Излишне говорить, что мы с Эммой сразу же согласились и на полтора года перебрались в Нэшвилл. Там я и познакомился с высоким, худым, на удивление скромным и мягким человеком, который тем не менее считался если не лучшим в мире специалистом по пересадке сердца, то, во всяком случае, одним из первой тройки. Разумеется, он пользовался колоссальным авторитетом и был живой легендой современной кардиохирургии, однако, несмотря на это, он настаивал, чтобы мы звали его просто Билли. Так мы его и звали, но в разговорах между собой непременно добавляли к имени уважительное «сэр».

Если Массачусетская больница научила меня не медлить, не чесать в затылке, а принимать решения мгновенно, то в медцентре при университете Вандербильта меня научили лечить. Пересадка сердца сама по себе несложна – ее методика давно отработана и доведена до совершенства. Как вырезать больное сердце, как вшить здоровое, как зашить пациента – все это давно известно. Самое сложное наступает после того, как хирургическая операция благополучно завершилась. Мало пересадить больному здоровое сердце – врач должен с помощью сильнодействующих лекарств заставить тело пациента не отторгать донорский орган. Для этого необходимо ослабить иммунную систему организма и помешать ему атаковать самого себя просто потому, что неизвестно чье сердце вдруг оказалось в теле, для которого оно никогда не предназначалось. И надо сказать, задача это весьма непростая и тонкая. Чтобы предотвратить отторжение донорского сердца, реципиентам приходится принимать в среднем около четырнадцати разных таблеток в день, и не как попало, а по определенной схеме.

Таким образом, каждый хирург-трансплантолог должен по умолчанию быть хорошим специалистом в области инфекционных заболеваний различной этиологии. Ему приходится специально готовить себя таким образом, чтобы с первого взгляда распознавать симптомы болезней, которых другие врачи просто не видят, реагировать на малейшие изменения в количестве кровяных телец и в химическом составе крови, различать обертоны кашля, подмечать изменения цвета глазных белков и кожи. Да что там, даже появление неприятного запаха изо рта может свидетельствовать о развитии какого-то воспалительного процесса!

В отличие от большинства хирургов, оперирующих людей, с которыми они никогда не встречались и никогда больше не встретятся (последний осмотр перед окончательной выпиской не в счет), трансплантологи знакомятся со своими пациентами задолго до операции. Они знают их биографии, их семейную историю и вместе с ними переживают мучительное многомесячное ожидание подходящего донорского сердца. После операции трансплантологи встречаются с пациентами на протяжении нескольких лет: сначала раз в неделю, потом раз в месяц. И изменить этого нельзя, поскольку врач и больной оказываются прочно связаны друг с другом тем невероятным, таинственным действом, почти чудом, когда первый вкладывает чужое сердце в грудь второго – и сердце вдруг оживает и начинает биться.

Хирурги других специальностей редко оказываются связаны с пациентами столь тесными узами.

В Вандербильде я пробыл полтора года и уже начинал задумываться о том, что мне делать дальше, когда мне позвонили из Атланты. Городская больница Святого Иосифа собиралась открыть у себя отделение трансплантологии, и мне предложили его возглавить. Билли отпустил меня без вопросов и дал мне свое благословение. На прощание я крепко пожал ему руку и от души поблагодарил за все.

Так мы с Эммой вернулись в Атланту.

К этому времени я постоянно носил с собой два пейджера и два мобильных телефона, поскольку все эти последние семь лет меня в любой момент могли вызвать в больницу. Мне исполнилось тридцать, и больные стекались ко мне со всего штата. Я ни разу не потерял пациента и ни разу не попадал под суд. Все мои операции неизменно заканчивались удачно, и слухи о моих способностях распространялись.

После двух лет моей самостоятельной работы нам с Эммой позвонил Чарли, который занимался строительным бизнесом к северу от Атланты. Он рассказал нам о двух выставленных на продажу «симпатичных» участках на северном берегу озера Бертон. По его словам, участки, на одном из которых все еще стояла однокомнатная постройка с верандой – бывшая рыболовная база, находились друг против друга, и разделял их только узкий залив. Его сообщение нас заинтересовало, и уже в следующее воскресенье – вечером, когда у меня не было плановых операций, – мы трое встретились с представителем риелторской конторы и отправились осматривать участки. Рыболовная база оказалась довольно ветхим и убогим строением, больше похожим на сарай, но могла послужить нам с Эммой в качестве летнего домика по крайней мере до тех пор, пока мы не сможем построить здесь что-нибудь по своему вкусу. Впрочем, Эмма принялась мысленно рисовать себе наш будущий дом чуть не с того самого момента, когда мы пересекли границу выставленного на продажу участка, а на обратном пути в Атланту сделала несколько зарисовок, воплотив мечты на бумаге. Мы решили не откладывать дела в долгий ящик и прямо с шоссе позвонили в риелторскую контору, чтобы сообщить о своем согласии, а спустя еще несколько дней перевели деньги и подписали необходимые бумаги.

* * *

Как-то днем – после четырех простых шунтов и одной торакотомии – я вошел в свой кабинет и застал там миниатюрного пожилого китайца, который сидел, согнувшись чуть не вдвое и опираясь на трость. Увидев меня, он поднял голову и поздоровался со мной на своем языке. Мне пришлось наклониться, чтобы пожать ему руку и заглянуть в глаза. Я не знал китайского, а старик мог сказать по-английски считаное количество слов, однако мне не нужен был переводчик, чтобы догадаться, чего он хочет. «Я хочу жить!» – Его взгляд говорил это так же ясно, как если бы старик обратился ко мне на чистейшем английском.

Обернувшись к стене, где висело мое расписание, я зарезервировал за собой время в одной из операционных, и вечером того же дня старик получил свой второй шанс.

Я бы не стал упоминать об этом случае, если бы он не имел определенных последствий. То, как я работал с непрочными и тонкими старческими сосудами и тканями, произвело на коллег соответствующее впечатление, и ко мне на прием стали приводить детей. Мое умение накладывать мелкие швы в самых неудобных и узких местах и работать с самыми мелкими сосудами оказались очень востребованными, и меня осаждали отчаявшиеся родители, чьи больные дети безотлагательно нуждались в чуде, лишь слегка замаскированном под «последние достижения современной медицины». Я никому не отказывал, и после того как мне удалось поставить на ноги восьмилетнюю девочку, которая перенесла целых три операции, но по-прежнему не могла жить без помощи четырех сложных аппаратов, меня прозвали «Кудесником из Атланты».

Эмма, которой я каждый раз рассказывал о своих успехах, улыбалась в ответ и продолжала надеяться.

Следует сказать, что жизнь человека, которому пересадили донорское сердце, далеко не безоблачна. После операции такой пациент еще долго остается в больнице, сдает многочисленные анализы и подвергается отнюдь не безболезненным диагностическим процедурам вроде зондирования или пункции различных органов. По прошествии некоторого времени реципиент переживает первый кризис, когда его организм, едва успев набраться сил после операции, пытается отторгнуть чужой орган – ту самую штуку, которая непонятно как оказалась в груди больного. С этого момента и начинается долгий, трудоемкий и весьма кропотливый поиск комбинации сильнодействующих лекарств, которая могла бы нужным образом «настроить» взбунтовавшуюся иммунную систему. Одновременно проводятся регулярные биопсии, когда через трубку, вставленную в яремную вену, врач вводит в сердце пациента миниатюрные щипцы. С их помощью он откусывает пять крошечных кусочков сердечной мышцы, которые потом тщательно исследуются и изучаются. Не обойтись и без физиотерапевтических процедур, которые могут занимать недели и месяцы, а также без регулярных осмотров.

После выписки пациент с пересаженным сердцем вынужден до конца жизни придерживаться строжайшей диеты, ежедневно принимать в определенной последовательности больше десятка разных лекарств, а также обращать самое пристальное внимание на самый легкий кашель и насморк, на любые царапины и малейшее изменение температуры тела. Надо сказать прямо – соблюдать все врачебные предписания весьма нелегко, и все же очередь желающих подвергнуться операции по пересадке сердца не уменьшается, ведь наградой за все страдания пациенту служат еще несколько лет жизни.

Наверное, надо добавить пару слов и о врачах. Самые честные из нас в конце концов признаются, что лишь немногие хирурги-трансплантологи не подвержены «синдрому Бога». Люди здесь, правда, ни при чем – проблему порождает система. В отличие от высших руководителей крупных корпораций, которые в работе могут – и должны – опираться на предложения собраний пайщиков или мнение совета директоров, врачи не получают или почти не получают никакой критики. Мы упиваемся властью, наслаждаемся полным контролем. В операционной хирург – царь и бог: прочий персонал обязан незамедлительно исполнять наши распоряжения. Никаких возражений, обсуждений и споров, сомнений. Мы приказываем – и наши приказы исполняются мгновенно и точно. Мы протягиваем руку – и в ней как по волшебству оказывается нужный инструмент. После каждой успешной операции мы слышим одно и то же: «Отличная работа, док!», «Вы прекрасно сработали, док!», «Это было гениально, док!» и так далее. И хотя в ответ мы можем твердить, мол, это все ерунда, пустяки, плевое дело, мысленно каждый из нас говорит себе: «Разумеется, это было гениально!» Мы пестуем свою гордыню, тешим эго, обожаем похвалы, не гнушаемся саморекламы – и не только когда пребываем в операционной. Гипертрофированное осознание собственного «я» заставляет нас точно так же относиться к друзьям, родственникам, коллегам… Так стоит ли удивляться, что мы работаем по двадцать часов в день и не имеем нормального дома, нормальной семьи? Большинство врачей имеет за плечами длинный список разводов, разрушенных семей, и даже нашим детям – у кого они есть – мы лишь посылаем поздравительные открытки на Рождество.

Мне, к счастью, удалось этого избежать, но отнюдь не потому, что я обладал какими-то особыми человеческими качествами или был лучше своих коллег. Я просто не мог позволить себе поддаться общей болезни. Каждый день, возвращаясь домой, я ложился в постель с женщиной, один звук дыхания которой пугал меня до холодного пота. И работать по двадцать часов в день я стал вовсе не из желания самоутвердиться, хотя я, конечно, не был полностью чужд профессиональной гордыни. В глубине души я надеялся, что мне зачтутся добрые дела и мое самопожертвование и бескорыстное служение ближним отразится на Эмме, высшие силы пощадят ее за мой тяжкий труд.

Часто, придя домой после трех дней и двух ночей бесперебойной работы, я чувствовал, что мои веки будто налиты свинцом, однако я настойчиво гнал от себя сон, который мог помешать мне прислушиваться к дыханию моей жены. А звук ее дыхания в свою очередь помогал мне справляться с неуверенностью и держать в узде сомнения и страхи.

Иногда, просыпаясь среди ночи, Эмма видела, что я не сплю, и легонько касалась моей щеки кончиком пальца.

– Привет.

В ответ я улыбался.

– Неужели тебе не хочется спать?

Я отрицательно тряс головой.

Она тоже улыбалась и касалась моих губ.

– Врешь.

Я кивал.

Тогда она крепче прижималась ко мне, упиралась пальцами ног в мои ступни и закрывала глаза. Каждый раз в такие минуты мне хотелось сказать ей: «Постой, не засыпай, поговори со мной хотя бы еще немного!» но, прежде чем я успевал произнести эти слова, Эмма засыпала.

После этого я еще долго лежал без сна, слушая бешеный стук своего сердца и чувствуя, как в моих объятиях наполняется воздухом слабая грудь. Спать хотелось смертельно, но я сопротивлялся сну, как корабль сопротивляется буре: волны разбивались о мой форштевень, перехлестывали через борт, но я только крепче вцеплялся в руль. Увы, управлять этим кораблем я мог ничуть не больше чем теми деревянными суденышками с газетными парусами, которые мы пускали вниз по ручью, когда были детьми. Мы могли скользить по воде, могли изо всех сил налегать на весла, могли заходить на мелководье, но в конце концов всех нас уносила вода. «Это было лучшее из всех времен, это было худшее из всех времен;… это была весна надежд, это была зима отчаяния; у нас было все впереди, у нас не было ничего впереди»[58].

Убедившись, что Эмма крепко спит, я доставал из-под подушки стетоскоп и, согрев дыханием металлический кружок с мембраной, прикладывал к ее худенькой спине и слушал. Летели часы, шторм по-прежнему шумел у меня в ушах, в голове ревели волны, а руки на руле немели от напряжения, но я продолжал прислушиваться к ее дыханию. И только под утро, когда я окончательно слабел и больше не мог сопротивляться, волны опрокидывали меня, в щепки разнося корпус и прибивая к берегу обломки. А уже через час я просыпался от жгучего солнечного света и от боли, которую причиняла мне неизвестность – одинокая жертва кораблекрушения.

* * *

Мне, разумеется, было ясно, что случай Эммы сложнее всего, с чем мне до сих пор приходилось сталкиваться. Операции я не слишком-то опасался, хотя работа предстояла сложная, почти ювелирная. Куда больше меня беспокоил долгий послеоперационный период. Я не знал – не мог сказать, каким он будет. В течение многих лет Эмма принимала сильнодействующие препараты, которые не только замедляли процесс умирания ее сердца, но и ослабляли иммунную систему. Мне, таким образом, предстояло составить такую программу медикаментозного лечения, чтобы, с одной стороны, продолжить подавление иммунитета, предотвращая реакцию отторжения донорского сердца, а с другой – поддержать иммунную систему просто для того, чтобы Эмма не умерла от первой же легкой простуды и мы смогли вместе встретить старость. Тревога в моем сердце сменялась надеждой и наоборот, а времени оставалось все меньше. Нужно было начинать подготовку к пересадке, однако Эмма неожиданно заявила, что не хочет, чтобы ее оперировал я. Она считала, если что-то пойдет не так, то я буду во всем винить себя, а ей не хотелось, чтобы я до конца жизни нес на себе эту тяжкую ношу.

Между тем ее фракция выброса[59] продолжала падать. Когда она достигла пятнадцати процентов, я начал всерьез подумывать, кого пригласить в операционную команду. Мне нужна была еще одна пара умелых, надежных рук – нужен был человек, который был бы как минимум не хуже меня. Впрочем, вариантов у меня было не много, поэтому я довольно скоро остановил выбор на докторе Ллойде Ройере Моргане – опытном пятидесятилетнем хирурге, который провел много пересадок сердца, и провел блестяще, что сделало его одним из лучших трансплантологов восточной части страны. Оперировал Ройер не только в Святом Иосифе, но и выезжал в больницы других штатов. Общались мы достаточно тесно, и я льстил себя надеждой, что неплохо его знаю.

Ройер был настоящим душкой, если только это уютное слово применимо к рослому мужчине с ручищами, как лапы медведя. Несмотря на устрашающие габариты, он был человеком на удивление мягким, внимательным, заботливым – добрый великан, да и только! Хирург по призванию, Ройер, к сожалению, не мог в полной мере проявить себя в детской трансплантологии, но не потому, что чего-то не знал, не умел или не обладал соответствующими талантами. Его огромные руки просто не помещались в тесном пространстве детской грудной клетки, но, когда дело касалось взрослых, ему было трудно подобрать замену. Если бы у меня было плохо с сердцем и мне понадобился кардиохирург, я бы хотел, чтобы меня оперировал Ройер.

Мы с Эммой пригласили его на обед в «Чопс», в Бакхеде – деловом центре Атланты. Ройер пил красное вино, отправлял в рот аккуратно нарезанные кусочки бифштекса и слушал нашу историю. В конце обеда я попросил его быть моими руками во время предстоящей операции. Ройер посмотрел на Эмму, она кивнула, и он сказал «да».

После этого началась бесконечная канитель с анализами, которые были необходимы, чтобы убедиться: Эмма готова к операции. Мы внесли ее в очередь нуждающихся в пересадке сердца. Вечером во вторник я ввел все необходимые данные в информационную базу Национальной службы по учету и распределению донорских органов и официально зарегистрировал Эмму как готового к операции реципиента, но, когда я позвонил ей, чтобы сообщить новости, она неожиданно расплакалась. Ей было тяжело думать, что теперь ее жизнь будет напрямую зависеть от чьей-нибудь безвременной смерти.

Глава 30

День обещал быть теплым и солнечным – я определил это по тянувшему с озера умеренному ветру.

Встал я рано: неприятные, тревожные сны все равно не дали бы мне спать дольше. Ну а если говорить откровенно, они не давали мне спать и большую часть ночи, поэтому наступление утра я воспринял с облегчением.

В этот день я надел фланелевую рубашку с воротником, который можно было поднять в случае необходимости, нацепил солнечные очки и надвинул на лоб козырек бейсболки. Я не стал подстригать бороду, чтобы еще меньше походить на себя прежнего. Мой «Субурбан», который когда-то был серым, а теперь основательно подвыцвел на солнце и к тому же был испачкан характерной для Джорджии красной глиной, даже отдаленно не напоминал сверкающий новенький «Лексус», который я когда-то водил, и я с удовлетворением подумал, что теперь мне можно не бояться, что в Святом Иосифе меня кто-нибудь узнает.

Узкая гравийная дорога, которая, прихотливо петляя, вела к Сахарному домику Макриди, была основательно размыта дождями и давно нуждалась в ремонте. Когда я свернул на подъездную дорожку возле коттеджа, то увидел, что Синди и Энни сидят на скамейке и читают. Девочка куталась в одеяло, на голове у нее был теплый флисовый берет ярко-красного цвета. Синди была в юбке до колен, довольно-таки поношенной, и тонкой трикотажной кофточке без рукавов, местами протершейся почти до прозрачности.

Есть некие признаки, по которым можно предположить, что человек хронически болен. Такие люди, как правило, выглядят изможденными, худыми, бесконечно усталыми. Их щеки втягиваются, словно они регулярно недоедают, глаза проваливаются, кожа приобретает синевато-серый оттенок, и на ней отчетливо проступают вены, которые кажутся хрупкими, утратившими естественную эластичность. Волосы их тускнеют, движения приобретают замедленность, как у человека, движущегося под водой. В медицине подобное состояние называют кахексией. В художественной литературе всю совокупность перечисленных признаков назовут «лежащей на челе печатью смерти», в народе скажут – «одной ногой в могиле». Как бы то ни было, сейчас Энни соответствовала всем этим определениям, и, глядя на нее, я чувствовал, как с каждой минутой тают ее силы, а жизнь покидает маленькое тело.

Когда я затормозил, Энни соскочила со скамьи и подошла к машине со стороны пассажирской дверцы.

– Привет, – поздоровалась она. – Угадай, что мы читали?

Я выбрался из машины, обошел ее спереди и открыл перед ней дверцу.

– Не знаю, – сказал я. – Что?

– Ни за что не угадаешь! Мы читали «Мадлен»![60]

– Не может быть!

– Именно так, – подтвердила Синди. – Сначала мы подумывали о докторе Сьюзе, но потом решили, что слишком простые слова могут тебе быстро надоесть[61].

Поездка на юг по шоссе номер 400 прошла без приключений, и через двадцать минут мы были уже на территории больницы.

– Ты, наверное, бывал здесь раньше! – заметила Синди, восхищенно качая головой. – У меня каждый раз уходит полчаса, чтобы найти нужный въезд.

Я улыбнулся.

– Интернет – замечательная штука: там можно найти все, что угодно.

– Так-то оно так, только в интернет-кафе берут по двадцать долларов в час.

– Тогда приходите ко мне, когда вам нужно что-нибудь посмотреть в Сети, – сказал я, а сам мысленно завязал узелок на память: не забыть вынести ноутбук из кабинета в гостиную.

Я припарковал «Субурбан» позади главного корпуса – на стоянке для пациентов, о которой мало кто из пациентов знал.

– Здорово! – снова восхитилась Синди. – Здесь совсем свободно. А разве посетителям можно здесь парковаться?

Я постарался изобразить удивление.

– Наверное. Вон тот знак говорит, что можно.

Синди снова недоверчиво повела головой и открыла дверцу со стороны Энни.

– Ты с нами поднимешься?

– Нет уж, лучше я подожду вас здесь. Предпочитаю не ходить по врачам без крайней необходимости.

Синди улыбнулась и, взяв девочку за руку, повела к автоматической двери больницы, а я остался в машине. Глядя на обложку «Мадлен», которую они оставили на сиденье, я вспомнил, что мать Эммы тоже когда-то читала эту книгу дочери.

Меня разбудил стук в стекло, раздавшийся примерно полчаса спустя. Открыв глаза, я увидел охранника, который повелительно махал мне внушительных размеров дубинкой.

– Прошу прощения, сэр, я хотел бы взглянуть на ваши документы: водительские права или какое-нибудь удостоверение личности.

Пять лет назад Майк Рамирес работал здесь ночным охранником. Его родители были родом из Нью-Мексико, и сам Майк был смуглым, темноволосым, улыбчивым парнем. В свое время он много раз отпирал мне по ночам служебный вход и никогда не уходил сразу, следя за тем, чтобы моя машина завелась и чтобы никакой затаившийся в кустах поганец не отнял у меня кошелек, часы или жизнь. Его жену звали София; у них было уже двое мальчиков, но они мечтали о большой семье. Майк постоянно носил с собой фотографии сыновей и мечтал отправить их в частную школу, как только его сделают начальником службы безопасности.

Он был хорошо знаком с Эммой, которая часто бывала в больнице, и всегда расспрашивал о ее здоровье. За ее состоянием Майк следил ревностно, а когда она умерла, плакал на похоронах как ребенок.

За те пять лет, что мы не виделись, Майк Рамирес заметно раздался, залысины на его смуглом лбу стали глубже. Мне он всегда нравился; с ним приятно было разговаривать, поэтому я всегда с нетерпением ждал, когда, закончив рабочий день, я смогу перекинуться с ним парой слов по пути на парковку. Но сейчас общаться с Майком мне совершенно не хотелось. И уж тем более я не стремился предъявлять ему водительские права.

Увидев, что я поднял голову, Майк снова постучал в стекло.

– Извините за беспокойство, сэр, но у нас очень строгие правила. Будьте добры, ваши документы.

Я опустил окно и потянулся к заднему карману. Мой бумажник был там, но доставать его я не собирался.

– М-м-м… – промямлил я в надежде, что Синди с девочкой вот-вот появятся в дверях больницы. – А-а, черт!.. – Стараясь не смотреть на Майка, я показал на вход. – Я отдал бумажник с документами и деньгами сестре, чтобы они с племянницей могли перекусить в кафетерии. Они только что вошли. Мы приехали на прием к доктору Моргану и…

Лицо Майка слегка разгладилось.

– Так вы ждете пациента?

– Ну да! Двоих… А то что ж бы я тут встал-то… Да вы их видели, точно видели: молодая женщина и девчушка, такого вот роста… – Я приблизительно показал рукой. – У нее на голове такая красная штука – навроде берета… Сказать по правде, в нем она как ну чистая шалопайка, но вы же их знаете, этих маленьких модниц: все они спят и видят стать фотомоделями или манекенщицами…

Я нарочно старался говорить как провинциал, как дремучая деревенщина, хотя и не был уверен, что мне удастся провести Майка.

– Знаю, конечно. – Он кивнул. – У меня своих две.

Два мальчика плюс две девочки, быстро смекнул я. Значит, у Майка и Софии уже четверо… Я бросил взгляд на его бейдж: «Начальник службы безопасности». Ого!.. Майк Рамирес добился, чего хотел, и наверняка очень гордился должностью.

– Э-э-э… сэр… – проговорил я, всем видом демонстрируя туповатую покорность и готовность к сотрудничеству. – Если вы говорите нельзя, то я могу и отъехать, да только боюсь, сестра будет волноваться, когда спустится, а меня тут не будет. Просто мы договорились, что я буду их ждать, и… – С этими словами я включил зажигание и взялся за рычаг переключения передач, но Майк опустил руку на дверцу машины.

– Подождите секундочку.

– О’кей… – Я нажал на тормоз, но оставил передачу включенной.

Слегка отвернув голову, Майк поднес к губам небольшой коммуникатор, висевший у него на плече.

– Эй, Джордж, позвони-ка Мэри Джейн из приемной доктора Моргана и спроси… – Он скосил на меня глаза и прошептал: – Как зовут вашу племянницу?

– Энни.

– Спроси у нее, маленькая девочка в красном берете по имени Энни еще в кабинете или уже вышла?

Пока Майк дожидался ответа, его глаза внимательно обегали парковку. Высоко над нами пролетел самолет, и из рации донесся треск помех. По-видимому, связь на какое-то время прервалась, потому что Майк снова нажал кнопку передачи.

– Повтори, что ты сказал, Джордж.

– Энни с матерью уже спускаются, сейчас они будут внизу.

Я потихоньку вздохнул с облегчением, но Джордж еще не закончил.

– Если можешь, встреть их у выхода, их провожает сам доктор Морган.

– Сообщение принято. – Майк слегка подтянулся.

Услышав эти слова, я довольно грубо махнул ему рукой, подавая знак отойти, поднял стекло и поправил свою маскировку – натянул пониже бейсболку и приподнял воротник. Майк тем временем пошагал к больничной двери и достиг ее как раз в тот момент, когда на пороге показался Ройер, кативший перед собой кресло на колесах. В кресле сидела Энни, Синди шла следом. Под мышкой врач держал большой конверт из плотной бумаги. Это, несомненно, были сегодняшние снимки, на которые я был не прочь взглянуть, но сейчас об этом не могло быть и речи. Уставившись в лобовое стекло, я включил радио и притворился, будто не замечаю «сестру» с «племянницей». Ройер сам отворил заднюю пассажирскую дверцу и, взяв Энни на руки, пересадил на сиденье и застегнул ремни. Синди села впереди и устало вздохнула.

На прощание Ройер поцеловал Энни в лоб и захлопнул дверцу. Откинувшись на сиденье, девочка закрыла глаза. Синди опустила стекло со своей стороны и выглянула. По-видимому, из-за радио она плохо слышала, что говорит Ройер. Уменьшив громкость, Синди сказала:

– Огромное вам спасибо, доктор Морган.

Ройер протянул ей конверт со снимками и снова посмотрел на заднее сиденье. Энни по-прежнему сидела, закрыв глаза, часто и неглубоко дыша.

– Не за что, Синди. – Ройер поднял огромные лапищи и покачал головой. – У меня хорошие руки, но вы сами видите – слишком большие. Такие операции как раз по моей части, но… Хорошо бы найти для девочки специалиста, для которого эта задача не будет представлять дополнительных трудностей. К сожалению, Энни еще слишком мала; когда мы вскроем перикард, мне с моими руками будет там просто не развернуться, да и сосудики у нее совсем тонкие. Соединять их – ювелирная работа, на которую я физически неспособен. Да, придется нам подыскать для нее кого-то другого… – Он вздохнул и, отвернувшись, некоторое время смотрел в пространство. – Когда-то я знал хирурга, который справился бы с такой операцией играючи. Мы звали его Кудесником, но вот уже несколько лет я ничего о нем не слышал… – задумчиво добавил Ройер. – Впрочем… – Он рывком вернулся к реальности и постучал пальцем по конверту со снимками. – Пусть это будет у вас. Энни мы передвинем в начало списка – с такой фракцией выброса это можно будет легко устроить, и если появится подходящий донорский орган, то… В крайнем случае я сам возьмусь за пересадку, но было бы лучше… – Ройер в очередной раз посмотрел на Энни. – В общем, пора нам начинать молиться о чуде: оно было бы очень кстати.

Синди смахнула слезу и снова прошептала «спасибо». Потом подняла стекло и сложила руки на коленях. Я переключил передачу на задний ход и собирался тронуть машину с места, но Синди снова опустила окно.

– Э-э… доктор Морган?

Ройер, который успел отойти на пару шагов, развернулся и подошел к машине. Синди набрала в грудь побольше воздуху и… и в одно мгновение превратилась из матери в менеджера:

– Я… я не оплатила последние счета из вашего офиса. В следующем месяце, я думаю, мне удастся ликвидировать эту задолженность. Я разговаривала с банком, и там мне обещали…

Ройер махнул рукой.

– Это не срочно, – сказал он. – Сейчас главное – операция. Вот когда Энни вернется в школу, станет носиться вместе со всеми по игровой площадке, гоняться за мальчиками и просить вас помочь ей покрасить ногти, вот тогда и будем думать о деньгах, а пока….

Синди издала какой-то странный звук, подозрительно похожий на подавленное рыдание, и Ройер ободряюще похлопал ее по плечу.

– Давайте сосредоточимся на самом главном. Пусть Энни выздоравливает, выходит замуж, рожает детей, пусть она станет женой, матерью, бабушкой… Все это вполне реально, нам нужно только преодолеть несколько препятствий… – Он кивнул на конверт в руках Синди. – Берегите снимки, они нам еще пригодятся.

И тут Ройер впервые заглянул в машину и посмотрел на водителя. На меня.

Мой взгляд по-прежнему был устремлен вперед, но я чувствовал, что Ройер разглядывает мои руки, лежащие на руле.

С моей стороны это был серьезный просчет. Стараясь, чтобы мой жест выглядел как можно естественнее, я поправил рукав рубашки, прикрывая часы – «Омега Блу Симастер» в водонепроницаемом корпусе, которые Эмма подарила мне на первую годовщину нашей свадьбы.

Ройер тем временем наклонился еще ниже, стараясь рассмотреть мое лицо – ту его часть, что была обращена к нему. По счастью, ее почти полностью скрывала давно не стриженная борода, а поворачиваться в его сторону я не собирался, но Ройер, похоже, что-то почувствовал. Краем глаза я видел, как он, прищурившись, посмотрел на Синди, на меня, снова на Синди – и снова на меня. Наконец Ройер проговорил, не отрывая испытующего взгляда от моей щеки:

– Чудеса по-прежнему случаются. Что бы ни говорили некоторые, чудо может случиться, когда этого меньше всего ждешь.

Едва мы выехали с больничной стоянки, Синди положила руку мне на плечо.

– Спасибо, что подвез нас, – сказала она со вздохом. – Даже не знаю, что бы я без тебя делала.

– До сих пор ты как будто очень неплохо справлялась, – ответил я.

– Это только так кажется, но на самом деле… – Не договорив, она стала смотреть в окно: мы как раз выезжали на шоссе. Энни на заднем сиденье крепко спала, поэтому мы не стали заезжать ни в «Варсити», ни в «Старбакс», а сразу покатили домой.

На обратном пути я почти все время молчал, с головой уйдя в свои мысли. Думаю, Синди почувствовала мое настроение и даже не пыталась со мной разговаривать. Только когда до ее дома оставалось всего несколько миль, она сказала:

– Ты от самой больницы молчишь. С тобой все в порядке?

– Да, конечно, просто я задумался… об Энни.

Синди кивнула.

– Похоже, мы с тобой думали об одном и том же.

* * *

Было совсем темно, когда мы свернули на подъездную дорожку Сахарного домика, и датчики движения включили несколько садовых светильников. Всю обратную дорогу Энни проспала и, паркуясь перед крыльцом, я невольно вздохнул с облегчением. Оставив мотор включенным, я перенес девочку в дом, дружески похлопал по плечу Синди и, пока она раздевала и укладывала Энни в постель, снова вышел на улицу. Сев за руль, я вдруг увидел на пассажирском сиденье конверт со снимками.

Несколько секунд я боролся с собой, но, бросив быстрый взгляд на дом, решился и открыл конверт. В нем были рентгеновские снимков, компьютерные диски с результатами ультразвукового исследования, видеозаписи сердечного катетера, запечатлевшего распределение контрастного вещества, по которому можно было судить об эффективности работы сердца, и – самое главное – результаты компьютерной томографии, также в виде снимков. Схватив эти снимки, я поднес их к лампочке под потолком салона и стал внимательно рассматривать.

Как и следовало ожидать, Ройер не ошибся.

Конверт я отнес к дверям, засунул его между дверным наличником и обшивкой и поехал домой. Оставив «Субурбан» на дорожке, я поднялся на крыльцо и постоял молча, прислушиваясь к песням сверчков.

Сегодня их голоса звучали хрипло и пронзительно, словно они и правда плакали.

Глава 31

Наступал уикенд Четвертого июля. Я знал, что завтра на озере будет полно людей, катеров и водных лыжников, но все равно чувствовал настоятельную необходимость хоть на какое-то время вытащить Эмму из дома. Вот уже несколько месяцев она не вставала с постели, и, если бы у нее были силы, я думаю, давно бы сошла с ума и стала все крушить и швыряться посудой.

Я поддерживал в ней жизнь ежедневным внутривенным вливанием дофамина – для ее сердца это было чем-то вроде адреналиновой стимуляции. Лекарство заставляло сердце биться чаще и равномернее, но сокращало его и без того невеликий ресурс. Я, впрочем, считал это допустимым: Эмма уже приблизилась к началу листа ожидания, и мы с Ройером решили, что перед операцией дополнительно стимулировать ее сердце будет полезно. Для этого мы ввели ей в вену на левой руке специальный катетер – внешне он напоминал обычную капельницу, однако его игла не заканчивалась у локтевого сгиба, а имела продолжение в виде тонкой длинной трубки, которая поднималась по руке вверх и заканчивалась непосредственно в правом предсердии. Благодаря этому лекарство попадало непосредственно в сердце, где смешивалось с оптимальным количеством крови, позволяя нам на один шаг опережать вечную ночь, следовавшую за моей женой по пятам.

Выглядела Эмма соответственно состоянию. Исхудавшая, бледная, она почти не разговаривала, а если и произносила какие-то слова, то исключительно шепотом. Ее мигательный рефлекс замедлился, волосы выпадали, ногти сделались ломкими, речь невнятной. В очереди на пересадку сердца она была одной из первых, но все же не самой первой, и я считал, что мы еще успеем провести грядущий праздничный уикенд вместе. Вот почему я погрузил в машину запас плазмозамещающего раствора «Плазма-лит», запас физраствора для капельницы, а также три баллона с жидким кислородом, который я использовал в основном по ночам, чтобы Эмма могла нормально спать. Увеличение количества кислорода во вдыхаемом воздухе существенно ослабляло нагрузку на организм и позволяло ей расслабиться и отдохнуть. Лично мне результаты кислородной терапии нравились еще и тем, что напоминали запасание энергии впрок. После пересадки сердца организм начинает с бешеной скоростью расходовать собственные ресурсы, а их у Эммы, как ни страшно это признавать, оставалось не так уж и много, поэтому я считал, что было бы только разумно позаботиться о будущем. Кислород возвращал на ее щеки румянец, да и самой Эмме нравился легкий кайф, который она испытывала во время сеанса.

На случай если во время выходных появится подходящее донорское сердце, я позвонил в «Лайф Флайт»[62], дал точные координаты нашего дома на берегу и описал площадку в ста ярдах от него, где вполне мог приземлиться легкий вертолет.

Наконец Эмма – с закрепленной на ухе носовой трубочкой, через которую подавался кислород, – села в машину и положила голову мне на плечо, и мы отправились на озеро. Мы были взволнованны и почти счастливы. После долгого ожидания, после многих лет учебы, надежд, изнурительной работы мы чувствовали, что вплотную приблизились к рубежу, за которым начнется для нас другая жизнь.

Я специально построил свое расписание операций таким образом, чтобы полностью освободить себе эти два выходных дня. Ничего подобного я не делал уже много лет и в результате провел на телефоне несколько часов подряд, выслушивая сообщения от сиделок и консультируя других врачей относительно своих бывших и будущих пациентов. Зато после обеда я устроил себе полноценную гребную тренировку. Это стало для меня настоящим подарком, так как в последние несколько лет я был вынужден ограничивать себя ежедневными занятиями на гребном тренажере в больничном фитнес-зале, куда я приходил перед работой – почти в пять часов утра. Эмма наблюдала за мной с крыши эллинга; она пыталась рисовать, дремала над чашкой чая или любовалась, как поднятые моторными катерами волны разбиваются о подпорную стенку и сваи причала.

Ни она, ни я не знали, что вечером того же дня в Дайтоне некий двадцатилетний парень, разогревшись пивом и амфетаминами, разгонится на мотоцикле до восьмидесяти с лишним миль в час и попытается на глазах еще десятка таких же любителей адреналина перелететь через оживленный перекресток шоссе. Он не промахнется и попадет точно на наклонную рампу; скорость и высота прыжка тоже будут достаточными для того, чтобы успешно приземлиться на противоположной стороне. Не учтет он одного – тонкого электрического кабеля, который будет подстерегать его почти в высшей точке траектории. Его мотоцикл упадет на землю без всадника, а электрическая компания снимет с проводов наполовину обезглавленное тело. В больнице, куда его доставят, врачи констатируют смерть, но будут поддерживать жизнь тела, чтобы успеть получить согласие родственников на донорство органов. Когда такое согласие будет получено, больница в Дайтоне внесет данные о сердце мотоциклиста в базу Национальной службы по учету и распределению донорских органов. Ее центральный компьютер проведет поиск по спискам нуждающихся и выяснит, что сердце мотоциклиста-неудачника идеально подходит для пересадки сразу двум пациентам.

Общенациональная база данных донорских органов хороша тем, что она практически исключает ситуацию, в которой врачу приходится брать на себя функцию Бога, решая, кому из пациентов достанется поступивший орган. Теоретически такое может произойти, когда какой-то врач делает достаточно много трансплантаций или когда списки нуждающихся становятся слишком большими, но даже тогда вероятность, что донорский орган подойдет сразу двум пациентам, практически ничтожна. С тем же успехом вы можете в один и тот же день попасть под удар молнии и подвергнуться нападению акулы. Администрация и специалисты Национальной службы обязаны провести тщательное иммунологическое типирование и убедиться, действительно ли появившийся в базе орган в равной мере соответствует особенностям организмов обоих реципиентов. Только после этого следуют телефонные звонки хирургам, которые тоже внесены в списки нуждающихся как лечащие врачи.

В тот день оба телефонных звонка поступили на мой номер.

– Привет, это Ройер. Мне только что сообщили… Словом, появился один подходящий вариант.

По его голосу я сразу понял, что все не так просто.

– Говори же, не томи!..

– Есть свежее донорское сердце.

– И?..

– Оно годится Ширли… и Эмме.

Ширли Паттон приехала ко мне на прием где-то полгода назад. Ей недавно исполнилось сорок, у нее было двое детей десяти и тринадцати лет, муж, с которым она счастливо прожила почти полтора десятилетия, и одно-единственное желание:

– Я хочу дожить до того дня, когда мои дети закончат колледж.

Проблема заключалась в ее сердце. Оно было в таком состоянии, что никаких шансов прожить столько у нее не было. Честно говоря, я сомневался, что она протянет еще хотя бы год. В мой кабинет ее ввез на инвалидном кресле сын, но, когда я попросил ее встать, Ширли этого сделать не смогла. Прослышав обо мне и о моей команде – о моих невероятных способностях и колоссальном опыте Ройера, – она приехала из Брунсвика в Атланту, чтобы я пересадил ей новое, здоровое сердце.

Я видел, какими глазами она смотрит на сына, видел, как заботится о ней дочь. Еще я узнал, что ее муж работал на трех работах, чтобы обеспечить Ширли элементарный уход и кое-какие базовые процедуры, которых едва хватало на то, чтобы только поддерживать в ней жизнь.

Подкатившись в кресле к моему столу, Ширли сняла очки для чтения и схватила меня за руку. Она немного порассматривала мою ладонь, пристально изучая ее линии и мозоли, потом подняла взгляд на меня.

– Я слышала, у вас дар, – тихо сказала она. – Пожалуйста, поделитесь им со мной.

Состояние Ширли позволяло нам поселить ее в одной из принадлежащих больнице квартир рядом с отделением неотложной помощи. Довольно скоро, однако, она ослабела настолько, что ее пришлось поместить в палату. И мне, и Ройеру было ясно: если в ближайшее время нам не подвернется подходящее сердце, Ширли умрет, так и не дождавшись операции.

– Решать тебе, – продолжал Ройер. – Мы можем сделать операцию Эмме; через три дня она будет уже вне опасности, а мы сядем на телефон и начнем поиски подходящего сердца для Ширли.

Слушая его, я покачал головой, и Эмма, с трудом подняв руку, провела ею по моим волосам. Она не слышала ни слова из того, что говорил Ройер, но каким-то образом догадалась, в чем дело.

– Со мной ничего не случится, – проговорила она чуть слышно. – Я подожду.

Я вгляделся в ее глаза и почувствовал, как в моей душе с новой силой оживают сомнения и страх, но я отбросил их и сказал в трубку:

– Готовьте Ширли к операции. Я буду через полтора часа.

Я слышал, как Ройер с трудом сглотнул. Потом сказал:

– Как скажешь. Сверим часы – на моих… девять часов и четырнадцать минут. – Он дал отбой и поспешил в аэропорт, а я принял душ, поцеловал Эмму и позвонил Чарли, чтобы он побыл с ней, пока меня не будет.

– Поезжай, – хрипло прошептала Эмма на прощание и через силу улыбнулась. – Обними Ширли за меня.

По пути в Атланту я нарушил все существующие скоростные ограничения и полтора часа спустя был в операционной. Ройер вернулся в больницу почти одновременно со мной. Операция началась… Все как всегда…

И настал момент, когда он открыл специальный термоизоляционный контейнер, достал оттуда сердце и протянул мне через операционный стол, на котором лежала Ширли.

Я сделал все, что от меня требовалось: вставил Ширли новое сердце, сшил сосуды и отключил пациентку от насоса. На моих глазах ее новое сердце наполнилось кровью и застучало сильно и ровно, как барабан. После операции я побеседовал с ее мужем и, оставив его с детьми в комнате ожидания, где они говорили, конечно же, о колледже, поехал домой. Когда я добрался до озера, было темно. Поблагодарив Чарли за помощь, я отпустил его и повернулся к Эмме.

Она подняла руку и легко провела кончиками пальцев по темным теням и морщинам, которые давно залегли у меня под глазами. Выражение моего лица заставило ее улыбнуться. Я еще ничего ей не сказал, но она уже знала, что операция прошла успешно и что Ширли поправится. Ей было трудно говорить и даже шептать, поэтому она нацарапала несколько слов на листке блокнота и показала на него кончиком карандаша:

«Ложись спать. Я хочу, чтобы ты отдохнул».

Мои телефоны не звонили, пейджеры не пищали; ни один пациент не ждал меня в операционной и ни одно сердце не летело в Атланту в «Лир-джете», поэтому я поднял жену на руки и отнес в нашу постель. Лег рядом, обхватил рукой ее неестественно тонкую талию – можно было прощупать каждую косточку – и закрыл глаза. Эмма нащупала под одеялом мою руку и прижалась теплой спиной к моей груди. Этого было достаточно, чтобы я мгновенно заснул.

Когда через пару часов я проснулся от грохота праздничных фейерверков, Эммы рядом не было.

Глава 32

Пообедав бурым рисом с вустерским соусом и куском лососины, жаренной на гриле со жгучим перцем, чесночной солью, коричневым сахаром и патокой, я завел «Субурбан» и поехал в горы, где стоял наш лесной склад. Там я откинул в сторону пыльный брезент и некоторое время созерцал аккуратные штабеля досок и бруса. Выбрав двенадцать подходящих по размеру сосновых досок и четыре двухдюймовых бруска, я вернулся обратно. Остаток вечера и часть ночи я провел на берегу в своей «деревянной операционной», пиля, строгая, полируя и покрывая лаком готовые детали.

К половине шестого утра, когда Чарли пришел на гребную тренировку, я обточил ножки, отмерил и собрал на шипах опорную коробку, посадил на клей столешницу и собирался покрывать стол вторым слоем лака, запах которого сразу же привлек внимание моего шурина. Приблизившись к столу, он осторожно обошел его по периметру, ведя пальцами по кромками.

– Красивенький столик, – вынес он вердикт.

– Сойдет, – заметил я, напуская на себя скромный вид.

– Ждешь гостей?

– Нет, – ответил я, не поднимая головы.

Чарли хмыкнул.

– К такому столу не мешало бы сделать и скамейки.

Я покачал головой.

– Об этом я как-то не подумал.

– Вот как? – Он поскреб подбородок. – На чем же она будет сидеть?

Эти слова настолько меня озадачили, что я все же посмотрел на него и увидел, что он улыбается.

* * *

По какой-то причине Чарли в тот день пребывал в особенно хорошем настроении, поэтому наша тренировка была долгой и изнурительной – почти на пределе моих возможностей. Я с трудом выдерживал заданный им темп, но пока мои руки, ноги и спина совершали необходимые движения, думал я о чем угодно, только не о гребле.

Час спустя мы вытащили лодку из воды и положили на стеллаж в эллинге. Чарли одобрительно похлопал меня по спине и, выйдя на причал, прыгнул в воду. Одной рукой он, как всегда, держался за направляющий трос, другой отталкивался от воды. На противоположном берегу его дожидалась Джорджия. Негромко поскуливая и свесив с края причала передние лапы, она с интересом следила за его эволюциями в воде, напоминавшими какой-то странный балет. Чарли добрался до берега, выбрался на настил и, почесав собаку за ухом, повел в дом, чтобы накормить и перекусить самому.

Зазвонил мой телефон. На втором звонке я ответил.

– Алло?

– Привет, Риз. У меня к тебе деловое предложение… – в голосе Синди звучали самоуверенность и напор, а это, скорее всего, означало, что она не спала всю ночь, пытаясь придумать какой-то выход из финансового тупика, в котором оказалась. На заднем плане я различал неясный гул множества голосов и характерное позвякивание кассового аппарата.

– Давай выкладывай… – Я постарался добавить голосу побольше оптимизма.

Синди тем временем сказала кому-то:

– Я специально пришла сегодня пораньше, чтобы заняться закупками. Фрэнк сказал, что я могу воспользоваться его телефоном. Я через минуту закончу, так что подождите, пожалуйста…

Снова звякнула касса, и я точно наяву увидел, как Синди, напряженно выпрямившись и закусив нижнюю губу, сидит за заваленным бумагами столом в крошечном кабинете управляющего. Послышался удаляющийся стук каблуков по деревянному полу, и снова голос Синди:

– Извини, я отвлеклась… – Последовала крошечная пауза, и я представил, как она характерным движением убирает за ухо упавшую на лицо прядь волос. Почему-то все женщины поправляют волосы, когда задумываются или волнуются – или когда задумываются и волнуются.

– Так в чем же состоит твое предложение? – напомнил я.

– Дело в том, что… Мы с сестрой выросли на ферме, которая стояла недалеко от шоссе И-75 между Тифтоном и Мейконом. Там выращивали пекановые орехи – плантация занимала что-то около пятидесяти акров. Дом мы продали много лет назад, но ореховые рощи все еще принадлежат нам – мне и Энни. К сожалению, большинство деревьев давно погибли от старости или сгорели от удара молнии, но… К чему это я? Ах да! Где-то там до сих пор стоит огромный старый амбар или сарай… – Синди снова сделала паузу – на сей раз для того, чтобы слова «старый амбар» вернее дошли до моего сознания. – Он действительно старый – ему лет сто пятьдесят или двести, и очень большой. Во всяком случае, в детстве он казался нам с Бетси именно таким. Я, конечно, не могу сказать точно, годится он на что-нибудь или нет, но… Словом, я хотела бы, чтобы ты на него взглянул. Если там найдутся какие-то ценные строительные материалы, которые можно продать, ты можешь их забрать. Я предлагаю тебе половину от выручки. Я даже готова помочь тебе его разбирать, только тебе придется объяснить мне, что и как нужно делать.

Я задумался, правда, вовсе не о возможной выгоде. Деньги, которые можно было выручить за старые доски, сейчас меня почти не интересовали или интересовали очень мало. Меня занимало другое. Но тут Синди, которой, по-видимому, показалось, что я молчу слишком долго, сказала:

– Я… я просто подумала, что раз ты хорошо разбираешься в этих делах – в старом дереве и прочем, то… А лишние деньги пришлись бы нам с Энни очень кстати.

И, как по заказу, на заднем плане прозвучал приглушенный кашель девочки – надрывный, сырой, с клокочущей в груди мокротой, и тут же – быстрый шепот Синди:

– Энни, милая, не забывай прикрывать рот, когда кашляешь. И не отвлекайся – возьми карандаш и доделай домашнее задание.

Энни что-то сказала, что – я не расслышал, зато услышал, как Синди ответила:

– Мне наплевать, что говорит твоя учительница! Ты не так уж сильно отстала, поэтому если ты сейчас постараешься, то на будущий год перейдешь в третий класс.

– Ммм… сначала мне действительно нужно взглянуть на этот сарай, – проговорил я.

– Тогда я постараюсь отпроситься на выходные. Это можно сделать, только предупреждать нужно заранее.

– Если ты предупредишь свое начальство сегодня, это будет нормально?

– Не знаю. Я спрошу, но… – Она слегка понизила голос. – Сегодня у нашей директрисы отвратительное настроение! Правда, в последнее время это с ней случается регулярно – я еще никогда не встречала женщины, у которой был бы такой жуткий предменструальный синдром… – Помолчав, Синди добавила: – Впрочем, это, наверное, излишняя информация.

Я невольно улыбнулся. У Синди была весьма любопытная манера размышлять вслух. На заднем плане снова закашлялась Энни, и на этот раз приступ продолжался дольше, словно часть скопившейся слизи пришла в движение, перемещаясь в бронхи. Я слышал такой кашель, наверное, несколько тысяч раз. И каждый раз, когда я его слышал, я не мог не думать о том, что он может означать.

– Ладно, – сказал я в телефон, – ты постарайся отпроситься у своей мегеры, а я поговорю с Чарли, потому что мне без него все равно не обойтись. Если тебя отпустят, а у Чарли нет никаких срочных дел, то в субботу с утра пораньше мы отправимся на эту вашу ферму. Как тебе такой план?

И снова Синди на какое-то время задумалась. Пока она молчала, я рисовал себе молодую женщину, которая сидит в чужом кабинете и разговаривает по проводному телефону, потому что не может позволить себе мобильную связь. Я представлял себе женщину, которая работает на двух, а порой и на трех работах, стараясь разорвать порочный круг безденежья и безнадежности, в котором она замкнулась волею обстоятельств. В мыслях я видел, как Синди с облегчением вздыхает, видел ее расправленные плечи и улыбку, преобразившую усталое лицо. И еще я видел, что в ее глазах – совсем как у десятков и сотен пациентов, прошедших когда-то через мой кабинет, – теплится теперь огонек надежды, который вспыхнул там, где еще недавно не было ничего, кроме сосущей пустоты, усталости и предчувствия неминуемого поражения.

Промелькнуло еще несколько мгновений, и шепотом, к которому я уже привык и без труда его понимал, Синди произнесла только одно слово:

– Спасибо…

И она дала отбой.

Глава 33

Наступила пятница, вечер, и я снова почувствовал в животе голодные спазмы, однако на этот раз почти решил обойтись без «Транспланта», заменив его тефтелями, которые можно было быстро разогреть в микроволновке. Я, однако, позабыл про Чарли, который появился на своем причале ровно в половине шестого, и вид у него был самый парадный.

– Эй, примерный мальчик! – заорал он. – Тихоня, который не отвечает на телефонные звонки! Я тебя жду. Садись-ка в машину, да пошевеливайся. Ужинать пора!

Я запер кабинет, в котором провел большую часть дня, и схватил ключи от машины. Через минуту я ехал по грунтовой дороге, которая вела в обход залива к парадной двери Чарли. Он уже стоял там вместе с Джорджией, нетерпеливо притопывая ногой и улыбаясь. Загнав собаку в кабину, Чарли сел сам и коротко скомандовал:

– Поехали. Вон туда!..

При этом он показывал в сторону, противоположную той, где находился «Колодец», и я удивленно уставился на него.

– Куда это мы едем?

– Захватим кое-каких моих знакомых. Я решил пригласить их с нами поужинать.

– Та-ак… – Я нажал на тормоз и, переключив передачу на «нейтраль», повернулся к Чарли.

– А поподробнее нельзя?

Чарли улыбнулся.

– Я знаю, врачи терпеть не могут, когда им указывают, что они должны делать, но ты, к счастью, не мой врач. Нужно же познакомиться с людьми, с которыми мы завтра ни свет ни заря отправимся громить какой-то старый сарай. Поехали скорей, нас, наверное, заждались.

И действительно, когда мы подъехали к Сахарному домику, Синди и Энни сидели на скамейке перед крыльцом. Обе принарядились и вид имели такой, словно их пригласили на ужин в первый раз в жизни. Впрочем, их улыбки стоили десятка «Трансплантов».

Обойдя машину, я отворил пассажирскую дверцу с той стороны, где сидел Чарли.

– Это мой шурин Чарли, – представил я его. – Большой шалопай, кстати. Впрочем, с ним вы однажды встречались. А это его подружка, ее зовут Джорджия… – Я показал на собаку.

Обе рассмеялись, и Чарли, развернувшись на сиденье, вытянул руку в направлении Синди. Обменявшись с ним рукопожатием, Синди вопросительно взглянула на меня.

– Все в порядке. – Я кивнул. – Чарли тебя не видит, но он догадался, как ты выглядишь.

Чарли улыбнулся и закрыл глаза с крайне довольным видом, словно только что съел печенье с шоколадной крошкой.

– Красоту я узна́ю и с закрытыми глазами, – проговорил он напыщенно, и Синди, слегка покраснев, подтолкнула вперед Энни. Несколько мгновений девочка смотрела на Чарли, не зная, что делать, и он чуть наклонил голову, прислушиваясь. Ее дыхание было натужным, сиплым, как у астматика, и Чарли, выбравшись из машины, опустился на колени и коснулся ладонью ее лица.

На секунду Энни замерла – руки вдоль тела, берет съехал набок. Чарли осторожно провел кончиками пальцев по ее щекам и подбородку, потом нащупал руку и несильно пожал, затем приблизил лицо к ее лицу, словно читая его – его глаза задвигались как у человека, который пристально вглядывается во мрак в надежде разглядеть хотя бы лучик света. Наконец Чарли закончил и, снова взяв Энни за руку, проговорил:

– Когда-то я знал одну девочку, которая была очень, очень похожа на тебя. – Он сжал ладошку Энни обеими руками и прижал к своей груди. – Я слышу… слышу твое сердце. Оно у тебя особенное.

В ответ Энни улыбнулась и машинально погладила висевший у нее на шее золотой сандалик.

Чарли навострил уши, поднял руку и легко коснулся украшения.

– Что это?

Энни просияла.

– Это моя золотая туфелька. Раньше она была мамина, а теперь моя!

Так и стоя на коленях, Чарли подался вперед, почти касаясь ухом груди Энни. Глядя на его напряженную позу и сосредоточенное выражение лица, я мысленно представил себе вора-медвежатника, собравшегося выпотрошить какой-то очень важный сейф. Подушечками пальцев Чарли попытался прочесть выгравированную на сандалике надпись: «Ез., 36:26».

– Это из книги пророка Иезекииля, – подсказала Энни.

Чарли кивнул и отпустил сандалик.

– «И дам вам сердце новое, и дух новый дам вам, – произнес он благоговейным шепотом. – И возьму из плоти вашей сердце каменное, и дам вам сердце плотяное»[63].

Энни удивленно посмотрела на него.

– Откуда вы знаете этот стих?

Чарли улыбнулся.

– Он очень нравился моей сестре – именно эти слова… Она ужасно любила читать и никогда не расставалась с книгой. Моя сестра и вот этот Ромео, – Чарли ткнул пальцем в мою сторону, – заучивали наизусть целые абзацы из книг, а потом цитировали их друг другу вместо нормального разговора. Некоторые фразы навязли у меня в зубах, так что я никак не могу от них избавиться. Должно быть, и этот стих из книги пророка Иезекииля я волей-неволей запомнил и до сих пор не могу забыть…

Энни улыбнулась.

– А можно мне будет как-нибудь познакомиться с вашей сестрой?

– Можно, – кивнул Чарли. – Думаю, вы непременно встретитесь, но только не сейчас, а лет через восемьдесят.

Я высадил всю компанию перед «Колодцем», дождался, пока Чарли проведут и посадят за столик (Джорджия, разумеется, отправилась с ним; в «Колодец» ее пускали бы, даже если бы она не была собакой-поводырем), и только потом загнал машину на стоянку. Мне необходимо было хоть немного побыть одному, чтобы обдумать подробности моей истории – так, чтобы, когда дойдет до вопросов и ответов, я мог лгать достаточно правдоподобно.

Я подходил к дверям бара, когда сверху закапало: начинался небольшой дождь. Посмотрев на небо, я, однако, увидел достаточно плотные тучи и подумал, что ночью, наверное, будет сильный ливень.

Мои спутники сидели за столом в дальнем углу. Дэвис, одетый в фартук с надписью «Женщины меня хотят, а рыбы – боятся!», развлекал Энни своими историями, а она звонко смеялась. Остановившись в тени, где меня почти не было видно, я немного понаблюдал за тем, как ее улыбка освещает полутемный, дымный зал, преображая не только обстановку, но и саму атмосферу бара. Да, эта семилетняя девочка выглядела худой, болезненно-бледной и осунувшейся, и все же каждый раз, когда она улыбалась, словно солнышко выглядывало из-за туч. Чтобы увидеть это, не нужно было обладать каким-то особенно острым зрением – думаю, даже Чарли это заметил. Во всяком случае, его лицо сделалось каким-то особенно мягким, почти мечтательным. Казалось, оно, словно луна, отражает излучаемый девочкой свет на всех нас.

Наконец я сдвинулся с места и сел на свободное место между Энни и Синди, а Дэвис, приветственно мне кивнув, поспешил на кухню, чтобы принести заказанные напитки.

– Ну, что тут есть хорошего? – спросила меня Синди.

Я открыл лежащее перед ней меню и, чуть подавшись вперед, показал туда, где были перечислены главные блюда.

– Можешь выбирать что хочешь из «медицинского» раздела: не ошибешься, – сказал я. – Дэвис готовит потрясающие чизбургеры, в других местах нет ничего подобного.

Она взглянула на меня.

– А что закажешь ты?

Я посмотрел на Энни и снова повернулся к Синди.

– Как обычно. «Трансплант».

Энни выпустила из рук свою карточку меню, сдвинула на затылок съехавший на глаза берет и звонко рассмеялась.

– И я! И я! Мне тоже «Трансплант»! – Она взмахнула руками, словно хотела сказать: «Это просто шутка, не волнуйтесь!» – Давно хотела его попробовать!

Мы расхохотались, и я невольно подумал, как приятно просто смеяться. Смех очищал. Исцелял. Дарил спокойствие и прогонял усталость. Я и сам давно нуждался в покое и отдыхе, но еще больше, чем мне, это было нужно Синди, которая взвалила себе на плечи слишком тяжелую ношу.

Вернулся Дэвис с напитками, и мы продиктовали ему заказ:

– Три «Транспланта» и одну чистую тарелку.

Дэвис кивнул и, поставив на плиту сковороду на длинной ручке, принялся укладывать на нее котлеты для чизбургеров.

Пока мы разговаривали, несколько музыкантов на маленькой эстраде стали готовиться к вечернему выступлению. Это был наш «оркестр живой музыки» – четверо парней из Атланты, которые хоть и называли себя «Дикарями», на самом деле были вполне приличными молодыми людьми. Всю неделю они занимались страхованием и брокерскими операциями, а по пятницам садились в машины и два часа добирались до Клейтона, чтобы на один-два вечера раствориться в мелодичных импровизациях, свойственных южному року.

Пока мы ждали наш главный заказ, Синди закидала Чарли вопросами, на которые он, впрочем, рад был ответить. Слушая их разговор, я то и дело принимался ерзать или беспокойно подпрыгивать на самом краешке стула, чувствуя, что снаряды, фигурально выражаясь, ложатся все ближе к моему окопу. Чарли рассказывал о нашем детстве; его невероятные, но достаточно правдивые истории о наших похождениях и проказах заставляли Синди и Энни весело смеяться, но, к счастью, ему пока удавалось избегать даже намека на другую, не такую веселую сторону нашей тогдашней жизни.

Минут через двадцать Дэвис принес нам еду. Он поставил ее на стол, в круг света одиночной лампы, освещавшей столешницу, и нам стало не до разговоров. Я уже взял в руки вилку, как Энни неожиданно попросила:

– Мистер Чарли, прочтите, пожалуйста, молитву перед едой.

Чарли улыбнулся.

– Устами младенца… – пробормотал он чуть слышно и, взяв за руки Энни и Синди (а они в свою очередь взяли за руки меня), почтительно наклонил голову.

– Господи, – проговорил он, – Ты – единственный из всех, кто знает, что творит, и мы смиренно молим Тебя, чтобы Ты пришел и немного побыл с нами. Будь почетным гостем за этим столом. Исполни Собой наши разговоры, наше время и наши сердца, потому что они… – Чарли слегка запнулся и добавил, не поворачивая головы, но по его голосу я догадался, что он обращается ко мне: – Потому что из них – источник жизни.

При этих его словах я почувствовал, как Синди сильнее сжала мои пальцы, словно послание Чарли, державшего ее за руку с другой стороны, каким-то образом передалось через нее ко мне.

– И еще, Господи, мы благодарим тебя за Энни…

Машинально я отметил, что в баре вдруг стало очень тихо. Люди за соседними столами сидели, закрыв глаза и опустив головы, и кивали в такт его словам.

– Мы все знаем, что ей очень нужно новое сердце – чтобы понять это, не нужно быть Эйнштейном. И еще мы знаем, что это от века Твое дело, Твоя забота. Ты исцеляешь больные сердца, Господи, так исцели тех, кто сидит сейчас за этим столом – тех, кто нуждается в Твоей помощи и в Твоей милости. – Чарли снова немного помолчал, чтобы его слова лучше дошли до нас, проникли в самую глубину души. – Я не пытаюсь делать вид, будто знаю больше, чем положено Тобой, но ведь Ты сам сказал в книге пророка Иеремии: «Прежде нежели Я образовал тебя во чреве, Я познал тебя, и прежде нежели ты вышел из утробы, Я освятил тебя»[64]. Ты не желаешь нам вреда, напротив, Ты благоволил подарить нам надежду на будущее… – Чарли обернул лицо к Энни. – Я знаю, что для Тебя нет ничего дороже, чем невинное дитя. Подай этой маленькой девочке хотя бы тень надежды, потому что я знаю: она этого заслуживает!

Пальцы Синди дрожали в моей руке. Какая-то женщина, сидевшая за столом за спиной Чарли, негромко всхлипнула, и мужчина рядом протянул ей платок. Чарли вскинул голову. Весь зал слушал его, затаив дыхание, и у многих глаза блестели от выступивших на них слез.

– Благодарю Тебя, Боже, за эту пищу, за Дэвиса и за моего брата Риза. Благослови его… удобри́… и яви ему свет лица Твоего. Аминь.

Я поднял взгляд и увидел Дэвиса, который, закрыв глаза, стоял на коленях позади стула Энни. Он молился, и его покрытые шрамами пальцы со сплющенными костяшками волнообразно скользили то вдоль, то поперек ее худенькой спины. Энни сидела неподвижно; она зажмурилась, и только губы ее слегка шевелились.

Прошло несколько секунд, и Дэвис, поднявшись, медленно отошел назад к грилю.

Боковым зрением я заметил молодого парня, который сидел в дальнем углу совершенно один и, куря сигарету, пристально смотрел в нашу сторону. Не без удивления я узнал Термита. Вот он подался вперед, так что его лицо показалось из тени, и раздавил сигарету в стоящей на столе пепельнице. Я кивнул ему, он кивнул в ответ и длинно вздохнул, выпустив изо рта смешанный с табачным дымом воздух.

Мы заканчивали ужин, когда музыканты вышли к микрофонам и заиграли свою фирменную композицию в стиле южного кантри «Заведи меня с толкача, Господи, потому что у меня сел аккумулятор».

Энни и Синди песня понравилась. Они хлопали в ладоши в такт мелодии и подпевали «Дикарям», когда соло-гитарист Стивен Джордж повторял припев.

Наконец Дэвис положил на стол чек, и Синди полезла в сумочку. Чарли услышал щелчок замка и покачал головой.

– Нет, мэм, не надо. Я вас пригласил, я и заплачу, но сначала я хочу разок потанцевать с юной леди.

Поднявшись, Чарли добрался до эстрады и что-то пошептал Стивену на ухо. Гитарист кивнул, пнул ногой педаль, соединенную проводами со стоявшим в глубине сцены усилителем, и аккуратно отложил гитару. Подойдя к электропианино, Стивен заиграл «Она ушла» Билли Джоэла.

Тем временем Чарли вернулся к столу и, взяв Энни за руку, провел сияющую улыбкой девочку к танцполу. Там он опустился на одно колено, но и в таком положении ее голова оказалась лишь немного выше его плеча. Одной рукой Чарли обнял Энни за талию, а другую отвел в сторону на уровне груди. Девочка прижала свою ладошку к его руке, другую положила ему на плечо и, не переставая ослепительно улыбаться, плавно двинулась по кругу.

К середине песни взгляды всех, кто сидел в зале, были прикованы к этой необычной паре. Синди взяла меня за руку, но я не замечал этого, пока случайно не опустил глаза. Слегка покачивая головой в такт мелодии, она неотрывно смотрела на Чарли и девочку, вбирая в себя и эту удивительную картину, и все вокруг.

Этот танец был прекраснее всего, что я когда-либо видел.

Потом я расплатился с Дэвисом деньгами Чарли, воспользовавшись этим как предлогом, чтобы осторожно высвободить свою руку из пальцев Синди. Когда Дэвис отошел, я сложил руки на коленях. Мое движение заставило Синди опомниться, она смутилась и стала комкать лежавшую перед ней салфетку. В дальнем углу ресторана Термит закурил еще одну сигарету, бросил на стол несколько мятых бумажек и, залпом допив газировку, быстро вышел.

* * *

Я заглушил двигатель, и мы проводили Энни и Синди до дверей дома. На прощание Энни крепко обняла ноги Чарли и сказала:

– Большое спасибо, мистер Чарли. Все было очень здорово.

Чарли улыбнулся.

– Спокойной ночи, Энни.

Девочка прижала палец к губам и, прищурившись, слегка наклонила голову к плечу – было похоже, что она хочет, но не решается задать вопрос. Чарли, ожидавший каких-то ответных слов, сразу заметил возникшую паузу.

– Ты хочешь меня о чем-то спросить?

– Нет… то есть – да. Я хотела спросить, мистер Чарли, это… очень тяжело… не видеть?

Усевшись по-турецки на нижнюю ступеньку крыльца, Чарли бережно взял руки Энни в свои. Девочка села напротив, так что ее коленки прижались к его голеням. Лампочка под козырьком крыльца была слабой, но ее свет ложился на плечи обоих как легкая позолота.

– Давай-ка я расскажу тебе одну историю, – начал Чарли. – Примерно двадцать веков назад жил в Иерихоне один слепой по имени Вартимей. Каждый день он сидел перед городскими воротами, где проходило множество людей, ведь, если ты слеп и вынужден просить милостыню или хочешь привлечь чье-то внимание, лучшего места не найти.

– Это как те люди, которые стоят у светофоров с картонными плакатиками? – перебила Энни.

– Вроде того, – согласился Чарли и, достав из заднего кармана красный носовой платок, стал аккуратно складывать его на колене. – Вартимей сидел у городских ворот много лет. Его знал почти весь город, и я уверен – за эти годы он изрядно надоел жителям Иерихона своими воплями. Но что еще остается слепому? Если он не будет кричать и вопить, прося милостыню, его никто не заметит, и тогда он просто умрет от голода. – Чарли приложил сложенный в несколько раз платок к глазам Энни. – Вот, подержи, а я завяжу…

Энни крепко зажмурилась и прижала платок к глазам, и Чарли завязал концы у нее на затылке.

– Теперь представь себе, что ты – старый слепой Вартимей, который кричит и шумит у городских ворот и который давно стал для всех жителей как чирей на… на афедроне.

– А что такое афедрон? – снова перебила его девочка.

Чарли рассмеялся.

– Это то, на чем сидят.

Я смотрел на них и улыбался. Синди шагнула ближе ко мне и слегка коснулась меня плечом.

– И вот однажды, – продолжал Чарли, – Вартимей услышал, что по дороге идет большая толпа. А надо сказать, что этот слепой старик слушал обрывки разговоров и прекрасно знал все, что происходило в то время в Палестине – совсем как ведущие программ новостей Си-эн-эн или ФОКС. И вот когда толпа приблизилась к городским воротам, Вартимей вскочил, замахал руками и завопил во всю мочь… – Чарли сделал паузу. – А знаешь, что он кричал?

Энни затрясла головой.

– Так вот… – Чарли понизил голос до взволнованного шепота. – Вартимей знал, что такая большая толпа могла собраться только в одном случае, поэтому он начал кричать и говорить: «Иисус, сын Давидов, помилуй меня! Иисус, сын Давидов, помилуй меня!» Ты можешь подумать, что в этом нет ничего особенного, но тогда за такие слова могли и убить. Когда слепец выкрикнул эти слова, остальные евреи сразу поняли, что по крайней мере один человек считает Того, кто пришел к ним в город, – а это был Иисус, – Мессией, Царем, которого все ждали много веков. А старый Вартимей, смертельно уставший от своей слепоты, от необходимости сидеть у ворот и просить милостыню, больше не ждал, и ему было все равно, убьют его или нет. Он знал Писание, знал все последние новости и слухи и верил, что Иисус и есть Тот, кто спасет всех жителей Израиля. Именно поэтому он принялся скакать, махать руками и кричать, что было силы: «Иисус, сын Давидов, помилуй меня!» – И Чарли для наглядности сам замахал руками. – Но местным жителям не хотелось, чтобы Иисус подумал, будто в их городе живут сумасшедшие придурки. Они пытались заставить Вартимея замолчать, но он только еще громче кричал. Иисус тем временем подошел совсем близко. Он услышал вопли Вартимея и, остановившись, велел его позвать, и все евреи тотчас бросились к слепому, говоря: «Подойди, зовет тебя». Тогда Вартимей скинул с себя верхнюю одежду, потому что она была старая и рваная, да и самому ему, я думаю, не помешал бы хороший душ…

При этих словах Энни улыбнулась и ущипнула себя двумя пальцами за кончик носа.

– Когда Вартимея подвели к Иисусу, он сразу упал перед ним ниц, так что его лицо оказалось на одном уровне с Его стопами. Так всегда делается, потому что, если ты веришь в Сына Давидова и прочее, упасть ниц – это почти единственный способ показать Ему свою веру и свою любовь. А Иисус спросил: «Чего ты хочешь от Меня?» И слепой, лежа в пыли, ответил: «Хочу прозреть». Тогда Иисус поднял Вартимея, отряхнул от пыли и земли и сказал: «Иди, вера твоя спасла тебя». И тогда в один миг… – С этими словами Чарли сорвал с глаз Энни повязку, и она заморгала, приспосабливаясь к тусклому свету лампочки. – И тогда в один миг Вартимей прозрел!

Энни улыбнулась, Синди невольно прикрыла рот ладонью. Чарли тем временем поднялся на ноги и помог встать девочке.

– Все это просто замечательно, – добавил он, – но то, что было дальше, еще интереснее.

– А что было дальше? – тут же спросила Энни и потерла глаза, которые все еще раздражал свет.

– Большинство слепцов, которых исцелил Иисус, со всех ног помчались домой, чтобы поскорее рассказать родным о случившемся с ними чуде. «Привет, мама, я снова вижу!», типа того. Это было естественной реакцией, но Вартимей поступил по-другому. Он подошел к городской стене, где просидел много лет, подобрал свою грязную одежду и пошел за Иисусом. – Чарли снова опустился перед девочкой на колени и, взяв ее руки, осторожно приложил к своим глазам. – Что же из этого следует? – проговорил он. – Только то, что самые лучшие, самые прекрасные вещи в мире нельзя ни увидеть глазами, ни даже потрогать. Их можно только почувствовать – почувствовать сердцем…

– А этот Вар… Вартимен… Ва… – Энни замолчала, беспомощно разведя руками.

– Барт, – подсказал Чарли, и девочка согласно кивнула.

– Это он так сказал? Ну, что самые лучшие вещи можно почувствовать сердцем?

Чарли покачал головой.

– Нет, это сказала одна женщина, которую я очень люблю. Ее звали Хелен Келлер, и она была писательницей.

– Хелен Келлер?! – воскликнула Энни. – Я о ней слышала!..

Чарли протянул ей руку.

– Большое спасибо, Энни. Как хорошо было повстречаться с тобой!

В ответ девочка крепко обняла его за шею, стараясь, впрочем, не стукнуть Чарли по голове твердой пластиковой лангеткой.

– Может быть, я и слепой, но я многое вижу. – Чарли повернулся в мою сторону. – Иногда я вижу даже лучше, чем некоторые люди с нормальным зрением.

Наконец Энни выпустила его и прошептала:

– Спокойной ночи, мистер Чарли!

Это означало «Спасибо!», и Чарли ответил в соответствии не с ее словами, а с тем, что она подразумевала.

– Не за что, Энни.

Синди тоже обняла его на прощание, потом взяла девочку за руку и повела в дом. Уже в дверях Энни обернулась и, вырвав руку, подбежала ко мне.

– Спокойной ночи, Риз!

– Спокойной ночи, Энни.

После этого она вошла в дом, и я услышал, как щелкнул замок на двери ванной комнаты. Синди еще раз посмотрела на нас и слегка пожала плечами.

– В самом деле, ребята, огромное вам спасибо. Я… Мы… В общем, увидимся завтра утром, только… – Она покосилась на приоткрытую дверь и слегка понизила голос. – Боюсь, завтра нам придется выехать попозже. Мне кажется, Энни слишком устала и ей нужно поспать подольше.

Чарли поцеловал ее в щеку.

– Никаких проблем, Синди. Спокойной ночи, – сказал он, и мы сели в машину. Я взялся за ключ зажигания, но Чарли остановил меня, положив руку поверх моей.

– Подожди секундочку. – Он прижал палец к губам и опустил стекло со своей стороны. Джорджия лежала на полу у него под ногами, ритмично постукивая хвостом по коврику, и Чарли на нее шикнул. Наклонив голову, он прислушивался, а когда я снова хотел запустить двигатель, он вытащил ключ зажигания из замка и положил себе на колени.

Прошла минута. Свет в комнате, где спала Энни, погас, скрипнула дверь, а еще какое-то время спустя мы услышали кашель – глубокий, хриплый кашель, который стал заметно хуже. Через пару минут Энни раскашлялась снова и никак не могла остановиться. Приступы продолжались довольно долго и следовали один за другим, и Чарли повернулся в мою сторону.

– Ты слышишь?

Я знал, о чем он, и ничего не ответил.

Покачав головой, Чарли хлопнул меня по груди ладонью.

– Я спросил: ты слышишь, как она кашляет?

Я откинулся на спинку сиденья и, глядя в темноту ночи, вздохнул.

– Да, Чарли, я слышу.

Он кивнул и протянул мне ключи.

– Надеюсь, что так. Очень надеюсь, слышишь? Ради тебя, ради этой маленькой девочки и… ради Эммы.

Глава 34

Звон бьющегося стекла заставил меня вскочить.

– Эмма?! – Я бросился на кухню, откуда донесся звук. – Эмма!!!

Я услышал шорох и сдавленный стон. Эмма в сбившейся ночной рубашке лежала на полу лицом вверх. Ее глаза были открыты, рука сжимала грудь, лицо исказила гримаса страдания и муки. Упав рядом с ней на колени, я проверил периферический пульс и пульс сонной артерии. Эмме оставалось минуты три, потом ее сердце остановится.

– Чарли! – заорал я, ринувшись на заднее крыльцо, по пути роясь в выдернутом из буфета ящике, где у нас лежали кухонные принадлежности. – Чарли, звони девять-один-один! Скорее!

Чтобы дать Эмме хоть один шанс, необходимо было снизить давление на сердце, а сделать это можно было, только удалив кровь из околосердечной сумки. В моем распоряжении имелся всего один подходящий инструмент – кулинарный шприц для мяса, который я нашел в ящике буфета. Не переставая взывать к Чарли, я схватил длинную шестидюймовую иглу толщиной с карандашный грифель и навернул на шприц. Глаза Эммы закрылись, к тому же, судя по пульсу сонной артерии, ее систолическое давление упало до 80 или меньше. То ли от боли, то ли от слабого кровенаполнения сосудов она потеряла сознание, но сейчас мне это было даже на руку: меньше всего мне хотелось, чтобы Эмма видела и помнила, что я буду делать.

Я схватил баллон с кислородом и, включив регулятор на максимум, подвел к ноздрям Эммы две трубки. Вены у нее на шее вздулись, а это означало, что кровь начинает застаиваться в организме. Еще немного, понял я, и наступит смерть мозга. Нужно было действовать, и действовать как можно быстрее, не считаясь с побочными рисками.

Я уложил Эмму на полу поровнее, так что ее руки находились над головой, потом как следует прицелился и вонзил иглу в тело своей жены. Как только острие проткнуло перикард, я вытянул поршень на себя, облегчая отток крови, затем отвинтил шприц от иглы. Из иглы тут же ударила струя темной, бедной кислородом крови, окатившая и меня, и дальнюю стену кухни. Эмма потеряла почти литр крови, прежде чем напор ослабел. Теперь кровь выплескивалась из иглы вялыми толчками – в такт ставшими регулярными сокращениям ее слабеющего сердца.

Когда давление в перикарде упало, кровь снова стала поступать в шейные артерии, и Эмма приоткрыла глаза. Это не значило, что она пришла в себя, зато я мог быть уверен в другом – в том, что мозг снова снабжается кислородом, который не даст ему умереть. Ах, если бы только я мог добраться до ее сердца и зашить отверстие в перегородке! Это дало бы нам достаточно времени, чтобы вертолет «Лайф Флайт» добрался до озера и доставил нас обоих в больницу. Там я подключил бы Эмму к аппарату искусственного кровообращения, который позволил бы мне выиграть еще часов десять-двенадцать. Не слишком много, но вполне достаточно, чтобы хотя бы попытаться найти подходящее донорское сердце. В мире случаются и не такие чудеса.

Никаких сомнений я не испытывал. То, что я сделал и что собирался сделать, я проделывал уже несколько десятков и даже сотен раз. Все, что мне было нужно, это достаточное количество физраствора, а еще – чтобы сердце Эммы продолжало биться, а легкие – хотя бы одно – продолжали дышать.

Поглядев ей в глаза, я сказал негромко:

– Эмма, я здесь, рядом! Пожалуйста, не уходи.

Она кивнула, закрыла глаза и снова отключилась.

Секунду спустя в кухню ворвался Чарли, к уху он прижимал мобильный телефон. При виде залитого кровью пола его глаза широко распахнулись, сделавшись огромными, как серебряные доллары.

– Что ты делаешь?! – вскричал он, но я его перебил:

– Эмма жива, но у нас есть не больше двух минут.

Не переставая ошеломленно озираться, Чарли крикнул оператору службы 911, что нам срочно необходим «Лайф Флайт».

Я тем временем зажал пальцем отверстие на конце иглы, остановив вытекающую кровь. Вслух же сказал – так спокойно, как только мог:

– Чарли, будь добр, принеси из багажника физраствор для капельницы и ящик с инструментами.

Он посмотрел на меня дикими глазами, словно все еще не верил, что я не собираюсь прикончить Эмму у него на глазах, и я все так же спокойно повторил просьбу.

– И поживее, – добавил я.

Чарли пулей вылетел на улицу и бегом вернулся обратно. На пороге его ноги поехали на скользком от крови полу, и передо мной мелькнули подошвы его башмаков. Наверное, Чарли мог бы успеть защитить голову, но в руках у него были пакеты с растворами для внутривенных вливаний, и он прижал их к груди, боясь повредить или разбить. И сильно ударился затылком о дверной косяк. От такого удара он неминуемо должен был потерять сознание, и надолго, но в его жилах, по-видимому, бушевало столько адреналина, что он только поморщился. Сев на полу, Чарли повернул голову набок, словно пытаясь рассмотреть меня одним глазом, и протянул инструменты и физраствор.

Я быстро наладил капельницу, вручил Чарли пластиковый пакет с плазмозамещающим раствором и велел сжимать изо всех сил. А сам достал из своего «чемоданчика первой помощи» трубку для интубации и осторожно ввел Эмме в горло, чтобы предотвратить блокировку дыхательных путей. Чарли стискивал в руках мягкий пакет с физраствором, нагнетая жидкость в сердце Эммы. Взгляд его показался мне странно расфокусированным, устремленным в пространство чуть выше головы Эммы, но сейчас мне было не до того. Физраствор прошел по руке и достиг сердца – я понял это по тому, что вытекающая из иглы кровь сделалась бледно-розовой и почти прозрачной.

– Лезвия для бритвы и кусачки для проволоки, – скомандовал я.

Чарли одной рукой порылся в ящике с инструментами и достал оттуда бокорезы и пачку обычных безопасных лезвий. Я тем временем повернул Эмму на правый бок, поднял ее левую руку над головой, чтобы немного растянуть грудную клетку, и поменял пакет капельницы на полный. Прежде чем сделать первый разрез, я повернулся к Чарли.

– Отвернись.

– Делай что нужно, – ответил он глухо.

– Поливай… – Я вручил ему флакон с бетадином, найденный на полке в буфете, вытянул руки, и Чарли щедро окропил их бурой дезинфицирующей жидкостью. Излишек лекарства я размазал по груди и ребрам Эммы, затем велел Чарли продезинфицировать бритвенные лезвия, а сам, дождавшись, пока Эмма сделает вдох, попытался прощупать пульс лучевой артерии. Пульс был слабым, к тому же во время вдоха он совершенно исчезал. Это был классический парадоксальный пульс, свидетельствовавший о резком снижении систолического давления.

Вынув из кармана небольшой футляр, с которым не расставался, я достал иглу, заправил шовный материал и положил Эмме на грудь. Затем глубоко вздохнул и, вооружившись бритвенным лезвием, сделал горизонтальный разрез между четвертым и пятым ребром. Кусачками вырезал кусок ребра и подложил с обеих сторон два свернутых кухонных полотенца, чтобы они впитывали кровь и не давали ребрам сходиться. Затем взрезал плевру – особый мешок, в котором находятся легкие, – выпустил воздух из легкого и сдвинул его в сторону, чтобы не мешало. Теперь в глубине разреза показалась околосердечная сумка – перикард. Я тронул ее кончиком лезвия, и из дыры хлынули кровь и вода.

Но вот разрезан и убран с дороги и перикард: передо мной лежало обнаженное сердце. Практически сразу я увидел то, что искал – то, что ожидал найти: трансмуральный разрыв, или, проще говоря, место, где, не выдержав давления, разорвалась некротизированная мышечная ткань сердца. Когда я вставил в разрыв палец, кровь из полости сердца перестала вытекать и почти сразу началась фибрилляция желудочков[65] – сердце Эммы перестало биться и начало трепетать, как смертельно раненная птица. То, что оно перестало сокращаться, было не слишком хорошим признаком, но я знал, что сердце в состоянии фибрилляции будет легче зашить – и легче запустить его снова.

Чарли тем временем выдавил в трубку капельницы второй пакет «Плазма-лита» и ухитрился без моей помощи поменять его на полный. Глаза его были закрыты, по щекам текли слезы, ладони судорожно сжимали прозрачный пластик, а на шее вздулись от напряжения сухожилия и вены. Должно быть, ему было очень больно – затылок, которым он ударился о косяк, обильно кровоточил, но я не знал, что болит у него сильнее – сердце или рассеченная кожа на голове. Как бы там ни было, сейчас я мог ему помочь только одним способом – побыстрее закончить то, что делал, и закончить успешно.

Зажав в зубах фонарик, я направил луч в разверстую Эммину грудь, ставшую моим операционным полем, и стал шить разрыв кисетным швом (что такое кисетный шов, ясно из его названия). Я сделал восемь проколов, но когда, стягивая края раны, начал натягивать нить, ослабленная мышечная ткань лопнула в трех местах, и мне пришлось повторить всю операцию, отступив несколько дальше от края разрыва. На этот раз мне удалось затянуть нить и завязать ее двойным узлом.

В какой-то момент мне показалось, что снаружи доносится далекий гул вертолетных турбин, но я лишь отметил этот факт. До моего сознания он не дошел, а если и дошел, то как нечто, не имеющее никакого отношения к моим проблемам. Звук к тому же скоро стих, и я равнодушно подумал, что ослышался. Швы держались, и я, запустив руку в разрез, аккуратно пальпировал сердце – сначала легко, потом сильнее.

Именно в этот момент я понял, что Эмма перестала дышать.

«Ничего страшного, – сказал я себе. – Иногда телу нужно только напомнить, что оно должно делать». Не выпуская из пальцев сердца, я с силой подул в интубационную трубку, наполняя легкое воздухом. Сердце откликнулось: забилось, и я убрал руку. Эмма продолжала дышать, и я проверил пульс сонной артерии. Пульс был слабый, но он был. Проблема заключалась в другом: часы продолжали тикать, отсчитывая время. Мы опережали смерть всего на секунды, но я надеялся, что этого хватит.

Чарли выжал уже третий пакет, а я по-прежнему не имел ни малейшего представления, когда же мы сможем попасть в больницу. На всякий случай я приподнял Эмме ноги, подложив под них положенный на бок кухонный табурет, чтобы кровь от конечностей отлила к груди, и снова проверил пульс. Пульса не было, и я повторил массаж сердца, то и дело дыша в трубку, вставленную в гортань.

Чарли был весь в крови. Только сейчас до меня дошло, что он кричит – кричит во всю силу легких, запрокинув голову и уставившись в потолок неподвижным взглядом. Что он хотел там увидеть?..

Крошечный запас времени у меня все еще оставался – я знал это, верил в это всем сердцем и всей душой. Я как раз наклонился над Эммой, чтобы вдохнуть в ее легкие еще одну порцию воздуха, когда парадная дверь распахнулась и в дом ворвался молоденький санитар в синем костюме и резиновых перчатках. Он посмотрел на меня, увидел лужи крови и физраствора на полу и замер.

– Доставай «утюги»[66], двести джоулей! – заорал я. – Живо!

Санитар растерянно замотал головой.

– Живо, я сказал!!!

Санитар раскрыл свой чемодан, достал два электрода на длинных проводах и прижал к груди Эммы. Пока в приборе накапливался заряд, я продолжал массаж и искусственное дыхание. Наконец на дефибрилляторе вспыхнул зеленый огонек, и санитар сказал:

– Готов.

Я убрал руку. Раздался сухой треск электрического разряда. Тело Эммы напряглось, расслабилось, и я снова пощупал пульс. Ничего.

Прежде чем санитар успел мне помешать, я выхватил из его чемодана то, что мне было нужно.

– Ударная доза эпинефрина[67]. Триста джоулей.

Санитар, к которому присоединился и санитар-водитель, прикрепили к капельнице очередную «наволочку» с физраствором. Услышав мою команду, молодой медик не растерялся и сделал то, что ему было приказано, быстро и точно. Выдавив из шприца пузырьки воздуха, я вонзил иглу в сердце и впрыснул двойную дозу эпинефрина.

– Разряд! – крикнул я и едва успел убрать руки. Тело Эммы еще раз подбросило, но пульс по-прежнему не прощупывался.

– Ударная доза эпинефрина. Триста шестьдесят джоулей!

– Готово.

– Разряд.

И снова ничего.

Внезапно я понял, что кричит Чарли.

– Эмма! Эмма! Эмма! – звал он.

Я повернулся к санитару.

– Еще раз триста шестьдесят!

– Но, сэр…

– Еще раз, я сказал! Пошевеливайся.

Санитар неуверенно взглянул на напарника, который перестал давить пластиковый пакет капельницы и смотрел на меня.

– Сэр, – сказал тот. – У пациентки остановилось сердце. Мы должны действовать в соответствии с правилами, разработанными специально для…

Я схватил его за горло и сжал.

– Эта пациентка – моя жена! – заорал я. – Заряжай «стукалку»! Триста шестьдесят джоулей!

Не дожидаясь, пока санитары начнут действовать, я переключил дефибриллятор на зарядку, а сам продолжил ритмично давить на грудь Эммы, пытаясь заставить ее сердце снова ожить. Внезапно словно ураган отбросил меня далеко в сторону. Это Чарли швырнул меня на пол и, усевшись сверху, прижал меня к залитым кровью доскам. Я отчаянно боролся, пытаясь сбросить его, но у меня ничего не получалось. Что бы я ни делал, мне не удавалось освободиться, и я только рычал, как дикий зверь.

– Прекрати! – крикнул Чарли, наклоняясь к моему лицу. – Прекрати, слышишь?! Ее нет, Риз! Эммы нет!!!

Эти слова звенели у меня в ушах, но я не понимал их смысла.

Один из санитаров вышел из кухни, на ходу переговариваясь с кем-то по рации.

– У нас внештатная ситуация – никогда такого не видел. У пациентки вскрыта грудная клетка… – Он понизил голос, и дальше я слышал только отрывки: –…с помощью кухонного ножа и столярных инструментов… через ребра… две интракардиальных инъекции двойной дозы эпинефрина… два разряда по триста шестьдесят джоулей… – На крыльце санитар остановился и обернулся, глядя в кухню. – …Никакого эффекта… – услышал я.

Еще несколько минут мы с Чарли лежали на полу, а голова Эммы покоилась у меня на коленях. Я не догадывался, что с Чарли что-то не так, пока он не повернулся ко мне и не сказал следующее:

– Расскажи мне… Расскажи, как… как она выглядит. Я должен знать.

Я рассказал. И это было последнее, что Чарли видел в своей жизни.

Впоследствии офтальмологи подтвердили, что, когда Чарли упал и ударился затылком о дверь, у него произошло отслоение сетчатки – в правом глазу полное, в левом – частичное. Если бы тогда он больше не напрягался, то смог бы сохранить зрение по крайней мере на одном глазу, но, пока он сжимал руками «наволочку» с физраствором, сетчатка отслоилась окончательно.

Санитары «Скорой» очень подробно описали мои героические попытки спасти Эмму в своем отчете. Эти сведения широко распространились, и ко мне стали приезжать врачи из других больниц и исследовательских центров. Все они желали знать подробности и дотошно расспрашивали, что я делал, как и в какой последовательности. В тщетной попытке снять с меня бремя вины и восстановить мою профессиональную репутацию мои коллеги назвали то, что случилось, «процедурой Митча». Года три назад я прочел в «Кардиохирургическом вестнике», что некий безымянный врач из Атланты – Ройер, скорее всего, – нанял группу адвокатов и юристов, которые долго добивались, чтобы не только описание, но и любое упоминание об обстоятельствах появления этой процедуры было изъято из всех медицинских учебников под предлогом того, что ее эффективность, дескать, остается спорной.

К сожалению, ни Ройер, ни юристы не преуспели.

Глава 35

Около полуночи легкий дождь превратился в настоящую бурю. Порывы ветра сотрясали стены, извилистые молнии озаряли небо призрачными голубоватыми вспышками, вода потоками обрушивалась на землю, траву и деревья, по озеру носились огромные водяные валы.

Стоя на заднем крыльце, я маленькими глотками пил горячий чай и наблюдал за буйством стихии. В какой-то момент я бросил взгляд на противоположный берег залива, и за плотными струями косого дождя разглядел причал Чарли, а на нем – его самого.

Это, впрочем, меня не удивило.

Чарли в боксерских трусах стоял на досках, запрокинув голову навстречу дождю. Тяжелые волны разбивались об угловую сваю причала, обдавая его брызгами. Кожа Чарли блестела от дождя, волосы намокли и прилипли ко лбу. Пока я смотрел, он взмахнул руками и, не опуская головы, начал медленно танцевать на одном месте. Молнии сверкали почти без перерыва, и каждый раз, когда они ударяли в дерево и к облакам взлетал столб огня, Чарли торжествующе ревел и потрясал в воздухе кулаками.

– А-а-а! – кричал он во всю силу легких. – Я видел это, видел!!

Гремел гром, и вопль Чарли вторил его оглушительным раскатам:

– Я вижу! Вижу!!

И снова серия из пяти или шести ярких вспышек подряд озарила небо, и раздался громкий треск: молния ударила в очередное дерево на берегу. Гром был такой силы, что крыльцо у меня под ногами подпрыгнуло как при землетрясении, а Чарли на другом берегу непроизвольно попятился к краю своего причала. Мощный порыв ветра толкнул его в грудь, и он пошатнулся, но устоял. Обхватив себя руками за плечи, Чарли снова заплясал под дождем.

Озеро Бертон печально известно свирепыми штормами, которые налетают мгновенно и так же быстро заканчиваются. Ураганный ветер ревел и свистел еще минут пять, затем сменил направление, и гроза, как ревнивая любовница, унеслась на север, оставив Чарли одного на мокром причале. Как только утихли громовые раскаты, из кухонных дверей выскочила Джорджия. Она подбежала к Чарли и, поскуливая, несколько раз лизнула его обнаженные ноги. Чарли потрепал ее за ушами, и оба, поднявшись по лестнице, вернулись в дом. Ночная гроза закончилась, и наступившую тишину нарушали лишь приглушенные и тоскливые звуки губной гармоники, выводившей какую-то одинокую мелодию. Чарли был неунывающим оптимистом, жизнь для него неизменно была солнечной и прекрасной, наполненной приятными и радостными событиями, но порой его душа плакала, и он пытался избыть печаль с помощью музыки. Чтобы узнать, что думает и что чувствует Чарли, достаточно было просто прислушаться к его дыханию, прошедшему сквозь прорези гармоники.

Я тоже решил спуститься на причал. По дороге мне пришлось перешагивать через сломанные ветром древесные сучья. Ступени лестницы были завалены кучами листьев, справиться с которыми могла бы не всякая воздуходувка. В домах на дальнем берегу лишь кое-где мерцали огни: похоже, где-то оборвало электрические провода. Вода в озере, впрочем, уже вернулась к обычному сонному состоянию и поблескивала в темноте, как черное зеркало, тучи унеслись прочь, на небо высыпали мириады звезд, а позади меня, на востоке, не спеша поднялся над холмами месяц – поднялся и лениво поплыл по небосводу.

Я взобрался на крышу эллинга, сел в свое любимое деревянное кресло и, опрокинув пинком пустую кадку для декоративных растений, положил на нее ноги, голову откинул назад. Гроза остудила ночной воздух, но холодным он так и не стал; словно тонкое летнее одеяло, в которое приятно завернуться, он обволакивал тело, но не убаюкивал, а просто приятно ласкал кожу.

Я думал о Ройере, о его доброте, о том, как сильно мне его не хватает. Я вспоминал, как мы вместе работали в операционной, как обсуждали сложные случаи, как радовались каждому успеху. Когда-то я и Ройер были отличной командой; вместе мы горы могли свернуть.

Потом я вспомнил Энни, вспомнил ее натужный кашель, ее красный берет, ее желтое платьице, сандалии на ремешках, полную смятых купюр бутылку и ее мягкий, доверчивый взгляд.

Подумал я и о Синди: о темных кругах у нее под глазами и о том, какой груз она взвалила на свои плечи. Характера и мужества ей хватало, но ее физические силы явно были на исходе, и я невольно спросил себя, сколько она еще выдержит.

И я вспомнил Эмму. Как же Энни на нее похожа!

– Сын Давидов!.. – прошептал я, глядя в ночное небо. – Я хочу прозреть!

Глава 36

Смерть Эммы, словно скальпель хирурга, рассекла на две половины и мою жизнь, и меня самого. По временам мне казалось, мое сердце валяется где-то в грязи, словно гнилое яблоко: оно продолжает биться, но происходит это как будто отдельно от меня.

Вся моя жизнь была подготовкой к одному-единственному моменту, но вот этот момент наступил, а я ничего не смог сделать. Я упустил свой шанс – и остался один. Годы оказались потрачены зря: все мои знания и навыки не принесли желанного плода.

Теперь я не хотел иметь никакого отношения к медицине, не хотел заниматься хирургией, не хотел лечить страждущих и больных людей, не хотел даже думать о тех годах, когда меня называли «Кудесником из Атланты». Я старался забыть все, что когда-то знал, забыть лица тех, чьи сердца я когда-то держал в руках. Я стремился отказаться от самого себя – от всего, чем я когда-то был. Если бы была такая кнопка, нажав которую я мог бы стереть все, что, словно на магнитной ленте, было записано в моей памяти, я бы сделал это не колеблясь. Сделал и уехал далеко-далеко, чтобы никогда больше не возвращаться.

После похорон Эммы я поручил риелторской фирме продать наш алабамский пентхаус, позвонил в организацию ветеранов Вьетнама и предложил забрать из квартиры все вещи, какие могут им пригодиться, а сам сел в машину и поехал на север. На шоссе И-285 я выбросил в окно свой больничный пейджер. Проехав несколько миль, выбросил второй. Добравшись до шоссе номер 400, метнул на встречную полосу один из двух своих мобильных телефонов, где его тут же раздавил тяжелый тягач. Пару минут спустя я точно так же поступил с мобильником Эммы, который ударился об асфальт и разлетелся вдребезги. Уже приехав на наш участок на озере, я вышел на причал и зашвырнул в воду свой второй и последний телефон.

Несколько часов спустя я зашел в дом, отключил от проводной линии некстати зазвонивший телефонный аппарат, огляделся, запер входную дверь и снова сел в машину.

Вернулся я только восемь месяцев спустя. Где я все это время был и что делал, я сказать не могу, но не потому, что мне стыдно. Я просто не помню, и, быть может, это к лучшему. Скажу только, что не раз и не два мне приходилось останавливаться у телефонной будки и, зайдя в нее, разглядывать обложку местного телефонного справочника, чтобы узнать, в каком городе я нахожусь. Еще я помню, как примерно в конце первой недели моих странствий я случайно бросил взгляд на одометр и увидел на нем запомнившуюся мне цифру – ровно пять тысяч миль. Два месяца спустя настроенный на одну поездку прибор обнулился, но я рассчитал, что за это время я проехал тысяч пятнадцать-двадцать.

Память сохранила немногое. Я смутно помню, что видел Атлантику и стоял на берегу Тихого океана. Канадские Скалистые горы преградили мне путь на север, а на мексиканской границе меня остановила пограничная стража. Вот, пожалуй, и все, что я могу рассказать об этом времени. Возможно, мои передвижения можно более подробно проследить по квитанциям банкоматов и банковским документам, в которых отражены заправки и кафе, где засветился номер моей кредитной карточки, но заниматься этим у меня нет ни малейшего желания. Да и какой смысл – все это тоже осталось в прошлом.

Когда я снова очутился на озере, Чарли только что вернулся из «школы», где потерявших зрение взрослых (а большинство «учеников» этой школы – жертвы катастроф или несчастных случаев) учат жить в мире заново. Первые несколько дней мы топтались возле друг друга как два магнита, которые взаимно отталкиваются, вместо того чтобы притягиваться. Не то чтобы нам не хотелось разговаривать – мы просто не знали, с чего начать. Да и что я мог сказать брату жены, которую не сумел спасти?

А Чарли просто подошел ко мне, положил руку на плечо и сказал:

– Риз, ты – лучший врач из всех, кого я когда-либо знал.

Эти слова оказались больнее любых упреков и обвинений. Я обнял его, и мы немного всплакнули. Больше мы о прошлом не вспоминали – старались не вспоминать. И начали подбирать обломки, которыми были усеяны опустевшие поля наших жизней. То и дело мы натыкались на что-то, что ранило нас до крови, – и до сих пор натыкаемся, когда вместе, когда поодиночке. Реконструкция старых лодок, в которую мы оба ушли с головой, стала для нас чем-то вроде групповой терапии, и мы старались не пропускать ни одного сеанса, способного дать хотя бы призрачную тень забвения.

Глава 37

Утром позвонила Синди и сказала, что Энни слишком устала и что поездка в окрестности Мейкона вряд ли будет ей по силам.

– Кроме того, – добавила она, – мне не дали выходной.

Я ненадолго задумался.

– Ты не будешь против, если мы с Чарли съездим туда одни?

– Конечно, нет! – Синди, казалось, была удивлена. – Это уж вам решать, как лучше. Я не возражаю.

Я записал, как нам добраться до старой фермы, и через полчаса мы с Чарли уже ехали на юг – сначала по Четырехсотому шоссе, потом – по И-75. В Атланте мы ненадолго заскочили в «Варсити», где Чарли съел вредный для здоровья завтрак, состоявший из двух хот-догов с соусом чили, луковых колечек в кляре и кока-колы. Я ограничился фруктовым соком и бананом, после чего мы вернулись на шоссе.

На ферму мы прибыли около двух часов пополудни. Синди была права: участок оказался заброшенным. Большинство пекановых деревьев засохло, зато трава и сорняки благоденствовали; покосившийся дом рассохся и облез, старые щелястые доски были выбелены солнцем и дождями и остро нуждались по меньшей мере в трех слоях краски. Дом нас, впрочем, не интересовал, мы лишь бросили на него быстрый взгляд и сразу стали искать амбар.

Там нас ожидал чрезвычайно приятный сюрприз.

Для начала мы обошли сарай кругом: я рассказывал, что вижу, а Чарли ощупывал стены и заодно обрывал покрывавшие старые бревна вьюнки и лианы. В сарае, когда мы туда вошли, я подвел Чарли к ближайшей стене. Он прикоснулся к ней ладонями, и его незрячие глаза вспыхнули от восторга.

– Да это же просто золотая жила! – воскликнул он и улыбнулся.

Я был с ним полностью согласен.

На этом осмотр был практически закончен, но мы с Чарли, не сговариваясь, решили, что возвращаться с пустыми руками нам нет никакого резона. Прямо перед амбаром находилась очень ровная площадка, и мы, не мешкая, разбили на ней лагерь. Небольшая двухместная палатка, складной столик, аккумуляторный холодильник и походная газовая плитка – вот и все, что нам было нужно. Самым главным, однако, была наша полевая мастерская, в которой помимо ручных инструментов имелись отрезной и строгальный станки.

Спустя считаные минуты мы приступили к работе. Чарли, ловко орудуя фомкой и топором, одну за другой отрывал от вертикальных опор двухсотлетние доски и передавал их мне, я вынимал гвозди и в зависимости от сорта и состояния древесины пропускал материал через один или через оба наших станка.

Я мог бы, конечно, подробно описать Чарли каждый кусок добытого нами дерева, но я знал, что руки скажут ему куда больше, чем любые мои слова. Да и мне не хотелось лишать его радости первооткрывателя: Чарли получал от процесса столько удовольствия, что мне оставалось ему только завидовать. Джорджия, которую мы взяли с собой, чтобы она не скучала, внимательно наблюдала за нами со своего места в кузове прицепа: она любила держать Чарли в поле зрения. Лишь изредка она спрыгивала на землю, подходила ко мне и снова возвращалась в прицеп.

До темноты мы успели загрузить три-четыре десятка отменных досок. Это был первосортный материал, который можно было продать достаточно дорого, и его оставалось еще порядочно: по моим прикидкам, на то, чтобы покончить с досками, нам могло понадобиться еще два-три дня. После этого нам предстояло снять стропила и вертикальные опоры, сделанные из толстого, грубо отесанного бруса. По нынешним временам, стоили они очень дорого, и нам не хотелось оставлять их здесь даже на короткое время, хотя мы и знали, что с ними вряд ли что-то случится, пока мы съездим в Клейтон и обратно.

В половине девятого вечера я позвонил Синди, зная, что в это время Энни уже спит. На звонок она ответила почти сразу, словно специально сидела у аппарата, дожидаясь моего звонка.

– Алло?..

Мы немного поболтали: я спросил, как себя чувствует Энни, а Синди поинтересовалась, как мы добрались. Только потом я рассказал, что мы нашли.

– Твой амбар очень неплохо сохранился, – сказал я. – Мы с Чарли считаем: нам понадобится еще дня три-четыре, возможно, чуть меньше. Думаю, мы привезем неплохой материал. Даже очень неплохой.

Я знал, что Синди неловко спрашивать меня о цене, за которую можно будет продать доски, но я, по-видимому, застал ее в тот момент, когда она разбирала требующие оплаты счета и пыталась решить, какие из них следует оплатить в первую очередь, а главное – где взять на это деньги. Как бы там ни было, в ее голосе ясно прозвучали «деловые» нотки:

– Сколько, ты считаешь, мы сможем за это выручить?

Я ждал этого вопроса и заранее прикинул, сколько погонных футов досок и бревен мы сможем получить в конечном итоге. Цены на старое, выдержанное дерево я тоже знал очень хорошо и мог с легкостью назвать более или менее точную цифру, однако мне не хотелось чрезмерно ее обнадеживать, поэтому я решил ориентироваться на минимум. На самый, так сказать, минимальный минимум.

– Думаю, тысяч двадцать – двадцать пять, – сказал я.

На том конце линии воцарилась потрясенная тишина, потом Синди воскликнула:

– Ух ты! Во это да!

– На самом деле, – добавил я, – окончательная сумма будет зависеть от того, в каком состоянии брус, из которого сделаны каркас и стропила. Если они не подгнили и не тронуты жучком, каждое бревно можно будет продать тысячи за полторы – за две, но, в каком они состоянии, я пока сказать не готов. Чтобы до них добраться, нам надо сначала покончить с досками.

– Ну хорошо… Да, вам что-нибудь нужно?..

– Нет, – ответил я, прилепляя на место кожу на лопнувшей мозоли. – Чарли поет мне дифирамбы, так что у нас, можно сказать, все прекрасно.

Я дал отбой, и Чарли тут же прекратил делать вид, будто он не подслушивает.

– Эй, Портняжка…

– Чего?

– Как… как все тут выглядит?

– Ну… – протянул я, оглядываясь по сторонам, – мы с тобой в самом центре небольшой поляны, окруженной сотней или около того огромных пекановых деревьев. Когда-то они, должно быть, давали немало орехов, но сейчас большинство из них засохли.

– А они… высажены рядами?

– Да, а что?

– И эти ряды прямые, ровные?

– Более или менее.

– Я имел в виду: как далеко ты можешь видеть в просвет между ближайшими рядами?

– Ярдов на двести, может, чуть дальше.

Чарли поднялся, подтянул ремень, перевязал потуже шнурки кроссовок и повернулся ко мне.

– Я хотел бы пробежаться, – заявил он. – Как можно быстрее и как можно дальше – столько, сколько смогу… В общем, пока сил хватит.

– Прямо сейчас? – удивился я. Я чувствовал себя достаточно усталым, и мне было не до побегушек.

– Да. Но если ты не хочешь, я сам…

Я понял, что он говорит серьезно. Поднявшись, я подобрал тонкую рейку, за которую Чарли мог бы держаться во время бега. Протянув ему один конец, я скомандовал:

– Сделай полшага влево и повернись.

Чарли повиновался.

– Если побежишь прямо, то ни на что не наткнешься на протяжении примерно полумили.

– А когда я пробегу эти полмили?

– Гм-м… – Прищурившись, я всмотрелся вдаль. – Если разгонишься как следует, тебя разрежет напополам что-то вроде проволочной изгороди.

– А какая там проволока – колючая или гладкая?

Я покачал головой.

– Чарли, это же полмили!

Он ухмыльнулся и облизал губу.

– Как тебе кажется, ты сумеешь выдержать темп, не отстанешь?

– Не забывай, что я тоже буду держаться за палку, и, если мне покажется, что ты бежишь чересчур быстро, я всегда могу направить тебя в дерево потолще.

– О’кей, договорились. – Чарли принял позицию для высокого старта. – Смотри не отставай.

– Нет, погоди… – Я встал на одной линии с ним, ожидая, пока он покрепче схватится за соединяющую нас палку. – Это ты не отставай.

В следующее мгновение Чарли без всякого предупреждения сорвался с места и понесся вперед огромными плавными прыжками. При каждом шаге он как будто взлетал над землей, словно сила притяжения не имела над ним никакой власти или действовала на него слабее, чем на большинство людей. Его левая рука ходила вверх и вниз, словно поршень, а правой он сжимал палку, таща меня за собой как на буксире. Легкие Чарли работали ровно и мощно; я слышал его глубокое и мерное дыхание, напомнившее мне пыхтение взбирающегося в гору локомотива.

В сгущающихся сумерках я не успел рассмотреть его лицо. Когда же я поравнялся с ним, то увидел, что он широко улыбается.

Пока совсем не стемнело, мы успели восемь раз сбегать до проволочной изгороди и обратно.

Глава 38

На следующий день мы начали работу с рассветом. К полудню наш двухосный прицеп был наполовину полон, а я убедился, что названная мною Синди сумма была сильно занижена. На свободном рынке лесоматериалы из ядра сосны всегда стоили немало, но двухсотлетние доски, да еще в прекрасном состоянии, можно было продать за баснословную сумму.

К обеду третьего дня все хорошие доски были погружены в прицеп. Обрезки и брак мы сложили в кучу поблизости. Нам оставалось только разобрать каркас, связанный из толстых бревен и бруса. Я немного волновался, не зная, в каком они состоянии, но нам снова повезло: дерево было чистое, не тронутое ни гнилью, ни древоточцем (редкие сучки, засечки и небольшие щели не в счет – они только придают старому дереву особый характер). Бревен оказалось чуть не вдвое больше, чем виделось мне поначалу, и я начал бояться, что все они не поместятся в прицеп. В итоге влезло все, но нам понадобился еще один день на погрузку. Бревна были толстые и тяжелые, возиться с ними было нелегко, но мы не чувствовали усталости: каждое бревно было нам на вес золота – и я, и Чарли отлично знали, что такое дерево не только нигде не продается сейчас, его вообще больше не существует[68]. Наш груз можно было легко превратить в целую кучу денег, и мы это понимали.

В среду рано утром я позвонил в парковую службу и запросил разрешение на сжигание мусора. Как только разрешение было получено, Чарли бросил спичку в кучу отходов, и мы разом отпрянули. Сухое дерево занялось мгновенно. Отходов мы набрали порядочно, горели они почти до полудня, а столбы черного дыма поднялись в воздух чуть не на милю.

Теребя опаленные жаром волосы, Чарли спросил:

– Как это выглядит?

– Как будто на землю упал крупный метеорит.

Он кивнул и скрестил на груди руки. На его влажном от пота лбу плясали оранжевые сполохи огня.

Но вот костер догорел, пора было уезжать. Мы быстро свернули лагерь и сели в машину. Прицеп был основательно перегружен, и двигатель жалобно выл, пока мы выбирались с фермы. На шоссе дело пошло легче, и все равно домой мы возвращались не слишком быстро. Я знал, что Синди предпочла бы не ждать, пока мы продадим добытые материалы, поэтому, не доезжая пару миль до Атланты, мы завернули на лесосклад, где, по словам Чарли, подрядчики чуть ли не со всего штата закупали эксклюзивные материалы для строительства и отделки элитных домов.

Во дворе склада мы столкнулись с представителем строительной фирмы, с которым у нас завязался разговор. Когда мы сняли с прицепа брезент, у парня едва глаза не выскочили из орбит. Зная, за сколько можно продать ядро сосны в Атланте, он предложил нам довольно высокую цену, а мы в свою очередь помогли ему перенести купленные материалы под навес. В целом мы продали ему четыре тысячи погонных футов доски (в среднем по семь долларов за фут), и шестнадцать четырнадцатифутовых бревен, каждое из которых стоило больше двух тысяч. В целом старый амбар Синди был продан за пятьдесят восемь тысяч долларов – такая сумма стояла на чеке, который выписал нам строитель. Довольно неплохо за пять дней работы, хотя все в мире относительно.

Когда мы уже выехали на Бертон-Дэм-роуд, огибающую озеро с юга, я спросил Чарли:

– Ты думаешь то же, что и я?

Он кивнул, и его губы дрогнули в улыбке. И к тому моменту, когда мы оказались перед Сахарным домиком, Чарли улыбался во весь рот.

Синди кормила Энни обедом, но, услышав урчание мотора и увидев нас в окно, вышла на крыльцо. На ней была короткая фланелевая пижама, которая больше подошла бы мужчине, чем женщине, а на голову она натянула красную бейсбольную кепку. Мы с Чарли были грязны, как землекопы, да и пахло от нас не лучше, однако тут мы ничего не могли поделать. Исправить положение могли бы горячий душ, щелочное мыло, бритва и по-настоящему сильный дезодорант, но для этого нам нужно было попасть домой, а мы предпочли сначала закончить самое важное, а уж потом заниматься личной гигиеной.

Поздоровавшись, Чарли протянул Синди чек, полученный нами от представителя строительной фирмы. Когда она увидела проставленную на нем цифру, глаза ее изумленно округлились. По-моему, Синди перечитала ее не меньше трех раз, прежде чем убедилась, что зрение ее не подвело, но, как только ей стало ясно, что это не розыгрыш и что все это происходит на самом деле, она подпрыгнула от радости и, бросившись мне на шею, обняла так крепко, что я едва мог дышать.

Чарли услышал возню и поспешил вмешаться.

– Эй, эй, а как же я?! Я ведь тоже там был и, кстати, работал гораздо больше этого лентяя!

Синди, успевшая взять себя в руки, тотчас отпустила меня и, обняв Чарли, звонко чмокнула его в щеку. Потом она показала чек выбежавшей следом за ней Энни.

– Ух ты!.. – Девочка, казалось, была ошарашена не меньше. – Это сколько же лимонада и сверчков надо продать, чтобы заработать такие деньжищи?!

Не слушая наших возражений – впрочем, весьма слабых, – Синди усадила нас за стол и поставила перед нами по тарелке с черными бобами, рисом и крошечными кусочками курятины, положенными, похоже, исключительно для запаха, а Энни налила нам по стакану молока. Мы здорово проголодались, поэтому бобы исчезли с тарелок мгновенно, однако за столом мы провели не менее часа. Синди было любопытно узнать, как все прошло, и Чарли довольно подробно рассказал ей о наших трудовых подвигах. Наконец мы поднялись, чтобы ехать домой. Пока мы прощались, Синди исчезла в спальне и вскоре вернулась с чеком на двадцать девять тысяч долларов, выписанным на мое имя.

Услышав, как Синди вырывает чек из чековой книжки, Чарли насторожился.

– Это еще что такое?

Я взглянул на чек и поднял глаза на Синди.

– Я не очень хорошо знаю больничные расценки, но, по-моему, этой суммы хватило бы на четыре-пять дней в палате интенсивной терапии. – Я протянул чек Чарли, который сделал вид, будто читает. – А как ты думаешь?

Чарли кивнул с таким видом, словно он прекрасно видел, что написано в поле «Сумма», и вернул чек мне.

– Может быть, даже шесть дней, – проговорил он.

Я разорвал чек на две половинки и вернул Синди. Чарли улыбнулся.

– Все-таки у нас слишком дорогое здравоохранение, – заметил он с важным видом.

Синди подхватила Энни на руки, отчего та сразу стала казаться выше ростом, быстро оглянулась назад и, не выпуская девочку из рук, опустилась на подвернувшуюся под ноги скамью. Она отвела с лица Энни упавшие на него волосы, закрыла глаза и, прижавшись губами к ее щеке, немного посидела молча.

– Э-э… все в порядке, – проговорил Чарли и экспансивно взмахнул руками. – Это пустяки. Не обращай на Риза внимания. Я сам порой могу выкинуть такое, что хоть стой, хоть падай. Особенно когда мне охота покрасоваться перед женщинами, которые мне нравятся.

– Я… я даже не знаю, что вам сказать, ребята… – чуть слышно прошептала Синди. – Как вас благодарить. Это… это…

– Вместо благодарности можешь устроить нам пикник. Скажем, завтра, на лужайке перед домом Риза… Он, кстати, обожает лососину, причем в любом виде. Жрет ее постоянно, разве только сырой брезгует, да и то…

Синди улыбнулась и кивнула. Она хотела что-то сказать, но не смогла – только подняла палец и кивнула.

Чарли ухмыльнулся.

– Синди, детка, «жизнь – либо дерзкое приключение, либо ничто»[69].

Синди прикусила губу.

Энни посмотрела на меня и прошептала:

– А мистер Чарли тоже знает Шекспира?

Я кивнул.

– Знает, только это не Шекспир. Это Хелен Келлер.

– А-а…

Чарли и Джорджию я высадил у парадного крыльца их коттеджа. Выбравшись из «Субурбана», Чарли обошел его спереди и, ощупью добравшись до моей дверцы, похлопал меня по плечу.

– Спасибо, – сказал он с чувством. – Мне это было необходимо.

– Мне тоже. – Я кивнул и снял ногу с тормоза, но, когда Чарли обернулся, снова остановился. Он просунул голову в открытое окошко и некоторое время молчал, словно собираясь с мыслями, потом проговорил:

– Хотел спросить: когда ты в последний раз смотрел на себя в зеркало?

– Не помню. Давно.

Чарли потер подбородок.

– А зря.

– И чего я там не видел?

– Чего? – Чарли ухмыльнулся. – У тебя совсем другие глаза. Такие, как были когда-то…

Глава 39

Когда несколько дней спустя раздался телефонный звонок, я как раз ковырялся в лючке в полу среднего кокпита «Хакера», пытаясь починить забарахлившую проводку. Схватив трубку испачканной в масле рукой, я поднес ее к уху.

– Алло?

В ответ в трубке раздался такой пронзительный вопль, что у меня чуть не лопнули барабанные перепонки.

– А-а-а-а-а-а-а-а-а! Нужна помощь!.. А-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!!

Из этого я понял две вещи: это звонит Синди, и у нее что-то случилось – что-то такое, из-за чего она полностью потеряла самообладание.

– Синди?!

– А-а-а-а-а!

– Синди, что стряслось?!

Я услышал, как трубка упала на пол, но крики продолжались.

– Что случилось? С Энни плохо?

Ответа не было, но я отчетливо слышал, как на заднем плане падает и вдребезги бьется стекло.

Черт! Похоже, положение было серьезное, нельзя было терять ни минуты. Выбравшись из «Хакера», я выскочил на причал, крича:

– Чарли! Спускай катер на воду! Срочно!

Я знал, что поездка на машине займет не меньше пятнадцати-двадцати минут, поскольку придется огибать озеро. «Партнер» доставил бы меня к дому Синди минут за пять, разумеется, если гнать изо всех сил, поэтому я почти не задумывался, какой способ передвижения выбрать. Ворвавшись в свой кабинет, я выхватил из шкафа небольшой рюкзак, в котором – просто на всякий пожарный – лежало все необходимое, затем сунул в карман джинсов мобильный телефон и снова выскочил из дома.

Чарли – даром что ничего не видел – действовал с ловкостью заправского матроса. Когда я снова оказался в эллинге, катер с работающим мотором уже покачивался на воде. Я прыгнул за штурвал, рывком включил заднюю передачу и дал такой сильный газ, что Чарли дернулся на сиденье. Выбираясь из эллинга, мы едва не снесли электрические ворота. На полированных бортах катера остались глубокие царапины, но мне было плевать.

Оказавшись на открытой воде, я снова дал полный газ, так что ручка дроссельной заслонки на руле уперлась в ограничитель. Разворачиваясь, «Хакер» зарылся носом волну, но через мгновение, подталкиваемый бешено вращающимся винтом, едва не выскочил из воды. В считаные секунды мы вышли на глиссирование и легли на курс. Только тогда, придерживая руль одной рукой, я достал мобильник и набрал 911.

Свист ветра и частые удары волн в днище помешали мне услышать ответ оператора. Я, впрочем, разобрал щелчок соединения и передал аппарат Чарли, который попытался объяснить, что произошло – насколько он знал и насколько ему позволял шум.

Вскоре мы были уже в устье ручья. Там мне волей-неволей пришлось сбавить скорость, поскольку свисающие над водой ветви деревьев грозили выбросить меня или Чарли за борт. Но вот и поворот в канал… Как только катер ткнулся носом в причал, я спрыгнул на доски, накинул швартовый конец на первый попавшийся столбик и, прыгая через ступеньки, помчался к коттеджу, едва не опрокинув стоявший на крыльце садок со сверчками.

Сверчки молчали, а вот из дома доносился шум и какие-то бессвязные вопли.

Входная дверь была открыта, и я сразу увидел, что в доме царит ужасающий беспорядок, словно здесь охотился тасманийский дьявол[70]. Пол был усеян кухонной утварью, мисками, горшками, осколками столовых приборов, крышками от кастрюль, книгами и журналами. Здесь же валялись кухонные табуретки, причем у одной треснуло сиденье, словно кто-то с силой швырнул ее об стену. Синди стояла на шатком обеденном столе; одной рукой она прижимала к себе перепуганную Энни, в другой держала чугунную сковороду на длинной ручке.

Я шагнул вперед и, осторожно усадив девочку на край стола, быстро проверил реакцию зрачков, пульс и дыхание. За три секунда я понял, что за исключением учащенного пульса все рефлексы ребенка почти в норме. На всякий случай я все же попытался прижать к ее груди кардиомонитор, но девочка посмотрела на меня так, словно я спятил. Кардиомонитор показал, что Энни пребывает в относительном порядке и не нуждается в помощи врача-специалиста, которым я был когда-то. Это привело меня в еще большее недоумение, и я взглянул на Синди.

Но она меня как будто не видела. Ее взгляд был прикован к дальнему, самому темному углу кухни-гостиной.

Чарли меж тем сумел выбраться из катера и подняться по лестнице и теперь стоял на пороге, прижимая к уху мой мобильник.

– Ты где, Портняжка? – проговорил он, обводя незрячим взглядом комнату. – «Скорая» уже едет.

– Синди? – позвал я и подергал ее за штанину. – Эй, в чем дело?

По-прежнему не глядя на меня, она показала сковородкой в угол, и я повернулся к Энни.

– Может быть, хоть ты знаешь, что случилось?

– Змея, – шепотом ответила Энни. – К нам в дом забралась змея. Она вон там.

Я посмотрел на Синди, потом снова на Энни.

– Змея? Ты хочешь сказать: твоя тетя позвонила мне, потому что увидела змею?

Энни кивнула.

– Значит, с тобой все в порядке?

– Ну да. Во всяком случае, мне не хуже, чем всегда.

Сжав голову руками, я привалился спиной к стене и сполз по ней вниз. Сердце, бившееся у меня в висках, постепенно начало успокаиваться, к щекам вновь прилила отхлынувшая было кровь. Немного отдышавшись, я поднялся и шагнул к Чарли. Страх на его лице сменялся недоумением и недоверием. Он все еще прижимал к уху телефон, и я, осторожно высвободив из его пальцев аппарат, извинился перед оператором и дал отбой. Затем отобрал у Синди сковороду (мне пришлось вырывать ее чуть ли не силой), положил в ящик и сходил в гараж за лопатой. Держа ее наготове, я двинулся к дальнему углу комнаты, куда Синди в панике швыряла все, что попадалось ей под руки.

Она была там – сосновая змея длиной почти пять с половиной футов. Свернувшись кольцами, она довольно агрессивно на меня зашипела, но только потому, что была напугана не меньше, чем Синди. Аккуратно подцепив змею лопатой, я отнес ее шагов на пятьдесят от коттеджа и выпустил в заросли папоротников.

Оставив лопату на крыльце, я вернулся в дом, помог Синди слезть со стола и усадил ее на диван.

Чарли первым нарушил молчание.

– Может быть, кто-то объяснит мне, что, собственно, произошло? – спросил он едко.

Энни рассмеялась первой. Сначала это было робкое, неуверенное хихиканье, которое, однако, быстро превратилось в громкий заливистый смех. Энни хохотала и хохотала, стуча пятками по дивану, и никак не могла остановиться, так что я даже испугался, как бы ей не стало плохо.

– Ничего… ничего смешного… – с трудом выдавила Синди. – Она же могла… съесть всех нас.

– Иди-ка сюда, Чарли, – натужно пробормотал я, с трудом подавив в себе желание истерически расхохотаться. – Только ступай осторожнее, здесь на полу… В общем, за последние двадцать минут большая часть посуды переместилась из буфета как раз туда, где ты стоишь.

Синди схватила с дивана подушку-думку и бросила в меня. Я метнул ее обратно, и через пять минут воздух наполнился пухом и перьями. Чарли выхватил из заднего кармана трость и, раскрыв ее жестом фокусника, ощупью двинулся вперед. Пару раз он все же задел валяющиеся у него под ногами кастрюли, но все закончилось благополучно: он причалил к дивану, где Энни поймала его за руку и помогла сесть.

Обозрев учиненный Синди разгром, я с глубокомысленным видом заметил:

– Значит, ты недолюбливаешь змей? Кто бы мог подумать!

Синди подняла глаза к потолку, крепко зажмурилась и глубоко вздохнула.

– Наверное, мне необходим отпуск, – проговорила она. – Долгий, долгий отпуск на каком-нибудь экзотическом острове, где я могла бы целыми днями сидеть на пляже одна, и чтобы в руках у меня был бокал с коктейлем, а в коктейле – зонтик, и чтобы аборигены в юбочках из травы подавали мне охлажденные напитки как только я захочу.

Открыв глаза, она изменилась в лице, будто не ожидала увидеть столь впечатляющую картину боевых действий. Но она просто бросила взгляд на будильник на самом верху буфета.

– Вот это да! – вырвалось у нее. – Быстро же ты добрался.

– Ну, я… – Я показал на Энни. – Я думал, с ней что-то случилось…

И тут Синди прошибло. Устыдившись, она молча спрятала лицо в ладонях.

– Извини, Риз, я как-то не… Я просто не подумала. – Она неопределенно махнула рукой, описав в воздухе извилистую линию, словно пытаясь изобразить траекторию, по которой ползла змея. – Я ничего не соображала… Она так страшно шипела, а у меня уже нечем было в нее швырнуть…

Я снова рассмеялся.

– Ну да, ты растратила боезапас неэффективно… Следовало распоряжаться им более рационально. По мере необходимости.

– Ничего смешного, Риз! Мне было совсем не до смеха. Я… я чуть не описалась, когда эта гадость вдруг появилась в дверях и поползла прямо к нам… у нее такое страшное жало… Я подумала, это какой-то… питон и сейчас он на нас нападет…

Я пожал плечами.

– Змея тоже боялась. Честно говоря, я бы затруднился сказать, кто из вас был напуган больше.

– Что-о?! Конечно, я! За эти несколько минут я потеряла, наверное, несколько лет жизни.

– Вообще-то, сосновые змеи неядовиты и не нападают на людей, если только их не дразнить. Они даже полезны, потому что уничтожают других змей, а также крыс и других грызунов.

– Вы уж простите мне мое невежество, мистер Серпентолог, – улыбнулась Синди, – но когда эта пятнистая гадина сюда вползла, я как-то позабыла проверить ее удостоверение личности и водительскую лицензию.

Мы помогли Синди прибраться и спустились на причал, где стоял наш катер (к счастью, Чарли не забыл заглушить мотор). Мы сели. Синди бросила нам причальный конец и встала, засунув руки поглубже в карманы джинсов. Она была смущена.

– Еще раз извините, ребята… – потупившись, проговорила она.

– Ерунда… – Я протянул ей руку. – Ты правильно сделала, что позвала на помощь.

Я переключил передачу на ход, но Чарли повернул рычаг обратно.

– Чуть не забыл! В выходные мы планируем зажарить кабанчика и хотели пригласить вас. Вы придете? Сможете?..

– Мы??! – Я удивленно посмотрел на Чарли, и он незаметно толкнул меня локтем. – Ах да, конечно… – спохватился я. – В самом деле, приходите! Мы давно собирались, но все было как-то недосуг, а вот теперь…

Синди улыбнулась.

– Зажарить кабанчика? – переспросила она. – Что вы имеете в виду?

– О-о-о! – Чарли картинно облизнулся и, подражая Рэю Чарльзу, провел пальцами по ремню джинсов. – Мы берем свиную тушу фунтов этак на сто и весь день готовим на медленном огне, а вечером… – Он причмокнул губами. – Готов побиться об заклад, вы такой свинины сроду не пробовали! Настоящее объедение! Чревоугодие, конечно, грех, но остановиться… просто невозможно! Некоторые наши гости так наедаются, что потом целую неделю могут спокойно обходиться без пищи.

– Это, наверное, что-то вроде «Транспланта», которым вы меня угощали?

– Что-то вроде, – подтвердил Чарли. – Только гораздо лучше и гораздо больше.

Синди задумалась – наверное, припоминала свое рабочее расписание. Наконец она кивнула.

– Хорошо, мы придем. А во сколько?

– Приходите около двенадцати, да не забудьте купальные костюмы.

Синди посмотрела на Энни, и та кивнула.

– Хорошо, увидимся в… – Она вдруг хлопнула себя ладонью по лбу. – Черт!..

– Что такое? – встревожился Чарли.

– Все в порядке, – поспешил я вмешаться. – Не беспокойся, Синди, я заеду за вами прямо сюда. В полдень.

Синди улыбнулась, обняла Энни за плечи, и они вместе пошли к дому, оглядываясь то на нас, то на кусты, куда я выпустил змею.

На малой скорости мы спустились по ручью и, двигаясь вдоль пляжа, поплыли к дому. Когда мы на холостом ходу вошли в эллинг, Чарли положил руку мне на плечо и улыбнулся.

– Боюсь, теперь тебе придется наведаться в город и пробежаться по мясным лавкам.

– Я так и понял, – откликнулся я, аккуратно выруливая в тесном пространстве. Когда катер оказался над вилами подъемника, я заглушил двигатель. – Хорошую свинью ты мне подложил, братец.

– И еще… – Чарли широко улыбнулся. – Не забудь юбочки из травы.

Глава 40

Во вторник во второй половине дня я шагал по Главной улице по направлению к Мясному рынку Викерса. В руке у меня был распухший пластиковый пакет, из которого торчала спутанная бахрома двух карнавальных юбочек из травы (на самом деле, из целлофана), которые я купил в аптеке. На подходе к рынку я обратил внимание на женщину в бейсбольной шапочке, она шла не одна, с нею были муж и двое детей-подростков. Когда мы сблизились, я разглядел ее лицо и едва не споткнулся. У меня было такое ощущение, словно какой-то великан одним ударом вышиб у меня из легких весь воздух.

Ширли. Ее сын вырос и смотрелся не юношей, а молодым человеком – широкоплечим, мускулистым, подтянутым. Дочь отпустила длинные волосы и стала настоящей красавицей – стройной и длинноногой, в отца. Глава семейства гордо выступал рядом с женой, выпятив развитую бочкообразную грудь, обтянутую белой футболкой, на которой красными буквами значилось его имя – Гарри.

Невольно я замедлил шаг (меня просто не держали ноги), а потом и вовсе остановился, беспомощно оглядываясь по сторонам в поисках пути для отступления. Увы, бегство было исключено: в этот час широкая Главная улица была безлюдной, а магазинчики по левую руку от меня представляли собой просматриваемые насквозь небольшие лавочки с огромным окном-витриной. Поворачивать назад было поздно, и я так и остался стоять посреди тротуара, хотя это, конечно, привлекло бы ко мне внимание куда скорее, чем если бы я продолжал идти.

Мне оставалось только надеяться, что Ширли меня не узнает, и действительно, ее взгляд равнодушно скользнул по моему лицу, но потом у нее в мозгу, по-видимому, что-то щелкнуло. Она взглянула на меня снова, на сей раз – внимательнее. В следующее мгновение Ширли выпустила руку мужа и решительно устремилась ко мне.

Зная, что ничего сделать уже нельзя, я сосредоточенно повернулся к ближайшему газетному автомату и сунул руку в карман, будто нашариваю монеты. В эти минуты мне больше всего хотелось, чтобы началось землетрясение и я провалился бы в какую-нибудь трещину, но увы, ни одна, даже самая глупая случайность не пришла мне на помощь.

Ширли подошла ко мне почти вплотную. Несколько секунд она с сомнением разглядывала мою бейсболку, мою всклокоченную бороду и длинные волосы, потом ее лицо вдруг засияло так, будто лампу включили.

– Доктор Митчелл? – прошептала она.

Я вздрогнул и выронил мелочь. Ширли подняла руку и робко коснулась моего плеча, словно хотела убедиться, что я не привидение и не дух.

– Джонатон?..

Я медленно повернулся – оброненные мною четвертаки еще кружились у меня под ногами маленькими волчками – и посмотрел на нее. Ширли немного пополнела (и это было хорошо), но глаза ее остались прежними, и в них стояли слезы.

Сняв черные очки и бейсболку, я провел рукой по своим отросшим до плеч волосам, взял ее за запястье и проверил пульс – он был сильный и ровный.

– Привет, Ширли. Вы… Ты прекрасно выглядишь.

В ответ Ширли обхватила меня за шею и крепко обняла. Члены ее семьи столпились вокруг. Я пожал руку Гарри и их сыну, который был выше меня, о чем я не преминул сказать.

– Он получил направление в военную академию, – с гордостью сообщила Ширли, продолжая внимательно меня рассматривать. Она ничего не говорила, но ее молчание было более чем красноречивым.

– Я… я все знаю о… Ну, насчет Эммы… – вдруг не удержалась она, и слезы покатились по ее щекам. Она прижала руку к сердцу. – И я знаю, что вы… что вы сделали для меня. Мне очень жаль, что вам пришлось… пришлось выбирать.

Она снова обняла меня, и я почувствовал, какими сильными стали ее руки и спина. После операции Ширли не остановилась и сумела добиться многого. Она оказалась из породы бойцов, и я подумал, что, если так и дальше пойдет, у нее есть все шансы проводить в колледж внуков.

Наконец она отпустила меня, и я сказал, пытаясь разрядить неловкость:

– Как там Ройер? Хорошо он за вами следит?

– О, он превосходный врач. Почти такой же, как вы, – ответил за жену Гарри. С нежностью взглянув на Ширли, он снова перевел взгляд на меня. – Ну а если серьезно, то Ройер делает все необходимое и даже больше.

Ширли улыбнулась и обняла мужа за талию.

– Теперь я могу пробежать без остановки целых три мили. – Она любовно похлопала Гарри по плоскому, подтянутому животу. – Конечно, до рекордов мне далеко, но я чувствую себя здоровой, и… – Она судорожно сглотнула. – И у нас все хорошо.

И Ширли снова обвила руками мою шею и сжала изо всех сил, словно боялась, что, не сделай она этого, я тут же растаю в воздухе. Ее дети подошли ближе и тоже обхватили меня с двух сторон. Даже Гарри присоединился к этому групповому объятию, которое происходило не где-нибудь, а на центральной улице Клейтона, так что теперь я даже обрадовался, что вокруг никого нет.

Наконец Гарри достал из кармана чистый носовой платок и протянул Ширли, которая попыталась рассмеяться.

– Та, которой мое сердце принадлежало раньше, была, наверное, настоящей плаксой, – пролепетала она сквозь слезы. – Сама-то я никогда не отличалась… сентиментальностью.

Ее сердце принадлежало бесшабашному двадцатилетнему мотоциклисту, но я никогда не говорил об этом Ширли. Чтобы жить дальше, ей требовалось очень, очень много сил, в том числе и эмоциональных, и вовсе незачем было усложнять ей задачу, обременяя чувством вины перед абсолютно незнакомым ей человеком. Хватит и того, что она каким-то образом узнала о моем телефонном разговоре с Ройером, подумал я. Интересно, кстати, как это произошло?.. Впрочем, я знал, что подобные вещи трудно сохранить в секрете – и в больницах конфиденциальная информация частенько просачивается наружу.

Я посмотрел на дочь Ширли, которая, привстав на цыпочки, в свою очередь обняла меня за шею и, поцеловав в щеку, шепнула:

– Спасибо вам за маму, доктор Джонатон…

Мое имя показалось мне странным. Оно звучало как что-то незнакомое, словно принадлежало не мне, а какому-то другому человеку – правильному, серьезному, с безупречной репутацией. Правда, я никогда не считал, что замарал свое имя, и все же…

Кивнув, я поспешил надеть солнечные очки, пока мне еще удавалось контролировать слезные железы. К счастью, Гарри заметил, что со мной что-то не так, но приписал это чувству смущения и неловкости, которое, по его мнению, я испытывал.

– Ну ладно, ладно!.. Будет вам!.. – добродушно проворчал он. – Мы и так отняли у доктора слишком много времени. Идемте, наш автобус ждать не будет…

На прощание Ширли поцеловала меня еще раз, и я почувствовал на губах вкус ее слез. Они были горячими и очень солеными.

Потом все четверо взялись за руки и двинулись дальше, а я прислонился к фонарному столбу, потому что у меня подгибались колени. Некоторое время я стоял неподвижно, пытаясь разобраться с тем, что творилось у меня внутри. Наконец я выпрямился – и в ту же секунду почувствовал у себя на плече чью-то руку. Я обернулся.

Сэл Коэн улыбался, но в его глазах светился огонек любопытства.

– Твои друзья? – спросил он, показывая в ту сторону, куда ушли Ширли и ее родные.

Одинокая слезинка выкатилась из-под моих очков, и я поспешил опустить голову.

– Да, – ответил я. – Старые друзья.

Сэл снял шляпу, вытер лоб носовым платком и поглядел вдоль улицы.

– Приятно встретить таких друзей, верно? – спросил он и кивнул с понимающим видом.

Я тоже посмотрел вслед Ширли и тоже кивнул. Когда же я снова повернулся к Сэлу, он уже шагал прочь.

Глава 41

Я просидел в ванне почти два часа – отмокал, дремал, потягивал красное вино и листал «Кардиохирургический вестник» за прошлый месяц. Было около трех ночи, когда я выбрался из ванны, оделся и, удалившись к себе в кабинет, плотно прикрыл за собой дверь. Я знал, что Чарли явится на утреннюю тренировку меньше чем через три часа, а мне еще нужно было кое-что сделать – при условии, что мои пароли все еще действуют и я сумею получить доступ туда, куда хочу. Конечно, не исключено было, что меня давно вычеркнули из списков пользователей больничного сервера, но я был почти уверен, что Ройер, если только я в нем не ошибся, специально позаботился, чтобы этого не произошло, и что все мои профили активны. Правда, зайдя в базы, я, скорее всего, оставлю след, который приведет Ройера прямиком ко мне, но приходилось идти на риск. Другого варианта у меня не было.

* * *

Очередная гребная тренировка прошла очень неплохо. Правда, мне снова пришлось как следует выложиться, зато после нее я чувствовал себя так, словно тяжесть с моей души куда-то ушла. Я знал, что это временное облегчение, и тем не менее мне было приятно снова стать почти нормальным человеком.

Оставив Чарли с Джорджией на плоту, я вернулся в дом, чтобы сварить кофе. Наливая воду в кофейник, я заметил на автоответчике мигающий огонек. Кто мог мне звонить, я догадался еще до того, как нажал кнопку воспроизведения.

Я не ошибся. Пленка перемоталась на начало, потом снова пошла вперед, и я услышал голос Ройера. Судя по шуму на заднем плане, он говорил из больницы, причем сразу взял с места в карьер, толком не поздоровавшись.

– Привет, доктор, хотя, если говорить откровенно, «доктор» – не совсем то слово, которое мне хотелось бы сейчас употребить. Сегодня рано утром мне позвонили ребята, которые занимаются у нас компьютерными сетями и прочим, и сообщили, что кто-то проник в мое хранилище конфиденциальных файлов. Между прочим, они уверены, что этот «кто-то» явно знал мои старые пароли и коды доступа… Кое-что из свежих файлов он прочитал, а потом вышел из системы, ничего не украв и не изменив.

То есть почти ничего не изменив… Этот таинственный взломщик сделал одну довольно-таки странную вещь – в файле Энни Стивенс он дописал несколько слов: «Сделать чреспищеводную эхокардиограмму». Когда я это прочел, мне стало ясно, что в данном случае я имею дело не с прыщавым подростком, который возомнил себя компьютерным гением и решил самоутвердиться, стерев или испортив мои файлы. И что человек, который рекомендует сделать Энни ультразвуковое исследование сердца через пищевод, должен знать две вещи: во-первых, для девочки это крайне опасно, а во-вторых, ее родные не в состоянии за это заплатить.

Я собрался было позвонить нашим финансистам и попытаться убедить их снизить стоимость исследования, чтобы дать Энни хотя бы один шанс из тысячи, как вдруг – о, чудо из чудес! – мне позвонили из бухгалтерии и сообщили, что счет Энни Стивенс, который был перерасходован, пополнен. Неизвестный не только покрыл долг в восемнадцать тысяч долларов, но и оплатил авансом эхокардиограмму. Собственно говоря, бухгалтер и звонила-то мне потому, что хотела узнать, рекомендовал ли я подобное исследование.

Я не знаю, кто это сделал, хотя и догадываюсь. Тебя, Джонни, давно здесь не было, и ты просто не в курсе… У нас тут многие хорошо знают Энни. Когда смотришь на нее, сразу хочется улыбаться, поэтому, если кто-то вздумал манипулировать с ее файлами и с программой лечения, пусть побережется!..

Душка Ройер говорил сурово, но другого я и не ждал. Пусть с виду он казался мягким, как плюшевый мишка, но медведь есть медведь, и сердить его не стоит.

А Ройер, выпустив пар, заговорил поспокойнее:

– В общем, я соврал бухгалтерше, что у меня звонит пейджер и что я перезвоню ей через пять минут. Первым делом я проверил файл Энни и убедился, что наши компьютерщики были правы. Ты тоже был прав, поэтому я сразу включил Энни в очередь на исследование. Но меня по-прежнему гложут сомнения: мы с тобой оба знаем, что для проведения чреспищеводной эхокардиограммы девочке придется дать наркоз, а это ей вряд ли понравится. Она может перенервничать, и… Ну и тетка ее – Синди – и без того держится из последних сил и каждую минуту может сорваться. То и другое в данных обстоятельствах весьма нежелательно, так как может обернуться большой бедой…

Тут Ройер сказал несколько слов в сторону, поблагодарив медсестру, которая принесла ему кофе (я знал эту его привычку пить крепкий кофе большими кружками – без этого он не приступал к дневной работе). Я слышал, как он, обжигаясь, тянет горячий напиток (автоответчик прилежно все записал). Затем Ройер сказал:

– В общем, исследование назначено на следующую пятницу, то есть через десять дней – говорю это на тот случай, если у тебя нет под рукой календаря и ты не знаешь, какой сегодня день. Так вот, имей в виду, Джонни: ты заварил эту кашу, поэтому я хочу, чтобы в пятницу утром ты сам вкатил в лабораторию кресло, в котором будет сидеть Энни. А если ты не появишься, я – клянусь чем хочешь! – расскажу все, что я знаю. Имей это в виду, Джонни!

Последовала еще одна пауза. Я буквально слышал, как Ройер собирается с мыслями.

– Ну вот, – промолвил он. – Время, чтобы обдумать все как следует, у тебя есть, так что… думай. Надеюсь, ты сумеешь побороть свой эгоизм и перестанешь упиваться жалостью к себе, хотя, если честно, я бы предпочел, чтобы ты ею подавился. А пока ты думаешь и взвешиваешь варианты, я хотел бы задать тебе еще один вопрос…

Я нажал «стоп» и пошел на кухню. Вот так сюрприз! Прислонившись к дверному косяку, там стоял Чарли. Джорджия сидела у его ног.

– Разве тебе не интересно узнать, что собирался спросить у тебя доктор Ройер? – встретил вопросом мой приход Чарли и слегка развел руками.

Не отвечая, я обогнул его и вышел на крыльцо, размышляя о том, как далеко отсюда я смогу оказаться к наступлению темноты, если прямо сейчас сяду за руль и дам полный газ.

– А вот мне интересно, – не унимался за моей спиной Чарли и негромко хлопнул в ладоши. – Честно говоря, иногда мне очень не хватает этого сукина сына. В его голосе прозвучали саркастические нотки. – Нет, в самом деле, о чем старый хрыч собирался тебя спросить?

Отлипнув от косяка, Чарли прошел через кухню в гостиную и нащупал на столе автоответчик. Его пальцы пробежали по кнопкам; найдя самую большую, Чарли снова включил автоответчик, и из динамика зазвучал голос Ройера. Он заполнил гостиную, поднялся к стропилам, протиснулся под облицовкой и настиг меня на верхней ступеньке лестницы. Я знал, что удар будет жестоким, и мне оставалось только крепче вцепиться в перила, чтобы удержаться на ногах.

– Так вот, Джонни, как, по-твоему… – Голос Ройера зазвучал хрипло. – Что сказала бы Эмма, если бы знала про Энни?

Чарли перемотал пленку на начало и вернулся в кухню. Порывшись в буфете, он достал две кружки, налил кофе и, с осторожностью держа их в руках, вышел на заднее крыльцо. Одну кружку он протянул мне, и, хотя у меня подкашивались ноги, я все же сумел оторвать одну руку от перил и принять кофе.

– Спасибо.

Некоторое время мы молчали, вдыхая воздух, в котором кофейный аромат смешивался с запахами мяты и озерной воды.

– Э-э… что, собственно, он хотел сказать? – спросил Чарли, кивком показывая себе за спину.

Горячий кофе протек по пищеводу в желудок и согрел мои заледеневшие внутренности. Подул легкий ветерок, и вода на озере зарябила. Где-то жужжала на малом газу моторка, раздавались звонкие голоса и смех детей.

– Чтобы сделать чреспищеводную эхокардиограмму, зонд вводится в рот находящегося под наркозом пациента. Когда он оказывается на уровне сердца, то начинает испускать ультразвуковые волны, которые позволяют исследовать сердечные камеры.

Сжав кружку руками, я спросил себя, выдержит ли сердце Энни такой стресс и стоит ли риска та информация, которую мы получим.

– Человеческое сердце, – продолжал я, – разделено напополам вертикальной перегородкой, которая проходит через предсердия и желудочки. У каждого человека, пока он еще не появился на свет, в межпредсердном отделе этой перегородки есть отверстие, которое называется овальным окном. Пока за нас дышат наши мамочки, нашему организму нет необходимости прогонять кровь через легкие. Это и достигается благодаря овальному окну, через которое кровь сбрасывается справа налево, минуя легочный ствол. Но когда мы рождаемся, наш организм начинает вырабатывать гормон простогландин, овальное окно зарастает, и нашим легким приходится включаться в работу.

Морщинка у Чарли на лбу углубилась.

– А если оно не зарастет?

– Если оно не зарастет, кровь проходит не через сердце, а… сквозь него.

– И что это значит – для Энни?

– Это значит, что каждый день и каждый час своей жизни она чувствует себя так, словно бежит последнюю четверть четвертьмильной дистанции… и никак не может отдышаться.

Встав со мной рядом, Чарли повернул голову к озеру, будто всматриваясь в него.

– Иными словами, у нее та же проблема, что была и у Эммы?

Я не ответил. Секунды шли. Чарли, не выдержав, сделал то, чего не делал очень давно – подняв руку к моему лицу, он попытался пальцами прочесть по нему мои чувства.

– С ней то же самое, да? – повторил он.

Я кивнул.

Чарли убрал руку.

– Это можно вылечить?

– Да, если дефект своевременно диагностирован. Но если время упущено, наступает волновой эффект, последствия которого губительны и необратимы. Я надеялся, что, если Ройер увидит незаросшее отверстие, он попытается закрыть его с помощью баллонного катетера[71]. Это, конечно, была бы просто временная заплата, паллиатив, но Энни об этом вряд ли узнает, зато, если бы овальное окно удалось закрыть, это позволило бы выиграть какое-то время. А время… – Я слегка понизил голос. – Сейчас время – ее главный враг.

– Сколько ей осталось?

Ветер с озера показался мне вдруг холодным, какой бывает зимой. В небе над нами с криком пронеслись утки; сделав круг, они опустились на воду возле причала у дома Чарли, где под кустами рододендрона прятался селезень. Джорджия прошла мимо меня и, задев хвостом, спустилась с крыльца в поисках какого-нибудь развлечения.

– Не очень много.

Ничего не сказав, Чарли вернулся в дом. Отсутствовал он довольно долго – несколько минут, но я слышал, как он поднялся в мой кабинет и роется там в шкафу. Он что-то искал, но я не стал его окликать: иногда самое лучшее – это позволить Чарли делать то, что он считает нужным. Наконец он спустился в кухню с футляром для теодолита, держа его за обе ручки. Бросив ящик на пол, Чарли показал на него рукой.

– Допивай свой кофе.

Я молчал, и Чарли вышел на крыльцо. Держась за перила, он спустился вниз и взялся за направляющие проволоки, которые вели к его дому в обход ручья. Через пару минут он был уже на половине пути. Я поглядел ему вслед и, вернувшись в кухню, присел на корточки рядом с покрытым пылью ящиком и открыл скрипнувшую крышку. Передо мной лежали книги – двадцать лет нашей истории, двадцать лет прошлой жизни. В свое время Эмма прочла их все, некоторые даже по нескольку раз. Часто она зачитывала мне вслух места, которые понравились ей больше других или затронули какую-то струнку в душе.

К полудню моя голова раскалывалась от боли. С каждой перевернутой страницей я все яснее и отчетливее представлял себе Эмму… Обложенный со всех сторон книгами, я лег на пол и стал медленно водить пальцами вдоль тепло-золотистых досок. Я знал, что где-то в щелях между ними до сих пор остаются крошечные красные точки.

«Жизнь – ускользающая тень, фигляр, // Который час кривляется на сцене // И навсегда смолкает; это – повесть, // Рассказанная дураком, где много // И шума и страстей, но смысла нет»[72].

Глава 42

Я выехал из дома ранним утром в четверг, никого не предупредив, ни с кем не попрощавшись. Когда рассвело, я был уже в нескольких часах езды от Гикори, что в Северной Каролине. В четверть одиннадцатого я свернул на заправку и остановился возле будки телефона-автомата. Оставив двигатель включенным, я перелистал разбухшую от дождя телефонную книгу и нашел нужный номер.

Он ответил после третьего гудка. Связь была хорошей, и его голос – мягкий и уверенный – заполнил собой всю телефонную трубку, но я расслышал в нем слабые, старческие нотки. Ничего удивительного: прошло больше десяти лет, с тех пор как мы разговаривали в последний раз. На фотографии в газете для выпускников он был запечатлен в обнимку с женой в своем «убежище» в Гикори. В жилете из клетчатой шотландки, с неизменной трубкой в руке, он выглядел довольным и умиротворенным, как человек, который уже ничего не ждет и спокойно доживает свой век с женой, которая, как и большинство жен врачей, на протяжении многих лет вынуждена была делить его сначала с больницей и больными, а затем – с университетом и студентами. Теперь настало ее время – он обещал ей это и сдержал слово.

– Алло? – повторил он.

– Здравствуйте, гм-м… сэр.

Последовала продолжительная пауза – секунд десять или больше. Я отчетливо слышал, как его трубка переместилась из одного угла рта в другой и как он с легким стуком прикусил зубами чубук.

– Я… часто тебя вспоминал, – проговорил он наконец. – Все гадал, как у тебя дела. Или, может быть, никаких дел нет?..

– Видите ли, сэр, я… Я случайно оказался в Гикори и решил… Как насчет того, чтобы вместе пообедать?

Трубка в его губах снова переместилась. Когда он заговорил, по его тону я сразу понял, что он улыбается.

– Ты хочешь сказать, что приехал сюда из… того места, где ты теперь живешь, потому что тебе нужно со мной поговорить?

Я тоже улыбнулся. За прошедшие годы он сильно сдал физически (это было слышно по голосу), однако телесная слабость вовсе не означает слабость ума. Проницательности он ничуть не утратил и соображал по-прежнему быстро.

– Да, сэр.

Через пятнадцать минут я остановил машину напротив его дома. Одного взгляда в зеркальце заднего вида было достаточно, чтобы понять: столкнись мы на улице, он вряд ли узнал бы меня. Пожалуй, я мог бы его напугать, так что я правильно сделал, что предварительно позвонил.

Сняв солнечные очки, я засунул их в карман рубашки, пересек лужайку и, поднявшись на крыльцо, позвонил. Вскоре за дверью послышались шаркающие шаги, и я невольно представил себе старика в домашних тапочках и пижаме.

Отворив дверь, он некоторое время стоял, дожидаясь, пока глаза привыкнут к яркому дневному свету.

– Ну, здравствуйте, доктор. – Вынув изо рта трубку, он протянул мне руку, и я бережно ее пожал.

– Здравствуйте, сэр.

Мы сели на задней веранде. Пока миссис Трейнер собирала чай, мы молча следили за тем, как их кошка гоняет по полу клубок красной шерсти. Время от времени доктор Трейнер испытующе поглядывал на меня, но не произносил ни слова. Это было понятно – ведь это я пришел к нему, и учитель терпеливо ждал, пока я буду готов высказать то, что лежит у меня на душе.

– Так вот, сэр… – неуверенно начал я и снова замолчал, чтобы вынуть из чашки чайный пакетик. Пакетик качнулся на нитке, закапав мне джинсы, и я поскорее положил его на блюдце. – Как я уже сказал, я проезжал через ваш город и… В бюллетене для выпускников я прочел, что вы вышли в отставку и осели здесь, и я решил… – я глотнул чаю, подыскивая подходящее слово, – решил вас проведать. Как вы поживаете? Нравится вам на пенсии?

Трейнер покачал головой.

– Не нравится, – сказал он решительно и ткнул чубуком в направлении кухни. – Ни мне, ни ей.

– Как так? – Я сделал вид, будто удивлен. – Почему?

Он намотал свой чайный пакетик на кончик ложки, выжал из него ниткой густой, коричневый настой и аккуратно положил ложку на блюдечко. Откинувшись назад, Трейнер глотнул чаю, окинул взглядом свой задний двор и сказал:

– Всю жизнь я был врачом. Я лечил людей, и мне это нравилось. Медицина, работа врача – это моя жизнь, это я сам, и отставка ничего не изменила. Теперь я три дня в неделю принимаю в клинике для бедных. Все лучше, чем ничего.

– То есть вы продолжаете вести активную жизнь?

Он быстро взглянул на меня, и в глубине его глаз я увидел жаркие искры, готовые превратиться в пожар.

– Послушай, Джонни, не надо говорить со мной как со стариком. Да, мои руки ослабли, спина сгорбилась, одежда сидит… – Трейнер провел рукой по жилету из шотландки, – не так, как хотелось бы, да и лекарств я теперь принимаю больше, чем когда-либо, но… – Его взгляд устремился поверх моего плеча куда-то далеко, как мне показалось – в свое и мое прошлое. – Но кое-что у меня еще осталось. Меня можно вышвырнуть из медицины, но медицину из меня уже не выкорчевать никакими силами!

И снова мы какое-то время сидели молча, потягивая чай и наблюдая, как кошка гоняет по полу клубок. Потом Трейнер отставил чашку.

– Я следил за тобой и знаю, что произошло. Об этом писали во всех газетах. Несколько раз мне даже звонили журналисты – хотели взять интервью, но… – Он поднял руку. – Я им отказал. – Трейнер снова откинулся на спинку кресла, и та скрипнула. – Я часто спрашивал себя, что случилось с тобой потом. Куда ты подевался.

Не торопясь, он набил трубку и стал раскуривать. Затем выдохнул облачко голубоватого дыма, и я почувствовал, как меня обволакивает приятный запах вишневого табака. Он напомнил мне годы учебы, бесконечную вереницу дней, каждый из которых был заполнен новыми открытиями, напомнил самого Трейнера и Эмму, и я глубоко вдохнул этот аромат и постарался задержать его в груди. Не сразу я заметил, что Трейнер, прищурившись, внимательно за мной наблюдает. Вот он достал из заднего кармана белоснежный носовой платок, высморкался, снова сложил и спрятал обратно.

– Ну что, может быть, теперь ты расскажешь, зачем приехал?

– Сэр, – мучительно отвечал я, разворачивая свой стул так, чтобы нам обоим было проще смотреть друг другу в глаза. – Я попал… в трудное положение.

– Понятно. – Трейнер потер суточную щетину на подбородке. Кошка легко вспрыгнула к нему на колени, свернулась клубочком и замурлыкала. Он посмотрел на меня, слегка приподнял брови и кивнул. Этот поощрительный прием был мне хорошо знаком – как и многое другое, я перенял его у учителя и частенько использовал, когда мне хотелось, чтоб пациент продолжал рассказ.

– Так вот, сэр… – пробормотал я неуверенно. – Я…

– Джонни, – перебил меня Трейнер, – когда человек в таком возрасте, как я, никто – даже он сам – не может сказать, сколько ему осталось, так что давай выкладывай, что у тебя там стряслось, да не тяни, пока я еще способен тебя слышать и отвечать разумно и здраво. – Он опять улыбнулся и, в очередной раз откинувшись назад, выпустил изо рта еще одно ароматное облачко.

И я повел рассказ. Я очень старался ничего не упустить – вот я закончил университет, вот прошли годы резидентуры и специализации в трансплантологии, и вот мы решили обосноваться в Атланте. Я рассказал Трейнеру о своей работе, о Ройере, о том, как Эмма отказалась от донорского сердца в пользу Ширли, о нашем последнем уикенде на озере. А еще я рассказал старому учителю то, о чем не рассказывал никогда и никому.

Трейнер молчал, задумчиво посасывая погасшую трубку. Его глаза были прищурены, лоб прочертили глубокие морщины, руки продолжали машинально гладить кошку, пригревшуюся у него на коленях. Наконец он пошевелил ногами, обутыми в меховые тапочки, и, показав мне на нависшее над забором апельсиновое дерево, заговорил:

– Когда-то давно я знал одного фермера. – Он поглядел поверх забора на блестевшую на солнце листву. – Кажется, его звали Джеймс, но я могу и ошибиться, с тех пор столько лет прошло. У него в саду было очень похожее апельсиновое дерево. На протяжении нескольких лет оно не приносило плодов и не цвело, да и выглядело довольно чахлым. Однажды утром я увидел, что Джеймс стоит возле дерева, внимательно его разглядывает и бормочет что-то себе под нос. В одной руке он держал молоток, в другой – три гвоздя. Я спросил, что он задумал, но Джеймс велел мне отойти подальше, примерился – и загнал один гвоздь в ствол примерно на уровне коленей. Тонкая кора дерева сразу лопнула, и чем глубже он забивал гвоздь, тем больше белого древесного сока выступало вокруг шляпки. Потом – примерно на уровне пояса – Джеймс вбил второй гвоздь, а затем третий: вот на такой высоте… – Трейнер провел ладонью у подбородка.

– И зачем это было нужно? – не удержался я от вопроса.

– Я задал ему точно такой же вопрос, и знаешь, что он мне ответил?

– Что? – машинально откликнулся я.

– Иногда, сказал мне Джеймс, деревья как бы забывают, что их предназначение – цвести и приносить плоды, и тогда им надо об этом напомнить. Понятно, сказал я и посмотрел на торчащие из ствола гвозди. Но почему именно три гвоздя, почему, допустим, не десять? В ответ Джеймс покачал головой и ответил: «Потому что трех вполне хватит. Я же не хочу погубить дерево, я хочу только напомнить ему, что оно должно делать».

Трейнер закончил, и мы еще минут двадцать сидели молча. Прохладный ветерок шуршал в кронах деревьев и долетал до нас, ероша кошачью шерсть и перекатывая по полу клубок красных ниток. На пару минут Трейнер вздремнул, потом очнулся, но вскоре опять стал клевать носом. Спустя недолгое время я услышал похрапывание.

Я поднялся, стараясь произвести ровно столько шума, чтобы разбудить, но не напугать старика. Трейнер поднялся вместе со мной и взял меня под руку. Вместе мы двинулись к крыльцу – он опирался на меня, я на него. На ступеньках я повернулся, чтобы попрощаться, но он меня перебил. Ткнув себя двумя пальцами в грудь, Трейнер сказал:

– Я в медицине почти шесть десятков лет, но эта штука у нас внутри не перестает меня удивлять. Наше сердце размером всего-то с кулак, но способно работать годами без остановок и отдыха. Оно устроено довольно просто и в то же время – бесконечно сложно, и мы по-прежнему почти ничего не знаем о нем. – Он поднял перед собой руки, словно только что закончил мыть их в раковине у дверей операционной и теперь ждет, пока сестра подаст перчатки, чтобы он мог продеть в них пальцы. – Вот этими вот руками я держал сотни сердец, я видел потерявшие эластичность артерии, видел тромбы, чувствовал последнее трепетание предсердий и другие признаки нездоровья… До сих пор я могу, закрыв глаза, на ощупь определить, больное сердце или здоровое… – Как бы в подтверждение своих слов Трейнер зажмурился и потер кончики указательных пальцев подушечками больших. Немного помолчав, он высморкался и добавил:

– Я работал со многими врачами и многих учил, но за всю жизнь я не встречал хирурга, который был бы так же талантлив, как ты. Твои знания и твои навыки, твои личные качества, а также твои нравственные принципы превосходно сочетались друг с другом и были настолько близки к идеалу, насколько это возможно, но, если говорить откровенно, вовсе не они привлекли мое внимание. Я заметил тебя гораздо раньше – еще в тот день, когда ты проходил собеседование в университетской приемной комиссии.

– Вот как?..

– Да. У тебя было нечто такое, что встречается исключительно редко даже у хороших врачей.

Я пристально вгляделся в его черты, не совсем понимая, к чему он ведет.

Трейнер положил руку мне на грудь и прижал ладонь к диафрагме.

– Если бы я мог, я бы привязал тебя к носилкам, зарядил «стукалку»[73] и бил бы тебя током до тех пор, пока у тебя волосы бы не задымились.

– Сэр?..

– Тебе нужно кое о чем напомнить, сынок…

Жена Трейнера подошла к нему сзади и, обняв за пояс, просунула голову у него под мышкой, отчего он снова стал казаться высоким.

– Если придется искать достойнейшего человека из тех, которые хотят и могут быть врачами, то это определенно ты.

Я ответил не сразу. Достав из кармана солнечные очки, я водрузил их на нос, спрятав за ними глаза, и посмотрел на учителя.

– Но что, если я… если я позабыл, как им быть?..

Трейнер покачал головой.

– Нет, сынок. Этот колодец никогда не иссякнет.

Глава 43

Субботнее утро застало нас с Чарли за работой. Склонившись над свиной тушей, мы старательно втирали в мясо соль и специи. Для хорошего барбекю необходимы три вещи: подготовка, ровный жар и яма. Наша подготовка состояла во втирании в тушу нашего секретного состава, в который вошли чесночная соль, молотый душистый и жгучий перцы, мускатный орех и кое-что еще. Огонь мы разожгли в семь утра и с тех пор постоянно подкладывали в него дрова. В этом деле главное – не спешить. Жар должен быть равномерным и достаточно сильным, но не слишком сильным, чтобы мясо не пересохло и не подгорело. Чтобы приготовить таким образом свиную тушу, требуется от десяти до двенадцати часов – в зависимости от ее размера, к тому же за мясом следует постоянно приглядывать. И если вам почему-то не нравится постоянно подкладывать дрова или переворачивать куски с боку на бок, лучше вообще ничего не затевайте.

Есть и еще одна тонкость. Приготовленное на углях мясо сохраняет идеальные кондиции в течение очень короткого промежутка времени. От полусырого к пересушенному состоянию оно переходит весьма быстро, поэтому крайне важно не упустить момент, когда мясо полностью прожарилось, но еще не потеряло сок. У нас для этого имелся весьма точный инструмент – нос Чарли. Обоняние позволяло ему довольно точно определить три степени готовности нашего блюда: «еще рано», «в самый раз» и «поздно». До сих пор Чарли ни разу не ошибся: его нос действовал гораздо лучше, чем те маленькие белые трубочки с выскакивающим красным штырьком-индикатором, которые втыкают в индейку на День благодарения, чтобы определить, когда же она будет готова.

Огонь мы развели в топке, откуда жар и дым попадали на стальную решетку с разложенным на ней мясом, а потом отводились через восьмифутовую трубу. Тягу мы регулировали в двух местах – открывая или, наоборот, закрывая дверцу топки и манипулируя вьюшкой дымохода. Слишком сильная тяга означала сильное горение и повышение температуры, отчего наша свинка могла пересушиться и стать жесткой. Слабая тяга или ее отсутствие могли привести к тому, что угли погаснут и мясо «не дойдет».

Правда, Чарли не мог видеть идущего из трубы дыма, поэтому мы купили большой термометр со стрелкой, сняли переднее стекло и прикрепили к дверце топки. Теперь Чарли мог снимать показания прибора пальцами и соответственно регулировать тягу. А поскольку для приготовления хорошего барбекю нужна сравнительно невысокая температура – где-то от ста восьмидесяти до двухсот градусов по Фаренгейту, высокой точности от Чарли не требовалось. Впрочем, прежде чем он освоился с этой системой, мы все же испортили пару свиных туш, но меня это нисколько не расстроило, поскольку в обоих случаях моей целью было вовсе не идеально приготовленное барбекю. Я видел, что Чарли доставляет огромное удовольствие сам процесс, и готов был съесть мясо и сырым, и превращенным в уголья, лишь бы мой шурин чувствовал себя счастливым.

* * *

Синди позвонила утром и сообщила, что ее вызвали на работу, к счастью – только на полдня, и что теперь ей предстоит торчать в магазине до обеда. Ее смена заканчивалась в половине первого, и Синди просила меня подъехать к этому времени. Они с Энни обещали ждать меня возле «лимонадного киоска», и я сказал, что непременно буду.

Припарковавшись в трех кварталах от универмага, я не спеша двинулся по Главной улице. Этот район еще никогда не выглядел таким тихим и патриархальным. Даже пронзительное «Лимона-а-а-а-а-д!» Энни не нарушало сонной тишины. Девочка звонила в потемневший коровий колокольчик, но его глуховатые размеренные удары казались удивительно уместными на разморенных жарой улицах провинциального Клейтона.

Еще издалека я увидел, что Энни не расхаживает туда-сюда вдоль тротуара, как она обычно делала, стараясь получить как можно больше клиентов. Она сидела в своем кресле под навесом, закутавшись в старую вязаную кофту Синди, и я невольно подумал, что теперь она, конечно, собирает не так много денег, как раньше. Подойдя ближе, я, однако, убедился в том, что ошибся: пенопластовый лоток на прилавке был полнехонек, да и в прозрачной бутылке тоже лежало довольно много купюр разного достоинства.

– Привет, Энни.

– Привет, Риз! – Она вскочила с кресла и, бросившись ко мне, с разбегу обхватила мои ноги.

«Но сердце ведь должно иметь язык…»[74]

Энни неловко – одна рука у нее была все еще в лубке – обняла меня за пояс и показала на витрину универмага.

– Тетя Сисси сейчас выйдет. Один мужчина собирается на рыбалку и пришел за сверчками.

Наш сегодняшний пикник Чарли решил устроить у меня, однако это вовсе не означало, будто я знаю, чем занять гостей, пока будет готовиться мясо. Я понятия не имел, как мы будем проводить время – гостеприимство никогда не было моей сильной стороной, но последние слова Энни навели меня на мысль.

– А ты любишь рыбачить? – спросил я ее.

– Никогда.

«Я никогда не ловила рыбу», – хотел поправить я, но промолчал. Энни, впрочем, прекрасно меня поняла и рассмеялась тем звонким, мелодичным и нежным смехом, который я в последнее время часто слышал во сне.

– Никогда-никогда? – наседал я. – Тебе и правда не приходило в голову попробовать своих сверчков в деле?

Энни слегка приподняла брови и затрясла головой.

– Никогда.

– Ну хорошо…

Не расставаясь с посетившей меня мыслью, я сделал ей знак, что сейчас зайду в магазин. Там я прямиком подошел к Синди, которая стояла возле садка.

– Я бы хотел, э-э… – Я заглянул в садок. – Три дюжины сверчков, пожалуйста.

Синди посмотрела на меня и, облокотившись на крышку коробки, покачала головой.

– Ты… шутишь?

– Нет, – ответил я, хитро вглядываясь в ее лицо. – Почему это я должен шутить?

Наклонившись, Синди запустила руку в ящик и стала там шарить, вылавливая сверчков.

– Одну минуточку, – проговорила она чуть задыхающимся голосом. – Они не сидят на месте, и их не так-то легко… ухватить.

Я снова заглянул в садок, потом поглядел в окно на Энни и добавил шепотом:

– У нас впереди весь вечер, и нам нужно побольше этих козявок, чтобы чем-то заняться.

Синди улыбнулась, кивнула и протянула мне трубу из мелкой проволочной сетки, заткнутую с обоих концов двумя картонными крышками.

– Тогда держи.

И Синди, склонившись над садком, возобновила охоту. Время от времени она вынимала руку, я открывал крышку, она быстро опускала в цилиндр отловленных насекомых, и я спешил попроворней закрыть цилиндр, чтобы те, что уже сидели внутри, не разбежались. Это оказалась непростая работа, чем-то похожая на танец, когда от партнеров требуется полная синхронность движений. Продолжая сравнение, могу сказать, что мы ни разу не сбились с ритма и я ни разу не отдавил ей ногу.

Наконец сверчков в цилиндре стало достаточно. Я расплатился, и Синди пробила мне чек. Можно было идти. Мы собрали торговую точку Энни, спрятав ее в киоске, положили собранные ею деньги в магазинный сейф и пошагали к моей машине.

Отперев замки, я открыл и придержал дверцу, чтобы они могли сесть. Когда я тоже забрался в кабину, Синди неожиданно спросила:

– Этому тебя тоже научила жена?

– Чему?

Она тронула локтем дверцу.

– Придерживать дверцу. Ты всегда держишь дверь для меня и для Энни. – Синди покачала головой. – Даже не знаю, то ли мне это начинает нравиться, то ли со мной просто что-то не так, но мне почему-то хочется… чтобы на нашем пути встречалось побольше дверей.

Эти слова заставили меня задуматься, и мне вдруг стало ясно, что на самом деле я не слишком отличаюсь от Энни. Какие-то мои подавленные чувства и эмоции время от времени прорывались на поверхность, находя выражение в таких вот мелких жестах и поступках. Что ж, похоже, я не умер, как мне представлялось, или, во всяком случае, умер не до конца.

– Да, наверное, это она – Эмма. – Я пожал плечами. – Честно говоря, никогда об этом не думал. Что касается остального, то… мне кажется, что с тобой все в порядке.

Синди улыбнулась, а Энни придвинулась поближе и потерлась о меня плечом и ногой.

По пути к дому мы заехали на Якорную пристань (это было почти по дороге). Я выбрался из машины и сразу увидел Термита, который заправлял бензином гидроциклы «воскресных воинов». На лице его было написано глубокое отвращение.

– Привет, Термитище!

Увидев меня, парень едва не подскочил от радости, но сумел сдержаться и небрежно кивнул, явно изображая из себя крутого парня. В переводе на человеческий язык этот кивок означал, что у крутого парня «все норм!» и что мое появление – как и мое отсутствие – не имеет большого значения и уж во всяком случае ничего не меняет. Я, впрочем, давно подметил, что врать и притворяться Термит не умеет и что на самом деле ему очень хочется иметь друзей.

– Во сколько ты сегодня заканчиваешь? – спросил я.

– Часа через два.

– Есть какие-нибудь планы на вечер?

Термит подозрительно уставился на меня и отступил на пару шагов.

– А что?

Я покачал головой и улыбнулся.

– Я вижу, ты так и не научился доверять людям.

– А почему я должен кому-то доверять? – Он отвернулся и стал с напускным интересом разглядывать покачивавшиеся у пристани лодки. Он явно надеялся, что я снова возьму инициативу на себя. Правой рукой Термит то зажигал свою «Зиппо», то гасил о бедро.

Я не стал мучить парня.

– Мы с Чарли устраиваем барбекю для друзей, – сказал я. – Вот я и подумал – вдруг ты захочешь к нам присоединиться.

– Да? А во сколько?

– Приезжай, когда тебе удобно, это же не официальное мероприятие. – Я посмотрел на часы. – Думаю, когда ты освободишься, мясо уже дойдет, а если нет, то ждать в любом случае останется недолго.

Термит снова окинул взглядом причалы.

– Ну, может и заскочу на полчасика.

– В общем, если ты все же сочтешь возможным втиснуть нас в свое плотное деловое расписание, плыви на север, к мосту. Мой дом находится на юго-восточном берегу маленького залива за шесть домов до моста. В общем, там разберешься… В крайнем случае можешь ориентироваться на дым.

Тут я обратил внимание на двухместный водный мотоцикл, покачивавшийся на воде неподалеку. Он был сплошь разрисован алыми языками пламени, а на борту кто-то вывел аэрографом «Ракета».

– Твой? – спросил я.

Термит кивнул.

Я похлопал его по плечу (при этом мне показалось, что волосы у него на загривке встали дыбом, как у питбуля).

– Тогда до встречи.

Он посмотрел на мой автомобиль и увидел в кабине Синди и Эмму.

– Эй, док, а они там будут? – спросил Термит.

Этот вопрос заставил меня прирасти к земле.

– Что ты сказал?

– Я спросил: они там будут?

– А почему ты назвал меня «док»?

Термит пожал плечами и сунул свою «Зиппо» в карман.

– Не знаю. Может, потому что ты смотришь на людей так, словно… словно диагноз ставишь. Да ты вообще чем-то похож на врача, у которого я иногда лечился, когда жил… дома.

Я оглянулся на «Субурбан», потом снова посмотрел на Термита.

– Да, они там будут.

– О’кей. – Он кивнул – больше самому себе, чем мне.

Когда мы выруливали со стоянки у пристани, Синди спросила:

– Это не его я видела в «Колодце»? Он сидел там совсем один и…

Я кивнул.

– Да. Его зовут Термидус Кейн.

– Как-как?

– Термидус Кейн. Потому его все называют Термитом.

– Даже не знаю, что хуже!

– Он недавно в наших краях. Похоже, парень стремится от чего-то убежать, и ему очень нужны друзья. Горячая пища, я думаю, ему тоже не помешает. Ну и кроме того, – я показал большим пальцем себе за спину, – я надеялся, что он приедет к нам на своем гидроцикле.

Синди, казалось, хотела что-то сказать, но сдержалась, и оставшиеся мили мы проехали в молчании.

Свернув с асфальта на проселочную дорогу, посыпанную гравием, мы углубились в лес, за которым стоял на берегу озера мой дом. Чарли сладко дремал, надвинув на глаза бейсболку и прислонившись спиной к дереву, куда он передвинул свой складной стул. Джорджия лежала у его ног и принюхивалась к запаху жарящегося мяса.

Пока Синди и Энни переодевались в доме, мы с Чарли посильнее раздули угли в яме. Еще утром я разровнял граблями участок берега рядом с причалом; сейчас я принес из мастерской два пляжных шезлонга и поставил их на песок, развернув к озеру.

Едва увидев эти приготовления, Синди прямиком потопала к креслам. Пляжные босоножки громко шлепали ее по пяткам. Купальник ее состоял из двух частей: трусики были обычные, но бюстгальтер больше напоминал топик, закрывавший значительную часть спины и живота, в таком костюме особо не позагораешь. Когда она садилась в шезлонг, предварительно постелив на сиденье махровое полотенце, я заметил у нее на спине, на уровне почки, хирургический шрам.

Что касалось Энни, то на ней был самый обычный детский купальник из двух частей: очень яркий, весь в оранжево-зеленых треугольниках. И трусики, и лифчик были ей велики и болтались; сам же купальник имел вид тех невнятных костюмов, которые маленькие девочки надевают, когда хотят казаться взрослее. Разрез на груди у нее полностью зажил, шрам был розовым и немножко припухлым, вдоль него тянулся белый шовный пунктир. В целом операция не слишком ее изуродовала, и это было хорошо. А тот факт, что Энни не стеснялась своего шрама и не прятала его от чужих глаз, указывал на то, что шрамы в ее душе тоже более или менее затянулись. С моей точки зрения, и то, и другое могло существенно облегчить как работу врачу, который будет делать ей следующую операцию, так и дальнейшую жизнь Энни: чем меньше девочка будет думать об оставшихся на ее теле следах, тем лучше.

Пока Синди читала, уютно устроившись в кресле, Энни пыталась строить песочные замки, но даже для этого у нее было слишком мало сил, поэтому я установил на пляже зонтик от солнца и предложил ей немного вздремнуть. Через минуту девочка уже спала.

Наконец Синди захлопнула книгу и положила на песок рядом с креслом.

– Плохой роман? – сочувственно спросил я.

Она пожала плечами.

– Местами ничего.

– Принести тебе что-нибудь другое?

Синди поправила полотенце под плечами.

– Даже не знаю. А что у тебя есть?

– Да, в общем-то, ничего особенного. Большинство авторов, которых я читаю, либо давно умерли, либо настолько скучны, что…

– А как насчет книг, которые ты постоянно цитируешь?

– Ты действительно хотела бы?..

Она пожала плечами.

– Почему нет?

Я пошел в дом, взял с прикроватного столика «Робинзона Крузо» и вынул закладку. На кухне я задержался, чтобы приготовить кувшин холодного малинового смузи[75]. Когда я проходил мимо Чарли, вернувшегося на свой пост возле очага, он молча вытянул в мою сторону руку, и я вложил в нее полный стакан. Чарли, тронув меня за плечо, прошептал что-то, но что – я не разобрал.

Несколько минут спустя мы оба появились на берегу – одетые в юбочки из травы и с бокалами смузи, украшенными крошечными зонтиками, – Синди громко расхохоталась.

Пока она с удовольствием потягивала напиток и читала «Робинзона», я натянул между пляжем и очагом бельевую веревку. Чарли, разумеется, тут же заявил, что найдет дорогу и так, однако веревкой воспользовался. Когда он в очередной раз отправился проверить и перевернуть томившееся на решетке мясо, я попытался помочь проснувшейся Энни построить на берегу большой, красивый песчаный замок, но, к сожалению, камней на берегу оказалось куда больше, чем песка. Было начало четвертого, когда я услышал, как со стороны озера к нам приближается гидроцикл. Это был Термит на своей огнедышащей «Ракете». За собой он тащил на буксире еще один гидроцикл – трехместный, – которого я раньше не видел. Подойдя к берегу, Термит спрыгнул в воду, вытащил оба судна на песок и принюхался.

– Вот я вас и нашел, – сказал он. – Пахнет вкусно.

На его лице красовалось несколько свежих прыщей, а сам он был весь в татуировке, так что было похоже, будто он вывалялся в пыли. Болезненно худой (про таких говорят – кожа да кости), он напоминал собою грязную, больную, вечно голодную дворнягу, промышляющую в глухих переулках возле мусорных баков. В жизни Термиту явно пришлось несладко, и по нему это было хорошо заметно.

В то же время характер у парня, несомненно, был. «Никогда не сдавайся!» – этот лозунг был словно начертан у него на лице аршинными буквами, и, если жизнь с самого начала обошлась с ним круто, она же воспитала в нем упорство и отвагу, которые он проявлял в сложных обстоятельствах. Всем, чего Термит добился, он был обязан только себе – своей практической хватке, сметливости и мужеству. А в том, что мужества ему не занимать, я нисколько не сомневался: как человек, пересадивший на своем веку немало сердец, я научился распознавать таких людей с первого взгляда.

Не дожидаясь, пока я его представлю, Термит прямиком устремился туда, откуда доносился дразнящий аромат жарящегося мяса, но его ждало разочарование. Чарли, приоткрыв для наглядности топку, в нескольких словах объяснил ему особенности процесса приготовления «правильного» барбекю, и Термит не солоно хлебавши вернулся на пляж. В животе у него урчало так громко, что поначалу мне даже показалось, будто над озером собирается гроза.

Воспользовавшись паузой, я познакомил его с Синди и Энни. Термит держался довольно дружелюбно, но я заметил, как он скользнул взглядом по шраму на груди девочки и сразу отвел глаза. Он, впрочем, ничего не сказал, и я был ему за это почти благодарен. Похоже, Термит ждал, что я начну расспрашивать его о втором гидроцикле, и я не стал разочаровывать парня.

– Ты всегда возишь с собой второй гидроцикл? – осведомился я. – На случай если в «Ракете» что-нибудь вдруг сломается, да?

– Не-а… – Термит небрежно усмехнулся, но я заметил, как он нервным движением поправил в кармане свою зажигалку. – Пару недель назад какие-то парни из Атланты запороли на этой посудине движок. Я его заменил, но, сам понимаешь, мотор нужно обкатать, прежде чем в следующие выходные эти ребята вернутся и снова его сожгут.

– А как они его сожгли? – вклинилась Синди.

– Хотели сэкономить на замене масла: старое слили, а вот залить свежее ума не хватило… – Он покачал головой. – Так и поехали кататься на «сухом» движке.

Синди кивнула.

– Понятно. До такого бы даже я не додумалась.

– Это обошлось им в две с лишним тысячи. Я всегда говорил: все эти доктора, адвокаты и биржевики могут выглядеть умными, но ума-то у них как раз и не хватает. Читают умные книжки, а вот здравого смысла у большинства – кот наплакал. – И Термит сплюнул в песок.

По движению его языка и губ я догадался, что он хочет курить, а может, сигарета ему требовалась для уверенности. Термит кивком показал на второй гидроцикл.

– Я подумал, может быть, ты захочешь на нем прокатиться или покатаешь гостей, – сказал он, глядя на меня в упор.

Это был первый случай, когда Термит столь явно протягивал мне оливковую ветвь, и я не решился его оттолкнуть.

– Неплохая идея, – сказал я. – А ты покажешь, как им управлять?

Термит откликнулся на эти слова с воодушевлением, какого я не ожидал. Он рассказал мне о гидроциклах гораздо больше, чем мне было необходимо, но я помалкивал. Система зажигания, порядок работы цилиндров, приемистость и так далее, и так далее… Когда он закончил, я мог бы читать лекции по двигателям, их обслуживанию и ремонту.

Мы столкнули второй гидроцикл на глубину и запустили мотор, который на холостом ходу работал почти неслышно и только мурлыкал как котенок. Пока я упаковывал лангету на руке Энни в целлофановый пакет и заматывал ее скотчем, Синди встала с шезлонга. Провожаемая внимательным взглядом Термита, она вошла в воду и опустилась на заднее сиденье. Энни я усадил посередине, а сам сел за руль. Термит оседлал гидроцикл и готов был дать газ, но вдруг замешкался.

– А он?.. Он разве не хочет прокатиться? – вполголоса спросил Термит, махнув рукой в сторону Чарли.

– Спроси у него сам. Он слепой, а не глухой.

Термит покосился на Чарли и снова повернулся ко мне.

– Как, ты говоришь, его зовут?

– Чарли.

– Эй, Чарли! – крикнул Термит. – Хочешь покататься?

Чарли улыбнулся и повернул бейсболку козырьком назад.

– Только если мне дадут порулить, – отозвался он самым бодрым тоном, на какой только был способен.

Лицо у Термита вытянулось, он был явно сбит с толку. Синди и Энни, напротив, весело рассмеялись.

– Но ведь… – пробормотал он и добавил шепотом: – Но ведь он же слепой!

– Да, я в курсе. – Я кивнул. – Только не говори об этом ему.

А Чарли уже спускался к нам. Термит, все еще недоумевая, сдвинулся на сиденье назад и помог Чарли сесть.

Человек, который в силу тех или иных обстоятельств потерял зрение, вынужден начать опираться на другие органы чувств, и в первую очередь на осязание. Именно оно помогает незрячим ориентироваться в окружающем мире. Но когда Чарли оседлал гидроцикл и, взявшись за рукоятки, похлопал себя по животу в знак того, что Термит должен обнять его за пояс, парень поморщился и вопросительно посмотрел на меня.

Чарли, однако, сразу уловил его колебания.

– Термит, дружище, – сказал он, – если ты не хочешь, чтобы мы с тобой плавали по кругу как одноногая утка, обними меня покрепче и помоги мне управиться с этой штукой.

Термит нерешительно сдвинулся вперед, но даже теперь его и Чарли разделял по меньшей мере фут.

– Вот что ты должен делать, – как ни в чем не бывало продолжал Чарли. – Когда нужно будет повернуть, потяни меня за плечо: за правое – направо, за левое – налево. Один короткий рывок – плавный поворот, два рывка – крутой. Потянешь долго и сильно – разворот. Что касается скорости, просто сожми пальцы, когда будешь тянуть. Чем сильнее будешь жать, тем быстрее мы поедем. Понял?..

Термит кивнул, и Чарли повторил:

– Ты понял?

Парень снова кивнул и только потом осознал ошибку.

– Я все понял, – ответил он и добавил весело: – И все равно, мне нравятся девушки.

Чарли улыбнулся.

– Мне тоже.

Термит закурил сигарету и принялся руководить Чарли, но получилось это у него не сразу. Поначалу он очень напоминал подростка, которому впервые в жизни пришлось доить корову: усилий затрачивается много, а результат – мизерный. Постепенно дело пошло на лад, Термит приспособился, и после десяти минут опасного маневрирования вблизи причала им с Чарли удалось наконец отойти достаточно далеко от берега.

Я дал газ и поспешил вдогонку.

Обе наши машины мчались на север – под мост, мимо лагеря Ассоциации молодых христиан. Здесь волнение было сильнее, гидроцикл то и дело подбрасывало, и я немного сбавил скорость, чтобы Энни не слишком трясло. Минут через пять девочка постучала мне по плечу.

– Мне ничего не видно.

– Хочешь пересесть вперед?

Она кивнула, я совсем сбросил газ, и девочка, перебравшись через меня, плюхнулась передо мной на сиденье и схватилась за ручки руля. Энни нисколько меня не беспокоила – гораздо больше смущало меня другое обстоятельство: Синди вплотную придвинулась ко мне сзади, обхватила за пояс и прижалась грудью к моей спине.

– «Вперед, христово воинство!»[76] – скомандовала она, выглядывая из-за моего плеча.

Не знаю, кто чувствовал себя более неловко – я или Термит. Как бы там ни было, со стороны мы, должно быть, выглядели престранно: татуированный скелет, слепой за рулем, девочка со шрамом и ваш покорный слуга в юбочке из травы. Дурдом на прогулке, ни прибавить ни убавить.

Мы катались по озеру больше часа, поворачивая туда, куда указывала пальчиком Энни. Каждый раз, когда нам навстречу попадалась лодка, Термит сообщал об этом Чарли, и тот, привстав в седле, махал ее пассажирам словно президент, принимающий парад. Под конец Термит тоже стал размахивать руками и едва не свалился в воду. Улыбающийся, салютующий встречным судам Чарли и изумленно качающий головой Термит смешили меня до слез: ничего подобного я не видел уже давно. У меня даже заболел живот: так громко я хохотал.

К половине седьмого мы все здорово проголодались и вернулись на берег. Синди и Энни пошли на кухню за одноразовыми тарелочками, а Чарли, Термит и я занялись мясом. Термиту я принес толстые резиновые перчатки, а сам стал срезать длинные ломти поджаренной свинины с ребер, с окороков и с лопаток. Парень старался делать то же самое, и, когда я отправил в рот горячий, истекающий соком кусок, тотчас последовал моему примеру.

Сок тут же потек по его губам, по подбородку.

– Черт, ну и вкуснотища!

– Угу… – откликнулся я с набитым ртом.

– Нет, действительно вкусно! Вам стоило бы открыть свое дело.

– Тогда весь интерес пропадет, – вздохнул Чарли.

Сложив мясо на поднос, мы отнесли его на крышу эллинга, где Синди уже застелила столик для пикников красно-белой клетчатой скатертью. Каждому положили на тарелку несколько кусков, и Чарли, сев на председательское место, поднял руки. Термит, который готов был запихать в рот сразу три куска свинины, отложил вилку, глубоко вздохнул и закрыл глаза. Мы все взялись за руки, и Чарли начал:

– Господь милостивый и милосердный…

– Мистер Чарли?.. – перебила его Энни.

Он открыл глаза.

– Что?

– А можно я скажу?

Чарли кивнул и, наклонив голову, стал ждать.

Энни, впрочем, начала почти сразу.

– Милый Боженька, – проговорила она, глядя в небо, – сегодня был замечательный день, и я получила много, много удовольствия. И все остальные, конечно, тоже. Спасибо Тебе за то, что позволил нам покататься, за то, что сохранил нас целыми и невредимыми. Спасибо Тебе за моего нового друга Термита, у которого есть два гидроцикла. Спасибо за эту еду, за Чарли и Риза, которые ее приготовили, а еще… – Она вдруг запнулась. Я открыл глаза и увидел, что девочка, склонив голову набок, тщательно обдумывает то, что она собиралась сказать. – Кто бы ни был тот человек, чье сердце Ты хочешь отдать мне, пусть он… В общем, если ему оно нужнее, чем мне, пусть оно у него и останется, но, если Ты готов принять этого человека в Твое царство, пожалуйста, помоги ему сберечь свое сердце до тех пор, пока доктор Ройер найдет врача, который сможет вставить его в меня.

Я ждал, что Энни скажет «аминь», но она продолжала:

– И еще, Боженька, где бы сейчас ни был этот врач… – Она снова на секунду замолчала, подбирая слова. – Пожалуйста, сделай так, чтобы он узнал: он мне очень нужен! Аминь.

– Аминь, – повторил за ней Чарли, но моей руки не выпустил. Когда же я осторожно попытался освободиться, он притянул меня к себе. Глаза Чарли были устремлены куда-то мне за спину, немного выше моей головы. Он моргнул, и по его щеке скатилась слеза. Еще мгновение, и горячая капля упала на наши сплетенные пальцы.

Все это, впрочем, пронеслось незаметно. Спустя секунду Чарли попросил налить ему чаю и передать корзинку с хлебом – ржаным чесночным хлебом, обильно намазанным маслом. Хлеб он протянул Синди и сказал, чтобы она взяла себе пару кусков. Кивнув, Синди поставила корзинку рядом с собой, сняла салфетку – и с визгом подскочила на стуле, опрокинув чай.

Все испуганно замерли, и только Чарли громко расхохотался. Он так смеялся, что едва не свалился со стула.

Синди смерила его внимательным взглядом и снова заглянула в хлебную корзинку. Только сейчас до нее дошло, что свернувшаяся там змея была резиновой.

– Ах ты!.. – Синди в сердцах хлопнула Чарли по плечу. – И как у тебя только ума хватило?!

К этому моменту Чарли, не в силах усидеть на месте, сполз со стула на пол и, стоя на четвереньках, продолжал хохотать. Энни улыбалась во весь рот, сияя, как маленький маячок, хотя ее лицо было перемазано соком и жиром не меньше, чем у Термита.

Наконец Чарли поднялся с полу и, выудив змею из корзинки, сказал, напустив на себя серьезный вид:

– Разве вы не знали, что эта змея не ядовитая? Ведь это же китайский питон! – С этими словами он повернул игрушку так, что нам стала видна надпись на ее брюшке: «Made in China». – Вот, видите?.. «Сделано в Китае…»

Устроенный Чарли розыгрыш при всей его безыскусности принес нам облегчение. Нам всем было приятно посмеяться – особенно после молитвы Энни.

* * *

Убираться после того, как ты зажарил целиком свиную тушу, почти так же трудно, как ее готовить, но впятером мы быстро справились с этой работой. Тарелки, кости и другие объедки мы собрали в мусорный мешок, а оставшееся мясо убрали в пластиковые пакеты. Пока Чарли показывал Термиту и Энни нашу мастерскую и эллинг (как и следовало ожидать, Термита очень заинтересовал наш «Хакер»), мы с Синди устроились на крыше и стали смотреть, как солнце опускается за зеленеющие холмы.

Синди читала, сидя в кресле-качалке, я обосновался в гамаке. Меня распирало узнать, откуда у нее шрам на спине. Но чтобы задать этот вопрос, я должен был набраться храбрости.

– Откуда у тебя этот шрам?

Она подняла голову от книги, и я жестом показал ей за спину.

– А-а, это… – Синди, казалось, снова погрузилась в чтение. – Я отдала свою почку тому, кто в ней нуждался.

Я недоверчиво рассмеялся.

– Что-о?.. Ты продала почку? Значит, тебе срочно понадобилось лишних десять-пятнадцать тысяч, и ты…

– Нет. – Не поднимая взгляда, она покачала головой.

Только теперь я понял, что Синди не шутит.

– Ты… ты правда пожертвовала кому-то почку?

Она кивнула, не отрывая глаз от книги.

– Кому?

Синди быстро взглянула на каменную лестницу, по которой Энни вела за руку Чарли. Он, правда, вовсе не нуждался в помощи подобного рода, во всяком случае, не на этих ступеньках, но девочка об этом не знала, а Чарли не стал ей ничего говорить.

– Я отдала ее Бетси, матери Энни. Это было давно, когда мы были намного моложе. – Она улыбнулась. – Можно даже сказать, что использование донорских органов – наша семейная традиция.

Потом мы помогли Термиту загрузить гидроциклы оставшимся мясом. По моим расчетам, этого запаса должно было хватить ему на неделю, а то и на две. Наконец он вскочил в седло, повернулся ко мне и коротко кивнул: должно быть, таким образом Термит хотел сказать спасибо. Через несколько минут он уже мчался вниз по реке, таща за собой второй гидроцикл, точно вьючного мула.

Спустя еще какое-то время мы отвезли наших гостий домой. Чарли остался в машине, а я отнес Энни в дом. Рядом с ее кроватью я увидел простенькую «радионяню» – прибор, который начинает мигать красными лампочками, как только его микрофон улавливает какой-нибудь шум. Насколько я знал, похожим аппаратом на протяжении многих лет пользовались и родители Эммы.

Я снял с кровати покрывало и вышел, пока Синди раздевала и укладывала девочку. Стоя в гостиной, я вдруг понял, что перестал испытывать неловкость в присутствии этой в общем-то чужой мне женщины, с которой я познакомился всего несколько недель назад. Эта мысль, однако, заставила меня почувствовать себя еще более неловко. Нет, я по-прежнему не мог сказать, будто мы общаемся запросто как давние и близкие друзья, но это ничего не меняло. Я продолжал ощущать себя предателем и эгоистом, и чем дальше, тем сильнее становилось это чувство.

Облокотившись о полку буфета, я задел бедром какую-то небольшую пластмассовую коробочку, похожую на компьютерную аудиоколонку. В первое мгновение я был озадачен, но потом сообразил, что это действительно динамик от «радионяни». С тех пор как мы с Эммой были маленькими, техника ушла далеко вперед: звуковые устройства стали меньше, а качество приема, напротив, возросло.

Сначала я услышал голос Энни, которая спрашивала:

– А ты, Сисси, ты сегодня хорошо отдохнула?.. А Риз тебе нравится?..

Думаю, что Синди в ответ только кивала – или отрицательно качала головой. Я, во всяком случае, не услышал ни слова.

– А как тебе кажется: ты ему нравишься?

На этот раз Синди ответила не жестами, а вслух:

– Не знаю, милая. Взрослых порой довольно трудно понять… Впрочем, иногда у него бывает такой вид, словно у него болит сердце или еще что-то.

– Сердце? Ты хочешь сказать, что у Риза больное сердце?.. Как у меня?

– Нет, не как у тебя. Я не знаю точно, но… Наверное, он очень любил свою жену, а когда она умерла, то забрала его сердце с собой.

– Да-а?.. – прошептала Энни так тихо, что я едва ее расслышал. – А Риз… он сможет когда-нибудь получить свое сердце назад?

– Этого я не знаю, – донесся до меня ответ Синди. – Я даже не знаю, хочет ли он его вернуть. Иногда воспоминания о любви вытесняют все остальное, и тогда… – Последовала пауза, потом она сказала совсем другим голосом: – Нехорошо заставлять его ждать, милая, так что ты начни, а я закончу.

– Хорошо, – послушно сказала Энни и стала читать вечернюю молитву собственного сочинения: – Милый Боже, благодарю Тебя за сегодняшний день. Спасибо Тебе за всех, кто сегодня покупал у меня лимонад. Спасибо за Риза, Чарли и Термита и за то, что Ты дал мне прожить еще один день. Пожалуйста… – Она на секунду замолчала, потом повторила: – Пожалуйста, Боже, помилуй Риза и вылечи его больное сердце.

При этих ее словах Синди как-то подозрительно зашмыгала носом.

– Спокойной ночи, милая, – сказала она. – Я пойду, ладно?

– Но ты не закончила! – тотчас возмутилась Энни. – Ты обещала закончить, а сама уходишь.

– Иногда ты говоришь все, что нужно сказать. А теперь – спокойной ночи. Спи.

Я услышал, как она закрыла за собой дверь, и, поспешно отложив динамик «радионяни», двинулся к выходу. Синди перехватила меня у парадной двери, и я заметил, что глаза у нее покраснели, ресницы слиплись от слез.

– Ох уж эти дети!.. – негромко воскликнула она. – Иногда они молятся о… о совершенно невероятных вещах!

Я кивнул и шагнул через порог, но Синди остановила меня, потянув за рукав.

– Можно задать тебе один вопрос?

Мое сердце и язык отреагировали на эти слова прямо противоположным образом, но последний оказался быстрее.

– Конечно, – ответил я.

– Звонил доктор Морган, он сказал, что на следующей неделе хочет провести еще одно исследование. Энни придется давать наркоз… Вероятно, нам придется провести в больнице целый день, поэтому я хотела снова просить тебя…

– Да, – перебил я. – Разумеется. – Даже мне самому моя интонация показалась почти по-врачебному резкой, и я поспешил исправить положение: – Конечно, я смогу вас отвезти. Ты только скажи во сколько.

– Я сама пока ничего не знаю. Можно я тебе позвоню?

Я кивнул и сделал шаг по направлению к машине.

– Спокойной ночи.

Но Синди снова остановила меня, положив ладонь мне на плечо. Когда я обернулся, она привстала на цыпочки и поцеловала меня в щеку… точнее, она хотела поцеловать меня в щеку, но ей не хватило роста, и поцелуй пришелся куда-то в уголок губ.

– Спасибо… спасибо за сегодняшний день, – проговорила Синди.

– Ну что ты, это же такой пустяк!.. – попытался я возразить, но она мягким движением прижала к моим губам ладонь.

– Для Энни это был не пустяк. Для нее это было очень, очень много, и… И для меня тоже. Спасибо тебе, Риз.

Я снова кивнул.

– Спокойной ночи.

Не успели мы отъехать от коттеджа, как Чарли поспешил вставить свои два цента:

– Замечательное изобретение – «радионяня», не так ли? – проговорил он и, слегка повернувшись на сиденье, поправил ремень безопасности. – Эта штука не только ловит самые тихие звуки, но и передает их на большое расстояние… скажем, из спальни в гостиную. Правда, здорово?

Я вздохнул.

– От тебя ничто не укроется, правда?

– Если дело касается звука, то нет.

– Ну да, так и должно быть… Компенсаторная функция… – пробормотал я. – У тебя, должно быть, развился чрезвычайно острый слух.

Чарли широко улыбнулся:

– Честно говоря, – сказал он, – я бы с тобой поменялся.

Дальше мы ехали молча. Несколько крутых поворотов на пути в гору сменились коротким спуском, затем дорога снова пошла вверх, но на этот раз она была прямой, и «Субурбан», переключившись на самую низкую передачу, с натугой пополз к гребню холма. Когда шоссе выровнялось, я свернул к обочине и остановился.

– Чарли… – запинаясь, выговорил я, с трудом преодолевая железную хватку нашего общего прошлого и пытаясь подобрать подходящие слова, чтобы выразить свою… нет, не мысль, а то, что жгло меня изнутри. – Я… Если бы я мог отдать тебе свои глаза, я бы это сделал.

Чарли не отвечал и только не спеша крутил перед собой большими пальцами сцепленных рук.

– Мне не нужны твои глаза, – промолвил он наконец. – Но ты можешь пользоваться моими ушами сколько тебе нужно.

Было уже заполночь, когда я оказался в постели. Мне не спалось, и я стал заново прокручивать в памяти только что прошедший день. Если не считать выходки с пластмассовой змеей, Чарли вел себя тихо и был на удивление молчалив, но как раз это говорило мне куда больше, чем любые сказанные им слова. Термит, несомненно, прекрасно провел время; мне даже показалось, он склонен позволить нашей компании бросить якорь в своих территориальных водах (но пока еще не высадиться на сушу). Тут я неожиданно вспомнил, что мы так и не пошли на рыбалку. Именно этим я собирался занять гостей, если кто-то из них заскучает, но время пролетело незаметно, и моя «культурная программа» так и не понадобилась. Ну и ладно.

Сетчатый цилиндр со сверчками я оставил на крыльце. С наступлением ночи они распелись так громко, что мне казалось, кто-то пилит циркулярной пилой пол в гостиной. Пришлось встать и отнести этот хор подальше от дома. Стоя по пояс в зарослях мяты, я снял картонную крышку и смотрел, как сверчки один за другим выбираются на свободу. Через считаные секунды их проволочная тюрьма опустела.

Вернувшись в дом, я лег в постель, закрыл глаза и прислушался. Сверчки убежали не слишком далеко.

Глава 44

Дальние окрестности озера, куда не доносились вопли воднолыжников и оседлавших надувные «бананы» подростков, были тихи и безмятежны – ничто здесь не нарушало покоя дремлющих зеленых холмов и старинных кладбищ на их отлогих склонах. Сто с лишним лет назад, когда жителям Бертона стало известно, что город будет затоплен и окажется на дне рукотворного озера, они начали хоронить своих близких на склонах ближайших холмов, чтобы вода не добралась до дорогих могил. Некоторые даже выкапывали полуистлевшие гробы предков, погребенных в зоне грядущего затопления, и перевозили в холмы на мулах, телегах и ручных тачках. Солдаты армии конфедератов, дети, погибшие в годы эпидемий, младенцы и их умершие в родах матери, а также многие, многие другие обрели, таким образом, новое вечное пристанище в тени лесов и рощ, которые делают окрестные холмы столь живописными. Увы, лихорадочное строительство последних лет привело к тому, что большинство кладбищ оказалось в окружении жилых домов и участков, так что теперь стало почти невозможно объехать озеро по периметру – безразлично, в лодке или на машине – и при этом не наткнуться на десяток кладбищ. Туристам это было, пожалуй, даже любопытно, но мне казалось, что мертвецам это вряд ли может понравиться.

Да и живым тоже не всегда бывает по душе, когда кто-то или что-то нарушает их покой.

Сегодня, впрочем, я сам вел себя как турист, направляя катер туда, куда влекло меня мое ленивое любопытство, вспугивая скользящих по воде уток, которые, впрочем, не улетали далеко, а лишь раздавались в стороны, давая мне дорогу. Зеленоватая поверхность озера была гладкой, как стекло, и в ней отражались облака. Нос катера легко резал воду, и сверкающие брызги, то и дело попадавшие на лакированное дерево обшивки, стремительно скатывались обратно – совсем как дождевые капли, скользившие по глянцевитым листьям магнолий возле дома, в котором я вырос.

Нам с Эммой было лет по тринадцать, когда однажды я спросил у ее матери, можно ли нам вместе пойти на роликовый каток.

Мисс Надин уперлась кулаком в бок, бросила быстрый взгляд в кухонное окно, за которым Чарли, укрывшийся в своей древесной крепости, палил из бластера по плохим парням, и поднесла палец к губам.

– Только не позволяй ей слишком возбуждаться, – попросила она. К этому времени я хорошо знал, что значат эти слова: «Присматривай за ней и не давай ей утомляться».

Иногда мне кажется, что Эмма всю свою жизнь провела за железными решетками, заборами и оградами из колючей проволоки, которые возводили вокруг нее другие. Тебе нельзя того, тебе нельзя этого – эти слова Эмма слышала по нескольку раз в день, и, хотя они говорились лишь потому, что близкие стремились уберечь ее от неприятностей, ей от этого было не легче. Я не собираюсь никого обвинять – мы все думали и чувствовали одно: Эмму необходимо беречь. Порой, однако, это выглядело так, словно она была тончайшей фарфоровой чашечкой, и все мы только и делали, что убирали ее на полку, чтобы ненароком не разбить. И так – на полке – проходила вся ее жизнь. Бывали дни, когда Эмме в прямом смысле не давали самой налить себе воды – так берегли ее родные.

Я тоже старался ее беречь.

Мисс Надин сама отвезла нас на каток. Мы купили билеты, надели и зашнуровали ролики, сели на скамейку и стали ждать. И вот диджей включил медленную музыку, под которую на каток обычно выходили пары, и я, взяв Эмму за руку, вывел ее на площадку. На коньках она стояла не слишком уверенно: сначала слегка покачнулась, потом повернулась ко мне и жестом робким и доверчивым положила руку мне на плечо. Мы сделали восемь кругов под плавную лирическую мелодию, и все это время Эмма не переставала улыбаться.

Потом медленная песня закончилась, и вместе с ней закончилось время для катания пар. Снова заиграла быстрая музыка, на площадку выскочили конькобежцы-камикадзе, как называла их мисс Надин, и я снова усадил Эмму на скамью. Она тяжело дышала, но с ее лица не сходила счастливая улыбка. Эмма светилась, давно я не видел ее такой. Она здорово вымоталась и нуждалась в отдыхе; возможно, ей следовало прилечь, чтобы восстановить потраченные силы, но по ее лицу я отчетливо видел, что сегодняшний день принес ей куда больше пользы, чем месячный курс лекарств. В глазах ее снова зажглись огоньки, и я понял, что, как бы она ни чувствовала себя физически, за сегодняшний вечер ее надежда еще больше окрепла.

Когда я опустился на колени, чтобы помочь ей развязать шнурки, Эмма коснулась моего плеча, а когда я поднял голову – прижала ладони к моим щекам и поцеловала. Я имею в виду – не просто чмокнула, как делала, к примеру, моя мать, когда по утрам отправляла меня в школу, а поцеловала по-настоящему. Ее губы были горячими и влажными, руки слегка дрожали, и это сказало мне больше, чем любые слова.

Потом мы сдали ролики, купили по стаканчику колы и, сев у выхода, стали ждать мисс Надин.

Этот день я запомнил по двум причинам. Первая это, конечно, поцелуй. И поныне – стоит только закрыть глаза – я часто ощущаю губы Эммы на своих губах. Даже после того как мы поженились, не проходило дня, чтобы она не заключила мое лицо в ладони и, глядя в мои усталые, встревоженные глаза, не поцеловала меня так, как умела только она.

А еще в тот день я узнал то, о чем не говорилось ни в одной из моих книг и чему не могли научить меня лучшие преподаватели и профессора. Медицина – как и любая другая наука – не может дать человеку надежду, которая, словно прекрасный цветок, растет и расцветает, только если каждый день поливать его чистой ключевой водой. Да, я по-своему заботился об этом цветке, я тратил уйму сил и времени, чтобы укрывать его от морозов и защищать от непогоды. Я готов был пересадить ему новый стебель и новую корневую систему, но за всей этой суетой я, по-видимому, просто забыл его поливать.

* * *

Направив катер в узкий залив, где стоял мой дом, я вдруг увидел Синди и Энни, они сидели в шезлонгах на берегу рядом с причалом. У девочки был такой вид, словно она недавно проснулась и глядит на мир сквозь прутья решеток, которыми была ограждена вся ее жизнь. В ее взгляде была хорошо мне знакомая пассивная отстраненность человека, для которого все происходящее – лишь картинка, зрелище, за которым можно наблюдать, но в котором нельзя участвовать. Что касалось Синди, то она с головой ушла в «Робинзона Крузо», причем, судя по скорости, с какой она переворачивала немногочисленные оставшиеся страницы, до конца ей оставалось совсем немного.

Когда я вышел из эллинга, Синди выпрямилась в шезлонге и крикнула:

– Привет! А к нам заезжал Сэл – он осмотрел Энни и сказал, что все хорошо. Потом мы поймали попутку и добрались сюда. Мы бы не стали тебя беспокоить, но нам было очень жаль пропустить такой день, – она показала на сверкающее под солнцем озеро, – и не посидеть в этих замечательных креслах.

– Вы меня нисколько не побеспокоили: я все равно собирался сегодня работать над «Хакером». Располагайтесь, дом к вашим услугам. Если вам что-то понадобится, берите без стеснения. Или зовите меня – я покажу, где что лежит.

Я поднялся наверх, переоделся в рабочую одежду и заодно убедился, что мой кабинет надежно заперт. Покончив с этим, я прокрался вниз и, выйдя через кухонную дверь, пошел в мастерскую. Я как раз заканчивал предназначенный для Синди кухонный столик (хотя она еще не знала, что я что-то для нее делаю – мне хотелось устроить ей сюрприз), когда снаружи раздался шорох босых ног по устилавшим землю опилкам.

Обернувшись, я увидел Энни. Девочка стояла на пороге и с опаской разглядывала развешенные по стенам электроинструменты – лобзики, болгарки, дрели, – неосознанным жестом потирая розовый шрам на груди.

– Риз?.. – позвала она чуть ли не шепотом.

Я набросил на стол брезент, обогнул скамью и подошел к двери, где мне в лицо пахнуло свежим ветерком с озера.

– Что?

Купальник Энни выглядел так, словно с прошлого раза он сам собой увеличился еще на размер.

– Тебе когда-нибудь делали наркоз?

Я отрицательно покачал головой и сел на стоявший кверху дном бочонок из-под краски.

– Нет, – сказал я, – но я слышал, что под наркозом ты ничего не чувствуешь, а потом мало что можешь вспомнить.

Энни снова погладила шрам и покосилась на инструменты.

– А мне делали, – сказала она без всякого выражения.

Я проследил за ее взглядом. Он был устремлен на электролобзик «Бош» и сабельную пилу «Милуоки». Оба инструмента были предназначены для сложных пропилов в труднодоступных местах и несколько напоминали электрический стернотом, используемый во время хирургических операций для поперечного разреза грудины.

– И я все помню, – добавила Энни. – Как меня резали, например…

– Наверное, тебе это просто приснилось, – небрежно сказал я, стремясь как можно скорее оставить неприятную тему. – Под наркозом людям снятся весьма странные вещи.

Энни шагнула через порог и медленно двинулась вдоль увешанной инструментами стены, внимательно разглядывая каждый. Наконец она сказала:

– Может быть, только мне не приснилось.

Что-то в ее голосе – в том, как она это сказала, – заставило меня насторожиться, и я стал слушать внимательнее.

– До того как мы познакомились с доктором Ройером, у меня в Атланте был другой доктор. Он всегда был очень занят, и нам приходилось долго ждать, пока он нас примет. И он вечно куда-то спешил. Честно говоря, он мне не особенно нравился…

Энни говорила не как ребенок, а как бывалый пациент с многолетним стажем, и я невольно вспомнил о нашей первой встрече и о том, как холодный ветер, опрокинувший ее пенопластовый лоток с мелочью, унес в небытие и маленькую девочку в желтом платьице, продававшую лимонад на Главной улице городка.

– Он сказал, операция нужна, чтобы выиграть время и чтобы я смогла дождаться донорского сердца. Не знаю, сколько еще операций они сделали в то утро, но… я чувствовала себя как в парикмахерской, куда мы с тетей Сисси ходим, когда нам нужно. Там всегда бывает большая очередь… – Ее пальцы оставили в покое шрам и принялись тереть и гладить висевший на цепочке золотой сандалик. – В тот день насте… настези… в общем, та женщина, которая давала мне наркоз, все время куда-то уходила – наверное, для того чтобы позаботиться о других пациентах, которых оперировали одновременно со мной. Может быть, поэтому она позабыла проверить, как подействовало на меня лекарство, или… – Девочка покачала головой. – Нет, я не знаю, что у нее случилось, только… Только в очередной раз она не пришла и не заметила, что я вроде как очнулась.

Я похолодел от ужаса и едва не свалился с бочонка. Фрагменты головоломки встали на свои места, и непроницаемая для эмоций кирпичная стена, которой я пытался отгородиться от окружающего мира, треснула и начала осыпаться, подобно стенам Иерихона. В тот день, когда я впервые увидел Энни в городском центре Клейтона, она всего лишь робко постучалась в накрепко закрытые ворота моей крепости, но в последующие дни она разнесла их в щепки мощным тараном своего сердца.

– Сначала у меня в глазах все немного расплывалось и было каким-то… голубым. Я даже подумала, что умерла и очутилась в раю, но потом поняла, что это просто простыня, которую натянули над моей головой, а сверху на нее светит такая большая лампа… Тогда я долго не могла сообразить, где я и зачем мне в рот и в нос вставлены какие-то трубки. А еще я не могла пошевелить ни руками, ни ногами. Потом я поняла, что надо мной стоит какой-то человек: он двигал руками и что-то говорил другому человеку, которого я не видела, а тот отвечал, но, о чем они говорят, я разобрать не могла. Больно мне не было – совсем не было, но я чувствовала сильный холод, и что-то тяжелое давило мне на грудь изнутри.

Несмотря на солнечный день, я обливался холодным потом и вспоминал другие, похожие истории, о которых читал или слышал от пациентов. Эти люди пережили настоящий кошмар, и не было ничего удивительного, что большинство из них не спешило снова лечь под нож. Многие и вовсе отказывались от повторных операций, потому что не могли справиться с собой.

– Потом под простыню заглянула какая-то женщина, наверное, медсестра или нянечка. Она, наверное, хотела проверить, все ли у меня в порядке, но когда она увидела, что я смотрю на нее… Не знаю, кто из нас напугался сильнее: я или она.

Энни вышла из мастерской и сделала несколько шагов к причалу. Отраженные от воды солнечные лучи подсвечивали ее худенькую, бледнокожую фигурку, отчего девочка стала похожа на ангела, подлетевшего чересчур близко к земле. Медленно обернувшись ко мне, Энни сказала:

– В эту пятницу доктор Ройер хочет провести какое-то обследование. Он сказал, что ему очень нужно выяснить о моем сердце все, что можно, и что единственный способ сделать это – усыпить меня, а потом вставить мне в рот крошечную камеру, которая покажет ему мое сердце.

Я кивнул, и Энни, вернувшись назад, уселась ко мне на колени. Ноги у нее были гладкие, словно она их только что побрила, но я знал, что у нее нет волос даже под мышками. Окинув взглядом озеро, девочка ненадолго задержала взгляд на доме и причале Чарли, а затем снова повернулась ко мне.

– Как ты думаешь, я должна ему разрешить?

Для девочки, которая таяла у меня на глазах, Энни была довольно тяжелой. Ее вес прижимал меня к земле, словно олимпийская штанга.

– Да, – сказал я, нарочно не став ничего добавлять.

Энни посмотрела сначала на мой причал, потом – на двух муравьев-древоточцев, которые огибали по дуге ее ногу.

– А ты бы разрешил? – Ее глаза следили за муравьями, а пальцы снова теребили золотой сандалик.

Я глубоко вздохнул.

– Я не знаю, Энни. Не могу сказать.

Она обняла меня за шею; наверное, так Энни обняла бы подругу по софтбольной команде в конце последнего – решающего – иннинга. Кивнув, она без всякого перехода выдула изо рта большой розовый пузырь жвачки, которая оттопыривала ее щеку.

– А ты с нами поедешь?.. – Энни покосилась в ту сторону, где сидела Синди. – Я не знаю, как долго тетя Сисси сможет все это выдерживать. Она очень из-за меня переживает. Из-за меня и из-за денег… Ты ей только не говори, но я случайно слышала, что в банке, куда она звонила, ей опять отказали.

– Поеду. – Я кивнул.

Энни легко соскочила с моих колен и двинулась к эллингу.

– Можно мне поспать в твоем гамаке? Не бойся, я его не испачкаю.

Я снова кивнул, и Энни начала медленно, с трудом подниматься по лестнице наверх. На середине первого пролета она остановилась, чтобы отдышаться, и заодно – поглядеть на мальков, шнырявших в воде у причала. Я зашел в дом, чтобы принести ей подушку и плед, но, когда я поднялся на крышу эллинга, Энни уже наполовину спала. Я накрыл ее пледом, подсунул под голову подушку и некоторое время смотрел, как часто пульсирует у нее на шее сонная артерия. Сосчитав ее пульс – для этого мне не пришлось к ней даже прикасаться – и частоту дыхания, которое было слишком поверхностным и не могло доставить ей нужное количество кислорода, я вернулся к своему перевернутому бочонку и тяжело опустился на него.

Я не знаю, сколько я просидел на солнцепеке, глядя на недвижимую воду. Должно быть, достаточно долго, поскольку за это время Энни успела крепко заснуть, набежавшие облака закрыли солнце, а Синди дочитала «Робинзона». Когда я поднял голову, по моей ноге взбиралась крошечная ящерка, а Синди стояла передо мной, скрестив руки на груди и прислонившись к дверному косяку. Нахмурив брови, она смотрела в сторону озера, но думала явно о чем-то своем.

Пользуясь случаем, я взглянул на нее повнимательнее. Энни была права: худая, с ввалившимися глазами, Синди и впрямь выглядела как человек, дошедший до последнего предела сил и терпения, и все же даже это не могло скрыть того факта, что она была красива той особой красотой, которая не сразу бросается в глаза, а как бы скрывается под поверхностью. Тем не менее отказать ей даже в самой обычной привлекательности было нельзя. Об этом я подумал, как мне казалось, достаточно объективно, но в следующее мгновение до меня дошло, что подобная мысль посетила меня впервые с тех пор, как умерла Эмма. Этого оказалось достаточно, чтобы я ощутил растерянность и страх. Мой мир оказался в опасности, и я не знал, что мне делать дальше.

Синди, казалось, ничего не заметила. Вокруг талии она намотала полотенце, но, похоже, отнюдь не стеснялась расхаживать передо мной в одном купальнике. Выглядел он, правда, достаточно скромно, почти консервативно, и все же это был именно купальник, а я всегда считал, что женские купальные костюмы мало чем отличаются от нижнего белья. Их просто надевают в разной обстановке, вот и все, что же касается, так сказать, топографических особенностей того и другого, то между ними можно было смело ставить знак равенства.

На меня Синди не смотрела – она просто стояла неподвижно и молчала, словно черпая утешение в одной лишь моей близости, и это тоже заставляло меня нервничать. Я уже почти придумал, как мне нарушить молчание, которое, на мой взгляд, становилось слишком интимным, но Синди меня опередила.

– Ты говорил, что мы можем чувствовать себя как дома, – проговорила она. – Мне нужно было принять аспирин – голова что-то разболелась, – и я поднялась наверх, в ванную комнату. Мне очень понравилась твоя ванна. Наверное, твоя жена ее тоже очень любила?

Я кивнул, а сам подумал о двери моего кабинета. Достаточно ли надежно я ее запер?

– Я дочитала твою книгу. – Синди махнула рукой в сторону шезлонга на берегу, потом снова стала смотреть на воду. – Трудно даже представить, как бы я чувствовала себя на его месте. – Она тряхнула головой, показывая пальцем вытянутой ноги на муравья, который волок по земле какую-то щепочку больше себя раза в четыре.

Я не сразу понял, кого она имеет в виду.

– Что-что? – растерянно переспросил я.

– Не могу представить себя на месте Робинзона, – пояснила она.

– А-а-а…

– Только что он спокойненько плыл на корабле и, как говорится, в ус не дул, и вдруг р-раз! – корабль идет ко дну, а его швыряет волнами, а потом выбрасывает на необитаемый остров. Бр-р!.. – Она крепче обхватила себя руками за плечи.

Я поднялся с бочонка и поставил его у стены под полку, давая таким образом сигнал к окончанию разговора. Не знаю, почему эти слова вдруг сорвались у меня с языка – должно быть, потому, что у меня было достаточно времени, чтобы об этом подумать, а может, потому, что я начал вспоминать. Как бы то ни было, я сказал:

– Знаешь что, Синди…

– Что? – Она посмотрела на меня – в первый раз за последние двадцать с лишним минут.

– Мы все потерпели крушение, все сидим на пустынном берегу и не знаем, что с нами будет. – Я сделал несколько шагов по направлению к слипу для лодок на краю причала. Засунув руки в карманы, я обернулся и встретился с Синди взглядом.

– Да, – повторил я, – однажды мы просыпаемся на берегу совершенно одни: наши волосы в песке, глаза разъедает соль, на губах – горькая морская пена, и крабы уже пробуют отщипнуть кусочек от наших рук и ног… – Я слегка приподнял голову и стал смотреть туда, где в сетке гамака, слегка раскачиваемого ветром, темнела худенькая фигурка девочки. – И, нравится тебе это или нет, именно в этот момент мы начинаем понимать, как сильно нам нужен Пятница – нужен хоть кто-то, кто придет и спасет нас с этого острова, потому что мы не знаем языка островитян и не можем прочесть письмо, найденное в бутылке, которую выбросило на берег вместе с нами.

Я сделал несколько шагов вдоль причала и опустился на доски, свесив ноги в воду. Прошло несколько секунд, а может, геологических эпох, и Синди села рядом со мной – так близко, что наши плечи и колени соприкоснулись. Это было совершенно недвусмысленное и явное вторжение в мое личное пространство, но я никак не реагировал, возможно, потому, что сейчас, пусть на очень короткое время, это пространство стало для нас общим. Оно стало нашим, а не только моим или только ее; кроме того, это ее прикосновение было по-дружески теплым, сочувственным, ничуть не агрессивным.

И это пугало меня едва ли не больше всего.

Мы долго сидели так и молчали. Синди украдкой вытерла мокрые, покрасневшие глаза и смотрела только на воду, в зеленоватой толще которой виднелись наши ноги – искаженные, неестественно бледные и словно распухшие. Тенью промелькнула уклейка, которую преследовала пара довольно крупных окуней.

– Тебя и этому научила твоя жена? – тихо спросила Синди.

– Нет, – ответил я, качая головой. – Ее смерть.

Глава 45

В пятницу утром я встал очень рано, чтобы вместе с Чарли выйти на воду еще до рассвета. Ройеру я отправил голосовое сообщение, в котором предупреждал, в котором часу планирую быть в больнице. Кроме этого я добавил еще несколько слов. Две просьбы, если точнее.

Во-первых, я просил, чтобы для исследования Ройер выбрал помещение поближе к выходу, а не на этаже, где размещалась взрослая кардиология. Лучше всего, как мне казалось, подошло бы для этого детское отделение, где стены были выкрашены веселыми, яркими красками и расписаны цветами и персонажами из мультфильмов. Подобная обстановка должна была ослабить стресс, который испытывала Энни, что в данном случае было бы весьма кстати.

Детское отделение подходило мне еще по одной причине, но, стремясь свести к минимуму возможность нежелательных встреч, я решил особо просить Ройера, чтобы для проведения исследования он выбрал медсестер, которые не знали бы меня в лицо. Его собственный штат – который когда-то был нашим общим – за последние пять лет почти не изменился, и, копаясь в его файлах, я встретил немало знакомых фамилий. Не было никаких сомнений, что эти люди, конечно же, сразу узнают меня, несмотря на мою бороду, длинные волосы и изможденный вид. В конце концов, узнала же меня Ширли!.. Я, однако, вовсе не был готов к общению с прежними товарищами и коллегами, поэтому предпочитал не встречаться с ними вовсе. Мне казалось, Ройер поймет меня правильно.

Наконец, я просил Ройера перед исследованием навести справки в бухгалтерии. В чем дело, он должен был узнать, когда получит оттуда ответ.

За Энни и Синди я заехал, когда только-только начинало светать. Бо́льшую часть пути до Атланты они проспали – Синди на переднем сиденье, девочка – на заднем. Уже на окраине города я ненадолго остановился у «Старбакса», чтобы взять себе кофе латте. Должно быть, Синди разбудила моя возня; она подняла голову и, увидев меня у прилавка, показала в окошко два растопыренных пальца. Я переменил заказ и взял два кофе.

Ройер сам вышел на больничную парковку, чтобы нас встретить. Улыбаясь, он слегка опирался на кресло-каталку, в котором сидели три мягкие игрушки – Винни-Пух, Тигра и Иа-Иа. Выбравшись из машины, Энни первым делом обняла Ройера, и это сразу напомнило мне, что мой коллега был живым воплощением того, как большинство людей представляет себе идеального врача.

Сжимая в руках сумочку, Синди представила меня Ройеру. Мы пожали друг другу руки, причем моя ладонь буквально утонула в его лапище, и обменялись несколькими приветственными фразами в формальном ключе. Затем Ройер провел нас через служебный вход к лифту, который и доставил нас в детское отделение с его разрисованными бабочками и цветами стенами и коридором, похожим на дорогу, вымощенную желтым кирпичом. Здешняя обстановка почти не напоминала больничную, и Энни заметно приободрилась.

Коридор привел нас в большую светлую комнату, расположенную в его дальнем конце. Мне она показалась очень уютной: помимо специальной больничной кровати здесь стояли диван, кресло и телевизор с видеомагнитофоном. Окна – их было два – выходили на северо-западную окраину Атланты, а стены были разрисованы под домик Винни на Пуховой опушке.

В комнате Энни мигом скакнула на диван и что-то схватила.

– Смотри-ка! – воскликнула она, показывая это «что-то» Синди. – Наш пульт от телика тоже здесь!

Синди смущенно посмотрела на нас и слегка пожала плечами.

– Простые радости жизни, – проговорила она извиняющимся тоном.

Пока Энни смотрела мультики, Ройер отозвал Синди к дверям и прошептал достаточно громко, чтобы я тоже мог его слышать:

– Сейчас придет сестра, она поставит капельницу и снимет основные жизненные показатели. Я вернусь минут через тридцать и добавлю в капельницу снотворное.

Синди нервным жестом обхватила себя за плечи, и теперь слегка потирала их ладонями.

– Исследование займет минут пятнадцать, не больше, – продолжал Ройер. – Ну а потом… потом пусть Энни спит, пока не закончится действие наркоза, да и после этого я не рекомендовал бы ей сразу вставать. До вечера пусть поваляется перед телевизором, а там будет видно. Думаю, все будет нормально и вы сможете спокойно уехать домой. – Он положил ладонь на плечо Синди и добавил: – Не беспокойтесь, все будет хорошо. Побудьте пока здесь.

Синди кивнула в ответ и набросила на себя потрепанный свитер, который держала в руках с тех пор, как вышла из машины.

Я тем временем устроился в кресле и, схватив какой-то журнал, уткнулся в него носом. Я попытался придать своему лицу туповатое выражение, да и очки я не снимал, пока не убедился, что медсестру, явившуюся ставить Энни капельницу, я никогда раньше не видел. В комнату заходили и другие медсестры, одетые в голубые и розовые халаты, на которых были изображены смеющиеся мордашки клоунов, и яркие пластиковые бахилы. Каждая из них старалась сказать Энни хотя бы несколько слов, и хотя на меня они внимания не обращали, я невольно нервничал, когда сестры и нянечки слишком задерживались в комнате. Нервничала ли Энни, я сказать не могу – даже если ей и было страшновато, она успешно это скрывала. Сестры переодели ее в ночную рубашку, помогли надеть большие красные тапочки, протерли спиртом кожу на руке.

Когда игла капельницы вонзилась ей в вену, Энни слегка поморщилась, и по ее щеке скатилась одинокая слеза. Синди, крепко прикусив губу, вытерла ее платком и, сев на кровать с другой стороны, взяла девочку за руку. Я в это время стоял у дальней стены и крепко прижимался спиной к подоконнику, боясь, что не выдержу и начну вести себя как тот человек, которым я был когда-то.

Чтобы обеспечить достаточное количество жидкости в организме, Энни через капельницу вливали физраствор. Ей принесли чашку колотого фруктового льда, который велели жевать. Ко льду Энни не притронулась, продолжая поверх наших голов смотреть телевизор, укрепленный довольно высоко на стене. Минут через десять она неожиданно выключила телевизор, потом не глядя нажала на боковинке кровати кнопку, автоматически поднимавшую изголовье. Приняв полусидячее положение, Энни посмотрела на меня.

– Риз?

– Да? – С трудом отлепившись от подоконника, я подставил к ее кровати стул и сел.

– А ты будешь здесь, когда я проснусь?

Я кивнул, боясь, что мой голос может сорваться.

Она протянула руку ладонью вверх, и я вложил в нее свои пальцы. Тогда Энни слегка приподнялась на кровати и повернулась ко мне; она как будто хотела сообщить мне какой-то секрет – во всяком случае, она несколько раз кивнула головой в знак того, чтобы я наклонился ближе, и несильно потянула мою руку на себя. С беспокойством покосившись в сторону Синди, Энни прошептала:

– Я не хочу, чтобы тетя сидела тут, пока меня не будет, и беспокоилась. На третьем этаже есть очень хорошее кафе – отведи ее туда и купи ей пирожное с шоколадом и малиновой начинкой!

Я улыбнулся и кивнул.

– Ладно.

– А еще… – Энни высвободила руку и, ухватившись за цепочку с золотым сандаликом, повернула вокруг шеи, нащупывая замок. Довольно ловко расстегнув его одной рукой, она сняла цепочку вместе с брелком и положила на мою раскрытую ладонь. – Пусть это побудет у тебя, ладно?

Я опустил взгляд и, сжав пальцы, машинально провел ими вдоль выгравированных на сандалике букв. Мне потребовались все мое мужество и сила воли, чтобы сдержать поток слез, готовый смести все мои внутренние барьеры. «И дам вам сердце новое…»

– Знаешь, что мне сказала моя мама, когда уезжала в… в последний раз?

Я покачал головой.

– Она сказала, что видела во сне мою операцию и доктора, который вложил в меня здоровое, сильное сердце. Еще она сказала, что шел дождь, часы показывали одиннадцать часов и одиннадцать минут, а у доктора на сгибе локтя был пластырь.

– А твоя мама не сказала, как закончилась операция?

Энни улыбнулась.

– Нет. Она проснулась раньше.

В комнату вошел Ройер. Присев на кровать с другой стороны, он слегка потрепал Энни по плечу.

– Ну вот, молодчина, – проговорил он, поднимая шприц и внимательно разглядывая трубку, которая шла от пластикового мешка с физраствором к игле. – Это снотворное. Сейчас я введу его в трубку через этот вот автоматический клапан, который мы называем «свиной хвостик». Когда ты начнешь храпеть, мы отвезем тебя в палату, а твоя тетя и твой личный шофер подождут тебя здесь, о’кей?

Энни понравился «свиной хвостик» и то, что она начнет храпеть. Еще ей понравилось, что Ройер назвал меня ее личным шофером.

– Я хочу еще раз взглянуть на твое сердечко, и взглянуть как следует, – продолжал Ройер. – Это может быть очень важно, но много времени не займет. Когда я закончу, то снова привезу тебя сюда. Когда ты проснешься, сможешь смотреть мультики сколько пожелаешь… – Из кармана он достал небольшой серебряный колокольчик, очень похожий на те, в которые люди из Армии спасения звонят на Рождество, и положил Энни на колени. – Ну а если я тебе срочно понадоблюсь – перед исследованием, после или во время него, – сразу звони, договорились?

Энни взяла колокольчик и несколько раз позвонила на пробу. Звук колокольчика был высокий, мелодичный, и девочка осталась довольна. Ройер тем временем поднялся и потянулся к капельнице, а я снова отошел к окну и встал там. Когда все лекарство перекочевало из шприца в трубку, Ройер сказал:

– Ну вот, готово. Теперь нужно немного подождать, и начнем…

Он уже шагал к двери, когда Энни неожиданно окликнула его:

– Доктор Ройер?..

Врач обернулся.

– Вы кое-что забыли.

– Ах да, конечно! Прости пожалуйста…

Ройер снова подошел к кровати, опустился на колени и, закрыв глаза, взял Энни за руку. Она тоже зажмурилась, а Синди пересела на кровать в ногах девочки и обняла ее за укрытые простынями лодыжки.

После секундного молчания Энни приоткрыла глаза и, глядя на Ройера, спросила:

– Хотите, вы будете первым?

Он покачал головой.

– Нет, ты звони, а потом передай трубку мне.

Энни снова зажмурилась.

– Боженька… – проговорила она таким тоном, словно Он тоже сидел тут, на краешке больничной кровати. – Пожалуйста, помоги доктору Ройеру увидеть все, что нужно. Помоги тете Сисси не волноваться и не переживать за меня: пусть она знает, что я обязательно вернусь! А еще… – Ее голос прервался, но по его тону я понял, что она улыбается. – Спасибо Тебе за моего собственного, персонального, личного шофера!

Светильник над изголовьем выбелил ее лицо, мониторы на тумбочке перемигивались красными и голубыми огоньками, а коленопреклоненный Ройер рядом с кроватью выглядел настоящим великаном.

Энни посмотрела на него и шепнула:

– Ваша очередь…

Ройер сжал ее руку между своих огромных ладоней, легко коснулся губами запястья, прижал его к своему лбу и заговорил хрипло:

– Боже… Ты – единственный из нас, кто совершенно точно знает, что́ Он делает. Поэтому мы просим Тебя: благослови наш ум и наши руки, и сделай нас Твоими орудиями. Ты кое-что обещал Энни, и мы молим Тебя сдержать Твое обещание. Прости нам нашу дерзость, но у нас нет времени быть робкими и смиренными. Я уверен, что Энни Тебе еще нужна – Ты с ней еще не закончил, наоборот, Ты только начинаешь… Одним словом, Боже, Ты нужен нам. Ты должен вмешаться, уже пора!.. Так дай же мне сегодня увидеть все, что нужно, и… – Ройер сделал паузу, потом его голос зазвучал тише и уверенней: – И пошли Энни приятных сновидений, пока она будет спать.

Глядя, как Ройер целует Энни в лоб, я прошептал себе под нос «аминь».

– Ну, увидимся через час, ладно? – проговорил Ройер своим обычным голосом. И Энни кивнула. Ее веки заметно отяжелели, глаза закрывались сами собой. Она попыталась что-то сказать, но ее речь сделалась неразборчивой, бессвязной. Через минуту она уже крепко спала, и две медсестры выкатили ее кровать в коридор, а мы с Синди остались в комнате, не зная, что делать, как скоротать томительное ожидание. Тут я вспомнил о просьбе девочки и выкатил пробный шар:

– Говорят, здесь есть неплохое кафе. Как насчет шоколадного пирожного или кекса?

Синди рассеянно кивнула в ответ и, сунув руки под мышки, первой вышла из комнаты. Я последовал за ней. В коридоре я пониже натянул козырек бейсболки и снова нацепил темные очки, но Синди только удивленно приподняла брови. Она ничего не спросила, а я не стал ничего объяснять: мне казалось, что они с Энни уже привыкли к моим странностям и не обращали на них особенного внимания, во-первых, из вежливости, а во-вторых, обеим – как большинству людей, у которых хватает собственных проблем, – было просто некогда слишком долго раздумывать над чужими привычками. Я, во всяком случае, пока не замечал, чтобы Синди или Энни стремились выяснить, почему я порой поступаю так, а не эдак. Как бы там ни было, всю дорогу до кафе я смотрел себе под ноги, стараясь лишний раз не поднимать голову.

В дневное время больница – любая больница – представляет собой весьма оживленное место. Здесь, как в настоящем котле, кипят страсти, отчаяние сменяется надеждой, а надежда – необходимостью сделать решающий выбор. Медсестры, врачи, пациенты, обслуживающий персонал, социальные работники, сотрудники администрации, родственники – все куда-то бегут, спешат, торопятся, то и дело сталкиваясь друг с другом, точно скомканное белье в барабане стиральной машины.

В ночное время людей в больнице бывает лишь немногим меньше, но атмосфера в коридорах и холлах меняется самым решительным образом. Все вокруг дышит спокойствием, умиротворенностью и тишиной, которые, однако, не имеют никакого отношения к проблемам жизни и смерти, а лишь к мимолетности первого и неизбежности второго. Нет, разумеется, с наступлением ночи эти вечные вопросы отнюдь не становятся менее серьезными, однако справляться с ними бывает почему-то легче. Я всегда предпочитал работать по ночам, и не в последнюю очередь – по этой причине.

Но сейчас был день, и в больнице кипела жизнь. В коридорах резко пахло дезинфекцией, звучали приглушенные голоса или смех, а воздух, казалось, был насыщен бесчисленными возможностями что-то предпринять, что-то изменить к лучшему. Мне это нравилось, нравился дух абсолютного, неиссякающего оптимизма, который словно возвещал: каким бы серьезным ни был диагноз, каким бы неблагоприятным – прогноз, покуда не установлен факт смерти, можно хотя бы попытаться что-то исправить, и тогда чудо не исключено. За любыми, самыми мрачными предсказаниями здесь скрывается надежда на благополучный исход. Незримая, она шагает по больничным коридорам, заглядывает в палаты и операционные блоки, торопится вслед за носилками, даря облегчение больным и зажигая новый огонь в глазах врачей.

В задумчивости я провел пальцем по шву на обоях и вдруг припомнил тот день, когда после целой серии сложных и болезненных исследований Эмма приходила в себя в одной из палат, а я навещал ее чуть не каждые десять минут. Примерно в два часа ночи, увидев, что она не спит, я спросил, как она себя чувствует и не нужно ли ей что-нибудь.

Эмма с трудом подняла веки и проговорила:

– Нет, Риз, мне ничего не нужно. Мне хорошо. Здесь… здесь живет надежда, и смерть ничего не может с ней поделать.

Мимо нас торопливо прошла медсестра, и Синди, посторонившись, чтобы дать ей дорогу, наткнулась на меня. Машинально я поддержал ее под локоть и сделал глубокий вдох, стараясь наполнить легкие больничными ароматами, которые были мне так хорошо знакомы и близки. Сложный коктейль из спирта, карболки, крахмала и лекарств хлынул мне в грудь, и на мгновение я почувствовал то, чего не испытывал уже давно – кураж врача, которому многое подвластно. Это чувство наполнило меня изнутри, и я отчетливо вспомнил все, чего мне недоставало все эти годы, все, что я знал и любил. А мгновение спустя я вдруг увидел перед собой распростертую на кухонном полу Эмму – холодную, неподвижную, безжизненную. Это видение пронеслось передо мной подобно молнии, и мой разум и мое сердце заполнила одна мысль: Энни.

Я покачнулся, ударившись плечом о стену коридора, который вел к ближайшему сестринскому посту, и Синди схватила меня за плечо, помогая устоять на ногах.

– Что с тобой, Риз?

Я не ответил, и Синди, развернув меня лицом к себе, заглянула мне в глаза.

– С тобой все в порядке?

Над ее головой внезапно ожил динамик внутренней связи. Я услышал фамилию врача, услышал, что его вызывают в операционную номер такой-то – срочно! Когда услышанное дошло до моего сознания, разрозненные фрагменты того, что́ я утратил, сами собой сложились в моей голове в готовую картину, и в душе что-то всколыхнулось.

– Да… – проговорил я, с трудом приходя в себя. – Все… в порядке. Должно быть, я просто проголодался.

Остаток пути мы мило болтали о разных пустяках, но каждый был погружен в свои мысли. Синди изо всех сил старалась не думать об Энни, которая как раз в эти минуты лежала где-то на холодном и жестком столе, и какой-то стальной червяк с зондом на конце подбирался к ее больному сердцу. Что до меня, то я просто не мог думать ни о чем другом.

Я хорошо знал, что́ будет искать Ройер, знал, как и где он будет это искать, знал, сколько это займет времени. А еще я не сомневался, что он заснимет всю процедуру на видео, которое потом непременно покажет Синди; при этом Ройер будет утверждать, будто ему хочется подробно объяснить ей, что именно он делал, но на самом деле он постарается, чтобы я тоже увидел сделанный им ролик.

Кафе оказалось переполнено, но нам удалось найти столик в углу. Там мы совершенно не бросались в глаза, но я все равно поднял воротник фланелевой ковбойки и поправил козырек бейсболки. Не сомневаюсь, что Синди это показалось странным – не могло не показаться, но она снова ничего не сказала. Заказав кофе и шоколадный кекс, мы некоторое время сосредоточенно жевали.

В один из последних приездов Эммы в больницу (кажется, по поводу обычного анализа крови или какой-то другой рутинной мелочи) мы тоже зашли в это кафе и сидели за столиком недалеко от того места, где я сидел сейчас. Тогда мы взяли по порции молочной болтушки (Эмма свой бокал пригубила сразу, я же пить вовсе не стал) и говорили, говорили, говорили о той жизни, которая ждет нас после трансплантации. В тот день Эмма много и беззаботно смеялась и держала меня за руку, я же видел только, как она исхудала, как висит на ней одежда, которая еще недавно была не настолько свободной, и как она прячет провалившиеся, потемневшие от боли глаза.

Каждые несколько минут к нашему столику подходили врачи и медсестры, которые хорошо знали Эмму. Они желали ей всего наилучшего, ободряюще похлопывали по плечу, а мне пожимали руку. Никто из них не сомневался, что через несколько месяцев для нас начнется другая жизнь, полная веселья и смеха. Тогда мне и самому казалось, что наше будущее будет именно таким – светлым, радостным, гармоничным, как на полотнах Нормана Роквелла, что Эмма будет жить и что мы до конца будем вместе. Я и подумать не мог, что все закончится иначе и что в запасе у нас не месяцы и годы, а дни и даже часы.

– Риз? – Синди несколько раз тряхнула меня за плечо. – Ты тут?

– А?.. Что?..

– Я обращаюсь к тебе уже минут пять, но ты, похоже, ни слова не слышал.

Понемногу я пришел в себя и заметил, что кекс с наших тарелок исчез. Как-то незаметно мы съели его до последней крошки.

– Извини, я задумался. А что ты говорила?

– Я сказала, что, если доктор Ройер не сумеет разыскать своего бывшего партнера и не найдет другого врача, способного сделать Энни операцию, результаты сегодняшнего исследования не будут иметь никакого значения.

– Своего прежнего партнера?.. – Я изобразил удивления. – А что с ним случилось? Куда он подевался?

– Он просто исчез, и никто не знает куда. Ройер, возможно, догадывается, где его искать, но… Мне он сказал только, что у него произошла какая-то личная трагедия, после которой он оставил медицину. Ройер говорит: если тот парень – его звали Джонатон Митчелл, – сумеет когда-нибудь оправиться после своего несчастья, он станет лучшим в мире трансплантологом.

Мое имя, произнесенное вслух другим человеком, подействовало на меня как холодный душ.

– В самом деле?.. – с трудом выдавил я.

– Да. – Синди кивнула. – Энни… она целый год молилась, чтобы этот Джонатон Митчелл встретился нам на улице. Она мечтала, чтобы он подошел к ней купить стакан лимонада и… Энни почему-то совершенно уверена: он с первого взгляда поймет, что ей нужно, и непременно захочет помочь.

Мы поднялись, отодвинув стулья.

– Я много раз говорила ей, что у взрослых есть свои причины поступать так, а не иначе, что-то делать, а чего-то не делать – причины, которые дети просто не в состоянии понять, но ты же знаешь Энни!.. Уж если эта девчонка вобьет что-то себе в голову…

Мы пересекли кафе, и я открыл и придержал для Синди дверь.

– Она до сих пор каждый вечер молится, чтобы Бог послал ей этого Джонатона Митчелла, – добавила Синди, выходя в коридор. – И знаешь, хотя я никогда не встречала этого парня, я его очень люблю, потому что он единственный подарил Энни то, чего не смогли дать ей другие врачи – за исключением, возможно, доктора Ройера…

– И что же он такого ей дал? – спросил я.

Синди остановилась и, слегка приподняв брови, посмотрела на меня.

– Он подарил ей надежду.

– Но что, если этот Митчелл так и не появится?

В ответ Синди неопределенно пожала плечами и переложила сумочку из руки в руку.

– Этот вопрос не ко мне. Если у кого-то из нас и есть прямая телефонная связь с Богом, так это у Энни. Я знаю это совершенно точно, потому что Он отвечал ей не раз и не два… – Она качнула головой и показала пальцем куда-то вверх. – Но если Он намерен откликнуться и на эту ее просьбу, пусть поспешит, потому что в часах Энни пересыпаются последние песчинки.

Глава 46

Нам не пришлось долго ждать: минут через десять после того, как мы вернулись в палату, санитарки вкатили туда кровать Энни. Она спала и не проснулась, даже когда они заново подключили ее к стоявшему на столике оборудованию. Лицо у нее было бледнее, чем раньше, но, возможно, нам это показалось в свете флюоресцентной лампы на стене.

Чуть позже в палату вошел Ройер. Он проверил показания приборов, осмотрел капельницу, потом приложил ладонь сначала к щеке, а затем ко лбу спящей девочки.

Я всегда восхищался тем, с какой легкостью Ройер умеет переключаться с отеческого на сугубо врачебный тон. Пожалуй, не было дня, чтобы, сидя у кровати пациента, я не спрашивал себя: «Как, черт возьми, это ему удается?» Вот и сейчас он повернулся к Синди и заговорил весомо, профессионально:

– С девочкой все в порядке. Исследование прошло хорошо, если не считать одного кратковременного спазма пищевода. Думаю, часа через два она проснется, и тогда… – Он убрал с лица Энни упавшую на него прядь волос, осторожно заправив ее за ухо. – В качестве меры предосторожности я намерен оставить ее в больнице до утра, так что…

Синди подняла руку, и я понял: она уже догадалась, что́ собирается сказать Ройер, а «бухгалтерская» половина ее мозга уже произвела необходимые подсчеты. Слова «оставить до утра» означали дополнительные расходы, а у Синди и без того накопилось немало неоплаченных счетов.

– Но, доктор…

– Никаких «но», – перебил Ройер, сопроводив свои слова энергичным движением руки. – Никаких возражений, мисс. Послушайте лучше, что́ я увидел на эхограмме…

Отступив в сторону, я снова прижался к стене, прислушиваясь к эху воспоминаний, гулко отдававшемуся в моем пустом сердце. Я чувствовал, что застрял на узком и скользком перешейке – на гребне надежды. Слева и справа зияют пропасти, в которых нет ничего, кроме отчаяния, и достаточно одного неверного шага, чтобы снова очутиться на самом дне.

– Во-первых, дефект межпредсердной перегородки. О нем нам известно давно, но… Вкратце говоря, сердцу Энни пришлось долго и напряженно работать, в результате чего оно значительно увеличилось. Ничего удивительного в этом нет, поскольку сердце – это мускул, а мускулы, которые постоянно испытывают повышенную нагрузку, начинают расти. За время, прошедшее с последней операции, сердце девочки стало намного больше нормы, что ведет сразу к нескольким серьезным проблемам. Такое сердце начинает давить само на себя, что снижает эффективность его работы. – Для наглядности Ройер обхватил свой кулак ладонью и сжал. – Вот смотрите: сердце выросло, а околосердечная сумка осталась такой же, какая была, поэтому чем напряженнее оно работает, тем сильнее становится сдавливание. Вдобавок увеличенное правое предсердие начинает посылать в соответствующий желудочек множественные сигналы. В обычных условиях синусно-предсердный нервный узел посылает один сигнал в верхнюю часть сердца и один в нижнюю, за счет чего и происходит сокращение сердечной мышцы – тот самый стук, который мы слышим. Эти нервные импульсы задают сердцу естественный, правильный ритм, как армейский сержант на занятиях по строевой подготовке задает темп всему подразделению. Но когда предсердие становится слишком большим, одиночные импульсы-сигналы уже не могут вызвать возбуждение одновременно во всех его клетках, поэтому в качестве компенсации синусный узел начинает генерировать не один, а много сигналов. По соответствующим нервным пучкам они попадают и в желудочек, который начинает работать, сокращаясь в ускоренном темпе. И еще. – Ройер поднял вверх указательный палец. – Когда сердечная мышца становится слишком большой, происходит рассогласование между различными ее частями: грубо говоря, каждая отдельно взятая часть «не знает», что делает или что должен делать мускул в целом. Сердце, так сказать, перестает «слышать» самого себя. К сожалению. Понимаете, о чем я?

Синди машинально кивнула и крепче обхватила себя за плечи.

– В таких условиях разные части сердечной мышечной ткани начинают посылать свои сигналы. Желудочек улавливает их, пытается реагировать, но не успевает. На одно сокращение предсердия приходится два-три сокращения желудочка. Результат… каков результат, вы можете догадаться, если представите себе мужчину и женщину, которые танцуют вместе, но под разную музыку. Что у них получится, если мужчина движется под музыку Дина Мартина, – Ройер бросил быстрый взгляд в мою сторону, – а женщина – под Элвиса?..

Насколько я помнил, Ройер обожал Элвиса.

– В медицине подобная раскоординация сердечных сокращений называется фибрилляцией. Она усугубляется тем, что увеличенный желудочек становится дряблым, теряя способность перекачивать значительные объемы крови. Здесь есть множество аспектов, о которых можно долго говорить, но суть, если коротко, такова: желудочек, как всякая мышца, устает и нуждается в отдыхе, однако как раз его-то он и не получает. Напротив, предсердие продолжает бомбардировать его множественными сигналами, вызывая рост частоты сокращений. Именно это Энни и испытывает каждый день, каждое мгновение своей жизни: если у обычного человека в состоянии покоя частота пульса составляет около шестидесяти ударов в минуту, то у нее – сто тридцать и более. У нас это называется хаотической тахикардией.

Я чуть не улыбнулся, но постарался скрыть улыбку. Ройер по-прежнему был лучшим из лучших: сейчас, например, он пытался на пальцах объяснить Синди суть происходящего с Энни. Мне, однако, не было нужды слушать его научно-популярную (больше популярную, чем научную) лекцию, поэтому я позволил себе слегка отвлечься.

– Но и это, к сожалению, еще не все, – продолжил Ройер, и Синди выпрямилась с таким видом, словно заранее знала, что он собирается сказать.

– Я, кажется, упоминал об отверстии в межпредсердной перегородке, которое открыто, пока человек находится в утробе матери, и закрывается после его рождения?

Синди кивнула.

– У Энни овальное отверстие все еще открыто, и, хотя оно пока не увеличилось, зарастать оно тоже не собирается. Из-за этого давление крови в исходящих сосудах выше, чем в сосудах впадающих, что приводит к развороту кровотока и частичному сбросу крови из правого желудочка в левый. Это довольно редкое явление, называется оно синдромом Эйзенменгера…

Лицо Синди сделалось белым, как простыня, которой была укрыта Энни. А ведь Ройер сказал ей не все; я знал это, поскольку умел читать язык его тела. Как раз сейчас он решал, стоит ли выложить все до конца или лучше утаить по крайней мере один из результатов исследования. Привычка к честности победила, но не исключено, что на откровенность Ройера подвигло мое присутствие. На несколько мгновений он прижал пальцы к губам и после непродолжительной паузы проговорил несколько более тихим голосом:

– Я также обнаружил еще одну вещь… – Ройер нажал кнопку связи с сестринским постом. – Джен?.. Будьте добры, мне нужны последние пятнадцать секунд чреспищеводной эхокардиографии Энни. Передайте их в комнату предварительной подготовки.

Спустя секунду прозвучал ответ:

– Все готово, сэр. Нужный ролик будет на третьем канале.

Ройер включил телевизор, настроил на третью кнопку, и на экране возникло изображение, отдаленно напоминающее эхограмму плода в материнском чреве. Достав из кармана ручку, Ройер постучал ее кончиком по стеклу, но я уже увидел, что он имел в виду.

– Вот здесь, – сказал Ройер, и его ручка описала круг, – в районе разреза, оставшегося от прошлой операции, мышечная ткань истончилась, ослабла и сделалась более хрупкой. Любое серьезное физическое напряжение или даже просто сильный толчок или падение приведут к тому, что эта ткань прорвется. Заметьте, я говорю «прорвется», а не «может прорваться»…

Синди негромко ахнула и прижала ладони ко рту.

– Но… почему?! Что все это означает?

– Ничего хорошего, к сожалению. – Ройер глубоко вздохнул. – Это означает, что глубокие морфологические изменения сердечной мышцы приобрели лавинообразный характер и что состояние Энни ухудшается уже не с каждым днем, а с каждой минутой.

Синди спрятала в ладонях лицо. Я услышал, как она всхлипывает.

– Время еще есть, – вздохнул Ройер, – но его совсем немного. Соответствующий уход, тщательно подобранная лекарственная терапия, отсутствие стрессов, физического напряжения и прочее могли бы помочь Энни протянуть еще некоторое время. – Ройер поджал губы и ненадолго задумался. – Месяца два, я думаю, – вынес он свой вердикт. – Возможно, три, но не более того.

Плечи Синди продолжали вздрагивать, между ее пальцами просочились слезы. Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я шагнул к ней, но вовремя опомнился и отступил. Ройер бросил на меня испытующий взгляд, задумчиво качнул головой и снова повернулся к Синди.

– Нужно уточнить статус Энни в списках очередников, найти донора и сделать операцию. Если некротизированная ткань прорвется, околосердечная сумка заполнится кровью минуты за две, и тогда… Вы не успеете даже довезти Энни до больницы. Сомневаюсь, что и мой бывший партнер смог бы в этом случае ей помочь. Нет, выход только один – срочная пересадка сердца… – Говоря все это, Ройер не смотрел на меня. Он смотрел только на Синди, которая, сжавшись в комок, сидела на краешке кровати Энни и вытирала слезы уголком простыни. На белой ткани – рядом со штампом «Больница Святого Иосифа, Атланта» – осталось черное пятно от размокшей туши.

– Синди… – Ройер снова заговорил «врачебным» тоном. – Выслушайте, что я вам скажу. Еще два года назад я предупреждал вас, что это марафон, а не спринт. Возьмите себя в руки: возможно, худшее еще впереди. В любом случае, прежде чем что-то изменится к лучшему, вам обеим будет еще тяжелее, так что…

Синди подняла на него заплаканное лицо.

– Я знаю в Мейконе одного неплохого хирурга. Конечно, это не совсем то, чего бы мне хотелось, но я с ним работал – он хороший человек, квалифицированный специалист и добился больших успехов, оперируя детей. Честно сказать, я с ним уже разговаривал, и…

Размазав по лицу все, что осталось от макияжа, Синди покачала головой.

– Дело не во мне, а в Энни. Она может быть очень упрямой. Моя сестра… она рассказала ей этот свой сон, и с тех пор Энни свято верит, что только…

– Я не сомневаюсь, что вера Энни способна двигать горы, но мне кажется, ее все равно не хватит, чтобы заставить Джонни Митчелла перестать жалеть себя и вернуться к работе. А в свете того, что мы с вами только что видели, выбор у нас невелик, да и время поджимает. Придется остановиться на резервном варианте с мейконским хирургом.

Синди посмотрела на Энни и кивнула.

– Доктор Ройер, я… Последний банк, в который я обратилась, мне отказал, так что я даже не знаю…

Ройер взмахнул рукой и снова взял мягкий, отеческий тон.

– Все в порядке, Синди. Пусть финансовая сторона вас больше не беспокоит.

Она вытерла нос рукавом.

– Как это? Почему?

– Дело в том, – сказал Ройер с улыбкой, – что пожелавший остаться неизвестным даритель… или дарители… – он прекрасно знал, что речь идет об одном человеке, но все равно счел нужным сделать эту оговорку, – открыли на имя Энни благотворительный счет. Не далее как сегодня утром, незадолго до вашего приезда сюда, мне позвонили из бухгалтерии и сообщили эту приятную новость. Я собирался вас известить, но, откровенно говоря, мои мысли были заняты предстоящим исследованием, так что я просто забыл. В настоящий момент средств на этом счете хватит, чтобы оплачивать больничные счета Энни в течение еще нескольких лет, включая и саму операцию по пересадке сердца.

Синди посмотрела на Энни, на свои ноги, на меня, потом снова перевела взгляд на Ройера.

– Но… кто?!

Он пожал плечами.

– Этого я не знаю. Мне известно только, что деньги поступили отсюда, из Атланты. Скажу откровенно, с каждым годом этот город нравится мне все больше. Его жители на удивление щедры и отзывчивы; стоит им прослышать, что кто-то остро нуждается в средствах – и пожалуйста! В одно прекрасное утро человек может обнаружить, что его финансовые проблемы решены. И это случается достаточно часто – я знаю несколько подобных случаев.

– Да, но… – протянула Синди. Ее голос звучал растерянно, но я знал, что ее мысленный калькулятор работает на полную катушку. – Все эти счета… И операция… Там, должно быть, тысяч сто пятьдесят! Это же огромная сумма!

Ройер снова улыбнулся и погладил Энни по ножкам.

– Ближе к двумстам, как мне сказали. Тот, кто прислал эти деньги, наверняка знал, что Энни потребуется продолжительный послеоперационный уход. Весьма вероятно, что в течение ближайших лет десяти наша бухгалтерия не выставит вам ни одного нового счета.

Синди опустила голову на подушку и просунула ладонь под головку Энни. Ройер обошел кровать и, стоя спиной ко мне, положил руку ей на плечо.

– Ну а сейчас посидите здесь тихонько. Когда Энни проснется, вы ей понадобитесь: помогите ей покрасить ногти на ногах и вообще, обращайтесь с ней как с человеком, у которого впереди вся жизнь. Да, мне хотелось бы, чтобы вы держали ее за руку, когда она придет в себя. Пожалуй, все же оставлю ее до утра – просто на всякий случай. Да, так я и сделаю… – Кивнув самому себе, Ройер быстро обернулся через плечо и взглянул на меня. – Похоже, сегодня мне тоже придется задержаться допоздна, так что я буду рядом. – Он вздохнул. – Люблю оперировать по ночам!.. В мире, наверное, нет другого места, которое было бы одновременно и таким тихим, и таким оживленным, как больница ночью. Пока весь мир спит, здесь продолжается важная и нужная работа. Энни отдых пойдет только на пользу: ей нужно запасти побольше сил перед возвращением домой. Ну а сейчас мне пора идти. Я к вам еще загляну.

Когда стук каблуков Ройера затих в коридоре, я подошел к кровати, достал из кармана золотую цепочку и застегнул на шее Энни. Сандалик с выгравированными на нем буквами я уложил ей на грудь, поднимавшуюся и опускавшуюся с видимым трудом.

Потом настали часы ожидания. Все это время мы почти не разговаривали: Синди сидела рядом с Энни, гладила ее по волосам и иногда что-то говорила ей чуть слышным шепотом. Было где-то без десяти четыре, когда девочка приоткрыла глаза и лениво потянулась, обводя взглядом комнату. Она еще ничего не сказала, но ее рука уже вынырнула из-под простыни и нащупала на груди золотой сандалик. Потом ее глаза остановились на Синди, задремавшей на краю кровати. Слегка пошевелившись, Энни еще раз оглядела комнату. Увидев меня, она снова закрыла глаза и проспала еще минут сорок. В половине пятого Энни окончательно проснулась и первым делом прошептала:

– Я не просыпалась.

Синди попыталась улыбнуться.

– Я знаю, детка. Знаю.

И она поднесла к губам девочки чашку воды с торчащей из нее соломинкой.

Энни сделала глоток – а после чреспищеводного исследования он оказался довольно болезненным, и я знал, что еще несколько дней ей будет больно глотать, – и сказала с легкой улыбкой:

– Я хотела спросить, вдруг пока я спала, вы нашли подходящее сердце и пересадили его мне? Если так, мы могли бы больше не ждать…

Весь вечер девочка и Синди смотрели по телевизору детские фильмы и мультики, а их личному шоферу приходилось то и дело бегать за не больничной – и не слишком здоровой – едой. Время от времени обе дремали, а я следил за тем, чтобы у Энни все было нормально.

Было около полуночи, когда я покинул кресло в углу и вышел в коридор. Энни давно спала, Синди прилегла на раскладушке, которую принесли ей медсестры. Персонал сменился около часа назад, на дежурство заступила ночная смена, но вовсе не это заставило меня выйти из комнаты.

Восемь минут назад – точное время я засек по часам – я слышал, как на крышу больницы, где была специальная площадка, приземлился вертолет. Из обрывков переговоров, доносившихся из устройства внутрибольничной связи, а также по тому, как оживились и забегали сестры, я догадался, что в больнице происходит что-то важное и что Ройер, скорее всего, сейчас в центре событий.

Поднявшись по служебной лестнице – «черному ходу», которым врачи пользуются, когда не хотят, чтобы кто-то или что-то их задержало, – я ввел в кодовый замок дату рождения Эммы и стал ждать, чтобы красный огонек сменился зеленым. Когда это произошло (хотя могло и не произойти, ведь прошло столько лет!), я понял, что Ройер еще не потерял надежды, и у меня немного – совсем чуть-чуть – стало легче на душе. Толкнув дверь, в которую я поклялся никогда не входить, я оказался в чисто вымытом прохладном коридоре, в дальнем конце которого располагался сестринский пост и дремал незнакомый мне охранник.

Операционная номер два находилась напротив холла, где сейчас было больше всего сестер и персонала реанимационного отделения. Видеокамеры под потолком фиксировали каждое мое движение, но я знал, что к их помощи охрана обратится только в случае, если кто-то заметит, что в отделение проник посторонний. Пока же о моем присутствии никто не догадывался, и я мог чувствовать себя относительно свободно.

Дорога мне была хорошо известна. Пройдя через несколько боковых дверей, я пересек коридор, взял из подсобки белый докторский халат, на голову повязал хирургическую шапочку. В раздевалке для врачей я подобрал широкие голубые брюки от хирургического костюма и пластиковые бахилы на обувь. Взяв в руки блестящий металлический планшет с зажимом, я вышел через вторую дверь, прошел коротким коридором, по которому ходили только хирурги, и снова оказался перед дверью с кодовым замком. Дата рождения Эммы сработала и на этот раз, дверь отворилась, и я поднялся по короткому лестничному пролету в небольшую комнатку – наблюдательный пост над второй операционной. Одна ее стена была целиком выполнена из одностороннего тонированного стекла, я встал к нему поближе и стал наблюдать за действиями операционной бригады из девяти человек, и в первую очередь – за работой своего бывшего коллеги.

Я поспел как раз к тому моменту, когда Ройер удалил старое, больное сердце и положил в стальную кювету, которую подал ему ассистент. Сразу после этого ассистент покинул операционную. Я знал, что теперь это сердце будут скрупулезно и тщательно изучать на протяжении нескольких дней, может быть даже – недель, поскольку даже мертвое сердце способно многое рассказать о перенесенных им заболеваниях. Другой ассистент, которого я не знал, уже стоял наготове с большим термоизоляционным контейнером красно-белого цвета. Повинуясь безмолвной команде Ройера – протянутая раскрытая ладонь и кивок, – он открыл термос, достал холодное, безжизненное донорское сердце, вынул его из пластикового пакета и вложил Ройеру в руку.

Ройер поместил сердце в грудь пациента и приступил к работе. Через двадцать семь минут он отключил больного от аппарата искусственного кровообращения, чтобы проверить, как наложены швы. Увиденное его полностью удовлетворило, и Ройер приказал, чтобы аппарат снова включили, пока он будет сшивать другую артерию. Через пятьдесят одну минуту Ройер посмотрел на стоящего напротив второго хирурга, тот кивнул, и оба потребовали, чтобы пациента снова «отключили от насоса». Ройер убрал последний зажим, и сердце наполнилось кровью, став из сизо-серого ярко-алым.

А потом произошло чудо.

Сердце в груди пациента дрогнуло и забилось.

За все время, что я занимался такими вот операциями, меня не переставало поражать, как безжизненное, сильно охлажденное сердце, пролежавшее около четырех часов в контейнере с холодным кристаллоидным раствором, может забиться вновь, будучи всего лишь помещено в грудь другого человека.

Жизнь там, где течет кровь, – это я знал твердо.

Но ведь без сердца кровь по жилам не потечет!

Примерно минуту спустя, убедившись, что сердце продолжает биться так, словно вовсе не останавливалось, и что человек на операционном столе успешно реанимирован, Ройер отступил назад и, расстегивая хирургический костюм, кивнул ассистенту, который тотчас начал зашивать вскрытую грудину.

Сегодня этот человек родился во второй раз.

Для доктора Ройера это был всего лишь еще один рабочий день.

Я уселся на стул в уголке и попытался осмыслить все, что только что увидел и что передумал за тот час с небольшим, пока шла операция. Еще один человек, размышлял я, вернется домой, сможет вырастить детей и понянчить внуков, сможет заняться любовью с женой, сходить на рыбалку, посмотреть кино или просто покататься по озеру в старой весельной лодчонке.

Но самое удивительное в пересадке сердца – помимо того, что подобная операция вообще осуществима, – то, что благодаря ей люди вновь обретают способность испытывать чувства, эмоции. В своей прошлой жизни я больше всего любил первую улыбку – ту, которая появлялась на лице пациента, когда он приходил в себя после наркоза. Эта улыбка мне говорила, что я не просто подлатал организм, поставил человеку новый насос взамен изношенного. Я, мои руки, подарили человеку новое сердце, и теперь он может снова жить, чувствовать – и выражать чувства. И о том, что все сработало как надо, я узнавал в момент, когда видел эту улыбку, а вовсе не когда только что пересаженное сердце начинало сокращаться в еще раскрытой груди.

Возможно, то, что я сейчас скажу, не совсем научно, но я в это твердо верю, как верят и другие хирурги, если, конечно, они хорошие. Человеческое сердце не просто гоняет кровь по венам и артериям. Оно – источник всех наших чувств. Гнев, печаль, слезы, смех, радость, сочувствие, любовь – все исходит из сердца, и только благодаря ему мы способны на эти и многие другие эмоции. Без сердца человек мертв, даже если мышечный орган у него в груди продолжает исправно сокращаться, перекачивая кровь, несущую по телу живительный кислород и другие необходимые вещества.

Да, жизнь пациента после трансплантации отнюдь не усеяна розами. Она трудна и чревата опасностями, организм напрягается и лавирует в избирательной работе с иммунной системой, чтобы та не отторгала донорский орган как чужеродное тело и в то же время препятствовала тому, чтобы первая же пустячная инфекция не отправила прооперированного человека в могилу. Сколько лекарственных препаратов требуется на то, чтобы человек с новым сердцем жил. И все равно такие пациенты часто и тяжело болеют, нередко возвращаясь в больницу, правда, уже по другим поводам.

И все же люди идут на риск в борьбе за здоровье и жизнь, и этих людей не становится меньше, надежда перевешивает все.

Перед тем как уйти, я заметил прилепленную к стеклу скотчем записку. Рукой Ройера крупными буквами там было выведено:

«ХРАНИ СЕРДЦЕ ТВОЕ…»

Прокравшись назад в комнату Энни, я застал там Ройера, склонившегося над девочкой, он всматривался в ее лицо, считал пульс. Синди крепко спала на раскладушке у стены. Ботинки я снял в коридоре, чтобы не потревожить спящих, поэтому бесшумно скользнул в самый темный угол и стал оттуда наблюдать за своим бывшим коллегой. Ройер был, как всегда, дотошен. Время от времени он что-то записывал в листок, который достал из прозрачного файла, висевшего в изножье кровати.

Он собрался было уйти, но Синди вдруг резко села.

– Э-э, доктор?.. С Энни все в порядке?

– Все хорошо, – шепотом ответил Ройер. – Я просто решил в последний раз проверить ее прежде, чем уйду домой. Спите, не тревожьтесь.

Синди послушно опустила голову на подушку и, подсунув под щеку обе ладони, снова уснула.

Прошло еще несколько минут, и Ройер выпрямился. На шее у него висел блестящий стетоскоп, белоснежный халат был накрахмален так, что хрустел при каждом движении, но из-под халата выглядывали мятые хирургические брюки в пятнышках засохшей крови, и я подумал, что домой он не пойдет. Ройер был женат на своей работе, личную жизнь он давно принес в жертву больничным заботам и, похоже, нисколько от этого не страдал. Ему исполнилось пятьдесят четыре, но, насколько мне было известно, он до сих пор время от времени встречался с женщинами, и все же бо́льшая – и главнейшая – часть его жизни проходила здесь, в этих стенах. У него, конечно, была квартира (в доме-кондоминиуме в нескольких кварталах от больницы), обставленная пыльной и ненужной ему мебелью, но туда Ройер возвращался нечасто, предпочитая ночевать в ординаторской, где стоял купленный им на свои деньги огромный диван – как раз по его росту.

Да, не раз и не два я убеждался, что мой бывший коллега – врач милостью Божией. Можно сказать, идеал врача. Его умение подойти к больному, профессионализм, огромные, умелые руки, открытая улыбка и негромкий ласковый голос сделали его любимцем больных и персонала. «Душка Ройер», как называли его многие… В самом деле, за годы, что я проработал в этой больнице, мы с ним не сказали друг другу ни одного сердитого слова, и даже во время операций, когда напряжение витало в воздухе, ни я, ни он ни разу не повысили голоса, не нахмурились, не говоря о том, чтобы прикрикнуть или проявить гнев и досаду как-то иначе. Друг друга мы всегда понимали с полуслова, а то и вовсе без слов. Работать с Ройером было все равно что грести с Чарли: четкий ритм, полная согласованность движений, взаимопонимание на уровне инстинкта – такое действительно встречается исключительно редко, и сейчас я невольно подумал о том, как же мне повезло и как мне этого всего, оказывается, не хватает.

Ройер вышел из комнаты, а я выбрался из укрытия в углу и пересел на стул у изголовья Энни. Сейчас я больше всего жалел, что у меня нет с собой последнего письма Эммы.

Спал я, как всегда, скверно, урывками, и не потому, что на стуле мне было неудобно. Мне мешал уснуть мой навязчивый кошмар – сон, который повторялся снова и снова: чем больше воды я выливал на истекающее кровью тело, тем тяжелее становился кувшин в моих руках, и очень скоро я оказывался не в силах его удержать. Но когда первые лучи солнца проникли в комнату и упали мне на лицо, меня вдруг осенило. Я понял, что не давало мне уснуть. Это была простая и в то же время весьма важная мысль – что-то, что я когда-то знал, но ухитрился забыть, хотя обещал Эмме, что буду помнить об этом всегда.

Да, человеческое сердце – орган поразительный и таинственный. Да, его свойства – как известные, так и до сих пор не изученные и не объясненные – достойны удивления и восхищения, но любой кардиохирург вам скажет: ни одна трансплантация не дает врачу ни малейшей возможности решать, какие чувства и эмоции он хотел бы пересадить пациенту вместе с сердцем. Это вам не Мистер Картофельная Голова,[77] тут все гораздо сложнее. Коли решился на пересадку – смирись с последствиями и будь готов к тому, что вместе с огромной радостью можно получить и великую печаль. Наверное, только в ресторане можно отрезать от бифштекса жир, если вы его не едите, а вот в жизни сладкое и горькое часто идут в комплекте.

Пациентам, которым пересадили новое сердце, везет по крайней мере в одном: они могут быть абсолютно уверены, что больше никогда в жизни не будут страдать от боли в сердце – физической. Во время трансплантации хирург рассекает все ведущие к сердечной мышце нервные окончания. Несмотря на современный уровень развития медицинских технологий, восстановить эти нервные окончания, заново подключить их к донорскому сердцу нельзя. Артерии можно сшить, нервные ткани – нет. И хотя пациент продолжает испытывать сильные эмоции и чувства, они не отягощают его сердце болевыми ощущениями.

Если у такого пациента снова случится сердечный приступ, он его просто не почувствует. Это может быть полная блокада сердца третьей степени[78] или обширнейший инфаркт, но человек с пересаженным сердцем не поймет этого до самого конца – когда наступит остановка дыхания и клиническая смерть. Да и тогда тоже не поймет… Примерно то же самое происходит, к примеру, когда в баке вашего автомобиля неожиданно заканчивается бензин. Двигатель еще работает, но в какой-то момент в цилиндрах сгорает последняя капля топлива, а затем – тишина. Мотор мертв, и машина больше не движется.

По этой причине пересадка сердца у детей – дело в высшей степени ответственное и деликатное. Ребенок еще в меньшей степени, чем взрослый, способен заметить признаки надвигающейся опасности, а если речь идет о совсем маленьких детях, чьи коммуникационные способности еще недостаточно развиты, то и объяснить им, что это за признаки, бывает достаточно непросто. Такой ребенок просто не поймет, что с ним что-то не так, и соответственно не сможет пожаловаться на какое-то недомогание. Вот почему на врачей, наблюдающих маленьких пациентов после трансплантации, ложится двойная ответственность: если он не будет достаточно внимателен, если проглядит болезнь, жизнь малыша будет потеряна, несмотря на все предшествующие усилия.

Сейчас, пока я сидел на стуле, подставив лицо теплым лучам солнца, мне пришло в голову, что последние пять лет жизни я потратил на то, чтобы попытаться перерезать все нервные окончания, ведущие к моему сердцу. Я как будто взял скальпель и провел им вокруг сердца глубокую борозду, сохраняя неповрежденными сосуды, но рассекая нервы, по которым могли бы передаваться болевые импульсы.

Самодиагностика редко приносит удовлетворение, и это еще мягко сказано. Или, если воспользоваться словами доктора Трейнера, врач, который пытается лечить самого себя, получает дурака в качестве пациента, а пациент получает идиота вместо врача.

Современная медицина пока не научилась регенерировать поврежденные нервные волокна, зато это прекрасно умеет сердце. Во всяком случае, те из них, по которым передаются чувства и эмоции, оно выращивает за доли секунды. Одного разговора с доктором Ройером у постели больной девочки, отважно позволившей снова усыпить себя после пережитого однажды ужаса, одного звука ее тяжелого дыхания во сне, да еще, пожалуй, общения с Синди, которая заботилась обо всех, кроме себя, оказалось достаточно, чтобы новые нервы укоренились и проросли, и вот они уже оплетают мое зачерствевшее, бесплодное сердце, которое начинает болеть с удвоенной силой, поскольку в нем хранится и собственный источник боли: воспоминания об Эмме и о том, что случилось с Чарли по моей вине.

Вот так, после трех десятков лет, посвященных изучению сердца, после нескольких сотен трансплантаций и множества других, не таких серьезных операций, я так и не сумел удалить свое собственное сердце. Я еще раз убедился, что в самом деле не смог этого сделать, когда, опустив взгляд, увидел, что моя рубашка на груди промокла от слез.

Я только никак не мог решить, хорошо это или плохо.

Глава 47

Завтрак принесли очень рано, но Энни ела так, словно у нее целую неделю маковой росинки во рту не было. Медсестры чуть не со всей больницы, прослышав, что девочка здесь и что она проснулась, стали без предупреждения являться в палату, чтобы проведать Энни и пожелать всего самого лучшего. Для меня это было небезопасно, поэтому я вышел на улицу – якобы для того, чтобы купить газету, и оставался там до тех пор, пока Синди не позвонила мне на мобильник и не попросила подогнать «Субурбан» к задним дверям.

Медсестру, которая вывезла Энни на кресле-каталке на парковку, сопровождал Майк Рамирес, и мне пришлось спешно ретироваться в кабину, что выглядело, конечно, довольно грубо. Я лишь отпер им изнутри дверцы и, пока Майк помогал Энни выбраться из кресла и пересесть на сиденье, упорно смотрел прямо перед собой. Синди уложила в багажник новый запас мягких игрушек, подаренных девочке медсестрами и врачами, и крепко обняла Ройера, который появился на парковке последним. Майк тем временем покатил кресло назад, к дверям черного хода, но не успел я с облегчением вздохнуть, как Ройер заглянул в салон и пристально посмотрел на меня. К счастью, он почти сразу повернулся к Синди и Энни.

– Вот что я вам скажу, юные леди, – проговорил он строго, и Синди сразу поняла по его голосу, что ей следует приготовиться к чему-то важному. Она выпрямилась на сиденье, крепко сжав руки перед собой.

– Сегодня после обеда я внесу Энни в «красный» список пациентов, нуждающихся в срочной пересадке, – сообщил Ройер и, положив руку на плечо девочке, покачал головой. – Медлить больше нельзя.

Синди кивнула.

– А вы… вы все же попытаетесь в последний раз связаться с доктором Митчеллом?

Ройер снова метнул на меня быстрый взгляд.

– Да. Я позвонил ему и оставил сообщение, но… В общем, если до завтра он не объявится, буду звонить в Мейкон. После того как Энни окажется в «красном» списке, донорский орган может появиться в любой день. Это может случиться завтра, может, через месяц, но мы должны быть к этому готовы. – С этими словами Ройер вручил Синди пластиковый пакет, в котором лежали два пейджера и мобильный телефон. – Держите эти штуки под рукой. Пейджеры и вовсе носите днем и ночью – и вы, и девочка, и не забывайте подзаряжать. – Он улыбнулся. – Телефон снабжен определителем местоположения абонента, так что найти вас и выслать вертолет не составит труда. Когда на пейджер поступит сигнал, вам не нужно даже мне перезванивать: если телефон будет включен, я сразу смогу узнать, где вы находитесь. Ну а сигнал пейджера означает, что вам нужно собираться в больницу, мои дорогие…

Синди прижала пакет к груди с таким видом, словно это была карта с маршрутом к сокровищам Сьерра-Мадре.

– Запомните хорошенько: без пейджера ни шагу! – еще раз предупредил Ройер. – Даже когда вы принимаете душ, он должен лежать как можно ближе, чтобы вы могли услышать сигнал.

Синди робко прикоснулась к запястью врача.

– Спасибо большое… – произнесла она одними губами.

– Не за что. Пока не за что. Ну а теперь везите Энни домой, пусть отдыхает, набирается сил. Только не обращайтесь с ней как с тяжело больной: гулять ей можно и даже нужно – солнце и свежий воздух еще никому не вредили. Энни еще не умерла и умирать не собирается, насколько я знаю… вот и давайте вести себя с ней соответственно. Понятно?

Не успели мы покинуть парковку, как Энни спросила:

– Риз, а ты знаешь, что исследование прошло хорошо и что я ни разу не проснулась?

– Да, – ответил я, глядя в зеркальце заднего вида. – Я знаю.

Синди протянула Энни ее пейджер, и они обе прикрепили электронные устройства к поясам. Еще несколько минут Синди потратила, чтобы разобраться в мобильнике. Наконец она сунула его в сумочку и кривовато улыбнулась.

– У меня никогда не было мобильника, – призналась она. – Надеюсь, я научусь с ним обращаться до того, как он нам понадобится.

* * *

Мы заехали в «Колодец», чтобы пообедать. Я заказал спутницам все, что они захотели, а потом повез их домой.

На подъезде к домику нас ожидало не слишком приятное зрелище: все его окна изнутри запотели и напоминали незрячие бельма, а из-под двери выбивался бурлящий водяной поток, который растекался по бетонному крыльцу и водопадом сбегал на дорожку.

При виде всего этого Синди вскрикнула.

– Сидите здесь, – велел я, выскакивая из машины.

Войдя в дом, я обнаружил, что он весь пропитался водой от потолка до коврового покрытия на полу. Шлепая по лужам, я пересек гостиную, то и дело ежась от попадавших мне за шиворот струек. Насколько я мог судить, прорвало трубу наверху: видимо, труба лопнула сразу в нескольких местах. Воды на чердаке становилось все больше, она искала путь вниз и, конечно, нашла. В спальне на полу было на три пальца воды, и мягкие игрушки Энни плавали в ней, словно их пригласили на вечеринку в бассейне.

Воду я перекрыл, однако на то, чтобы просушить комнаты, могло уйти до нескольких дней даже по нынешней теплой погоде. Но и если бы удалось сделать это достаточно быстро, Сахарный домик все равно оставался бы для жилья непригодным: за неделю бетонные стены покроются грибком и плесенью, которая будет свешиваться с них черным мочалом. Единственным выходом был ремонт, причем капитальный, но на это могло уйти слишком много времени.

Я был озадачен…

– Ну что там? – спросила Синди, когда я вернулся к ним. – Все плохо? Как ты думаешь, стоит мне взглянуть или нет?

– Лучше не смотри, – ответил я, качая головой, и, заметив, как вытянулось ее лицо, поспешно добавил: – Еще успеешь попереживать по этому поводу завтра. Давайте-ка поедем ко мне – вам нужно отдыхать и набираться сил.

Я еще раз сбегал в дом, для пущей надежности перекрыл главный водопроводный вентиль и открыл настежь все окна и двери, чтобы дом понемногу проветривался. Все остальное могло подождать.

Устроив Синди и Энни у себя, я вернулся к ним за вещами. Уложив самое необходимое в багажник, я в течение трех часов орудовал шваброй, пытаясь выгнать наружу как можно больше скопившейся на полу воды. По ходу дела я нашел и включил три напольных вентилятора, чтобы они создавали движение воздуха.

В последний раз оглядывая погубленную обстановку, я позвонил Синди.

– Твой Сахарный домик еще не растаял, но жить в нем пока нельзя. Если хочешь, я мог бы связаться с твоей страховой компанией, чтобы они послали своего человека, пока я здесь…

– Нет, – тихо отвечала она. – Не нужно никуда звонить.

– Почему? – Я удивился.

– Потому что мы… не страховались… – Мне показалось, Синди кусает ноготь. – И вообще… Ну что нам страховать? Вещей у нас кот наплакал, и потерять их не так страшно. Вот если бы мы купались в роскоши, а наш дом был обставлен антикварной мебелью, тогда конечно, а так… Одним словом, не беспокойся.

* * *

Остаток дня Энни проспала. Синди все это время расхаживала туда-сюда по площадке на крыше эллинга и, похоже, обдумывала, как ей быть дальше. Я возился со всякими мелочами в мастерской, но, по правде говоря, никаких особых дел у меня не было. Столик и скамьи для Синди я закончил, а заниматься «Хакером» мне не хотелось, поэтому я главным образом протирал инструмент, полировал куском войлока днище нашего с Чарли скифа да время от времени поглядывал на Синди сквозь щель в сдвижной двери.

Когда солнце стало клониться к вечеру, она спустилась с эллинга, и я решил попытаться ее взбодрить.

– Эй, – окликнул я Синди. – Я хотел кое-что тебе показать.

Она зашла в мастерскую, я подвел ее к готовому обеденному столику, сдернул брезент и выдвинул из-под стола скамьи.

– Это вам с Энни.

От изумления у Синди приоткрылся рот, и на скамью она опустилась так осторожно, словно боялась, что она может сломаться.

– Не волнуйся, скамейки крепкие. Понадобится ураган, чтобы их сломать.

Синди провела пальцами по столешнице, бессознательно следуя рисунку на дереве.

– Ты… ты сам это сделал? – спросила она.

– Да ничего особенного. Обычный обеденный стол и скамейки…

– Они очень красивые, – перебила меня Синди. – Просто потрясающие! Я никогда не видела ничего подобного. Из чего они?..

– Из ядра сосны. Года два назад мы с Чарли разбирали один старый амбар, очень похожий на твой, только постарше. Я думаю, он был построен где-то в сороковых годах восемнадцатого века. У меня сохранилось несколько досок, и я решил пустить их в дело.

Глаза Синди широко открылись, и в них стояли слезы.

– Вот смотри, вся конструкция держится на шипах. В этом столе нет ни одного гвоздя. Столешница, ножки, уголки – все соединено с помощью выступов, которые входят в специальные пазы.

Синди медленно провела пальцами вдоль ребра столешницы. Я видел, что она изо всех сил старается не заплакать. И все же она не выдержала; слезы отчаяния и безысходности хлынули у нее из глаз, плечи затряслись от рыданий.

Я опустился на скамью рядом с ней, чувствуя себя довольно неловко. Я не знал, что делать: можно ли обнять ее за плечи, или лучше вообще к ней не прикасаться? Синди решила эту проблему за меня. Крепко прижавшись ко мне, она спрятала лицо у меня на груди.

– Риз! – всхлипывала она. – Риз!.. Честное слово, мне совсем не жаль моих вещей! У меня все равно ничего не было, но Энни… Она ведь едва жива, в чем только душа держится!.. – Синди резко выпрямилась. – Почему, Риз?! За что?!

На это я даже не пытался ответить.

Минут через десять рубашка у меня на груди была мокра насквозь, но источник слез уже иссяк. Синди снова села прямо и покачала головой.

– Я стараюсь быть сильной, Риз, очень стараюсь, но ведь есть же пределы того, что человек способен вынести… Сначала умерла моя сестра, потом начались проблемы с Энни, а теперь еще и дом затопило. Просто не представляю, сколько еще я смогу выдерживать!

Я не перебивал. Синди демонстрировала классические симптомы, свойственные всем родственникам ожидающих пересадки сердца пациентов. Эти люди терпят, страдают и мучаются вместе со своими близкими, и Синди не стала исключением. И она была абсолютно права: свалившееся на нее бремя она тащила одна, и тащила слишком долго. Она работала на двух, а иногда и на трех работах, отказывала себе во всем ради Энни, и сейчас ей казалось, что все было зря, что ее жертва оказалась напрасной. Или вот-вот окажется таковой… Ну и конечно, она боялась остаться в одиночестве, если операция окажется неудачной и девочка не выживет.

– Пойдем-ка… – промолвил я, и мы вышли на причал. Там уже сидел Чарли; он только что переплыл на мою сторону, и по его коже стекали капельки воды. Рядом с ним растянулась на теплых досках мокрая до последней шерстинки Джорджия.

– Здорово, дружище, – окликнул я его.

– Привет. – Чарли помахал мне рукой. – Извини, что без приглашения, но мне почудились звуки, которых я не слышал здесь уже… в общем, очень давно. Неудивительно, что я немного напугался.

Я повернулся к Синди.

– Скажи, как давно ты в последний раз удалялась от Энни на такое расстояние, как сейчас?

– Не знаю… давно. – Она неуверенно посмотрел на меня. – Очень давно. А что?

– А ты не будешь возражать, если Чарли хотя бы полтора часа посидит с ней вместо тебя?

Услышав эти слова, Синди с затравленным видом обернулась на дом. Потом посмотрела на Чарли и снова перевела взгляд на меня.

– Я полностью доверяю Чарли, но вдруг… вдруг что-то… А еще эти пейджеры!..

– С Энни все будет в порядке, – перебил я ее. – Сегодня с ней точно ничего не случится, а мне… В общем, я хотел показать тебе кое-что еще. Не волнуйся, это совсем недалеко… и ненадолго.

Синди снова покосилась на дом, где спала Энни. Было видно, что ее все еще терзают сомнения.

– Ну если только действительно ненадолго…

– Тогда подожди здесь. – Не давая Синди возможности передумать, я быстро прошел в дом, взял на руки Энни (она уже проснулась и читала, лежа на диване) и перенес в гамак. Пока Чарли и Джорджия развлекали девочку, я спустил на воду скиф, помог Синди сесть, сел сам. Несколько движений веслами, и вот мы уже вышли из устья ручья и оказались в реке. Когда эллинг пропал из виду за кронами деревьев, спина Синди заметно напряглась, и я похлопал ее по плечу.

– Если ты думаешь, что будешь отдыхать, пока я работаю, то ошибаешься. Берись-ка за весла.

Синди, не оборачиваясь, кивнула и, схватившись за рукоятки весел, с размаху загнала лопасти глубоко в воду. Постепенно, однако, она приспособилась и стала грести ровнее. Я без труда поймал ее темп, и мы некоторое время двигались вверх по течению, которое, правда, было не слишком сильным. Десять минут мерной, ритмичной работы – и напряжение начало оставлять Синди. Еще пять минут – и она вспотела. А еще пять минут спустя начала улыбаться и замечать мир вокруг.

Мы прошли под мостом и свернули в один из ручьев пошире. Еще полчаса мы гребли молча, потом Синди обернулась ко мне и, показав плавным движением руки на зеленеющие вдалеке холмы, сказала:

– Я… я и не представляла, как здесь красиво!

– Ты еще не видела эти места на рассвете. Вот когда самая красота!

Повернувшись, Синди стала смотреть в ту сторону, откуда мы приплыли – на аккуратные округлые волны, которые таяли на зеркальной воде, отмечая наш путь.

– Я бы хотела как-нибудь побывать здесь утром, – сказала она.

Еще через час она сказала:

– Это очень здорово, Риз. Правда здорово, но я…

Я кивнул.

– Я знаю. – Я развернул лодку. – Мы попадем назад гораздо быстрее, если ты будешь помогать.

Синди улыбнулась и с энтузиазмом налегла на весла. Назад мы действительно вернулись гораздо быстрее. Когда мы подходили к плоту, Чарли вовсю изображал слепого или, точнее, карикатуру на слепого, а Энни держалась за живот от смеха.

На ужин я решил приготовить салат с тунцом и разогреть несколько банок консервированного супа. Пока Энни принимала душ, мы с Чарли успели накрыть на стол на задней веранде.

– Эй, Риз! – крикнула сверху Синди. – А можно мне немного полежать в твоей ванне?

Этот вопрос заставил меня замереть. Чарли, который медленно помешивал суп в большой кастрюле, сразу понял, о чем я подумал. Повернувшись в мою сторону, он медленно кивнул, и после непродолжительного раздумья я пришел к выводу, что мой шурин был, скорее всего, прав: Эмме бы это понравилось.

– Конечно!.. – крикнул я, от души надеясь, что Синди не заметила предшествовавшей моему ответу паузы. – Чистые полотенца в шкафчике рядом с ванной.

Синди спустилась вниз примерно через час, когда мы – включая Энни и Джорджию – давно поели. От усталости она слегка покачивалась, влажные волосы были убраны наверх и небрежно скреплены резинкой. На висках еще поблескивали капельки испарины, щеки раскраснелись от жара.

– Лучшей ванны не видела! – торжественно объявила она.

Чарли улыбнулся, а я поставил перед Синди тарелку с супом.

После ужина мы долго сидели молча, любуясь тем, как солнце садится за холмы, а небо окрашивается пурпурно-золотыми красками. Было около десяти, когда Чарли и Джорджия уплыли домой. Энни задремала на диване в гостиной, и я перенес ее наверх, где Синди постелила ей и себе в гостевой спальне.

Уложив девочку, я вышел из комнаты. Синди последовала за мной. Полуприкрыв дверь в коридор, она прислонилась к косяку.

– Риз!.. – окликнула она меня, когда я начал спускаться по лестнице.

Я обернулся.

– Спасибо тебе за сегодняшний день. За то, что выслушал… Завтра мне будет лучше. Обещаю.

Я кивнул.

– Я знаю. Отдыхай. И постарайся ни о чем не думать.

Налив себе чашку остывшего чаю, я посидел на веранде, прислушиваясь, как Синди ходит наверху, как задергивает шторы и гасит свет. Около полуночи я бесшумно поднялся к себе в кабинет, вынул из верхнего ящика стола письмо и снова вернулся на залитую лунным светом веранду. Воздух сделался заметно прохладнее, с озера задувал легкий ветерок, и листья деревьев, кое-где тронутые осенней желтизной и багрянцем, то чуть шелестели, то затихали. На черном небе сверкали крупные звезды, на ступени крыльца ложилась моя изломанная тень.

Из дровяного сарая я взял свечу, поднялся на крышу эллинга, сел в гамак и зажег фитиль. Подняв руку с письмом повыше, я попытался посмотреть сквозь него на звезды, на луну и наконец поднес его к свече. Бесполезно – ничего не видно. Решительным жестом я подсунул палец под клапан… И в который раз замер, не в силах сделать последний шаг.

Сверху, из окна гостевой спальни, донесся кашель Энни. Она кашлянула один раз, потом, после паузы, еще дважды и в конце концов заперхала, точно старый курильщик. Секунду спустя в окне вспыхнул свет, и я услышал, как в ванной комнате льется из крана вода. Через минуту Энни затихла, свет погас, и все снова погрузилось в тишину.

Прошло совсем немного времени, и на противоположном берегу залива появились Чарли и Джорджия. Чарли стоял в напряженной позе, прислушиваясь, потом повернул голову в направлении моего гамака. Он знал, что я здесь.

– Ты слышал? – спросил Чарли негромко, но каждое его слово доносилось до меня по воде совершенно отчетливо и ясно, словно он стоял рядом.

Я оглянулся на дом, потом снова посмотрел на него.

– Да.

Некоторое время Чарли ждал, не добавлю ли я еще что-нибудь, затем заговорил сам:

– Чем ты там занимаешься? Тем, о чем я думаю?..

Письмо все еще было у меня руках. Свеча моргала на ветру, и расплавленный парафин стекал на поверхность стола для пикников.

– Да.

Чарли кивнул и снова затих. Прошло несколько томительно долгих минут, а он все ждал, что я что-то скажу. Когда я подумал, что Чарли вот-вот повернется и уйдет в дом, он тихонько позвал:

– Портняжка?..

Я не отозвался. Мне и так было известно, что́ он хочет сказать.

Чарли подождал немного и снова окликнул меня:

– Джонни…

Я уже забыл, когда Чарли в последний раз называл меня так. Выбравшись из гамака, я шагнул к перилам ограждения.

– Что, Чарли?..

– Пожалуйста, прочти письмо… – Опустив голову, он потрепал по голове Джорджию, которая тут же побежала вперед, потом повернулся и стал медленно подниматься по ступенькам, держась одной рукой за направляющий канат.

Я вернулся в гамак и снова просунул палец под клапан конверта. На этот раз я не позволил себе промедлить и резким движением надорвал бумагу. Старый клей оказался на удивление прочным, но я не останавливался. Подняв клапан, я вынул письмо и, отлепив свечу от стола, попытался поднести ее поближе. Порыв ветра с озера задул пламя, но я не стал зажигать его вновь. Луны было вполне достаточно.

«Милый Риз…

После смерти Эммы я стал пользоваться своим вторым именем, во-первых, потому что с ним мне было легче спрятаться, затеряться, а во-вторых, потому что так Эмма называла меня, когда мы оставались одни.

Я прошу тебя только об одном: не забывай, что я не одна на свете. Есть и другие. Нас много, и каждая из нас плачет: «Со мною будь в часы тоски, // Когда светильник догорает, // Биенье жизни замирает // И с силой кровь стучит в виски. // Со мною будь в печальный миг, // Когда в душе слабеет вера, // И жизнь – зловещая мегера, А время – хилый гробовщик»[79].

Сделай это, Риз! Сделай это для меня и для многих других, таких же, как я – ради всех, кто плачет на нашем подоконнике, словно тоскующий кардинал.

Я люблю тебя.

Твоя Эмма».

Я спустился вниз и взял из дровяного сарая все необходимое, чтобы построить маленький кораблик. Я укрепил мачту, приладил парус, облил палубу бензином для зажигалок и, бережно поставив корабль на воду, оттолкнул от причала. Крошечное судно качнулось и, подгоняемое ветром, быстро заскользило по воде. Скоро оно достигло реки и, увлекаемое течением, повернуло на юг, навстречу яркой луне. Мой кораблик был уже в нескольких сотнях ярдов от берега, когда свеча догорела и бумажный парус взметнулся ввысь оранжевым огненным языком. Пламя забиралось все выше, потом рассыпалось крошечными искрами и погасло, кануло в черную воду озера.

«Стал я пеплом, а пламенем был…»[80]

Стоя на узком выступе берега, на котором был построен мой дом, я все смотрел на черную воду, но там не было видно ни искорки, ни уголька. Наконец я обернулся, не зная, что делать, куда идти, и вдруг увидел на крыльце Синди. С ног до головы освещенная луной, она стояла в короткой вылинявшей ночной рубашке, которая казалась почти прозрачной, словно сотканная из тонкой осенней паутины. Ее лицо тревожно белело в полумраке. Синди не сказала ни слова, но в ее чертах я разглядел сочувствие и боль.

– Я должен кое-что тебе показать, – проговорил я негромко.

Она сглотнула и медленно опустила голову в знак согласия.

– Ты, наверное, рассердишься, но я все равно должен… – Взяв Синди за руку, я отвел ее наверх и отпер дверь моего кабинета. Включив свет, я отступил в сторону, чтобы она могла войти.

Одна из стен кабинета была сплошь увешана медицинскими дипломами, свидетельствами и специальными профессиональными рекомендациями – все на имя Джонатона Риза Митчелла. На других стенах, на столе и на полках висели и стояли фотографии, где доктор Джонни Митчелл – «Кудесник из Атланты» – был снят с благодарными пациентами: улыбающимися, счастливыми, живыми. На столе блестел стетоскоп, лежал массивный сувенирный ключ от одного небольшого городка в южной Джорджии (его вручил мне в знак признательности мэр города, которому я делал операцию коронарного шунтирования), валялись в беспорядке старые кардиостимуляторы и механические сердца, которые я использовал в качестве пресс-папье. У окна стояла на специальной подставке учебная модель сердца размером с футбольный мяч. И повсюду, куда ни посмотри – среди дипломов, сувениров, снимков пациентов, – взгляд натыкался на фотографии, где я был снят с Эммой: на некоторых был и Чарли, но на большинстве мы были только вдвоем. Последним штрихом были разложенные по столу распечатанные листы из истории болезни и результаты анализов Энни – все, что я сумел добыть на сайте больницы.

Синди молча обошла комнату. Время от времени она поднимала руку, чтобы коснуться рамки или стекла, прикрывавшего очередной снимок. Ее губы беззвучно шевелились, рот открывался все шире, но она так и не произнесла ни слова. Наконец Синди села за мой стол, увидела распечатанные медицинские файлы с моими пометками и поняла все.

Теперь она точно знала, кто я такой, и это поразило ее как удар грома. Растерянность, гнев, обида и острая боль предательства сменялись на лице ее, как огни полярного сияния. Каждое чувство появлялось, исчезало, превращалось в нечто другое, возникало снова. Синди прошептала:

– Как ты мог?!!

Поднявшись с кресла, она отошла к стене и, прислонившись к ней спиной, медленно сползла на пол и уперлась в грудь коленями. Она не прибавила больше ни слова, но ее напряженная поза говорила сама за себя.

Пришел момент ей все рассказать. Я рассказал ей о том, как мы трое – я, Эмма и Чарли – были детьми, рассказал, как Эмме приходилось постоянно принимать лекарства, рассказал о религиозных целителях-шарлатанах, о безнадежной борьбе, которую вели ее родители, о нашей учебе в старших классах, о том, как мы полюбили друг друга, как поступили в колледж, как поженились. Я рассказал о своей учебе в медицинском университете, о докторе Трейнере, о стажировке в Нэшвилле, о своем растущем интересе к трансплантологии, о переезде в Атланту, об ухудшении болезни Эммы, о нашем обеде с Ройером. Я рассказывал о своей работе, о том, как кропотливо и тщательно я сколачивал хирургическую бригаду и подбирал ассистентов, и так добрался до нашего с Эммой последнего уикенда на озере. Я почти ничего не утаил и рассказал Синди, как все произошло, – и стал ждать ее ответа.

На часах было четыре утра; мы были до предела вымотаны, внутри все болело и кровоточило, но мы молчали: я молчал, потому что сказал все, что мог, а Синди – потому что не знала, что тут можно сказать. Тишина длилась и длилась, становясь почти невыносимой. Наконец Синди проговорила слабым, надтреснутым шепотом:

– Я хочу задать тебе один вопрос, Риз… всего один. Если ты ответишь «нет», я… я просто попрошу отвезти нас с Энни домой. Но если ты скажешь «да», я должна быть уверена, что ты говоришь это от всей души. Мне не нужно твоей жалости, потому что это будет только часть тебя, а мне… а нам ты нужен целиком. Скажи, ты вылечишь Энни?

И, сидя на полу среди обломков своей прежней жизни, я ответил «да». Произнести это коротенькое слово было нелегко; оно рождалось медленно, с трудом и болью – рождалось не в гортани, а где-то очень глубоко, в недоступном и заброшенном уголке души, который был теперь напрямую соединен с моим просыпающимся сердцем.

Синди перевела дух, снова оглядела комнату и покачала головой. Мы еще долго сидели на полу и молчали, давая друг другу переварить услышанное, освоиться с новой реальностью, просто прийти в себя. Так прошел почти час, наконец я поднялся на ноги и сказал:

– Осталось еще одно дело… Мне нужно сказать Чарли.

Синди удивленно посмотрела на меня.

– Разве… разве он еще не знает?

– Знает, но не все.

– А я? Я все знаю?

– Нет, но я должен сказать ему первому.

Она кивнула, и я вышел. Обернувшись, я увидел, что Синди идет следом; правда, на причал она не пошла, остановившись, как и в первый раз, на крыльце. Руки она привычно сложила на груди, но в очертаниях ее плеч не было всегдашнего напряжения.

– Ты не будешь возражать, если я позвоню Ройеру? – негромко спросила она.

– Нет. В смысле – нет, я не против. Позвони ему и скажи, что я сам с ним свяжусь. – Я посмотрел на противоположный берег и обернулся к ней. – Может быть, не утром, а днем, но свяжусь обязательно… В общем, предупреди его.

И, сказав этого, я прыгнул с причала в воду. Несколько взмахов руками, и вот я коснулся причала на стороне Чарли. Не успел я выбраться на доски, как откуда ни возьмись появилась Джорджия: виляя хвостом, она принялась лизать меня в лицо, потом повернулась и прыжками бросилась к дому. Подняв голову, я увидел, что Чарли сидит на крыльце, прижимая к губам губную гармошку и что-то негромко наигрывая. Услышав, что я выбрался на плот, он опустил инструмент и выжидательно повернулся в мою сторону. Я наскоро выжал одежду и, приблизившись к крыльцу, опустился рядом на ступеньку.

Чарли заговорил первым.

– Ты ей сказал? – спросил он спокойно.

– Да.

– И как она это восприняла?

Я бросил взгляд на свой дом и увидел, что Синди сидит на качелях веранды и, слегка покачиваясь, глядит на озеро.

– Трудно сказать. То есть она, конечно, очень удивилась и еще больше разозлилась, но в целом, я думаю, все нормально. Ей нужно только дать немного времени, чтобы освоиться с… новостями.

Чарли кивнул, вертя в пальцах гармонику.

– А ты приплыл сюда, чтобы рассказать мне то, что вертелось у тебя на языке последние пять лет? Сделать признание, на которое у тебя так долго не хватало мужества?

Эти слова потрясли меня. Я молчал, и Чарли, привалившись плечом к перилам крыльца, повернулся ко мне. Вид у него был чрезвычайно довольный. Он легко коснулся пальцами моих щек и глаз и дружески сжал мою голову в ладонях.

– Эх ты, Портняжка!.. Я, может быть, и слепой, но я не дурак!..

Секунду спустя Чарли убрал руки, но ощущение их тепла осталось.

– Это началось еще в университете, на последних курсах, – заговорил я, рассматривая свои судорожно сжатые руки. От стыда я не смел поднять на него глаза. – Я стал принимать… разного рода стимуляторы. Нет, я нисколько не оправдываюсь, но когда приходится по нескольку дней подряд обходиться без сна – дежурить в клинике, учиться, осматривать больных, ассистировать на операциях… Это была нешуточная физическая нагрузка сама по себе, а если прибавить к ней ответственность – ответственность за пациентов, которую я нес наравне с практикующими врачами, то ты поймешь, насколько все это выматывало. Я начал экспериментировать с различными лекарствами и нашел нужную мне комбинацию препаратов, которые помогали мне работать без отдыха сутками напролет, повышали концентрацию внимания и при этом – позволяли тратить минимум времени на сон. – Я немного помолчал. – Приходя домой, я по-прежнему валился с ног от усталости и недосыпания, но, ложась в постель с Эммой, я не засыпал, а слушал, как бьется ее сердце. – Закрыв глаза, я провел пальцами по волосам. – Понимаешь, мне важно было слышать этот звук – слышать и знать, что она жива. Мои лекарства… помогали мне справляться с естественными потребностями организма и при этом сохранять такую работоспособность, какой окружающие могли только позавидовать. Они помогали мне… – Я покачал головой. Чарли глубоко вдохнул.

– Естественно, я и не подумал отказываться от химических стимуляторов, когда оказался в резидентуре, – продолжал я. – Продолжал я пришпоривать себя и когда стал специализироваться в трансплантологии. Много раз я говорил себе, что завяжу, завяжу раз и навсегда, как только начну работать самостоятельно, что сейчас я делаю это только ради нас, ради Эммы… Я даже готов был в случае необходимости переехать на новое место, если, допустим, по каким-то причинам мне оказалось бы трудно отказаться от привычных таблеток. Но узнать, в состоянии ли сдержать данную себе клятву, мне было не суждено. В ту ночь, когда Эмма умерла, я… Еще днем я принял несколько таблеток – больше, чем обычно, потому что мне нужно было оперировать пациентку по имени Ширли Паттон. Ты наверняка ее помнишь…

Чарли кивнул.

– В тот день домой я буквально приполз. Я не спал почти четверо суток, поэтому, когда мы с Эммой легли, я уже не мог бороться со сном, и никакие стимуляторы мне не помогли. Короче говоря, я отключился – именно отключился, а не заснул, как все нормальные люди.

И снова я немного помолчал.

– Меня разбудил шум – как будто в кухне что-то упало, но я чувствовал себя таким усталым, таким разбитым, что просто встать с кровати мне было неимоверно трудно. Я не уставал так еще никогда в жизни. Перед этим я всю неделю пытался планировать операцию, собирал бригаду, проверял, есть ли у меня все необходимое и не упускаю ли я какой-нибудь пустяк, который может все испортить. Не учел я только одного… – Я сглотнул вставший в горле горький комок. – Сейчас я думаю, Эмма будила меня в течение минут тридцати-сорока: сначала осторожно, но, по мере того как ее сердце болело все сильнее, она… она трясла меня, щипала и царапала, но я никак не просыпался.

Чарли провел кончиками пальцев по моей руке, на которой до сих пор виднелись тонкие белые шрамы – следы ногтей Эммы.

– Если бы… если бы тогда она смогла меня разбудить, сейчас бы мы с тобой не разговаривали.

Чарли поднялся, шагнул к краю причала и, опустившись на колени, несколько раз плеснул водой себе в лицо. И сел, привалившись спиной к столбику ограждения. Подтянув колени к груди, он обратил лицо к небу, будто смотрел на верхушки деревьев, ясно очерченные на фоне светлеющего неба.

– Портняжка… – проговорил он почти ласково. – Я… Честно говоря, я всегда считал, что моя сестра не сможет даже закончить школу, не говоря о том, чтобы дожить до совершеннолетия. И если бы ты тогда сказал мне, что когда-нибудь я буду свидетелем на ее свадьбе, я бы решил, что ты просто обкурился какой-то дряни. Эмма прожила тридцать с лишним лет только благодаря тебе. Ты дал ей надежду на выздоровление. – Чарли покачал головой. – Она любила тебя, Портняжка… Ты подарил ей почти двадцать лет жизни – больше, чем сумел бы любой человек на планете, но твоя одержимость медициной и твои способности врача тут совершенно ни при чем. В данном случае дело вовсе не в том, какой ты врач, а в том, что ты представляешь собой как человек. Лично я уверен, что ты подарил Эмме новое сердце давным-давно, задолго до того, как поступил в этот свой университет. Просто это произошло не так, как ты себе представлял, да и новое сердце Эммы было не донорским, а твоим собственным.

Чарли негромко засмеялся.

– Надежда – потрясающая штука, Портняжка! Она зажгла в глазах Эммы огонь жизни – я видел это, когда мог видеть… – Поднявшись, Чарли шагнул ко мне и опустился на корточки. Я поднял голову и увидел на его лице странное, напряженное выражение, словно он высматривал в моих глазах что-то ведомое только ему одному.

– Только сегодня я вспоминал Хелен Келлер – о том, как Энн Салливан отвела слепую девочку к колодцу и подставила ее руку под струю воды, а на ладони другой вывела по буквам слово «в-о-д-а». Когда Хелен поняла, что прохладное, жидкое нечто, которое течет по ее руке, и есть «вода», произошло чудо. Впоследствии она написала в своей книге: «…живой мир пробудил мою душу, дал ей свет, дал надежду, подарил радость и свободу»[81].

Чарли вновь поднялся и повернулся ко мне. Я протянул руку, и он подвел меня к краю причала. Там он заставил меня опуститься рядом с ним на колени и погрузил мою кисть в воду. Его лицо оказалось вблизи моего; я ощущал на коже его дыхание, видел решимость и боль в его незрячих глазах, из которых текли и текли слезы.

– Закрой глаза, – потребовал Чарли напряженным голосом.

Я подчинился.

Он поводил моей рукой в воде и сказал:

– Для Эммы ты и был водой. – Он наклонился ближе. – Да, Риз, я хотел бы вернуть себе зрение, но я не собираюсь просто ждать, пока это случится. Я продолжаю жить так, как если бы я был зрячим. В этом вся разница. С тобой случилось несчастье, и ты решил покончить с прежней жизнью. Я – нет. Я продолжаю наслаждаться каждым днем, каждой минутой моего бытия, а ты… ты просто ходячий мертвец. – Крепкими пальцами он схватил меня за подбородок и заставил повернуть голову и посмотреть на собственный дом.

– Эмма умерла. Эмма – а не ты! Но, клянусь чем хочешь, ты ведешь себя так, словно давно окочурился и только по какому-то недоразумению тебя забыли похоронить. К счастью, в твоей жизни появилась маленькая девочка, которая как две капли воды похожа на мою сестру. Большинство людей, совершивших ошибку, так и не получают шанса искупить свою вину, но ты… – Он отпустил меня и покачал головой. – Твой шанс спит сейчас в твоем доме, Портняжка. Смотри не упусти его!..

Я отошел на несколько шагов от края причала, обернулся и посмотрел на Чарли.

– Чарли, я…

Он усмехнулся.

– Ты, Портняжка, один из самых умных людей, каких я когда-либо встречал, но иногда ты тупишь просто по-черному!..

– Как это?

– Да очень просто. – Он мотнул головой. – Неужели ты до сих пор не понял?.. Я простил тебя в тот же день, когда все случилось, иначе черта с два я поселился бы здесь. Если бы я злился на тебя, черта с два я жил бы здесь столько времени, чинил с тобой древние катера и ходил с тобой на веслах по десять миль. К твоему сведению, Портняжка, греблю я терпеть не могу!

– Ты… не любишь грести?

– Ненавижу. – Чарли рассмеялся. – Скучное, монотонное, унылое занятие, которое не скрашивают мне даже окружающие красоты, поскольку я их все равно не вижу.

– Но как же… Почему ты ничего мне не сказал?

Чарли пожал плечами.

– А зачем? Во-первых, ты мой лучший друг, и ты мог бы огорчиться, а кроме того, гребля помогает мне выбираться из дома и держать себя в форме. А для меня это важно, – добавил он, смеясь и похлопывая себя по груди, – потому что, – клянусь! – мне ужасно не хочется, чтобы ты меня резал!

Джорджия, соскочив с крыльца, прижалась к его ноге, и Чарли почесал ей за ухом.

– А сейчас тебе лучше вернуться в дом. Тебе еще предстоит кое-что кое-кому объяснить, а мне почему-то кажется, что маленькая девочка воспримет твои слова совсем не так, как взрослая женщина.

– Да, – согласился я, обернувшись через плечо. – Мне тоже так кажется.

Глава 48

Энни лежала в кресле с откидывающейся спинкой. Обложенная подушками и укрытая теплым пледом, она сразу напомнила мне Эмму десять лет назад. Я опустился рядом на стул, и Энни сразу перевела кресло в вертикальное положение.

– Я хочу рассказать тебе одну историю, Энни…

Синди тоже устроилась поблизости, уперлась локтями в колени и подперла кулаками подбородок.

– Давным-давно, когда мне было столько лет, сколько тебе, я влюбился в девочку, у которой было такое же сердце, как у тебя.

– Такое же больное?

– Нет. – Я покачал головой и улыбнулся. – Такое же доброе и полное любви.

Энни тоже улыбнулась. Она решила, что это новая игра, и пока она ей нравилась.

– Когда мы немного выросли, то узнали, что этой девочке не повезло. У нее тоже было очень больное сердце.

– Такое же больное, как у меня?

– В общем и целом – да.

Энни кивнула с таким видом, словно она и сама это знала.

– И вот однажды, – продолжал я, – мне пришло в голову, что я мог бы ей помочь. Вылечить ее. С тех пор я занимался только тем, что пытался найти способ это сделать. На протяжении многих лет я изучал, как устроено человеческое сердце, и в конце концов… В конце концов я выучился на доктора и начал лечить больные сердца. И говорят, у меня это неплохо получалось.

На лице Энни проступили первые признаки смятения. Слушать она, во всяком случае, стала еще внимательнее, и я взял ее за руку.

– Я даже научился вынимать здоровые сердца у тех, у кого умер мозг, и…

Энни побледнела.

– И пересаживать их тем, кто в этом нуждался.

Теперь Энни смотрела недоверчиво, и я поспешил продолжить:

– Да, – сказал я и кивнул. – Твой знакомый доктор Ройер когда-то был моим ассистентом и помогал мне…

– Так вы и есть тот самый знаменитый «Кудесник из Атланты»?! – перебила меня Энни и беспомощно огляделась по сторонам, словно комната вдруг начала кружиться у нее перед глазами.

– Чем болтать, давай-ка лучше я кое-что тебе покажу. – Я помог девочке выбраться из кресла и отвел ее к себе в кабинет. Там Энни высвободила руку и дважды обошла комнату, разглядывая снимки и дипломы на стенах. Вид у нее был такой, словно она вдруг оказалась в святилище. Я попытался что-то сказать, но Энни остановила меня движением руки.

– Но почему вы… ты… Почему ты ничего не сказал?

Я ответил не сразу. Сев к столу, я взял в руки фотографию Эммы, сделанную за несколько недель до смерти.

– Потому что… я совершил несколько ошибок… И до сих пор продолжаю за них расплачиваться.

Энни посмотрела на снимок у меня в руках и перевела взгляд на меня.

– Твоя жена умерла из-за того, что ты что-то сделал?

И снова я ответил не сразу, обдумывая вопрос.

– Да.

– Ты сделал что-то не так?

Я кивнул.

Сев на ближайшее кресло, девочка некоторое время продолжала разглядывать комнату, потом порывисто встала, подошла ко мне и положила голову мне на плечо. Лицо у нее было изможденным и совершенно бескровным, а дыхание – неглубоким и частым.

Я вынес Энни на веранду и усадил на качели. Синди укутала ее пледом, и тут девочка открыла глаза и посмотрела на меня. Этот взгляд – прямой и ясный, проникал глубоко в душу и одновременно и страшил меня, и утешал.

– А ты… ты будешь лечить меня? – спросила Энни.

Вдохнув чистого и свежего озерного воздуха, я ответил почти без колебаний:

– Да. Я буду тебя лечить.

Глава 49

Прошел месяц, а казалось, что больше. Это была череда долгих дней и молчаливых ночей, до краев наполненных ожиданием сигнала лежащего на столе пейджера.

Чтобы упростить нам всем жизнь, Синди и Энни оставались у меня. В моем доме не было ни плесени, ни грибка, как в бетонных постройках; их споры не носились в воздухе, и Энни стала чувствовать себе чуть получше. Кажется, у нее даже прибавилось сил.

Синди тоже пришла в себя. Успокоилась, отоспалась, на ее лицо частично вернулись прежние краски и приветливая улыбка, которой она встречала меня каждый раз, когда мы сталкивались в комнатах или на берегу. Чарли новые соседи, похоже, пришлись по душе; во всяком случае, он почти каждый вечер переплывал на мою сторону и развлекал нас смешными историями или игрой на губной гармошке.

Кроме того, я нанял Термита строгать доски на нашем с Чарли складе в холмах и помогать нам доделывать «Хакер». И с тем и с другим он прекрасно справлялся, да и вел себя вполне примерно. Когда Энни, стоя на крыше эллинга, сообщила ему, что я буду ее оперировать, он достал из пачки сигарету, чиркнул зажигалкой и глубоко затянулся, отчего огонек на кончике ярко вспыхнул. Выдохнув дым подальше от девочки, Термит посмотрел на меня затуманенным взглядом и проговорил:

– Это очень хорошо, сестренка.

Иногда мне кажется, что ад – это не только то мрачное подземное царство, куда, согласно представлениям многих религий, попадают грешники. Есть еще один ад – то место, в котором ты живешь, пока милосердная смерть не освободит тебя от всех земных тревог, обязанностей, желаний. Не знаю, есть ли у дьявола рога и хвост с острым кончиком, но, мне кажется, это вряд ли существенно. Ад – это место, в котором нет любви, и если Люцифер вообще хоть что-то понимает, он не может этого не знать. А с тех пор как не стало Эммы, я жил именно в таком мире – одиноком, пустынном и безотрадном, который мало чем отличался от ада.

И только после того как в моем доме поселились Энни и Синди, которые постоянно что-то убирали, хлопотали по хозяйству или восхищались вещами, на которые я и внимания-то не обращал, все изменилось – и не только в окружающем мире, но и во мне самом. Мир словно приобрел новый, неведомый прежде аромат, а в моей душе поселилось полузабытое ощущение покоя и уюта, которое становилось особенно сильным по ночам, когда я в одиночестве спускался на причал и подолгу лежал в гамаке, глядя на медленно светлеющий горизонт.

За последние несколько лет Синди научилась экономить на всем. Как-то раз, уступая ее уговорам, я устроился на крыше эллинга, и она подстригла мне волосы. Работала она быстро и профессионально, так что через десять минут, глянув на себя в зеркало, я с трудом узнал отразившегося в нем мужчину. Волосы на шее и над ушами Синди состригла ровно, но коротко, что было весьма непривычно как на вид, так и по ощущениям, но потом мне пришло в голову, что Эмме моя новая прическа наверняка бы понравилась. Что касалось Чарли, то он провел рукой по моей голове и сказал с улыбкой:

– Здорово, приятель. А я тебя помню! Кажется, мы с тобой когда-то встречались.

Мало того, я повесил в ванной зеркало и сбрил бороду. Чувствуя себя обновленным, я спустился вниз, где вовсю шла подготовка к обеду. Мое появление вызвало шквал одобрительных восклицаний, но я заметил, что Синди внимательно наблюдает за мной краешком глаза. Казалось, она тоже почувствовала, что со мной что-то происходит, и пыталась каким-то образом оценить меня нового – и не только с точки зрения внешнего вида.

Чарли снова стал таким, как прежде. Несмотря на свое заявление, что он, мол, терпеть не может греблю, он не пропускал ни одной тренировки и каждое утро поджидал меня на причале. Не проходило дня, чтобы он не заглянул к нам, как он выражался, «на огонек», делая это подчас совершенно неожиданно. И Чарли возобновил танцевальные занятия. Как-то вечером он, помахивая тросточкой, появился на своем причале в стильном бело-голубом костюме, цилиндре и классических туфлях броги, а его гладко зачесанные назад волосы явно были уложены с помощью геля.

– Симпатичная причесочка! – прокричал я, когда мы высыпали на берег, чтобы полюбоваться необычным зрелищем. – Ты, наверное, пользуешься отработанным моторным маслом?

Чарли улыбнулся и несколько раз повернулся вокруг себя словно модель на подиуме.

– Только трансмиссионным, – отозвался он. – И не старым, а самым что ни на есть свежим.

Несколько раз в неделю мы ужинали в «Колодце». Дэвис включил в меню новое блюдо под названием «Трапеза Энни»: жареный цыпленок, горчичный соус, французские булочки, овощной салат под майонезом и порция шоколадного мороженого.

Свой кабинет я больше не запирал. Мобильный телефон и один пейджер были теперь в моем ведении, и я привык постоянно носить их с собой, будто вовсе с ними не расставался.

Раз в неделю к нам приезжал Ройер – поужинать, осмотреть Энни и – наверное, это было самым важным – проверить меня. Мне это надоело, и после третьего такого визита я сказал, провожая его до машины:

– Ройер, это действительно я, и со мной все в порядке.

Он пристально посмотрел на меня.

– Ты уверен?

– Ну, учитывая все, что случилось… Однако я не принимаю никаких сильнодействующих препаратов и не хочу их принимать. Я даже сплю по ночам, хотя сны, которые мне иногда снятся, не всегда бывают приятными…

Этого ему было достаточно.

Глава 50

Мои пациенты часто спрашивали меня, почему большинство трансплантаций происходит ночью. Ответ достаточно прост. Днем приходится ждать результаты анализов и исследований, а их проводит персонал, который работает в основном в дневные часы. Врач может констатировать смерть тогда и только тогда, когда анализы показывают, что организм пациента не реагирует на накопление углекислоты в тканях, а основные мозговые функции полностью угасли. Что и говорить – родственникам бывает очень трудно смириться с подобным диагнозом, однако сам вид некогда любимого человека, жизнедеятельность которого поддерживают сложные, но бездушные механизмы, зачастую становится последней соломинкой, которая помогает сломить их иррациональное упрямство и нежелание верить в очевидное.

Эта последняя соломинка чаще всего выпадает поздно вечером, когда больница затихает и родственники остаются один на один со своими тяжкими и безысходными мыслями. Тогда они примиряются со случившимся и, связавшись с врачом, сообщают о своем желании пожертвовать нуждающимся здоровые органы. В этом случае больница проводит дополнительные клинические исследования, которые должны показать, может ли умерший стать донором. Если ответ положительный, его вносят в соответствующие базы данных. Как правило, эта работа заканчивается только к полуночи или несколько позднее.

Я мог бы пересчитать по пальцам одной руки случаи, когда сообщение, что я должен приехать и забрать донорское сердце, поступало утром. Подобное случается очень редко, почти никогда. Вот почему, когда мобильный телефон и пейджер сработали почти в два часа ночи, я нисколько не удивился.

– Только что сообщили: возможно, у нас есть подходящее сердце… – Я узнал голос Ройера. – Это в Техасе, женщина двадцати шести лет. Муж говорит: они попали в автомобильную аварию, а она была не пристегнута. Энцефалограмма уже двенадцать часов показывает отсутствие мозговой активности. Местные врачи намерены констатировать смерть сразу после того, как подготовят родственников. Координатор Национальной службы по учету и распределению донорских органов уже поговорил с мужем, он согласен на донорство.

– Они там знают, как обращаться с телом? – быстро спросил я. – Никто ничего не предпримет, пока мы туда не доберемся?

Ройер усмехнулся, а мне вдруг показалось, что мы с ним расстались только вчера и что не было этих пяти лет, в течение которых мы даже ни разу не поговорили по телефону.

– Знают, конечно, – сказал он. – Вот что, Риз… Давай-ка лучше я слетаю в Техас, а ты побудь с Энни. Пусть твое лицо будет последним, что увидит девочка перед тем, как подействует наркоз.

– Ладно. Что-нибудь еще?

– Я передал в Техас, какие антибиотики использовать и как обращаться с телесными жидкостями. Сейчас я жду результаты анализов мочи и замеры центрального давления. Перезвоню тебе через пять минут.

Я дал отбой и достал из шкафа старый хирургический костюм. В последний раз я надевал его много лет назад, и теперь он сидел на мне довольно свободно. Брюки висели мешком, но, к счастью, не сваливались.

Пока я рассматривал себя в зеркале, в дверь постучали, и в комнату вошла Синди. На ней была старая мужская пижама – теплая, мягкая и на вид очень уютная. Бросив быстрый взгляд на телефон, который я оставил лежать на столе, Синди посмотрела на меня, и я поднял руку, предупреждая возможные вопросы.

– Звонил Ройер, – сказал я. – Есть кое-какие новости, но мы пока ничего не знаем точно. Возможно, ложная тревога. Я, кажется, уже говорил: звонок по этому телефону еще ничего не значит. Каждый раз, когда появляется донорское сердце, вероятность того, что оно нам не подойдет, очень велика. Не забывай об этом и не позволяй себе волноваться.

– А ты, значит, не волнуешься?.. – Синди сжала руки и кивком показала на мой костюм. – Поэтому ты переоделся?

Я слегка пожал плечами.

– Лучше предусмотреть все варианты. – Я тоже посмотрел на телефон, всей душой желая, чтобы он зазвонил, и через пять секунд действительно раздался звонок. Синди подпрыгнула от неожиданности, а я бросился к столу и нажал клавишу приема.

– Да?..

– Желудок и почки функционируют нормально, серологический анализ на гепатит и СПИД отрицательный. Похоже, девушка в полном порядке, так что можно начинать.

– Дофамин делали?

Дофамин я всегда считал замечательным средством. Будучи введен в тело донора, он заставлял сердце сокращаться чаще, повышая давление и обеспечивая приток крови к мозгу. Правда, слишком высокая доза могла повредить сердечную мышцу, но специалисты очень редко допускали подобную ошибку.

– Сейчас ей колют небольшую дозу, но, когда начнут вводить регидратационный раствор, инъекции прекратят.

– Так, на моих сейчас… – я посмотрел на часы и вытянул кнопку, готовясь перевести стрелки, – без трех минут два.

В телефоне я услышал щелчок браслета ройеровской «Омеги». В течение следующих шести часов нам предстояло координировать наши действия каждые полчаса – и с максимальной точностью.

– На моих тоже, – услышал я голос Ройера.

– Позаботься, чтобы нас встретили в дверях, о’кей? И чтобы никаких задержек. Я не хочу, чтобы Энни испытывала дополнительный стресс. Пусть заранее спустят кресло-каталку и держат лифт наготове.

– Сделаю. Вас будут ждать.

– Как с запасами крови?

– У нас есть шестнадцать контейнеров эритроцитной массы, при необходимости можно достать еще.

– Шестнадцать? Но мы же никогда не использовали больше шести!

– Это верно. – Ройер рассмеялся. – Но наши врачи и медсестры очень любят Энни и хотят, чтобы она получила свой шанс. Неделю назад у нас тут выстроилась целая очередь из желающих сдать для нее кровь.

– Эта маленькая девочка многим перевернула душу, – медленно проговорил я, – многим запала в сердце.

– Можно и так сказать, – согласился Ройер после небольшой паузы. – Ладно, собирайтесь и выезжайте, только, пожалуйста, не спеши с первым надрезом. Дождись, пока я отзвонюсь из Техаса и сообщу, что и как.

– Договорились. – Я ненадолго задумался, прикидывая, как мы будем добираться до Атланты. – «Лайф Флайт» не подведет?

– Они уже в воздухе. У вас они будут минут через сорок, плюс-минус пару минут на встречный ветер и другие обстоятельства.

– Где они собираются садиться? На той же площадке, что и раньше?

– Да. В общем, мальчики и девочки, у вас осталось не так много времени, чтобы одеться, освоиться с новой ситуацией и доехать до вертолетной площадки, так что лучше пошевеливайтесь. Я позвоню через полчаса.

Прижимая к уху телефон, я вдруг подумал, что этого разговора я ждал всю свою жизнь. Ждал и наконец дождался, и, хотя речь шла не об Эмме, я почему-то испытывал не только печаль, но и радость.

Ройер словно прочел мои мысли.

– Еще одно, Риз…

– Да?

– Мне очень жаль, что этот разговор не состоялся у нас пять лет назад.

Я бросил взгляд за окно – на неподвижное, спящее озеро, освещенное лучами ущербной луны.

– Мне тоже, – отозвался я хрипло.

Ройер шумно вздохнул, и я догадался, что́ он сейчас скажет, еще до того, как услышал первое слово.

– Эй, док!..

– Что?

– Хватит отсиживать задницу на скамье запасных. Надевай-ка шлем, дружище, и вперед!

Этот отеческий пинок был мне даже приятен, к тому же он заставил меня вернуться к реальности.

– О’кей, док, – отозвался я бодро. – Жду твоего звонка через полчаса.

Я дал отбой, и, пока Ройер поднимался на борт «Лир-джета» с красно-белым термосом в руках, я отправился в соседнюю комнату и легонько потряс за плечо маленькую девочку, которая торговала лимонадом, разводила сверчков и знала по имени бо́льшую часть жителей городка.

Глава 51

Я достал из шкафа свой «тревожный чемоданчик», Синди взяла чемодан со всем необходимым, который тоже был давно готов. Одетую в розовый спортивный костюм Энни я перенес в «Субурбан» на руках и устроил на заднем сиденье. Прежде чем сесть за руль, я бросил взгляд на озеро, точнее, на причал на другой стороне залива. Чарли не мог не услышать телефонного звонка, и точно!.. Опираясь на байдарочное весло, он стоял там в одних пижамных штанах и, почесывая у Джорджии за ушами, прислушивался к нашим сборам.

Небольшой запас времени у нас был, и я, осторожно лавируя между деревьями и кустарниками, спустился на берег. Услышав мои шаги и шорох ветвей, Чарли тотчас повернулся в мою сторону.

– Эй, я здесь, – негромко позвал я.

– Будешь оперировать? – так же тихо откликнулся он.

– Пока не знаю, может быть. Все решится через час или два.

– Как только будешь знать наверняка, звони.

Чарли замер, ожидая услышать, как я пойду обратно к машине, но я оставался на месте. Так ничего и не услышав, он кивнул, и мы несколько минут стояли молча, разделенные лишь зеркалом темной воды. Наконец он прошептал:

– Риз?..

– Да?

Чарли потер глаза, почесал локоть.

– Ты… понимаешь?

Отразившись от поверхности воды, его голос унесся вдаль – вдогонку за моими обратившимися в пепел игрушечными корабликами, и затих где-то на середине Таллалы.

Я знал, что он имеет в виду.

– Я стараюсь.

Чарли кивнул и, негромко свистнув собаке, стал подниматься к своему дому, а я вернулся к машине. По гравийной подъездной дорожке мы доехали до дороги с твердым покрытием: отсюда до вертолетной площадки окружной больницы оставалось не больше шести миль. Энни и Синди, крепко обняв друг друга, сидели на заднем сиденье; в зеркало заднего вида мне были хорошо видны их глаза, в которых отражались сигнальные огоньки и светящиеся циферблаты приборной панели, и я подумал, что их надо как-то подбодрить, но ничего не сказал. Мысленно я проигрывал последовательность своих действий: здесь подрезать, здесь пережать, здесь – наложить швы, да еще не забывать следить за показаниями приборов. Каждая мелочь могла иметь решающее значение. Второго шанса не будет.

Выстроив в уме примерный план предстоящей операции, я посмотрел на часы. Ройер, должно быть, уже в воздухе – разговаривает по телефону с координатором донорской программы. Через час он прилетит в Техас, через два – будет держать в руках донорское сердце, следовательно, в больницу Ройер вернется часа через три с половиной. Значит, времени нам хватит, но почти без запаса, ведь, как только Ройер поместит сердце в контейнер-охладитель, начнется отсчет критического времени хранения трансплантата, которое, увы, не бесконечно. Даже в специальном термоизоляционном контейнере донорское сердце хранится не больше четырех часов, после чего становится непригодным для пересадки.

До окраины Клейтона, где находилась вертолетная площадка окружной больницы, мы добрались меньше чем за десять минут. Освещенный несколькими прожекторами вертолет, похожий на большую белую птицу, уже ждал, и его лопасти медленно вращались. Пилот Стив Эшдейл, которого я хорошо знал, стоял навытяжку у металлической лестницы, ведущей в чрево машины; его летная форма была тщательно отутюжена. Когда-то Стив служил в морской авиации, налетав невероятное количество часов, и привычка к аккуратности въелась в его плоть и кровь.

Я припарковал «Субурбан» и, взяв Энни на руки, перенес в вертолет. Стив подал мне руку и улыбнулся.

– Рад вас видеть, док. Ройер ввел меня в курс дела, так что, если у вас все готово, давайте взлетать.

Как правило, вертолеты «Лайф Флайт» представляют собой небольшие машины, рассчитанные на двух медиков, один из которых по совместительству является пилотом, и одного-двух пациентов, но атлантский центр службы экстренной эвакуации больных обслуживал слишком большую территорию, поэтому машина, которую прислал Ройер, оказалась довольно большой: мы прекрасно там разместились, и еще осталось место.

Энни я уложил на специальные носилки, укрепленные по центру салона; мы с Синди уселись по сторонам от нее. Стив поднялся к себе в кабину – выглянув оттуда, он знаком показал нам на пристяжные ремни и переговорные устройства, подсоединенные к бортовой связи. Не успели мы пристегнуться, как вертолет взлетел. Нас качнуло вперед, потом бросило назад. Мгновение спустя вертолет выровнялся и, взяв курс на Атланту, помчался сквозь ночную мглу. Одновременно мы набирали высоту, так что вскоре я разглядел далеко под нами очертания озера Бертон.

– Красивое зрелище, – раздался в наушниках голос Стива. – Даже ночью… – Он показал на рыборазводную ферму и прилегающий к ней луг. – Я садился здесь года три назад, – добавил пилот. – Хорошая площадка.

Энни, слегка приподнявшись на носилках, попыталась посмотреть в блистер-иллюминатор, а Синди, крепко держась за поручни кресла, внимательно следила за ней, готовясь подхватить, если что-то пойдет не так. Дышала девочка глубоко, но довольно часто и с явным усилием.

– Темно. Ничего не видно, – проговорила она разочарованно.

В самом деле, внизу можно было различить только редкие огни ферм и домов.

– Вы в первый раз летите на вертолете? – спросил я у Синди.

Она кивнула.

– И надеюсь, в последний.

Энни несильно потянула меня за руку.

– А где сейчас доктор Ройер?

Я на мгновение задумался, пытаясь сообразить, как лучше ответить на ее вопрос.

– Я думаю, сейчас он летит в Техас за твоим новым сердцем.

Девочка потянула сильнее, чтобы я наклонился ближе, и негромко сказала в микрофон переговорного устройства:

– А в Техасе? Что он будет там делать?

И снова я на мгновение задумался, но потом решил: раз это сердце предназначено для Энни, значит, она имеет право знать подробности.

– Ты правда хочешь, чтобы я рассказал? – спросил я на всякий случай, и девочка кивнула.

– Как я уже сказал, сейчас доктор Ройер летит в Техас. Как только он туда прилетит, он вскроет тело донора, тщательно обследует сердце и сделает специальный укол, чтобы его остановить. Тогда другие врачи смогут официально объявить пациента мертвым.

Энни с трудом сглотнула, и в уголках ее глаз заблестели слезы.

– А потом?

– Потом доктор Ройер начнет поливать сердце холодным физиологическим раствором, чтобы довести до нужной температуры. Для этого ему понадобится не меньше двух галлонов по-настоящему холодной жидкости – лактата Рингера или обычного солевого раствора.

Вопреки моим опасениям подробности, похоже, несколько успокоили и Энни, и даже Синди, которая слышала в наушниках весь разговор.

– На то, чтобы вырезать сердце, Ройеру потребуется не больше двух минут, – продолжал я. – Как только сердце будет вынуто из груди донора, начнется отсчет так называемого критического времени, в течение которого сердце сохраняет все свои свойства, хотя через него больше не течет кровь. Это время не слишком велико, поэтому важна каждая секунда, и Ройеру придется действовать очень быстро. Сначала он положит донорское сердце в стерильный сосуд и тщательно промоет, чтобы избавиться от старой крови, потом положит в двойной целлофановый пакет и спрячет в большой красно-белый пластмассовый термос – наподобие тех, какие ты наверняка видела на пляже.

При этих словах Энни попыталась улыбнуться, но явно через силу.

– Когда донорское сердце будет как следует упаковано, доктор Ройер сядет на тот же самолет и полетит в Атланту, где мы с тобой уже будем его ждать.

Энни судорожно сглотнула.

– А я? Что будет в это время со мной?

– Мы доставим тебя в больницу, положим в ту же самую палату, в которой ты лежала в последний раз, и дадим наркоз – настоящий, сильный наркоз. А когда через несколько часов ты проснешься, у тебя уже будет новый моторчик.

– Я же не об этом спрашиваю!..

– Не об этом? – И снова мне пришлось задуматься, что сказать дальше. – Ты веришь в Зубную фею, Энни?

Девочка отрицательно покачала головой.

– А когда-нибудь верила?

Она кивнула.

– А вот я до сих пор верю в Зубную фею. Может, и не так сильно, как раньше, но… В общем, я точно знаю, что иногда самое лучшее, что только можно себе вообразить, случается, пока ты спишь.

Энни снова посмотрела в иллюминатор, за которым со скоростью больше ста миль в час неслась ночная мгла. Прошло несколько минут, и она снова спросила:

– А ты знаешь что-нибудь об этом человеке? Ну, который умер?..

Я кивнул, и девочка напряглась в ожидании.

– Это была женщина, которая попала в страшную автомобильную аварию и серьезно повредила голову. Ее мозг погиб, и никакой надежды на то, что она когда-нибудь снова откроет глаза, не оставалось. Да, ее тело продолжало жить, но только с помощью сложных машин, какие ты наверняка видела в больнице. Без них оно бы тоже умерло в течение нескольких минут. Когда об этом узнали ее близкие, они решили, что лучший способ почтить память человека, который был им очень дорог, – это подарить его сердце кому-то, кто в нем нуждается. Например, тебе.

Энни закашлялась, да так сильно, что ее глаза от напряжения сошлись на переносице.

– А сколько ей было лет, этой женщине? – спросила она.

Давным-давно я взял за правило не сообщать реципиентам никаких сведений о донорах до тех пор, пока они не начнут поправляться после операции, но что-то в глазах Энни подсказало мне, что она спрашивает не из любопытства. Ей действительно было важно это знать – и не ради себя.

– Двадцать пять или двадцать шесть.

На протяжении нескольких секунд взгляд Энни скользил по стенам вертолетного салона – лампочкам, вентилям, переключателям, металлическим и пластиковым контейнерам с лекарствами и специальным оборудованием. Это соединение медицины и авиации, несомненно, казалось ей непривычным и странным, но она ничего не сказала. Вместо этого Энни задала следующий вопрос:

– Как ты думаешь, Риз, она… эта женщина… Она уже в раю?

Я пожал плечами.

– Этого я не знаю. Думаю, единственный, кто мог бы сказать тебе точно, это она сама.

Энни задумчиво нахмурилась и потерла золотой сандалик на шее, а затем принялась рассматривать окружавшее ее оборудование – медицинское, авиационное и спасательное. Ее пульс слегка участился, но цвет лица оставался нормальным, да и дыхание, хоть и затрудненное, оставалось глубоким и ровным. Ее взгляд снова остановился на мне.

– Риз?..

– Да?..

В наш разговор внезапно вклинился Стив:

– Джонни?..

Я поднял голову. Дверь пилотской кабины была открыта, и я увидел впереди огни Атланты.

– Ройер звонит из Техаса. Соединяю…

Я кивнул, прекрасно зная, что Стив отключил наушники Энни и Синди и что Ройера услышу только я.

В наушниках щелкнуло, захрипело и раздался голос партнера.

– Джонни?..

– Слышу тебя. Рассказывай…

– Мы только недавно приземлились, но я успел на нее взглянуть. Ей прекратили колоть дофамин, но давление пока не снижается. Электрокардиограмма выглядит неплохо, частота сердечных сокращений в норме, сердечная мышца, похоже, не пострадала, хотя точнее я смогу сказать, только когда вскрою грудину. На рентгене, во всяком случае, никаких признаков контузии сердца я не заметил. Легкие не коллапсированы, воспаления нет. Девять шансов из десяти, что это сердце нам подойдет.

Я тут же внес кое-какие коррективы в свой мысленный план, а вслух сказал:

– Позвони, когда будешь знать точно.

– Обязательно.

Ройер дал отбой и, как я подозревал, вернулся в операционную, где другие врачи проводили исследования, пытаясь выяснить, насколько пригодны для использования другие органы и ткани погибшей женщины. Порядок изъятия донорских органов, кстати, установлен раз и навсегда, и определяется физиологическими и морфологическими особенностями последних, а отнюдь не нуждами пациентов. Первым всегда изымается сердце, затем наступает черед печени, почек, роговицы глаза, костного вещества, кожи и других тканей. Таким образом, мы могли быть уверены, что никто не прикоснется к телу до тех пор, пока Ройер не прибудет в Техас и не закончит свою работу.

Энни снова сжала мои пальцы, и я мысленно перенесся из Техаса намного восточнее – в вертолет, который стремительно приближался к Атланте.

– Риз?..

– Что?

– Ты только не волнуйся, ладно?

– Не буду. – Я кивнул и стал смотреть поверх плеча Стива на приближающиеся огни.

– Риз!.. – Энни снова потянула меня за руку, заставляя наклониться. Теперь ее лицо было совсем рядом.

– Не волнуйся, – повторила она.

– Ладно. – Я высвободил руку и сделал вид, будто в данный момент мне очень важно смотреть вперед.

Энни подергала меня за рукав и делано улыбнулась.

– А что бы сказал обо всем этом мистер Шекспир?

Я порылся в памяти и в свою очередь не слишком искренне улыбнулся. Я вдруг понял, что моя способность запоминать чужие слова, которые приносили мне облегчение и утешение, куда-то исчезла. В одно мгновение я полностью позабыл все, что когда-либо читал. Казалось, будто слова и строки, хранившиеся в моей голове, неожиданно обнаружили, что больше не нужны, и отправились искать другую страдающую, измученную душу. В замешательстве я взмахнул рукой, стараясь припомнить хоть что-то, но ни одна строчка так и не всплыла в памяти, и я почувствовал себя одиноким и несчастным.

Обворованным.

Энни обхватила меня за шею руками и, почти прижавшись губами к уху (хотя в этом не было нужды, поскольку на нас по-прежнему были переговорные устройства), прошептала:

– Даже если я не проснусь, у меня все равно будет новое сердце!

Синди негромко ахнула и, прижав ладонь к губам, отвернулась к бортовому иллюминатору, где уже вставала освещенная прожекторами громада Стоун-маунтин[82]. В полутьме я не мог разглядеть ее глаз, но в голубом свечении, исходившем от приборной панели, я различал блестящие мокрые дорожки у нее на щеках.

Атланта была совсем близко – большой, современный город, выросший на земле, сожженной Шерманом полтора столетия назад. Внизу я различил Четырехсотое шоссе, отмеченное огнями светофоров на перекрестках да фарами идущих на север машин. Вертолет тем временем сделал небольшой круг и начал спускаться словно в световой колодец. На дне его мелькали крошечные фигурки врачей и сестер, собравшихся на посадочной площадке, чтобы встретить Энни – и меня. Иллюзий я не питал: слухи о моем возвращении наверняка успели широко распространиться, а значит, моей безвестности пришел конец.

Поначалу, правда, никто из персонала больницы не спешил со мной заговорить, но, когда мы посадили Энни в кресло и вкатили в коридор первого этажа, я сам повернулся к Майку Рамиресу:

– Ну, как поживает твоя семья?

Майк расплылся в улыбке.

– Все отлично, док! У меня ведь теперь четверо… – Майк слегка раздулся от гордости, а его улыбка сделалась еще шире. – Мальчишки заканчивают школу, дочки пока дома, с Софией.

Потом к нам стали подходить врачи и медсестры, они желали Энни всего хорошего, а мне пожимали руку или обнимали. Не скрою, это было приятно – и даже очень приятно, – но когда мы погрузились в лифт, я напомнил себе, что эти объятия и приветствия не имеют почти никакого отношения ко мне.

Все дело было в Энни, которую доставили сюда на вертолете вовсе не для того, чтобы удалить миндалины.

Мы собирались пересадить ей новое сердце.

Глава 52

Мы все еще ехали в лифте, когда я подумал о Ройере – о том, что он должен убедиться в полной пригодности донорского сердца еще при первом осмотре. Впрочем, он всегда действовал методично, не спеша, не пропуская ничего, что могло бы указывать на контузию, врожденное заболевание или какие-то другие скрытые дефекты. Я ясно представлял, как он ощупывает сердце, пытаясь уловить признаки фибрилляции, похожие на вибрацию воды в трубе. Любой намек на фибрилляцию желудочков или предсердий означал, что сердце работает неправильно и пересаживать его нельзя. Затем кончиком пальца Ройер проверит обе коронарные артерии – главные сосуды, которые идут по поверхности миокарда, снабжая собственную мышечную ткань сердца кислородом и питательными веществами. Потеря эластичности их стенок, тромбы, некроз, любые другие заболевания – все это означало также, что донорское сердце непригодно для трансплантации. Ройер – совсем как Чарли – умел превосходно «читать» сердце с помощью осязания; я знал это и все равно волновался.

Наконец лифт приехал на нужный этаж, и мы перевезли Энни в отдельную палату в кардиологическом отделении. Не успел я переложить ее на кровать, как вокруг, словно добрые духи, бесшумно засновали медсестры, проводя необходимые исследования.

– Доктор?.. – обратилась ко мне одна из них (я ее не знал), но я не отреагировал, и она повторила чуть громче: – Доктор!..

И снова я не пошевелился – настолько я отвык от подобного обращения. Выручила Синди, незаметно показавшая на сестру пальцем.

Только тогда я обернулся. На воротнике форменной куртки сестры болтался бедж с именем «Дженни». Одной рукой сестра протягивала мне «плечики», на которых висел тщательно накрахмаленный докторский халат, над карманом которого было вышито мое имя – «Джонни». В другой руке – так, чтобы не видела Энни, – она держала два шприца.

Я ждал, что кто-то подаст мне шприцы, но халат, да еще с моим именем, стал для меня полной неожиданностью.

Сестра заметила мою растерянность.

– Этот халат много лет висел на двери в кабинете доктора Ройера, – негромко пояснила она, слегка подавшись вперед. – Он велел принести его вам, как только вы появитесь.

Я кивнул, и сестра придержала халат, пока я продевал руки в рукава. В кармане я обнаружил свернутый кольцом стетоскоп. Пока я расправлял скрипучие резиновые трубки, сестра сказала:

– И стетоскоп он тоже берег для вас. Доктор Ройер часто повторял, что давно ждет, когда же вы снова дорастете до этой штуки, что бы это ни значило. – Улыбнувшись, она помогла мне повесить стетоскоп на шею, потом взглядом показала на шприцы.

– Вы или я?

– Я, – ответил я шепотом, в полной мере оценив внимательность и заботу, которые сестра проявила по отношению к нам обоим – ко мне и к Энни. Уколы, которые мне предстояло поставить, были на редкость болезненными и знаменовали собой первый этап изматывающей, долгой лекарственной терапии, направленной на подавление иммунитета, которая ожидала девочку в будущем. Уколы предстояло делать в бедро, и я знал, что Энни это не понравится.

Дженни кивнула, но не ушла. Она стояла рядом, готовая прийти на помощь, но не мешала. Я повернулся к Синди.

– Может, выйдешь на минутку?

Но она покачала головой и, схватив Энни за руку, скрипнула зубами. Я посмотрел на девочку, но она с опаской рассматривала шприцы в моей руке. Наконец Энни покорно вздохнула.

– Доктор Ройер говорил мне про уколы, – сказала она упавшим голосом и приподняла подол больничной рубашки, в которую ее переодели. Я смазал кожу спиртом, но Энни схватила меня за руку и, подняв на меня глаза, вымученно улыбнулась.

– «Я слежу за моим сердцем, // Не смыкая глаз ни на секундочку, // Я дорожу тем, что́ у меня есть, // И хожу по струночке!»[83] – прошептала она.

Это явно были какие-то стихи, причем я их, кажется, когда-то слышал, но, откуда они, припомнить не мог.

Энни слегка наклонила голову.

– Моя мама обожала Джонни Кэша, – пояснила она и отвернулась, заранее сморщившись. Я быстро ввел лекарство, и Энни стиснула зубы. На ее плотно сжатых веках выступили слезы, но она не издала ни звука. Я поправил рубашку, поцеловал ее в лоб, и Энни, приоткрыв глаза, прошептала:

– Наверное, сначала должно стать хуже, прежде чем станет лучше…

Я кивнул.

– Когда имеешь дело с сердцем, чаще всего так и бывает.

Дженни тем временем принесла чашку воды и маленькую таблетку, которая должна была успокоить Энни. Не погрузить в сон, а именно успокоить, снять стресс и тревожность. Пока девочка запивала таблетку, кто-то вызвал меня по внутрибольничной связи.

– Доктор Митчелл? Доктор Морган на второй линии.

Я машинально бросил взгляд на часы. Ройер позвонил на полминуты раньше, чем мы договаривались.

Выйдя в коридор, я снял трубку переговорного устройства.

– Слушаю…

– Я еще здесь. Сейчас нашего донора осматривают коллеги, минут через десять они закончат, и я взгляну на нее еще раз. Что касается тебя, то, пожалуй, Энни можно дать снотворное и начать подготовку к операции. Я перезвоню через двадцать минут, когда буду знать наверняка.

Я повесил трубку и вернулся в палату, где Дженни ставила Энни капельницу. Лекарства действовали не сразу, минут пять у меня еще было, и я сел рядом с кроватью, и девочка тут же вложила пальчики в мою ладонь. В течение последующих трех минут я наблюдал, как она безнадежно борется со сном. Веки Энни опускались сами собой, но она снова открывала глаза и взглядывала на меня. Она не произнесла ни слова, но ее взгляд был более чем красноречив.

И вот Энни уснула.

Синди осталась в палате, а я отправился в операционную чтобы познакомиться, точнее, заново познакомиться с моей операционной бригадой. Когда я вошел, на внутреннем телефоне загорелась сигнальная лампочка, и перфузионистка, которая находилась к нему ближе других, сняла трубку.

– Алло?.. – Немного послушав, она протянула трубку мне. – Это Ройер.

Двадцать минут еще не прошли. Похоже, у Ройера были плохие новости.

Я взял трубку.

– Да?

– Риз, я обнаружил признаки «стеклянного» сердца; скорее всего, оно не совсем здорово. На данном этапе, правда, это небольшая проблема, но потом… Можно, конечно, пересадить Энни и такое сердце, но тогда придется ее предупредить, что лет через пять ей может понадобиться повторная трансплантация. Как, по-твоему, она к этому отнесется?

– Боюсь, она вряд ли обрадуется.

– Ты провел с ней много времени, наблюдал ее целыми днями, так что решать тебе. Как скажешь, так и будет.

Я прислонился к стене, закрыл глаза и попытался думать об Энни. О девочке, которая доверила мне свою жизнь. Хватит ли у нее мужества, чтобы, проснувшись, узнать, что она так и не получила новое сердце? Конечно, можно попытаться найти другой, полностью здоровый орган, вот только хватит ли у нас времени?

– Джонни, – снова заговорил Ройер. – Это техасское сердце… В лучшем случае это паллиатив, временная мера. Сможет Энни продержаться еще немного без операции?

Едва ли не самое трудное в трансплантологии – это необходимость принимать решения, от которых напрямую зависит человеческая жизнь. Если ты ошибешься, то убьешь пациента так же верно, как если бы всадил в него нож. А если пациент к тому же тебе небезразличен, если ты его любишь, решение дается особенно непросто и мучительно.

– Да. Я думаю, сможет.

Было слышно, как Ройер тихонько с облегчением выдохнул.

– Тогда пусть спит. Мы все расскажем ей завтра. Отдых в любом случае ей не повредит.

– До встречи, Ройер.

– Не переживай, Джонни… – Голос у Ройера был такой, что я сразу понял: со мной говорит не партнер, не коллега, а друг. – Мы обязательно найдем для Энни новое сердце.

– Ладно, там увидим. До встречи.

На первый взгляд могло показаться, что Синди восприняла новости достаточно спокойно. Она кивнула, когда я предложил доехать до «Варсити» и выпить по шоколадному коктейлю, и безропотно дала усадить себя в машину. Довольно долгое время она не произносила ни слова, и только когда мы отъехали достаточно далеко от больницы, выдержка изменила ей. Слезы хлынули из ее глаз потоком, и Синди зарыдала в голос.

Я свернул с шоссе и некоторое время петлял между корпусами Технологического института Джорджии[84], пытаясь найти место для парковки. Наконец мне подвернулась свободная площадка, я остановил машину, и Синди тотчас уткнулась мне в плечо. Она судорожно вздрагивала, сжимала кулаки, зарывалась лицом в рубашку у меня на груди. Синди даже не рыдала, а выла во всю силу легких, словно изливая наружу всю тревогу и отчаяние, которые она так долго прятала глубоко в себе.

– Я не могу так!.. Не могу так жить! Господи, да разве это жизнь?!. – Она рванула блузку у себя на груди. – Вот, возьми мое сердце и отдай ей! Мне оно все равно не понадобится, если Энни умрет. Если она не будет жить, я тоже не буду!.. – Так она кричала и трясла головой…

Я ничего не отвечал и только крепко прижимал ее к себе, чувствуя, как горячие слезы Синди стекают по моей груди, унося разочарование и боль, горе и отчаяние. Сколько раз я хотел точно так же завыть от безысходности, зарыдать в надежде очистить свою душу от страданий! Увы, почему-то у меня так ничего и не получилось. Быть может, те, кто обременен чувством вины и чьи душевные раны нанесены их собственными руками, на это просто неспособны.

Минуты шли, и Синди стала понемногу успокаиваться. Вот она в последний раз вытерла глаза и откинулась на спинку сиденья: голову она запрокинула назад, а ноги положила на приборную доску. Я бросил на нее внимательный взгляд и, убедившись, что по крайней мере на сегодня Синди выплакалась, включил передачу. Мы пересекли кампус в обратном направлении и вскоре выехали к «Варсити», где я сразу свернул к окошкам для автомобилистов. Когда подошла наша очередь, я заказал две «болтушки» и ЧШ – так называемый «чистый шоколад». Ничего особенного – тот же шоколадный напиток, только наливают его в бокалы, заполненные колотым льдом. Наши коктейли мы выпили в полном молчании и так же молча вернулись в больницу.

* * *

Прошла неделя, которая всем нам показалась очень длинной. Энни держалась очень мужественно, как, собственно, я и ожидал, и старалась не показывать своего разочарования. Другое дело, что это не всегда у нее получалось, однако для семилетнего ребенка она справлялась просто отлично. Большинство взрослых на ее месте считали бы себя вправе регулярно отравлять жизнь окружающим, но Энни вела себя как обычно: никаких слез, истерик, капризов. Впрочем, на капризы и истерики у нее просто не было сил.

Все это время я потихоньку возился с «Хакером», нанося свежий защитный слой на его обшивку – и на свое собственное сердце тоже. Синди и Энни по-прежнему жили у меня, они читали, ходили гулять по берегу и даже пытались ловить рыбу, но это занятие им быстро приелось: на хлеб и распаренную кукурузу здешняя рыба почти не берет, а насаживать на крючки живых червей и тех же сверчков обе отказывались наотрез.

Втайне от обеих мы с Ройером перевезли в Рабунскую окружную больницу резервный аппарат искусственного кровообращения и половину запаса эритроцитной массы, приготовленной из крови, которую сдали для Энни в Атланте ее многочисленные друзья. Эту меру предосторожности я решил предпринять на случай, если с девочкой что-то случится. При определенном везении у меня был шанс достаточно быстро доставить Энни в окружную больницу, и тогда этот аппарат мог если не спасти ей жизнь, то по крайней мере дать нам с Ройером кое-какой временной резерв.

Еще я решил давать Энни сверхвысокие – и постепенно повышающиеся – дозы антибиотиков. Это было необходимо, поскольку мы продолжали колоть ей иммуносупрессоры, и было чрезвычайно важно, чтобы в ее крови постоянно циркулировали мощные, агрессивные антибиотики, способные справиться с любой инфекцией.

Как-то утром, проглотив очередную лошадиную дозу лекарств, Энни поморщилась, вытерла губы – и вдруг потянула меня за штанину. Я опустился на корточки. Сначала мне показалось, она хочет меня о чем-то спросить, но – нет. Расстегнув золотую цепочку, на которой висел золотой сандалик, Энни положила его на ладонь и посмотрела на него долгим взглядом. Потом она знаком велела мне наклониться ближе. Я опустил голову, и она надела цепочку с сандаликом мне на шею.

– Он теперь твой.

Синди, открывавшая в это время кухонное окно, повернулась к нам и пристально посмотрела на девочку.

Я покачал головой.

– Нет, Энни, я не могу…

Энни в свою очередь качнула головой и жестом выразила протест.

– Нет. Я поговорила с тетей Сисси, и мы так решили. – Энни бросила взгляд на Синди, Синди посмотрела меня. – Я тебе уже говорила… он мне больше не понадобится.

Я посмотрел на сандалик, на затертую гравировку. «Больше всего хранимого…».

– Но у меня есть одно условие, – добавила Энни.

Я поднял на нее взгляд.

– Какое же?

Энни вскарабкалась на стул и потянула меня за собой, так что наши глаза снова оказались друг против друга.

– Не забудь… – Она легонько похлопала себя ладошкой по левой стороне груди.

От этого движения меня словно молнией пронзило. В один страшный миг я отчетливо понял, что́ она сейчас скажет, и мне потребовалось все мое мужество и вся моя воля, чтобы не зажать ей рот ладонью, чтобы дать ей договорить. На глазах у меня выступили слезы, но Энни не дала им пролиться.

– Пусть я не проснусь, – прошептала она, – у меня все равно будет новое сердце!

Я подхватил ее на руки, крепко прижал к себе… и вдруг понял, что Энни была права.

* * *

Наступил конец сентября – месяца, который мы с Чарли всегда считали плохим из-за частых проливных дождей. Поздние августовские ураганы ежегодно обрушиваются на Флориду: сначала они пересекают полуостров с востока на запад, уничтожая на своем пути крошечные поселки, небольшие города, грейпфрутовые и апельсиновые рощи, затем обрушивают неистовую ярость на северные районы штата. Оттуда атмосферные фронты сворачивают на северо-восток: они движутся через Джорджию, заходя довольно далеко от побережья, и, хотя к этому времени ураганы успевают основательно подвыдохнуться, они все же доставляют местным жителям немало неприятностей, обрушивая на них проливные дожди, грозы, град и сильные ветры. Только после этого циклон возвращается в северную Атлантику, где исчезает без следа.

Большинство циклонов теряет часть своей силы еще на подступах к Атланте, но иногда бывает так, что грозовой фронт, движущийся на север со стороны Мексиканского залива, встречается с облачными массами, которые спускаются навстречу ему из Канады. Теплый воздух сталкивается с холодным, и это чревато серьезными проблемами. Яркий пример – суперторнадо под названием «Воскресный убийца». Тогда неистовый вихрь застал всех врасплох, во-первых, потому, что обрушился на наш округ весной, когда его никто не ждал, а во-вторых, потому, что метеорологические службы не смогли предсказать столкновение теплой и холодной воздушных масс. В результате такое в общем-то привычное для местных жителей погодное явление, как торнадо, действительно стало убийцей.

К счастью, приближение урагана или торнадо чаще всего можно услышать еще издалека, и мы научились быть настороже. Но в субботу, когда мы ждали только сигнала пейджера или звонка мобильного телефона, никто из нас не был готов услышать грохот грузового состава, на полной скорости несущегося через озеро.

Следует сказать, что ближайшая железная дорога проходит в нескольких милях от озера Бертон. Иногда тихой зимней ночью, когда часть листвы опадала, а воздух был особенно чист и прозрачен, мой напряженный слух улавливал далекий гудок тепловоза, но днем этот звук совершенно заглушали десятки других, более близких и громких шумов. Ничего удивительного, что грохот приближающегося поезда заставил меня выскочить из мастерской и спуститься к причалу.

Я увидел встающий над озером водяной смерч и почувствовал, что воздух насыщен электричеством. Развернувшись, я помчался в дом, но Энни уже увидела смерч и была парализована страхом. Подхватив ее на руки, я бросился обратно к мастерской; Синди мчалась следом.

Мы добрались до спасительных дверей как раз в тот момент, когда вокруг дома начали с треском ломаться деревья. Смерч поднялся в небо примерно на милю, и его верхушка-воронка грациозно покачивалась из стороны в сторону, словно флаг на ветру.

На дороге у меня оказался металлический инструментальный шкаф на колесиках. Я налег на него плечом, чтобы сдвинуть в сторону, и крыша у меня над головой затряслась и загремела. Когда гофрированное железо начало со скрежетом заворачиваться под напором ветра, а стеклянное окно разлетелось вдребезги, мне стало ясно, что положение серьезнее, чем я думал. Опрокинув на бок обеденный стол, который я сделал для Синди с Энни, я загородил им половину входной двери и для надежности подкатил к нему инструментальный шкаф. После этого мы втроем отступили в глубину мастерской – в пещеру, где была наша с Чарли летняя спальня.

Здесь, в пещере, было тихо, сыро и так темно, что нельзя было различить собственной руки, даже поднеся ее к самому носу. Нащупав койку, мы уселись на нее, тесно прижавшись друг к другу; Энни положила голову Синди на колени, и я укрыл обеих одеялом. Из-за угла продолжал доноситься грохот, вспыхивали молнии, и я понял, что мастерская, точнее, ее передняя, надземная часть, разваливается на куски. За всем этим шумом и грохотом я не сразу расслышал, что Энни что-то шепчет. Я наклонился к ней, но смог разобрать лишь обрывки фраз:

– «Исцеляет сокрушенных сердцем и врачует скорби…»[85], «Вместо пепла дастся украшение… и вместо плача – елей радости…»[86].

На протяжении, быть может, целой минуты мы с замиранием сердца ждали последнего удара, который обрушит на наши головы камни, однако наступила странная тишина. Водяной смерч исчез так же внезапно, как появился. Я видел сочащийся из-за угла безмятежный голубой свет раннего вечера и пытался решить, выходить ли нам сейчас или еще немного подождать. Мы еще посидели неподвижно, но слышали только звук своего дыхания – и больше ничего.

Ничего?.. Меня как будто что-то толкнуло. Я вдруг сообразил, что Энни перестала молиться. Ощупью я нашел в темноте ее запястье – пульс не прощупывался. В панике я прижал пальцы к ее шее и ощутил короткие хаотичные толчки.

В темноте Синди ничего не видела, но почувствовала, что что-то не так.

– Риз?.. – испуганно проговорила она, и я различил в ее голосе нотки подступающей паники.

Не отвечая, я схватил Энни и бросился к выходу. Под ноги мне снова попался инструментальный шкаф, который теперь лежал на боку, и стол. Я отшвырнул его пинком и огляделся. Там, где раньше была мастерская, осталась голая площадка – почти пустая, если не считать щепок, мусора, спутанных проводов и валяющихся в беспорядке электроинструментов. Только бетонный пол остался цел – стены, крыша, сдвижные двери и все остальное просто-напросто исчезло, унесенное смерчем. Зато озеро, насколько хватало глаз, было сплошь покрыто плавающими обломками и мусором, которые когда-то были летними домиками, заполонившими берега на много миль. Машинально я перевел взгляд на эллинг, но от него остались только двадцать четыре сваи, на которые он когда-то опирался. Ни стен, ни пола, ни гамака. Я готов был поспорить на что угодно, что наш «Хакер» даже не успел коснуться воды, прежде чем смерч зашвырнул его за дальние холмы.

Я посмотрел на Энни. Лицо у нее было пепельно-серым, губы посинели, глаза закатились, тело то безвольно обвисало, то, напротив, начинало спазматически дергаться.

Жить ей оставалось минуты три.

Я подумал, что сумею выиграть для нее еще сколько-то времени, как только попаду в дом, но, обернувшись, увидел только груду обломков и торчащий вверх дымоход. Дома больше не было, и вместе с ним исчезло все, что было мне необходимо.

Уложив Энни на бетон, я бросился к инструментальному шкафу и принялся рыться в ящиках, разбрасывая уцелевшие инструменты и их части. Наконец я нашел то, что искал – небольшой мешок, где лежали приготовленные Чарли принадлежности для барбекю, в том числе набор шпиговальных игл. Выбрав самую длинную, я выхватил из кармана зажигалку, зажег и несколько раз провел пламенем вдоль иглы.

Почувствовав, что Синди напряженно следит за моими действиями, я сказал, не глядя на нее:

– В мастерской – в комнате, где мы прятались, под одной из кроватей должна быть небольшая сумка. Принеси.

Эту аптечку первой помощи я держал в мастерской на случай, если я или Чарли случайно порежемся, поэтому ничего особенного там не было, но кое-что могло мне сейчас пригодиться.

Синди со всех ног бросилась в пещеру и почти сразу вернулась. Поставив сумку рядом со мной, она опустилась на колени напротив, ожидая новых приказов.

На этот раз я посмотрел ей в глаза.

– Ты мне доверяешь?

Она кивнула и опустила ладони на плечи Энни, словно собираясь удерживать ее на месте, что бы я ни делал. На мгновение я задумался. При любой попытке вскрыть грудь в организм Энни наверняка попадет инфекция – с непредсказуемыми последствиями, но не мог же я бросить ее умирать? Приходилось уповать на то, что лошадиные дозы антибиотиков, которыми мы пичкали Энни на протяжении нескольких недель, смогут справиться с новыми опасностями или по крайней мере затормозят развитие болезни до тех пор, пока мы не перевезем ее в более подходящую обстановку.

– О’кей. – Я спустил с плеч Энни бретельки купальника, сдвинул лифчик вниз и провел пальцами вдоль грудины. Найдя нужную точку, я с силой вонзил шпиговальную иглу между ребрами. Как только ее острый конец проткнул околосердечную сумку, меня обдало брызгами крови, но я не обратил на это внимания. Главное, мне удалось удалить из перикарда излишек жидкости, так что теперь больное сердце Энни ничто не сдавливало.

Стараясь говорить как можно спокойнее, я показал Синди на инструментальный шкаф.

– Второй ящик сверху. Достань пассатижи с синими ручками.

Синди бросилась к шкафу, выдернула ящик и, порывшись там, нашла среди десятка клещей, утконосов и круглогубцев угловые кусачки для проволоки. Я тем временем повернул Энни на бок и разрезал кожу вдоль ребра.

И в эту минуту Чарли, пробившись сквозь плавающий мусор, выбрался на наш берег. У него было рассечено лицо, на голове под волосами тоже, по-видимому, была глубокая рана, левая рука безжизненно повисла.

– Чем помочь, Портняжка? – проговорил он негромко.

Судя по количеству поваленных деревьев, мне вряд ли удалось бы выехать к дороге даже на «Субурбане», поэтому я сказал только:

– Нам нужно как-то выбраться отсюда.

И тут, словно в ответ на мою мольбу, издалека донеслось высокое пение мотора. Какой-то гидроцикл несся через озеро, и он приближался!

– Спустись к берегу и маши руками как сумасшедший, – велел я. – Кто бы это ни был, он должен нам помочь. Хорошо бы это был Термит, – добавил я.

Чарли двинулся в обратном направлении, а я повернулся к девочке, мельком взглянув на Синди, на лице которой отразился страх. Энни снова начала дышать, и это было хорошо, но останавливаться было нельзя. У меня оставалась минута с небольшим, чтобы зашить образовавшийся в ее сердце разрыв, пока оно было еще способно перекачивать кровь.

Я показал Синди на флакон бетадина.

– Лей мне на руки.

Тем временем шум мотора приблизился почти вплотную, двигатель затарахтел на холостых, потом взревел, и звук начал стремительно удаляться. Через десять секунд он стих вдали, и я машинально прикинул скорость, с какой двигался гидроцикл. Похоже, это и в самом деле был Термит – только он был способен носиться по озеру, где плавали острые обломки досок и бревна с торчащими из них гвоздями со скоростью около девяноста миль в час.

Синди обильно смочила мне руки бетадином, отчего они приобрели темный, грязно-коричневый цвет. Я потер ладонь о ладонь, размазывая излишек раствора, и посмотрел на Синди. Не говоря ни слова, она протянула мне кусачки и кивнула, и я вскрыл упаковку шовного материала. Заправив иглу, я откусил кетгут, как швея перекусывает нитку, потом быстро рассек кусачками ребро, раскрыл грудную клетку, разрезал околосердечную сумку – и вот передо мной больное, страдающее сердце Энни.

К счастью, до вечера было еще порядочно, над головой у меня не было ни крыши, ни веток деревьев, поэтому со светом никаких проблем не возникало.

Я без труда отыскал в миокарде небольшой разрыв, наложил кисетный шов и потянул. Сердце Энни оказалось куда более эластичным, чем у Эммы: стянутые кетгутом ткани больше не прорывались, шов держал надежно, и я подумал, что, если нам удастся довезти девочку до больницы, то только благодаря ее юному возрасту.

Сердце Энни продолжало биться. Оно дергалось, «мерцало», то замирая, то, напротив, начиная сокращаться быстро и беспорядочно, но кровь все же качало. Похоже было, что еще сколько-то времени оно продержится. Поглядев на залитый кровью бетон, я подумал, что теперь у нас в запасе есть в лучшем случае четверть часа, за которые нам необходимо доставить Энни в больницу. По истечении этих пятнадцати минут девочка неминуемо умрет пусть и не от остановки сердца, то от потери крови, если, конечно, я что-нибудь не придумаю.

Мобильный телефон висел у меня на поясе, и я кивком показал на него Синди. Она отцепила клипсу и без лишних вопросов набрала номер Ройера. Через три секунды он ответил, и Синди поднесла аппарат к моим губам, чтобы я мог говорить.

Мой тон сказал Ройеру все еще до того, как я успел посвятить коллегу в детали.

– У Энни только что произошел трансмуральный разрыв миокарда и тампонада сердца, – быстро сказал я и краем уха снова услышал вновь донесшийся со стороны озера рев лодочного мотора. – У меня под рукой нет физраствора, девочке осталось минут десять. Позвони в «Лайф Флайт» и скажи, что мы будем ждать их на лугу рядом с рыборазводной фермой.

– Где-где? – не понял Ройер.

– Рядом с рыборазводной фермой есть подходящий для посадки луг, – повторил я. – Просто скажи – они знают, где это. И еще: пусть в окружной больнице подготовят и включат аппарат искусственного кровообращения.

Энни действительно потеряла немало жидкости, и это грозило стать серьезной проблемой. Сейчас мне бы очень пригодился лактат Рингера, но где его взять? Думай, Риз, думай!!!

Я огляделся по сторонам, словно ожидал увидеть поблизости несколько упаковок изотонического раствора, но увидел только Чарли, который шел к нам, прихрамывая и неловко придерживая правой рукой безвольно болтавшуюся левую. При взгляде на него меня осенило, и я показал Синди на содержимое нашей аптечки первой помощи, которое валялось на полу рядом с сумкой.

– Подай мне вон тот пластиковый пакет. Только сначала открой.

Синди схватила пакет, откусила зубами угол и вытащила свернутую кольцом пластиковую трубку для капельницы.

– Отлично. А теперь вставь вот эти иглы в оба конца.

Синди послушно воткнула в трубку две толстых иглы и протянула мне. Обмакнув одну иглу в бетадин, я воткнул ее себе в вену правой руки, и прозрачная трубка стала наполняться кровью. Когда кровь закапала из другого конца, я продезинфицировал вторую иглу и ввел в большую вену в паху Энни. Столь крупный сосуд должен был доставить к сердцу значительный объем моей крови и поддержать его работу в течение ближайшего времени.

Затем я снял часы и отдал Синди.

– Засеки время. Скажешь, когда пройдет восемь минут. – С этими словами я поднял Энни на руки и, убедившись, что пластиковая трубка нигде не замялась и не перегнулась, стал спускаться к воде.

Когда я вышел на берег, Термит как раз пытался пристать к нему на большом гоночном катере. Футов тридцать длиной, он был снабжен спаренными подвесными моторами и мог развивать скорость до ста миль в час. Судя по лицу и растрепанным волосам Термита, с такой скоростью он и мчался сюда.

Я зашел в воду и шагнул через борт. Следом за мной в лодку погрузились Синди и Чарли, и Термит посмотрел на нас с испугом.

– Что стряслось?

– Термит, – сказал я, не отвечая на его вопрос, – ты должен как можно скорее отвезти нас к слипу рыборазводной фермы. Поспеши.

Он посмотрел на Энни и кивнул.

– О’кей. – Пока Термит задним ходом выводил катер в залив, я уложил девочку на дно, головой к двигателям, а сам встал на колени рядом. Я рассчитывал, что благодаря ускорению и задранному носу лодки кровь будет активнее поступать к сердцу и мозгу Энни. Термит тем временем переключил двигатели на нормальный ход и дал полный газ, двинув оба регулятора до упора вперед. Синди и Чарли вцепились в сиденья, я схватился левой рукой за борт, и катер стрелой понесся по воде.

Сто не сто, а восемьдесят семь миль в час мы делали. Я убедился в этом, когда случайно бросил взгляд на спидометр.

Минуты через три мы были у цели. Термит сбросил скорость миль до тридцати в час, выключил двигатели и поднял винты над водой. Через секунду раздался удар в днище – катер выскочил на уходящий в воду наклонный дощатый слип и по инерции полетел дальше. Скользнув по просмоленным направляющим, мы выскочили на травянистый луг рядом с игровой площадкой и зданиями рыборазводной фермы, и остановились.

Наверное, следовало поблагодарить Термита, но мне было не до того. С помощью Чарли я уложил Энни на траву и стал ждать, когда же раздастся шум вертолетных винтов. Минуту спустя Синди тронула меня за плечо и показала на часы – восемь минут истекли.

Чарли опустился на колени рядом со мной и принялся растирать Энни ноги. Наткнувшись на иглу капельницы, он провел пальцами вдоль трубки и коснулся моей руки в том месте, где вторая игла была прикреплена к коже кусочком пластыря.

– Сколько времени ты это делаешь? – спросил он, повернув ко мне лицо.

– Минут десять. – Только сейчас я заметил, что у меня начинает звенеть в ушах и слегка кружится голова.

Чарли молча сорвал с себя рубашку и вытянул вперед здоровую руку. Он был прав: если я хотел, чтобы у Энни появился хоть маленький шанс, я должен был сохранить силы.

Хотя Чарли и не мог меня видеть, я кивнул, пережал трубку, вытащил иглу из своей руки и тут же воткнул ее в крупную, извилистую вену на его руке. Чарли даже не поморщился.

Энни лежала неподвижно. Она даже не стонала; только глаза ее безостановочно метались из стороны в сторону, словно вокруг нее сгущался мрак.

– Энни! Держись, милая! – Я наклонился над ней, пытаясь заставить ее сосредоточиться на моем лице. – Ты должна продержаться еще немного! Ты меня слышишь?!

Она сглотнула и попыталась кивнуть, но вместо этого вдруг раскашлялась. Увидев, что глаза Энни закатились, я схватил висевший у нее на шее контейнер с таблетками, высыпал несколько штук ей на грудь и кивнул Синди. Взяв одну таблетку, она поднесла ее к губам, чтобы раскусить, но я отрицательно покачал головой.

– Не в этот раз. Дай целую.

Синди положила нитроглицерин Энни под язык. Секунд через десять лицо девочки слегка порозовело. Издалека донесся рокот вертолетных турбин, и я повернулся к Термиту. Он стоял совсем рядом и, широко отрыв рот, во все глаза таращился на происходящее.

Я кивком показал на торговый автомат с колой, стоявший у входа в одно из зданий неподалеку.

– Как тебе кажется, ты сумел бы достать из этого ящика пару бутылок?

Термит исчез и почти сразу вернулся с двумя большими бутылками «Горной росы», немного опередив вертолет, который уже опускался на траву вблизи от нас. Я бросил еще один взгляд на часы, которые Синди по-прежнему держала в руке: Энни получала кровь Чарли в течение почти восьми с половиной минут.

Осторожно подняв девочку, я понес ее в вертолет. Там я снова пережал трубку, выдернул иглу из руки Чарли и сразу же подсоединил к капельнице с лактатом Рингера, подвешенной к потолку салона. Медсестра, помогавшая мне уложить Энни на носилки, тотчас принялась сдавливать мягкий пластиковый флакон руками, чтобы физраствор поступал в сосуды под давлением и быстрее добрался до сердца.

Дверь вертолета захлопнулась, машина рванулась вверх. В блистер мне были видны Чарли, Синди и Термит, которые стояли, взявшись за руки, посреди зеленой травы, залитой кровью Энни. Чуть поодаль, словно издыхающий кит, валялся чей-то гоночный катер стоимостью не меньше сотни тысяч долларов.

Мы поднялись до верхушек самых высоких деревьев, когда Синди прижала ладонь к губам и уткнулась лицом в плечо Чарли.

Глава 53

На вертолетной площадке окружной больницы Рабуна царил хаос. Встречавшие нас медсестры и санитары, безусловно, хотели помочь, однако никто из них не знал толком, как следует работать с травмой первой степени, поэтому они только суетились и мешали друг другу. И только прилетевшая с нами штатная медсестра «Лайф Флайта» не растерялась. Она действовала спокойно и профессионально, и я внимательно посмотрел на нее.

– У вас есть опыт работы в травматологии?

– Я четыре года работала в «Грейди»[87], в основном в вечернюю пятничную смену, – ответила она и усмехнулась.

Я кивнул. Объяснять, что это за смена, мне было не нужно.

– Прекрасно. Идите за мной.

Мы вкатили носилки с Энни в больничный коридор, по которому как ошпаренные носились медсестры и врачи в развевающихся белых халатах и разноцветных хирургических костюмах. В конце коридора я увидел Сэла Коэна, который умело дирижировал этим безумием, отдавая приказы с уверенностью армейского сержанта. Завидев нас, он жестом указал на дверь единственной в травматологическом отделении операционной. С помощью медсестры я вкатил носилки в комнату, где перфузионист готовил аппарат «сердце-легкие».

Обернувшись через плечо, я увидел, что Сэл уже вдевает правую руку в поданную ассистенткой резиновую перчатку и вопросительно глядит на меня, словно ожидая указаний.

Я посмотрел на него, потом на медсестру из «Лайф Флайта».

– Мне нужен стернотом[88].

Сестра повернулась к перфузионисту, который поднял палец и быстро вышел из комнаты. Вскоре он вернулся и принес электрическую секторную пилу старой модели. Сэл тем временем переложил Энни с носилок на операционный стол и смазал ей грудь бетадином. Я воспользовался этим, чтобы проверить пульс девочки. На запястье пульс не прощупывался, и только когда я прижал пальцами сонную артерию, то ощутил слабые, неравномерные толчки.

Похоже, наше время истекло.

Как из-под земли в операционной появился анестезиолог. К этому моменту Энни бо́льшую часть времени пребывала без сознания, но он все равно сделал ей укол и дождался, пока лекарство подействует. Убедившись, что пациентка не проснется под ножом, он взялся за конец длинной дыхательной трубки, подключенной к установке искусственной вентиляции легких, и просунул глубоко в гортань Энни, чтобы воздух попадал непосредственно в ее дыхательное горло. Щелкнул выключатель, и мехи установки начали ритмично сжиматься и растягиваться – теперь умный механизм «дышал» вместо девочки.

Как только обогащенный кислородом воздух начал поступать в легкие Энни, я включил стернотом и взрезал ее грудину параллельно старому шраму от подвздошья до основания шеи, а затем отступил в сторону, давая медсестре возможность вставить расширитель. Когда грудина была раскрыта, я сдвинул в сторону рассеченный перикард и попытался удалить окружавшие его келлоидные рубцы и спайки. Действовал я предельно осторожно, опасаясь, что сделанный мной раньше кисетный шов может не выдержать. К счастью, этого не произошло, но рубцовая ткань, наросшая на стенках перикарда после предыдущей операции на открытом сердце, поддавалась плохо, замедляя и без того не быструю, кропотливую работу. Наконец я сделал прокол в восходящей дуге аорты, потом еще два – в правом предсердии, и наложил на каждый по кисетному шву. Чтобы предотвратить свертывание проходящей через оксигенатор[89] крови, я вколол непосредственно в сердце гепарин, затем вставил в сделанные мной проколы канюли[90], соединенные трубками с аппаратом искусственного кровообращения, и стал затягивать кетгут. Я еще работал, когда на мониторах потянулась прямая линия – сердце Энни остановилось.

Закончив шить, я сделал знак перфузионисту.

– Ваша очередь.

Он кивнул, повернул несколько кранов, и в маленькое, словно сдувшееся тело Энни стала поступать донорская кровь. В считаные секунды она заполнила собой сосуды и артерии, возобновляя прерванное кровообращение. Живительный кислород проникал во все ткани организма, так что смерть Энни не грозила, во всяком случае – пока.

Чего я не знал, так это того, сколько времени Энни пробыла в состоянии клинической смерти и какой вред был нанесен ее мозгу, но это можно было выяснить только после того, как девочка очнется. Если очнется.

Убрав с лица Энни влажную от пота прядь волос, я отступил назад и слегка покачнулся – давала о себе знать значительная потеря крови. Впрочем, головокружение быстро прошло, и я решил, что не буду думать о том, насколько серьезно мог пострадать мозг Энни. Сейчас мне нужно было найти донорское сердце, и притом – срочно.

Воспользовавшись паузой, Сэл Коэн выгнал из операционной лишних людей, а оставшимся медсестрам приказал как следует продезинфицировать все, что можно, поскольку сама комната и инструменты готовились все же в большой спешке. Стоя чуть в стороне, я внимательно следил за приборами, которые контролировали жизненные процессы моей маленькой пациентки, и размышлял о том, что даже сейчас, даже под наркозом, Энни жива в гораздо большей степени, чем была всю свою жизнь. Я как раз пытался придумать, как же нам – мне и девочке – выбраться из той сложной ситуации, в которую я вовлек нас обоих, когда операционная сестра легонько похлопала меня по плечу.

– Доктор?..

– Что?

Она показала на телефон внутрибольничной связи, висевший в коридоре прямо напротив дверей операционной.

– Линия один.

Я повернулся к Сэлу.

– Я на минутку. Вы тут без меня справитесь?

Старый врач невозмутимо кивнул и продолжил руководить медсестрами и врачами, которые смотрели на меня так, словно я только что на их глазах сошел с ума.

Я вышел в коридор, вымыл руки в раковине и взял трубку телефона.

– Митчелл на проводе.

– Как там наша девочка? – пророкотал в трубке голос Ройера.

– Жива.

– Сколько, по-твоему, у нас времени?

Я немного подумал.

– Небольшой запас есть. Я только что подключил ее к насосу.

Последовала крохотная пауза – Ройер смотрел на часы, засекая время.

– Хорошо. Подержи ее так немного, о’кей? Я еду в Нэшвилл, похоже, там появилось подходящее сердце.

Слова «подходящее сердце» заполнили меня целиком – совсем как плазма, циркулировавшая в жилах Энни. Перед моим мысленным взором вдруг возникла отчетливая картина: Энни в желтом платьице привстает на цыпочки, слегка выгибает спину и изо всех сил кричит «Лимона-а-а-а-а-д!», а ветер играет ленточкой на ее шляпе.

– Тебе что-то известно?

– Почти ничего. Когда я доберусь до Нэшвилла и увижу все своими глазами, то сразу тебе позвоню. Это будет, э-э-э… через двадцать семь минут.

Я снова поглядел по сторонам и увидел мечущихся по коридору врачей и сестер. Казалось, этот хаос захлестывает и меня, и я невольно зажмурился.

– Я не буду ничего предпринимать, пока ты не приедешь сюда с сердцем… – Я сделал небольшую паузу, пожалуй, впервые задумавшись о том, что результат наших – моих – усилий может оказаться совсем не таким, как мне хочется. – Или без сердца.

Ройер ответил не сразу. Немного помолчав, он повторил:

– Жди моего звонка через… двадцать шесть минут. Проследи, чтобы линии были свободны. И, кстати, наша операционная бригада уже в пути, ребята должны вот-вот быть у тебя. Они обо всем позаботятся, твое дело только привести их к Энни и рассказать, что ты сделал.

– Хорошо, я их встречу.

Я повесил трубку и, обернувшись, увидел поблизости техника, который что-то яростно черкал в блокноте.

– Ты сейчас очень занят? – спросил я.

– Нет, сэр, не очень.

– Хорошо. Сиди здесь и следи, чтобы никто – ни один человек, будь это сам президент – не занимал этот аппарат. Понятно?

Техник поднялся со стула, встал перед телефоном и сложил руки на груди, точно ресторанный вышибала.

– Да, сэр.

Я кивнул и собрался было вернуться в операционную, как из комнаты ожидания приемного покоя донесся какой-то шум и возня. Что-то сильно ударилось о стенку, двойные двери распахнулась, и в коридор ворвалась Синди. Она неслась прямо к дверям операционной, но я заступил ей дорогу. Затормозить она не успела. Врезавшись в меня, Синди сбила меня с ног и упала сама.

– Риз! – завопила она, барахтаясь на полу. – Скажи!.. Скажи мне правду, Риз!!!

Я прижал ее к себе, обуздывая напор.

– Она жива. Энни жива.

Синди пыталась высвободиться. Она колотила меня кулаками, схватила за ворот рубашки и несколько раз рванула.

– Риз?!.

Я видел, что мои слова не дошли до ее сознания, и показал на дверь операционной.

– Говорю тебе, она жива!

– Но… Нет, я не верю!.. Как это может быть? Ведь когда ее увозили в вертолете, Энни была…

Я покачал головой.

– Не сейчас. Я потом тебе расскажу. Только что звонил Ройер, кажется, он нашел сердце. Сейчас он в пути, но минут через двадцать перезвонит, и тогда мы будем знать точно.

Синди прижала ладони к мокрому от дождя лицу, откинула с него мокрые волосы. Кажется, она начинала понемногу приходить в себя. На ее запястье болтались мои часы, и я, осторожно расстегнув браслет, надел их себе на руку.

Она посмотрела на меня.

– Ты… Я могла бы чем-нибудь помочь? Тебе что-нибудь нужно?

Я немного подумал и попытался улыбнуться.

– Откровенно говоря, я бы не отказался от стаканчика холодного лимонада.

Синди уронила голову на грудь.

– Я тоже.

Мы сели на полу, и я прижал ее к себе, не обращая внимания на персонал, торопливо снующий по коридору. Увидев, что Синди более или менее успокоилась и задышала ровнее, я сказал:

– Мне нужно поставить себе капельницу, чтобы компенсировать потерю жидкости. Немного перекусить тоже не помешало бы. Следующие часа два будут не из легких, и мне понадобятся силы.

Синди вытерла глаза, кивнула и, поднявшись с полу, отправилась на поиски кафетерия, а я вышел в комнату ожидания приемного покоя. Обнаружив там Чарли и Термита, я провел обоих в один из внутренних холлов, где медсестра из «Лайф Флайта» поставила мне и моему шурину по капельнице. Пока физраствор понемногу поступал в наши жилы, я съел энергетический батончик «Клиф», а медсестра осмотрела и промыла раны Чарли, которые оказались довольно глубокими и до сих пор кровоточили.

– Эй, доктор, – окликнула она меня. – Взгляните-ка…

Я поднялся с дивана и, отсоединив капельницу (физраствор в ней все равно почти закончился), в свою очередь осмотрел Чарли. Медсестра была права: он получил довольно серьезную травму, которой следовало заняться как можно скорее.

Пока я рассматривал раны на голове Чарли, медсестра вернулась с кассетой хирургической мононити. В общей сложности мне пришлось наложить двадцать семь швов на два самых серьезных рассечения – на темени и на лице. Ничего страшного в них, в общем-то, не было; я не сомневался, что обе раны скоро заживут, хотя первое время и будут болеть, причиняя массу неудобств. То же самое относилось и к левому плечу. С ним, правда, Чарли повезло несколько больше: это был просто вывих, никаких признаков перелома, однако и вывихнутое плечо гарантировало довольно сильные болевые ощущения при малейшей попытке пошевелить рукой.

После того как мы с медсестрой закончили заниматься Чарли, появилась Синди. Она принесла мне тарелку макарон, политых томатным соусом и украшенных четырьмя фрикадельками. Поблагодарив ее, я вооружился пластиковой вилкой и начал не спеша есть, время от времени поглядывая на телефон на стене. Мне очень хотелось, чтобы он зазвонил, и спустя несколько минут аппарат действительно замигал сигнальной лампочкой и несколько раз глухо, но требовательно звякнул. Мой телефонный страж тотчас схватил трубку и поднес к уху.

– Линия два, сэр! – объявил он, заглянув в холл, в котором мы расположились всей компанией. – Спрашивают вас.

По-видимому, уже вся больница знала, кто такой доктор Митчелл!

Я подошел к телефону и взял трубку. Еще до того как я успел сказать слово, Ройер заговорил с несвойственным ему волнением:

– Все в порядке, можно работать, – начал он без каких-либо предисловий. – Я закончил пятнадцать минут назад, пять минут назад мы взлетели. В Атланте я рассчитываю быть часа через полтора, так что позаботься, чтобы вертолет был на месте.

– Все будет сделано.

– Как думаешь, Энни сумеет продержаться, пока я привезу… контейнер?

Я посмотрел на дверь операционной, за которой – я знал это – Сэл Коэн следил за тем, чтобы Энни продержалась.

– Да. Я думаю – да. Э-э… Ройер?..

– Что? – спросил он чуть не шепотом.

Я крепче прижал трубку к уху и повернулся так, чтобы Синди было труднее расслышать мои слова.

– Вопрос стоит так: сейчас или никогда.

Ройер тяжело вздохнул.

– Пусть вертолет ждет с включенным двигателем, – повторил он.

Повесив трубку, я увидел нескольких человек из атлантской команды Ройера. Они быстро шли по коридору к дверям операционной, и я почувствовал, что золотой сандалик Энни у меня на шее начинает жечь кожу, как раскаленный уголек.

Чтобы взбодриться, я принял горячий душ, переоделся в чистый хирургический костюм и съел еще одну порцию макарон с фрикадельками. Впрочем, я почти не замечал, что́ ем: мысленно я в очередной раз представлял себе предстоящую операцию, проигрывая в уме каждое движение скальпеля и каждый шов. Я пытался предусмотреть все возможные осложнения и проблемы, а они могли возникнуть, поскольку травматологическое отделение окружной больницы было плохо приспособлено для пересадки сердца. Точнее, оно было вовсе не приспособлено для подобных операций. Похоже, трудностей было не избежать, и я покачал головой. На этот раз шансы были не на нашей стороне. Даже совсем не на нашей, и изменить этого не могло прибытие специалистов из Атланты.

Пока я мылся и приводил себя в порядок, команда Ройера сумела сотворить настоящее чудо, превратив операционную провинциальной больницы в образцово-показательный операционный зал. Спокойствие и собранность вытеснили суматоху и хаос. Теперь за аппаратурой, поддерживавшей жизнь Энни, наблюдали многоопытные, испытанные профессионалы, и Сэл, выйдя в коридор с незажженной трубкой в руках, улыбнулся с таким довольным видом, словно за это чудесное превращение был ответственен он один. Операционная и впрямь сверкала: яркий свет, полная стерильность, никаких картинок на стенах. Бригада из Атланты приехала не с пустыми руками: на сестринском столе были в образцовом порядке разложены специальные инструменты, а на каталках у стены, застеленных голубыми простынями, выстроились современные портативные приборы, словно боевые корабли. Они регистрировали волюметрическую информацию аппаратов искусственного кровообращения и искусственной вентиляции легких, показывали данные по наркозу и другие нужные сведения. Многочисленные шланги, подключенные к установленным в соседнем помещении баллонам, подавали в операционную кислород, гелий и закись азота.

Еще в самом начале – после того как анестезиолог усыпил Энни с помощью внутривенной инъекции, а я подключил ее к насосу – один из ассистентов установил в малую артерию на левом запястье девочки небольшой катетер, с помощью которого мы могли следить за ее кровяным давлением посекундно. Второй катетер он воткнул в вену на груди, чтобы вводить через него необходимые лекарства и измерять колебания внутрисосудистого объема крови. Медсестра ввела трубчатый катетер в мочевой пузырь, чтобы контролировать мочеотделение. Обычного пациента пришлось бы побрить, чтобы удалить волосы на теле, но у Энни их не было, поэтому ее просто протерли с ног до головы мыльной водой.

В моей прошлой жизни я бы только наблюдал за этой работой. Вмешаться означало бы переступить ту невидимую черту, которая пролегает между врачами и младшим медицинским персоналом, но сейчас пациент был для меня важнее всех писаных и неписаных правил. Вот почему – наверное, впервые с тех пор, как я был простым интерном, – я повернулся к старшему резиденту и сказал:

– Вы позволите?..

Он удивился, но все же отступил в сторону, дав мне возможность самому задавать ритм и характер общей работы. Когда мы протирали тело Энни губкой, смоченной в бетадине, я обратил внимание на то, какими тонкими стали ее руки, бедра и голени. Кожа – совсем как у Эммы в последний день на озере – сделалась почти прозрачной, и меня охватил суеверный страх и предчувствие неудачи, но я постарался отделаться от этого ощущения.

Когда-то меня часто спрашивали, как хирургам-трансплантологам удается не терять надежды в самой безнадежной ситуации. Как им удается сохранять оптимизм, постоянно сталкиваясь с болью, страхом смерти, страданием? И каждый раз, когда я слышал этот вопрос, я вспоминал выражение глаз Эммы и отвечал: мы просто не можем не верить в благополучный исход. Без оптимизма, без надежды не может быть хорошего врача.

И просто врача…

Наконец мы обернули торс Энни специальной клеенкой, похожей на хорошо всем знакомую пищевую пленку, только в медицинском исполнении, и накрыли девочку двумя простынями, оставив между ними небольшой просвет. Наши преподаватели в медицинском колледже называли этот просвет «операционным полем», на котором мы должны были сосредоточить все наши силы, внимание и умение. Обычно такой подход помогал отвлечься от пациента на столе, от его личности, от того, каким он был, но я не хотел отвлекаться от Энни. Должно быть, поэтому я и захотел принять участие в подготовке к решающей стадии операции. И тем же самым желанием была продиктована моя просьба операционной сестре принести носочки для Энни, поскольку, прикоснувшись к ее ногам, я почувствовал, какие они холодные.

Она меня поняла! Улыбнувшись, сестра вышла из операционной и вернулась с носочками.

Я уже знал, что после предыдущей операции в грудной клетке Энни наросло немало рубцов или спаек, которые скрепляли сердце с внутренней стороной грудины. Келлоидная ткань спаек была грубой и прочной, и я подумал, что, когда прибудет Ройер с донорским органом, мне придется удалять их очень осторожно, чтобы не травмировать грудь больше, чем необходимо – больше, чем я ее уже травмировал, когда пытался добраться до зажатого внутри перикарда, захлебывающегося кровью сердца.

Большинство сердец, которые мне приходилось удалять, были в два – некоторые даже в три раза больше нормы. Такое может сделать с нашим главным насосом дилатационная кардиомиопатия. Это были большие, разбухшие, дряблые мешки, которые почти не качали кровь. Таким стало и сердце Энни, однако оно все равно было меньше нормального взрослого сердца, и я от души надеялся, что донорский орган, который везет Ройер, поместится в узкое пространство ее грудной клетки и мне не придется его подрезать. Дело в том, что сердца – при всей их фантастической надежности – плохо переносят любые действия по изменению размера. Донорский орган может пробыть вне тела несколько часов и заработать сразу после пересадки, но любая подрезка сердечно-мышечной ткани может привести в полную негодность даже сердце, извлеченное из грудной клетки донора считаные минуты назад. Риск, во всяком случае, возрастает во много раз, поэтому подобные манипуляции можно было допустить только в самом крайнем случае.

Наш случай был крайним, и все же я бы предпочел, чтобы Энни получила новое сердце без каких-либо изменений, сделанных моими руками.

А еще мне очень хотелось, чтобы произошло чудо и Ройер прилетел в больницу уже сейчас, а не через расчетные два часа. Сердце начинает умирать сразу после того, как его извлекут из тела донора. Каждую минуту в нем безвозвратно гибнут тысячи и тысячи полноценных, живых клеток, поэтому медлить с пересадкой не следует. Чем больше времени сердце не сокращается, тем труднее заставить его снова начать работать. Увы, ни я и ни кто другой не мог бы сделать так, чтобы самолет Ройера летел быстрее, поэтому мне оставалось только молиться, чтобы он прибыл вовремя, чтобы не опоздал, поскольку такой вариант развития событий тоже нельзя было сбрасывать со счетов.

Когда я переключил Энни на «насос», как врачи для краткости называют аппарат искусственного кровообращения, кровь в ее сердце поступать перестала. Теперь она отводилась в специальную машину, похожую на гибрид церковного органа с его многочисленными звуковыми трубами и какого-то фантастического оборудования из лаборатории Франкенштейна. С одной стороны аппарата искусственного кровообращения располагалось несколько стеклянных емкостей, которые какой-то остряк сравнил с высокотехнологичными приспособлениями для изготовления мороженого. В этих емкостях кровь Энни обогащалась кислородом, а затем перекачивалась обратно в ее аорту с помощью насоса.

С другой стороны АИКа располагалось несколько приборов и датчиков, за которыми пристально наблюдал перфузионист. Работавший рядом с ним анестезиолог следил за своим оборудованием, измерявшим давление в артериях, а также количеством потребляемого Энни кислорода и выдыхаемой ею углекислоты. Меньше всего мне хотелось, чтобы, после того как я пересажу ей новое сердце, анестезиолог сообщил, что давление падает или что ток крови замедлился. Чтобы не услышать этого, анестезиолога следовало постоянно держать в некотором напряжении, не давая ему слишком расслабиться. Но и нервировать парня понапрасну тоже не стоило хотя бы потому, что Энни это ничем бы не помогло. Приходилось искать золотую середину – так называемый царский путь, который, как известно, является наилучшим вариантом в любых обстоятельствах.

Улучив момент, я отловил анестезиолога в коридоре и отвел в сторонку.

– Могу я попросить вас об одном одолжении?

Парень ожидал приказа, может быть, даже какого-то резкого замечания, и мой вежливый тон обескуражил его. Пристально поглядев на меня сквозь очки, он слегка пожал плечами.

– Конечно.

– В последний раз, когда Энни делали операцию на сердце, она пришла в себя прямо на столе.

Анестезиолог вздрогнул, затряс головой, и я понял, что могу не продолжать.

– Не беспокойтесь, сэр. У меня эта девочка будет спать как ангелочек.

– Какое у вас расписание? Я хотел узнать: когда вы сменяетесь? – задал я еще один вопрос. Впереди у нас было несколько нелегких часов, а человек, который думает только о том, что его смена давно закончилась, – плохой работник.

Парень покачал головой.

– Моя сменщица пришла час назад. У нас семеро пациентов, и сейчас она занимается ими… – Он посмотрел на дверь операционной. – Но не Энни. Я никуда не уйду, пока моя помощь необходима.

Я положил руку ему на плечо.

– Спасибо…

И я отправился в ординаторскую. Здесь было окно с односторонней прозрачностью, сквозь которое медперсонал мог следить за тем, что происходит в комнате ожидания приемного покоя, как ведут и как чувствуют себя родственники пациентов.

Чарли и Синди были уже там. Мой шурин сидел в кресле, внимательно прислушиваясь и принюхиваясь к происходящему вокруг. Его одежда все еще была в засохшей крови, но после перевязки и капельницы выглядел он вполне сносно. Синди стояла у окна (обычного), но взгляд ее был устремлен куда-то в себя. Время от времени она принималась нервно грызть ногти, которые и так были обкусаны почти до мяса, но сразу же отдергивала руку, а через пару минут все повторялось. Что касалось Термита, то он стоял, привалившись плечом к торговому автомату, и вертел в пальцах неразлучную «Зиппо». В дальнем углу комнаты я увидел Дэвиса. (Не сказать, чтобы я очень удивился, однако теперь мне стало ясно, как вся троица попала в город так быстро.) Бармен стоял на коленях и существовал как бы совершенно отдельно от остальных; лоб его был покрыт крупными каплями пота, губы беззвучно шевелились. Локтями он опирался на стул, на сиденье которого лежала потрепанная Библия.

Отойдя от окна с односторонней прозрачностью, я посмотрел в другое окно, которое выходило на луг. Полтора десятка молочных коров сгрудились на берегу протекающего через пастбище ручья и старались оттолкнуть друг друга, чтобы забраться в воду. Вымя каждой коровы напоминало туго надутый воздушный шар, челюсти безостановочно двигались, пережевывая жвачку. Бока лоснились и поблескивали; начался дождь, но я понял это далеко не сразу.

Уткнувшись лбом в прохладное стекло, я закрыл глаза и стал думать об Эмме. Я вспоминал, как в тот последний день она уговаривала меня прилечь, вспоминал ее усталый взгляд и ободряющую улыбку, которой она наградила меня, когда я перенес ее в постель и лег сам. И еще я вспоминал свой сон, от которого мне никак не удавалось избавиться.

Я открыл глаза и посмотрел на свои покрытые шрамами руки – истончившиеся и поблекшие, эти следы неизменно напоминали мне о страхе, отчаянии и боли, которые испытывала Эмма на протяжение последних тридцати минут своей жизни, когда она тщетно пыталась меня разбудить.

Всю жизнь – с самого раннего детства – я отличался так называемой эйдетической или фотографической памятью. Но сейчас, когда я снова смотрел на сгрудившихся на лугу коров, а думал о подключенной к аппарату искусственного кровообращения Энни, о Синди, которая не находила себе места от беспокойства, о Ройере, который несся к нам со скоростью нескольких сот миль в час, я – хоть убей! – не мог припомнить ни одной строчки ни из Шекспира, ни откуда-то еще. Ни из Теннисона, ни из Мильтона, ни из Кольриджа… Мои друзья, мои мудрые советчики и утешители оставили меня, забрав с собой все, на что я опирался все эти годы.

Я машинально коснулся золотого сандалика на своей шее. Рядом с ним висел под рубашкой медальон Эммы. Только это, да еще воспоминания – вот все, что у меня осталось. Мой разум был сейчас как школьная доска, с которой кто-то стер все написанное.

Чувствуя, как к горлу подкатывает отчаяние, я осторожно потер сандалик, нащупывая выгравированные на нем буквы, закрыл глаза и изо всех сил попытался вспомнить хоть строку, хоть слово, в которых я когда-то черпал утешение, но перед моим мысленным взором стояло только лицо Эммы, каким оно было за секунду до того, как санитар «Скорой» в последний раз закрыл ей глаза.

Неожиданно над самой моей головой ожил интерком внутрибольничной связи.

– Доктора Джонатона Митчелла просят пройти к телефону. Линия один. Повторяю, доктора Джонатона Митчелла просят срочно пройти к телефону…

Ройер!

Повернувшись, я нашел глазами аппарат и потянулся к нему – в последний раз, потому что я уже слышал далекий рокот вертолетных двигателей.

– Джонни? Буду на месте через двенадцать минут.

– Жду с нетерпением. – Я положил трубку на рычаг. Пора было начинать подготовку к пересадке сердца, но на меня напало какое-то странное оцепенение. Всю жизнь я готовил себя к этой минуте, и вот она наступила, а я не мог сдвинуться с места.

Я взял себя в руки и заторопился в операционную. Предупредив старшего резидента, что Ройер будет в больнице через двенадцать минут, я отправился в комнату ожидания.

Увидев мое припухшее, усталое, измученное лицо, Синди напряженно выпрямилась и заглянула мне в глаза – просительно и вместе с тем требовательно. Чарли поднялся с дивана и тоже повернулся в мою сторону.

– Осталось недолго, – сказал я негромко. – Постараюсь держать вас в курсе – насколько смогу.

Синди попыталась что-то сказать, но я покачал головой и тронул за плечо Чарли.

– Побудь с ней, ладно?..

Чарли взял Синди под локоть и кивнул, а я вернулся в отделение. Сразу за двойными дверями я остановился у раковины и нажал кнопку таймера. Через девять минут, держа перед собой руки с растопыренными пальцами, я вошел в операционную. Медсестра подала мне стерильные резиновые перчатки и помогла надеть стерильный операционный халат, подтянула на затылке маску и включила наголовный фонарь. Когда все было готово, я шагнул к операционному столу и слегка приподнял простыню, чтобы еще раз убедиться – Энни спит, и глаза ее закрыты. Заметив мои манипуляции, анестезиолог, который сидел на своем посту, наблюдая за работой приборов и занося в блокнот текущие данные, чуть заметно кивнул – мол, все в порядке.

О том, что вертолет приземлился, нас оповестил тревожный звонок и вспышки красных ламп в коридоре. Через минуту в операционную вошел Ройер с красно-белым термосом-охладителем в руке. Спокойный, собранный, он держался так, словно занимался каким-то привычным и совершенно заурядным делом вроде доставки пиццы.

– Прошу прощения, что заставил ждать, – сказал Ройер. – Движение на кольцевой совершенно кошмарное, к тому же мы чуть не заблудились, пока добирались от аэропорта.

Бережно опустив контейнер на пол, он шагнул к раковине. Через восемь минут прозвучал сигнал, и Ройер, стряхнув с пальцев последние капли воды, просунул руки в резиновые перчатки (он носил едва ли не самый большой размер – семь с четвертью дюймов). Медсестра надела на него стерильный халат бледно-зеленого цвета, подтянула на нем маску, поправила угол наклона наголовного фонаря. И вот Ройер повернулся ко мне.

– Я готов. Начинайте, доктор.

Вокруг уже собрались члены операционной бригады. Старший резидент встал слева от меня, перфузионист занял позицию за спиной Ройера, старшая операционная сестра – за своим столом. Анестезиолог придвинулся ближе к изголовью Энни, а двое ассистентов замерли у нее в ногах. Все эти люди ждали моей команды, и их взгляды были устремлены на меня.

В отличие от многих и многих моих коллег-трансплантологов, я никогда не стремился быть в центре внимания и не упивался властью, какой пользуется ведущий хирург. Свою профессию я выбрал вовсе не ради этого. Но тут, наверное, происходит так же, как с разыгрывающим в американском футболе: хочешь ты этого или не хочешь, но в ответственные моменты игры к тебе и только к тебе прикованы взгляды игроков, тренеров, зрителей. Если ты заработаешь для команды балл, все это сразу увидят. И если облажаешься, тоже увидят.

Я протянул руку и прошептал:

– Скальпель… пожалуйста.

Впрочем, если я и испытывал какую-то робость или смущение, этот момент быстро прошел. Через несколько мгновений я просунул руку в перчатке под неподвижное сердце Энни и сделал шесть коротких, аккуратных разрезов, стараясь не задеть вшитые в ее сосуды трубки. Еще одно точное, почти автоматическое движение – и вот сердце неподвижно лежит у меня на ладони.

Ройер протянул мне стальной лоток, посмотрел на меня поверх маски и прошептал:

– В этом сердце много любви…

Прежде чем я успел опустить сердце в лоток, он заметил кисетный шов, который я сделал на берегу, среди груд мусора и обломков, усыпавших пол моей погибшей мастерской. Коснувшись кончиком перчатки одного из стежков, Ройер покачал головой.

– Так вот как тебе удалось доставить ее сюда!

Я кивнул.

– И ее сердце еще работало, когда она попала на стол?

Я подтвердил это еще одним кивком.

Ройер повернулся к сестре.

– Это сердце непременно нужно сохранить, позаботьтесь об этом, – распорядился он и снова посмотрел на меня. – Многие наши коллеги сомневались, что подобное можно осуществить на практике, но теперь, когда у нас есть… наглядное доказательство, им придется как минимум задуматься. В ближайшие годы кардиопатологи будут изучать этот шов и… Кто знает, быть может, он спасет еще не одну жизнь.

И после смерти сердце Энни не прекращало творить добро и действительно могло открыть путь к надежде для многих других.

Я бережно опустил сердце в лоток, а Ройер уже погрузил обе руки в контейнер-охладитель, заполненный подтаявшим льдом. Достав оттуда сизовато-розовое донорское сердце, он протянул его мне. Прежде чем продолжить пересадку, я тщательно осмотрел новое сердце в поисках патологии, провел кончиками пальцев по обмякшим артериям, ощупал мышечные ткани, проверил клапаны. Оно показалось мне несколько увеличенным по сравнению с нормой, но, если судить по цвету тканей, это было результатом регулярных физических упражнений, а отнюдь не болезни. Да, это сердце принадлежало человеку, который о нем заботился, тренировал его, и я от души надеялся, что Энни оно подойдет. Откровенно говоря, более удачный экземпляр трудно было себе и представить.

– Она была школьницей, училась в выпускном классе, – негромко подсказал Ройер, наблюдавший за моими манипуляциями. – Бегала кроссы за школьную команду. Родители говорят: у нее были все данные, чтобы стать отличной спортсменкой.

Он наклонился, чтобы удалить лишнюю кровь из грудной полости. Когда он закончил, я осторожно опустил сердце на его новое место. Следует сказать, удерживать сердце одной рукой непросто: оно так и норовит выскользнуть, поэтому держать его нужно надежно и в то же время – не слишком сжимать. Примерно так держат щенка – крепко, но не причиняя боли или неудобства.

Я держал в руках живое донорское сердце и трепетал от восторга едва ли не сильнее, чем в первый раз в анатомическом театре, когда вскрывал нашего «Сэра Уинстона». Вот оно, думал я. Вот он, символ и источник жизни!..

Ройер коснулся моей руки и улыбнулся поверх маски.

– Помнишь? Правой стороной вверх.

С чисто технической точки зрения пересадка сердца – довольно простая операция, требующая сращения всего четырех сосудов. Врачи называют это анастомозированием, что в переводе с греческого означает «соустное соединение». В первую очередь мы соединили левую камеру донорского органа с тем, что осталось от левого предсердия Энни, создав таким образом совершенно новую сердечную полость, затем проделали ту же операцию с правой стороны. Донорскую аорту мы соединили встык с аортой Энни, а потом таким же манером присоединили и коронарные артерии.

Потом я начал шить, а Ройер придерживал сердце, придавая ему правильное положение, и слегка натягивал кетгут, обеспечивая плотное прилегание сшиваемых тканей. Он делал это очень умело и при этом совершенно мне не мешал, и я подумал, что, как бы ни был талантлив оперирующий хирург, трансплантация все же во многих отношениях – командная работа.

Я накладывал последние швы на левое предсердие, когда Ройер окатил донорское сердце охлажденным почти до нуля физраствором. Бестеневые хирургические лампы помимо света дают много тепла; для сердца это вредно, поэтому его приходится постоянно увлажнять и охлаждать.

– Хорошо идем, – заметил Ройер, бросив взгляд на часы на стене. – Десять минут одиннадцатого. Запас еще есть.

– Сколько до конца критического времени? – спросил я.

– Почти час.

В целом соединение сосудов потребовало чуть меньше часа, и все это время медсестра то приносила очередную порцию крови для переливания, то относила в лабораторию образцы крови на анализ газов[91]. Когда она появлялась в операционной с полной охапкой свежих контейнеров с кровью, анестезиолог придирчиво проверял надпись на каждом, и только после этого подсоединял один из них к трубке, вшитой в тело Энни, а сам контейнер вешал на инфузионную стойку аппарата искусственного кровообращения. Пока этого было достаточно: «насос» обогащал кровь кислородом, и похожий на кузнечный мех аппарат искусственной вентиляции легких бездействовал, но впоследствии, если все пойдет по плану, его тоже придется включить.

Ройер проверил места соединения питающих трубок и артерий и искоса взглянул на меня.

– Я слышал, ты сегодня стал добровольным донором…

Это был наводящий вопрос, и я кивнул, не поднимая головы. При пересадке сердца используется довольно толстый кетгут, поэтому для наложения швов приходится прокалывать достаточно большие отверстия, а также учитывать толщину стенок сердца и окружающий слой жира. По сравнению со швами на сосудах, накладывать которые приходится порой чуть не под микроскопом (например, при установке шунта), швы на мышечной ткани могут показаться огромными.

Ройер вылил на сердце новую порцию холодного физраствора, а я сделал еще несколько крупных стежков, захватывая как можно большее пространство, чтобы предотвратить возможное кровотечение. Ройер подтянул кетгут, чтобы швы были крепче и могли выдержать повышенную нагрузку, когда сердце начнет сокращаться. Прирожденный учитель, он не преминул воспользоваться удобным моментом и, повернувшись к стоявшему слева от меня резиденту, пояснил:

– Вот такие большие стежки гарантируют надежный анастомоз, который в свою очередь обеспечивает полный гомеостаз[92].

Резидент кивнул.

Я закончил с левым предсердием и сделал прокол в правом, мысленно напомнив себе, как важно быть осторожным и не повредить синусный узел, отвечающий за электрическую активность сердца. Оттуда исходят сигналы, заставляющие его сокращаться в определенном ритме.

Но вот и правое предсердие сшито, остались только аорта и две коронарных артерии. Это означало, что до момента, когда можно будет «отключить Энни от насоса», осталось меньше часа. Повернувшись к одной из сестер, я сказал:

– Будьте добры, сходите в комнату ожидания и передайте мисс Синди, что все идет хорошо. – Я бросил взгляд на экраны следящих мониторов. – Состояние Энни в норме. Я выйду к ней через… в общем, скоро. Передадите?

Она кивнула и вышла, а я немного подрезал аорту донорского сердца. Точнее, нового сердца Энни… Если у меня действительно был талант, то заключался он именно в этом – в умении сделать правильные разрезы в правильных местах. И для успеха самой операции, и для жизни пациента в последующие десятилетия невероятно важно, чтобы сосуды, особенно такие крупные, сопрягались с идеальной точностью, однако научить этому невозможно. Это как произведение искусства: врач либо способен создать шедевр, либо нет, и тогда он не врач.

Когда я соединил донорские артерии с артериями Энни, Ройер улыбнулся и покачал головой. Он явно был доволен. Я быстро сшил аорту и повернулся к перфузионисту:

– Давайте-ка немного ее подогреем…

Запускать донорское сердце я пока не собирался, мне нужно было только убедиться, что сделанные мною швы держатся и что кровь не просачивается в местах соединений.

Пока шла операция, поступающая в тело Энни кровь была ниже нормы градусов на двадцать. Это было необходимо, чтобы замедлить обменные процессы в организме. Благодаря этому снижалась потребность тканей в кислороде, а также сохранялась жизнеспособность клеток сердечной мышцы. Но после того как я сшил аорту, обогащенная кислородом кровь в аппарате искусственного кровообращения стала понемногу подогреваться. Попадая в коронарные артерии, которые питают сердце, эта кровь постепенно разогревала и сам сердечный мускул. Внешне это выражалось в изменении его цвета: мертвенно-серое, тусклое, опавшее, оно наливалось пурпурно-красным, понемногу расправляясь и увеличиваясь в объеме. Прикоснувшись к нему, я сразу почувствовал, как оно потяжелело, наполнившись свежей кровью, и каким упругим стало. Казалось, сама жизнь идет на смену холодной пустоте смерти.

Я наложил последний шов на легочные артерии, и горячая кровь хлынула в предсердия и желудочки нового сердца, пробуждая к жизни миллионы клеток, которые на протяжении трех часов и сорока восьми минут задыхались без столь необходимого им кислорода. Слегка наклонившись, я пристально разглядывал результаты своей работы и даже несколько раз качнул сердце из стороны в сторону, пока не увидел, что один из швов стягивает ткани не так плотно, как следовало. Повернувшись к перфузионисту, я сказал:

– Сбросьте давление. Мне нужно еще пять минут.

Я управился быстрее. Когда все было в порядке, я еще раз кивнул перфузионисту.

– Давайте.

Он повернул вентиль, и сердце снова наполнилось кровью, задрожало как чайник, который вот-вот закипит.

Я затаил дыхание.

Ничего не произошло, и я потянулся к электродам дефибриллятора, который часто используют, чтобы «запустить» пересаженное сердце или задать ему нормальный синусовый ритм. Сначала, впрочем, я попробовал легкий массаж рукой – иногда это помогает напомнить сердцу, что оно когда-то билось. Сердце может об этом забыть, но, если прошло не слишком много времени, пробудить его бывает довольно легко.

Казалось, мне это удалось. Сердце резко дернулось, сжалось, выталкивая из себя кровь, затем снова стало наполняться. Кардиограф над моей головой издал резкий сигнал, и на ровной прямой линии появился одиночный зубец. Сгрудившись вокруг операционного стола, мы ждали повторного сокращения…

Ничего.

Лоб Ройера покрылся морщинами.

Я взял в руки «утюги» и сказал спокойно:

– Приготовиться. Сто джоулей.

Сестра выждала, пока индикатор заряда вспыхнет зеленым, и кивнула. Я прижал электроды к груди Энни.

– Разряд.

Сердце дернулось так, словно готово было оборвать только что сшитые мною артерии и выскочить из груди, но снова обмякло.

– Двести джоулей, – распорядился я.

Ройер пристально посмотрел на меня, но я не обратил на него внимания. Я смотрел только на сердце Энни. Когда сработал дефибриллятор, оно снова подпрыгнуло, но это было все – оно просто не желало реагировать, и я спросил себя, что же я сделал не так. Мне понадобилось всего несколько мгновений, чтобы вызвать в памяти и проанализировать всю последовательность своих действий. Все было правильно. Все было идеально.

Так почему же, черт возьми, оно не запускается?!!

Я покачал головой и прошептал:

– Приготовиться. Триста джоулей.

Это был мой последний шанс. Последняя возможность что-то предпринять.

Лампочка на дефибрилляторе вспыхнула зеленым. Сухо треснул разряд. Я видел, как по сердцу Энни прошла волна и оно всколыхнулось, словно наполненный водой резиновый шар, который кто-то поддал ногой. В следующее мгновение сердце судорожно сжалось, с такой силой натягивая швы, что мне почудилось – я слышу треск лопающегося кетгута. Убрав электроды, я ждал, но сердце больше не шелохнулось, и я протянул к нему руку, обхватил пальцами, сдавил – и сразу отпустил. Я чувствовал, как оно заполняется кровью, и снова сжимал, я перекачивал кровь вместо него, я пытался вдохнуть в него жизнь движением пальцев, но каждый раз, стоило мне расслабить руку, сердце Энни безвольно тяжелело в моей ноющей от усилий ладони. Не знаю, на что я надеялся, может быть, на чудо… Останавливаться я, во всяком случае, не собирался и продолжал массаж. Пять минут… Десять… Наконец мои мускулы просто отказались служить, но убрать руку я не мог. Это было свыше моих сил.

Ройер коснулся моего плеча и покачал головой. Сестры, стоявшие вокруг операционного стола, плакали, старший резидент отвернулся, перфузионист закрыл лицо руками. Ройер посмотрел на часы на стене:

– Время наступления смерти – двадцать три часа одиннадцать минут.

Слезы… Они подступали медленно, неотвратимо. Ручейки превратились в полноводную реку, в Таллалу слез. Впервые после смерти Эммы я позволил этим потокам увлечь себя. Годы страданий, годы не находившего выхода горя и отчаяния обрушились на меня в один миг, захлестнули с головой, понесли туда, где глубоко в моей душе трещала по швам и осыпалась возведенная мною плотина. И плотина не выдержала, рухнула, и моя ничем не сдерживаемая боль широко разлилась по равнине иссохшей, измученной души, словно кислотой выжигая все, что оставалось в ней живого.

Я попятился. Вокруг меня со звоном сыпались на пол инструменты, но я ничего не слышал, не замечал. Наконец я налетел на стальной стол, рухнул на колени, повалился на бок и свернулся на полу в зародышевый комок, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Я не мог дышать, и мне казалось, что я тону в глубокой, черной воде. Инстинкт толкал меня к поверхности, и я пытался плыть, но только барахтался на одном месте, а со дна ко мне уже тянулся мертвый город Бертон, хватал за лодыжки и тянул вниз, где царили тьма и тишина и где под слоем ила спали вечным сном давно умолкшие улицы и пустые дома.

Я еще боролся, я бил руками и рвался вверх, я звал Чарли и приказывал санитарам снова зарядить «стукалку» на триста джоулей. Потом передо мной появилось лицо Эммы, я звал ее и кричал «Проснись!», а потом – «Не уходи!», но она исчезла, и в темной воде передо мной возникло желтое платье и полощущиеся на ветру желтые ленточки на шляпе, а в ушах зазвенел детский голосок, выкрикивавший «Лимона-а-а-а-а-д!» на всю улицу, на весь город, на весь мир. Когда я впервые услышал этот крик и увидел девочку, торговавшую лимонадом за самодельным прилавком, что-то во мне всколыхнулось, но я забыл об этом, а теперь вспомнил.

А еще я вспомнил о том, что только что произошло, и затрясся словно в конвульсиях. Я рыдал в голос, стараясь избыть терзавшую меня боль, вину, бесконечные сожаления и стыд, но все было напрасно. Именно в эти мгновения я постиг, что есть грехи, за которые я никогда не перестану расплачиваться.

Но вдруг в мутно-зеленом сумраке у самого дна я снова увидел Эмму. Она поднималась снизу ко мне навстречу и казалась живой – на ее груди не было ни намека на шрам. Эмма прикоснулась к моему подбородку, поцеловала в щеку и мягко подтолкнула – нет, не наверх, к свету и воздуху, а к операционному столу, на котором лежало безжизненное и холодное тело Энни. Не успел я оглянуться, как Эмма исчезла, и я снова остался один на один с собой и с делом своих рук.

Энни не двигалась. Рана на ее груди зияла, точно мрачная пропасть, в самой глубине которой крошечным комочком застыло сердце. Рядом на столе стоял старый, треснутый кувшин с водой, и я схватился за него как за последнюю надежду, попытался поднять, но не смог – он был слишком тяжел. Тогда я взялся за кувшин двумя руками, с усилием оторвал от стола и стал лить воду на неподвижное тело Энни, смывая начинавшую сворачиваться кровь. Чем больше я выливал воды, тем чище становилась ее кожа – и тем тяжелее делался кувшин в моих руках. И с каждой секундой – я отчетливо видел это! – сердце Энни наполнялось рубиновой кровью, а страшный хирургический разрез на груди сам собой закрывался и вскоре исчез совсем, не оставив ни шрама, ни малейшего следа.

Вскоре я едва удерживал в руках кувшин, который весил теперь десятки, сотни тонн. Моя нога заскользила по мокрому полу, и я покачнулся, но удержал равновесие, стараясь, чтобы вода – как можно больше воды – по-прежнему попадала на Энни. От страшной тяжести – и кувшина, и всего, что я так долго носил в душе, – немели и отказывали мышцы, и я сгибался до земли. Чувствуя, что еще немного, и я больше не выдержу, я собрал последние силы и одним отчаянным рывком поднял кувшин высоко над головой, окатывая холодной, чистой водой и Энни, и себя. Стоя в центре ревущего, пенного водопада, я чувствовал, как он смывает боль, усталость, уносит скопившуюся на сердце муть. На мгновение я ощутил себя чистым – но лишь на мгновение. В следующую секунду мои сведенные судорогой пальцы разжались, кувшин полетел на пол и разбился вдребезги.

Этот звук потряс меня. Я открыл глаза, сорвал с лица маску, и в легкие мне хлынула то ли ледяная вода, то ли просто свежий, прохладный воздух. Я поперхнулся, закашлялся и вдруг обнаружил, что нахожусь в просторной, залитой светом комнате. Откуда-то издалека доносился голос Эммы; она что-то шептала, и эхо ее слов, преодолев границы тишины, в которой мы только что побывали, долетело до меня, проникло в сознание и в душу. Я стоял над Энни, и пока мои слезы капали на ее холодное, серое, как мертвый камень, сердце, снова и снова твердил эти слова как последнее заклинание.

Однажды я забыл их сказать, и источник жизни Эммы иссяк.

Глава 54

Прошло полтора месяца. Многочисленные летние гости – искатели покоя и тишины – отправились по домам, и гидроинженеры приоткрыли затворы плотины, понизив уровень воды в озере на несколько дюймов. Взбаламученный донный ил поднялся к поверхности, предвещая долгую, холодную зиму. Когда придет зима, повсюду от Бертона до Атланты потребление воды вырастет, и уровень озера станет падать дальше – вплоть до весны, когда дожди наполнят его вновь.

Мой дом погиб, жизнь, которую я вел на протяжение последних пяти лет, навсегда переменилась, но я все же вернулся на свой участок на берегу и, стоя среди руин, долго перебирал мусор и обломки. Из того, что у меня когда-то было, не осталось почти ничего, точнее, ничего стоящего. Мне посчастливилось найти несколько фотографий и кое-что из кухонных принадлежностей, но и только. Смерч уничтожил все, что мог, а что не мог, разбросал по территории соседних округов или утопил в озере. Один вид изломанных, брошенных как попало вещей, которыми я когда-то дорожил, приводил меня в некое странное оцепенение, от которого мне удавалось избавиться лишь с большим трудом.

В надежде отыскать что-то из вещей я несколько раз обошел участок, а потом перенес поиски в леса на северном побережье. На это почти безнадежное занятие я потратил три дня. Деревья в лесу были сломаны на высоте около десяти футов, а их верхушки валялись вокруг, словно палочки для игры в бирюльки[93], так что даже ходить здесь было непросто.

Примерно в сотне ярдов от своего бывшего дома я набрел на лежащую на боку бронзовую ванну Эммы. Три ножки из четырех были отбиты. Проведя пальцами по бортику, я вспомнил, как она лежала в этой ванне и улыбалась мне сквозь поднимающийся от воды пар. Как же давно это было!.. Ванну я оставил там, где она упала, а на следующий день прекратил поиски. Деревянный футляр для теодолита я так и не нашел.

Дней через десять после смерча я вышел на берег и долго смотрел на только что очистившееся от мусора озеро. Мне все казалось, будто оно что-то говорит мне, но что – было не разобрать. Опустив голову, я увидел в воде свое отражение и решил, что это Послание.

Я съездил на свой склад в холмах, снял брезент со штабелей досок и, чихая от пыли, загрузил ими прицеп. За день я совершил несколько ездок туда и обратно и натер на руках мозоли, но мне это нравилось.

Термит вызвался мне помогать. Почти каждый день, закончив работу на Якорной пристани, он вскакивал на гидроцикл, пересекал озеро и, засучив рукава, принимался за дело. В первый же день он привез мне несколько журналов. Качая головой и глядя в сторону, Термит сказал:

– Они мне больше не нужны. Хватит, насмотрелся.

Довольно часто он задерживался почти до полуночи. Худой и жилистый, Термит не знал усталости, и Чарли учил его, как когда-то учил меня, что нужно делать, чтобы превратить доску или бревно в нечто такое, что, будучи надлежащим образом обработано и собрано, могло бы считаться если не маленьким шедевром, то по крайней мере чем-то бо́льшим, чем просто кучка обструганных и выкрашенных деталей.

Пока Термит с Чарли восстанавливали мастерскую и возводили новый эллинг, я терпеливо разгребал завалы. Это была нудная работа, отнимавшая к тому же уйму времени, так что в конце концов я нанял бульдозер, который сгреб все, что осталось неразобранным, в одну большую кучу. Запасшись разрешением на сжигание мусора, я предупредил ближайшую пожарную часть (оттуда на всякий случай прислали к моему дому пожарный автомобиль), после чего Термит поджег всю кучу своей фирменной зажигалкой «Зиппо».

Мусор горел три дня. Когда последние угли погасли и обратились в золу, от моего прошлого остались только одежда, что была на мне, да еще то, что висело у меня на груди.

«Хакер» мы так и не нашли. Двигатель и часть рулевой колонки Термит выудил из воды в том месте, где когда-то был причал, но корпус, нос, бензобаки, шпангоуты и прочие детали исчезли без следа, унесенные, разметанные вихрем. То же самое относилось и к нашим инструментам. Среди завалов нам удалось обнаружить только несколько отверток, спутанные провода, да еще то, что хранилось в красном инструментальном ящике, но все остальные инструменты – на сумму около пятнадцати тысяч долларов – унес ураган.

Как ни странно, двухместный скиф, который я восстанавливал для Эммы и в котором мы с Чарли провели немало часов, застрял в кроне кизилового дерева выше по холму. Его обнаружил Термит, он же помог мне опустить лодку на землю и доставить на берег. Я залатал пробоину в борту, заново ошкурил корпус, покрыл скиф несколькими слоями лака и поставил сушиться.

К счастью, дом Чарли, защищенный вершиной ближайшего холма и частично углубленный в склон, почти не пострадал. Двигаясь вдоль берега, торнадо прошел над его домом – и обрушился прямехонько на мой. Что касалось вывихнутой руки и удара по голове, то это произошло в тот момент, когда Чарли выбежал, беспокоясь за нас. Ветер просто швырнул его обратно, да с такой силой, что он не сумел удержаться на ногах и врезался в дверной косяк. Как сказал Чарли, дверные косяки сделались его персональным проклятьем, так что в ближайшее время ему придется как следует подумать и изобрести двери без косяков.

С того самого дня, как остановилось сердце Энни, я ночевал в спальном мешке в пещере в глубине мастерской. По вечерам, когда я гасил керосиновый фонарь, освещавший мой маленький подземный мир, ко мне в гости приходила Джорджия. Она беззвучно возникала из ночного мрака и, лизнув меня в ухо или в нос, снова исчезала, возвращаясь к Чарли. Я где-то читал, что подводные лодки в океанских глубинах сообщают друг другу о своем присутствии короткими звуковыми сигналами. Джорджия была для нас с Чарли чем-то вроде такого сигнала, который означал: «У меня все в порядке. А у тебя?»

Да, чуть не забыл. Кисетный шов, которым я пытался укрепить сердце Энни, наделал среди врачей много шуму. Телефон Ройера раскалялся от шквала звонков, но я попросил его не давать никому мой номер. Он обещал, но добавил:

– Пора бы тебе, дружище, снова сесть на лошадь, которая тебя сбросила.

* * *

Как-то в пятницу утром я выбрался из спального мешка и вышел из своей норы. Яркое солнце только что показалось над горизонтом, окрасив восточную часть небосвода в ликующий золотой цвет. Казалось, самый воздух был насыщен светом и ласковым утренним теплом. Стоя на каменной подпорной стенке, я смотрел, как на мелководье резвятся мальки и как удлиняется, растет лежащая на воде моя тень.

Я прыгнул в холодную воду, как следует вымылся и снова встал на берегу в костюме Адама, дожидаясь, пока солнце и ласковый ветерок высушат мою кожу. И тут у меня за спиной раздалось деликатное покашливание. Обернувшись, я увидел Сэла Коэна, с трубкой в руке он не спеша спускался ко мне по лестнице.

Торопливо натянув на себя одежду, я сделал несколько шагов ему навстречу, но Сэл меня как будто вовсе не замечал. Задумчиво глядя мимо меня на озерную гладь, он методично набил трубку, разжег, выпустил изо рта клуб дыма и проговорил:

– Ну, раз уж твой секрет все равно выплыл наружу, я подумал, что должен кое-что тебе сказать…

Я вопросительно приподнял брови, но промолчал.

– Я был в этих краях единственным врачом на протяжении… в общем, довольно долго. Может быть, даже слишком долго. – Сэл взглянул на меня и, кивнув своим мыслям, ткнул в мою сторону чубуком. – Настало время, так сказать, передать эстафету молодым… передать дело всей моей жизни человеку, который с ним справится – человеку, который разбирается в современной медицине и который готов отдавать свои знания тем, кто живет рядом.

Он обвел озеро зажатой в кулаке дымящейся трубкой.

– Я имею в виду самую современную медицину, самые совершенные технологии и методики, которые существуют пока только в таких местах, как Нью-Йорк, Атланта, Нэшвилл… – Сэл испытующе посмотрел на меня. – Я буду платить тебе столько же, сколько зарабатываю сам – шестьдесят тысяч. Ройер говорит, это почти в десять раз меньше, чем ты получал в Атланте, но такие суммы мне не по карману. Я никогда не зарабатывал больше шестидесяти тысяч, к тому же у местных жителей не так много денег. Впрочем, насколько мне известно, ты занялся медициной не ради высокой зарплаты, ведь так?

Повернувшись, Сэл стал медленно подниматься вверх по ступенькам. На половине пути он остановился и, обернувшись, бросил еще один взгляд на озеро и снова посмотрел на меня.

– Здешним жителям нужен хороший врач, а ты, парень, врач. Один из лучших, кого я когда-либо встречал. Отвечать сейчас не обязательно, можешь подумать. Мое предложение остается в силе, пока ты не придешь и не скажешь «нет». – Он вынул из заднего кармана брюк белоснежный носовой платок и вытер глаза. – Я видел, что ты делал с Энни. Я стоял в уголке операционной и смотрел – и знаешь что?.. – Сэл ткнул меня пальцем в грудь. – Не позволяй сомнениям взять над тобой верх. В какой-то момент я сам было засомневался, но… В общем, если ты намерен быть врачом – а я имею в виду именно быть им, – ты должен разобраться со своими сомнениями сейчас, потому что дальше будет только труднее. – Он задохнулся и вынужден был остановиться, чтобы перевести дух, потом вдруг лукаво усмехнулся. – Но в этом-то и заключается главная особенность нашей профессии, верно, сынок? Ведь дело-то не в тебе, дело в них – в тех, ради кого ты отдаешь свои силы и свое время… и свою жизнь.

Сэл снова долго смотрел на озеро, скользнул взглядом по уцелевшему коттеджу моего соседа, по домику Чарли на противоположном берегу.

– Да, дело в них, – повторил он шепотом, – и оно того стоит.

Он коротко кивнул и, вернувшись к своему «Кадиллаку», уехал, а я уселся на подпорную стену и, свесив ноги, стал смотреть на Джорджию, которая грелась на солнышке на крыльце Чарли. То, как она вытянулась поперек тростникового коврика, было равнозначно табличке «Не беспокоить» на дверях номера в каком-нибудь отеле, и я невольно подумал, что Чарли хотя и находил Джорджию полезной, все же использовал ее не так, как я предполагал. К примеру, сейчас он отдыхал (за последнее время его расписание сна и бодрствования изменилось достаточно кардинальным образом), а собака-поводырь охраняла его сон.

Я, впрочем, не имел бы ничего против, если бы новообретенная привычка Чарли не мешала нашим тренировкам. До Бертонской регаты оставалось меньше недели, а мы теперь редко выходили на воду раньше полудня. Несколько раз я и вовсе шел на тренировку один (хотя еще ни разу не случалось, чтобы, кроме меня, на озере не было вообще никого).

Около десяти часов к озеру на цыпочках спустилась Синди и села рядом со мной, свесив ноги к воде. Сейчас она жила в коттедже моего соседа чуть дальше по дороге отсюда. Сосед, биржевой маклер из Нью-Йорка, сдал мне дом на ближайшие два-три месяца: я считал, что за это время мы сумеем подобрать банк, который выдал бы Синди ипотечный кредит на покупку жилья, и я не ошибся. После того как я позвонил в один из клейтонских банков и подтвердил свою готовность стать ее поручителем, дело сдвинулось с мертвой точки, и сейчас оформление кредита шло полным ходом.

Синди навещала меня каждый день. Она приходила примерно в одно и то же время, но почти никогда ничего не говорила: ей просто хотелось знать, что со мной все в порядке. В каком-то смысле Синди словно проверяла мой пульс, только она не считала количество ударов, а просто смотрела, есть он или отсутствует. Как правило, она некоторое время сидела рядом со мной, подставив лицо солнцу и вдыхая свежий воздух, а потом исчезала, так и не сказав ни слова. Я тоже по большей части молчал: слова были нам не особенно нужны, ведь мы пережили нечто такое, что не каждый способен вынести. Иногда Синди приходила поздно вечером или даже ночью – несколько раз я видел, как она медленно шагает вдоль берега, глядя на протянувшуюся по воде лунную дорожку. Наверное, ночная тишина как-то успокаивала и утешала ее. Видит Бог, Синди в этом нуждалась, да и я тоже.

Сегодня, впрочем, Синди решила нарушить молчание. Повернувшись ко мне, она спросила:

– Твоя очередь или моя?

– Моя. – Я улыбнулся, ибо прекрасно знал: Синди отлично помнит, чья сейчас очередь.

Она кивнула, в свою очередь пряча улыбку, и, откинув голову, закрыла глаза, предварительно сдвинув на лоб солнечные очки. Я же поднялся и не спеша зашагал по засыпанной гравием подъездной дорожке, которая вела к тому месту, где стоял и когда-нибудь будет снова стоять мой дом.

На крыльце соседского коттеджа я снял обувь и на цыпочках подкрался к двери хозяйской спальни на первом этаже. Все окна в коттедже были открыты, и в комнатах дышалось легко и свободно. Стараясь действовать как можно осторожнее, я бесшумно отворил дверь.

Она лежала в постели, укрытая сразу несколькими одеялами. Ее лицо слегка раскраснелось от тепла, глаза были закрыты.

Энни…

Я опустился на колени рядом с кроватью, и она тотчас проснулась.

– Уже пора? – спросила девочка.

Я кивнул, и Энни послушно открыла рот. Я положил ей на язык две таблетки и протянул стакан воды. Несколько раз моргнув, девочка сообщила:

– А я видела сон…

– Какой же? – Я наклонился вперед.

– Мне приснилось, будто я встретилась с твоей женой. Она гуляла по берегу.

Я кивнул.

– Да, Эмма очень любила там гулять.

– Но потом она сделала одну очень странную вещь…

– Да? Какую?

– Она встала на колени, достала из воды игрушечный кораблик и протянула мне.

– И что же тут странного? – Я сосчитал ее пульс и стал мерить температуру.

– Парус… Парус кораблика был сделан из письма, которое она написала тебе незадолго до… Ну, в общем, перед тем, как ее не стало.

Я невольно вздрогнул. О письмах Эммы я никогда никому не рассказывал. О них знал только Чарли – больше никто. Проверив повязки, я получше укрыл девочку и подоткнул ей одеяло. Глаза Энни закрывались сами собой, и я, поцеловав ее в лоб, бесшумно вышел из спальни. На заднем крыльце я неожиданно столкнулся с Чарли, который шел, чтобы почитать Энни. Держа в одной руке «Элоизу», другой он ухватился за перила, ногами нащупывая ступеньки. Услышав, что я вышел на крыльцо, Чарли отступил в сторону и сказал:

– А я тебя искал.

– Да? – с сомнением отозвался я. Судя по всклокоченным волосам, Чарли недавно проснулся.

– Да, – подтвердил он и, подняв руку, пробежал пальцами по моему лицу. Помешкав мгновение, он сжал мои щеки, пытаясь развернуть лицом к себе. Убедившись, что я смотрю на него, Чарли открыл книгу, которую держал в руке, и достал оттуда конверт.

– Она сказала: я сам пойму, когда отдать его тебе. По-моему, сейчас самое время.

Конверт был надписан рукой Эммы. Я мгновенно узнал ее почерк и выхватил у Чарли письмо.

– Она сама дала его тебе?

Чарли кивнул.

– Когда?!

– В тот день, когда мы с ней ездили в город, чтобы арендовать депозитную ячейку в банке.

– И ты… все время знал?..

– Разумеется.

– Знал и ничего мне не сказал?!

Чарли пожал плечами.

– Я и не должен был тебе ничего говорить – просто отдать письмо, когда ты созреешь.

Все еще не веря своим глазам, я рассматривал конверт.

– Ты, Чарли, настоящий кладезь секретов. Может, ты скрываешь еще что-то, о чем мне следует знать?

Чарли улыбнулся.

– Может быть.

Он хотел добавить еще что-то, но я уже вскрыл конверт и достал письмо.

«Милый Риз. Если Чарли вручил тебе это письмо, значит, ты кого-то встретил…

Я потрясенно уставился на Чарли.

Я просила его хранить это письмо до тех пор, пока он не увидит, что ты готов отдать свое сердце кому-то другому, точнее – другой. Не смущайся и не переживай: в твоем сердце хватит любви и на двух женщин. Ну а когда ты наконец попадешь сюда, мы, с Божьей помощью, как-нибудь во всем разберемся. Я не знаю, кто она, но не сомневаюсь: ей очень повезло, и это прекрасно!

Риз! Прошу тебя – никогда не забывай, что ты появился на свет… нет, был послан на эту землю, чтобы исцелять разбитые сердца. Я знаю это точно. Всегда знала…

Я поднял голову и стал смотреть на озеро, а в ушах у меня продолжал звучать голос Эммы:

Милый Риз, пожалуйста, не держи в себе свою боль. Нельзя оплакивать потерю вечно, какой бы тяжелой она ни была. Думай о том, что мне теперь лучше, что я стала собой – собой настоящей. Когда ты сам попадешь сюда, ты в этом убедишься, ну а пока этого не произошло, ты можешь, нет – должен дарить себя другим.

Вчера я вспоминала, какая была вода в озере, когда мы с тобой в последний раз ходили на веслах. Тает за кормой кильватерный след, маленькие волны набегают на берег и исчезают навсегда… У воды нет прошлого – только настоящее и будущее.

Я люблю тебя, Риз, и всегда буду любить. И этого не изменит даже смерть. Помни об этом и живи – живи там, где торжествует жизнь.

Вечно твоя

Эмма».

Чарли повернулся ко мне.

– Ну?.. – проговорил он и, приподняв брови, стал «смотреть» в небо, стараясь увидеть проблески солнечного света. – Что там написано?

Я улыбнулся и, спрятав письмо под рубашку, взял его руку в свою и прижал к своему лицу, чтобы он «прочел» разбегающиеся от глаз морщинки, почувствовал мокрые дорожки слез на щеках.

– Чарли… – прошептал я. – Теперь я понял!!!

Я соскочил с крыльца и побежал что есть духу. Я мчался через кусты, через лес, перепрыгивал упавшие стволы, расталкивал плечом цеплявшиеся за одежду ветки и съехал вниз по небольшому склону, чувствуя, как земля подается и плывет под ногами. В зарослях я вспугнул серую горлицу, и она, громко хлопая крыльями, свечой взмыла в небо. Добежав до того места, где когда-то был и когда-нибудь снова будет причал, я спустил на воду скиф и вскочил в него. Застегнув рубашку до самого горла, чтобы не потерять письмо, я вставил ноги в подножку и налег на весла.

Лодка прыгнула вперед. Несколько мощных гребков, и вот меня подхватила Таллала. Течение сносило меня вниз, но я боролся с ним, напрягая спину и отталкиваясь от подножки ногами. Без второго гребца двойка была легче, и я несся по воде – нет, над водой, – точно весенний ветерок. Прошло всего несколько минут, и я почувствовал, как письмо Эммы прилипло к вспотевшей груди.

Я сжимался и разжимался точно пружина. Упираясь коленями в грудь и вытянув руки, я погружал весла в воду, потом распрямлял ноги и, сгибая руки, откидывался далеко назад, разгоняя лодку как можно сильнее. Мышцы работали на пределе, захлебываясь молочной кислотой: вдох – выдох, вдох – выдох… Я дышал глубоко, стараясь набрать в легкие побольше воздуху. Оттолкнувшись от воды, я поднимал лопасти над поверхностью и снова сгибал ноги и выпрямлял руки, начиная следующий гребок и ощущая движение как полет.

Я снова вышел на воду с Эммой. В последний раз.

На воде за лодкой оставались круги от наших весел. Они росли, набегали одна на другую, сглаживались, исчезали. Солнце согревало наши плечи, пот стекал по лицам, встречный ветер упруго толкал в спины. Острый нос лодки с шипением разрезал безмятежную, гладкую как зеркало воду, а за кормой таяло горькое и счастливое прошлое. В воздухе, словно отлетающее эхо, звучал негромкий смех Эммы, ее пальцы легко касались моего лица, и на душе становилось легко и спокойно.

У плотины я развернулся. Мои волосы слиплись от пота, который стекал по лицу, попадал в глаза и высыхал на губах, оставляя на них горький соленый налет. Низкое солнце мешало смотреть. «Нет человека, который был бы как остров…» Напрягая силы, я выгребал против течения и рассекал спиной ветер, пытавшийся замедлить мое движение. Прошло три часа – и я вернулся к берегу, до предела вымотанный, но очистившийся.

На берегу я увидел Энни. Она была в шляпке, и ветерок раздувал за спиной ее желтые ленточки. С помощью Чарли она спустилась с холма, и теперь оба стояли на берегу, склонившись над садком для сверчков. Вскоре после операции Чарли и Термит привезли его из затопленного Сахарного домика и поставили на лужайке под окном спальни Энни. Нам казалось, после всего, что она пережила, после всех страданий и переезда на новое, незнакомое место, со сверчками ей будет уютнее. Мы были правы, но сегодня Энни попросила Синди и Чарли вынести садок на берег. Как только Чарли поставил его на песок, девочка открыла крышку, и сверчки начали выбираться на свободу. Они выползали и выскакивали сначала по одному, потом вдруг хлынули всей массой. Спустя считаные минуты в сетчатом ящике не осталось ни одного насекомого, зато берег вокруг кишел сотнями этих тварей, которые, подпрыгивая, словно капли воды на раскаленной сковородке, двигались к безопасным убежищам в листве кустов и деревьев.

Я наклонил голову и прислушался. Энни лукаво улыбнулась и сделала то же самое.

– Тс-с!.. Слышишь?..

Добравшись до деревьев, сверчки мигом взобрались наверх и запели. Энни закрыла глаза и снова улыбнулась, а потом затанцевала как балерина, стараясь, однако, смотреть под ноги, чтобы нечаянно не раздавить никого из отставших. Опустив глаза, я увидел рядом на песке два следа – маленький и большой, ее и мой.

Чарли с наслаждением потянулся и двинулся к «Субурбану».

– Кто последний доберется до машины, тот платит за обед, – бросил он через плечо.

Энни взяла Синди под руку, и они тоже пошли к внедорожнику. Похоже, платить за обед – за пять больших «Трансплантов» – предстояло мне. За пять – потому что я не сомневался: когда мы доберемся до «Колодца» и сделаем заказ, Термит тоже туда подтянется.

А Чарли уже уселся на водительское место и, высунув голову в окошко, заорал:

– Эй, Портняжка, пошевеливайся, иначе я сам поведу твою колымагу, и тогда ты пожалеешь!..

– Сейчас!.. – Прежде чем сделать шаг, я обернулся, чтобы бросить еще один взгляд на озеро: сегодня мне очень не хотелось расставаться с ним даже ненадолго.

В следующую минуту кто-то потянул меня за рукав. Это оказалась Энни, которая вернулась за мной.

– Риз, ты идешь?..

Я кивнул, и несколько секунд мы стояли и смотрели, как рябит под ветром вода. Энни привстала на цыпочки и шепнула:

– Ты обещал, что скажешь сегодня…

Я снова кивнул и крикнул Синди и Чарли, что мы скоро вернемся, взял Энни за руку, и мы уселись рядом на стене, свесив ноги.

– Пересадить человеку сердце не так сложно, – начал я. – Труднее всего снова заставить его работать… – Я замолчал, не зная, как лучше выразить то, что я собирался сказать. В конце концов Энни похлопала меня по колену.

– Это ничего, Риз, мне ты можешь сказать. Я уже большая: на будущей неделе мне исполнится восемь.

«И сердце тигра в хрупком, как у фарфоровой куклы, теле», – мысленно добавил я.

– Понимаешь, – продолжал я, – сколько бы я ни учился, сколько бы ни готовился, каким бы талантливым врачом ни считали меня коллеги, на самом деле я не могу заставить пересаженное сердце забиться вновь. Каждый раз, когда оно оживает в груди пациента, это настоящее чудо, и я не могу объяснить, как и почему оно происходит. И никто не может.

Прислонившись ко мне, Энни внимательно слушала. Солнце, отражавшееся от поверхности воды, золотило светлый пушок у нее на ногах и делало ее улыбку еще лучезарнее.

– Тогда… – Я показал пальцем куда-то себе за спину. – Той ночью я никак не мог заставить твое новое сердце забиться. Мы все перепробовали – все известные медицинские средства, но ничего не помогало. Ройер, этот медведище, рыдал как ребенок, когда объявлял время наступления твоей смерти – одиннадцать часов и одиннадцать минут вечера.

Энни серьезно кивнула, и я догадался, о чем она подумала – девочка вспомнила сон, который приснился ее матери.

– Он ждал, когда я с ним соглашусь. По правилам, когда кто-нибудь умирает, смерть должны установить несколько врачей, к тому же в ту ночь я был главным, но я… Я просто не мог этого сделать! Или не хотел. Я знал: ты не должна умереть, то есть не должна умереть сейчас, на операционном столе. Я бы скорее сам умер, чем допустил это… – Я легонько постучал Энни по груди. – И тогда я наклонился к тебе, прямо к твоему сердцу, и сказал ему одну вещь, которую не говорил уже много, много лет. И твое новое сердечко меня услышало!

Энни улыбнулась и прижала ладони к груди.

– Мне даже показалось, – продолжал я, заново переживая те удивительные и страшные минуты, – будто оно специально дожидалось, пока я произнесу эти слова вслух, произнесу громко, чтобы все слышали… пока я напомню ему, что оно должно делать. Я по-прежнему не знаю и, наверное, никогда не узнаю, почему это произошло, но, как только я сказал эти слова, твое сердце вдруг наполнилось алой, живой кровью и забилось спокойно и ровно, словно и не останавливалось на долгих четыре часа, пока Ройер вез его тебе из Нэшвилла.

Энни молчала, глядя на озеро, которое лежало перед ней, как вся ее жизнь – будущая жизнь. Наконец она спросила:

– Как ты думаешь, оно… может снова остановиться?

Я кивнул.

– Оно остановится, но это произойдет не раньше, чем ты закончишь свои земные дела. Все сердца рано или поздно останавливаются, Энни, но это не имеет почти никакого значения. Гораздо важнее, что́ ты успеешь сделать, пока твое сердце еще бьется.

Энни обхватила меня руками за пояс и прижалась щекой к моей груди. Удивительно, но за несколько недель, прошедших со дня операции, ее руки заметно окрепли, и через них мне передавалась бурлящая в ней жизнь.

– Сколько мне еще осталось?

Я смотрел на Энни, на ее большие круглые глаза и нежную улыбку и видел за ними свет разгорающейся надежды. Убрав с ее лица отросшие волосы, я улыбнулся.

– Думаю, ты еще успеешь поседеть.

Энни быстро оглянулась на «Субурбан» и снова потянула меня за рукав.

– Риз! А что ты сказал моему сердцу?

Я достал из-под рубашки медальон Эммы и, подняв над головой, некоторое время смотрел, как он покачивается из стороны в сторону и блестит на солнце. Я положил его на ладонь и провел кончиками пальцев по стершимся буквам. Слеза выкатилась из уголка моего глаза и побежала по щеке. Я расправил цепочку и надел медальон Энни на шею – поверх шрама на ее худенькой груди.

Благодарности

Я хотел бы выразить признательность всем, кто читал мои книги, а потом рекомендовал их друзьям или просто останавливался, чтобы поговорить со мной. Ваши истории неизменно трогают меня, и я продолжаю хранить их в сердце даже в дни, когда мне не пишется – а такое со мной тоже бывает. Я бесконечно благодарен вам за ваши рассказы, потому что лучшие сюжеты – это те, которые создает сама жизнь.

Особую благодарность мне хотелось бы выразить следующим людям:

Моему дальновидному издателю Аллену Арнольду, моему терпеливому редактору Дженни Баумгартнер, моему литературному редактору Л. Б. Нортону.

Хедер Эдамс, Кэролайн Крэддок, Аманда Бостик и другие сотрудники «Томаса Нельсона» – я снимаю перед вами шляпу!

Отдельное спасибо Кэрол Фицджеральд за ее юмор, энтузиазм и неугасающий интерес к моим книгам. Работать с таким человеком легко и приятно.

Спасибо Крису, моему агенту и другу. Ты – лучший!

Стив и Элейн, о вас мои наилучшие воспоминания. Без вас у меня ничего бы не получилось.

Я благодарю также доктора медицины Джона Трейнера – моего друга и талантливого врача. Без его помощи и советов я бы не смог написать эту книгу. Спасибо тебе за твою заботу обо мне, о моей семье и о моей книге. Ты настоящий врач, причем во всех смыслах. Какое счастье, что в свое время ты бросил юридический колледж и занялся медициной!

Спасибо и тебе, Дейв. Ты, наверное, даже не представляешь, как сильно ты помог мне закончить эту книгу. Спасибо за телефонные звонки – и за всю твою жизнь.

Чарли, Тодд, Джон и Терри – что бы я без вас делал? Ведь это вы держали зеркало, заглядывали в него вместе со мной – а потом пытались что-то изменить.

Отдельное спасибо моим родным. Без вашей поддержки я бы никогда не закончил!

Джон Т. Чарли – «Больше всего хранимого…».

Кристи – «…много было жен добродетельных, но ты превзошла всех их»[94].

Благодарю Тебя, Господи, за всех людей, которых ты послал мне, и за то, что умягчил мое окамененное сердце.

Ч. М.

Сноски

1

Шестилетняя героиня серии детских книг американской писательницы Кей Томпсон. (Здесь и далее прим. перев.)

2

У. Шекспир «Отелло».

3

У. Шекспир «Генрих VI».

4

Цитата из американского фильма «Чарли и шоколадная фабрика» 1971 г. с Джином Уайлдером в главной роли.

5

Одна из марок внедорожника «Шевроле».

6

Пс., 21:15.

7

Разновидность музыки кантри.

8

Бумажный патрон использовался в XVII в. На пороховом заводе заряды расфасовывались в бумажные пакетики, к которым прикреплялись и пули. Стрелок разрывал («скусывал») бумажную оболочку, высыпал порох в ствол, затыкал его пыжом из бумаги и досылал сверху пулю.

9

Согласно шкале оценки степени нарушения сознания и комы у детей старше 4 лет и взрослых, 12 баллов близко к ясному (15 баллов) сознанию.

10

Притч., 4:23: «Больше всего хранимого храни сердце твое, потому что из него – источник жизни».

11

Ф. Достоевский «Братья Карамазовы».

12

Товарный знак лосьонов до и после бритья производства компании «Колгейт-Палмолив».

13

А. Поуп, письмо к У. Фортескью, 23 сентября 1725 г.

14

Каменная или бетонная конструкция, удерживающая от обрушения находящийся за ней массив грунта. Используется при строительстве причалов, плотин и т. п.

15

Вихри, которые возникают в центре грозового облака диаметром от 2 до 10 км.

16

Состояние особого подъема, сходное с легким опьянением, наблюдаемое у спортсменов в циклических видах спорта во время длительной физической активности, в результате которой возрастает устойчивость к боли и усталости.

17

Слова, ошибочно приписываемые Хелен Келлер, принадлежат американскому писателю и священнику Эдварду Эверетту Кейлу.

18

Американская суфражистка и писательница. В раннем детстве ослепла и оглохла, но с помощью талантливой преподавательницы Энн Салливан, слабовидящей, сумела получить образование, после чего занялась общественной деятельностью.

19

Людвиг Витгенштейн «Логико-философский трактат».

20

У. Шекспир «Король Лир» (пер. Б. Пастернака).

21

Американская детская спортивная игра, объединяющая элементы бейсбола и европейского футбола.

22

Детская игрушка в виде мужской фигуры из эластичной резины, наполнена гелем, обеспечивающим подвижность.

23

Игрушка-пружина. Изначально делалась из черного металла (выпускается до сих пор как ретроиздание). Ее можно перекидывать из руки в руку и тем самым успокаивать нервы. Также она умеет «шагать» вниз по ступенькам. Настоящая «Слинки» до сих пор производится только в США и бывает только круглой формы. Пластиковые «Слинки» производятся из цветного пластика.

24

Главный герой популярного комикса и телесериала жанра вестерн «Приключения Реда Райдера».

25

«Любопытный Джордж» – серия детских книг о приключениях Любопытного Джорджа – маленькой коричневой обезьянки.

26

Норман Роквелл – американский художник, прославившийся главным образом иллюстрациями для прессы.

27

Блаженный Августин, «Исповедь», кн. I, гл. 1.

28

Э. Хемингуэй «По ком звонит колокол» (пер. Н. Волжиной и Е. Калашниковой).

29

В США, особенно в южных штатах, так часто называют специальный мангал или уличную печь-барбекю, которая помимо мангала может включать коптильню, камин и плиту с казаном.

30

Переливание крови спортсмену перед соревнованиями для лучшего насыщения ее кислородом; вводится взятая ранее собственная или донорская кровь.

31

Перевод О. Мандельштама.

32

Высказывание принадлежит французскому литератору, физику и философу Блезу Паскалю.

33

Американский галлон – мера жидких и сыпучих тел, равная 3,78 л.

34

Перевод М. Лозинского.

35

Там же.

36

Там же.

37

Аппалачская тропа – самая длинная в мире размеченная пешеходная туристская тропа через Аппалачи; имеет статус «национальной заповедной туристской тропы».

38

Нав., 24:15.

39

Го́спел – жанр духовной христианской музыки, возникший в конце XIX века в США.

40

В современном переложении Нового Завета на разговорный язык (пер. Дж. Филлипса) красным шрифтом выделены слова, сказанные Иисусом Христом.

41

Персонаж комиксов, появившихся в 40-х годах XX в. Супергерой, одетый в костюм из американского флага, с буквой «А» на лбу, в одиночку победивший фашистов во Второй мировой войне.

42

Полосатый (в цвет американского флага) щит – обязательный атрибут Капитана Америка.

43

Мф., 12:34.

44

Дж. Г. Байрон «Стансы, написанные в дороге между Флоренцией и Пизой» (пер. И. Озеровой).

45

Притч., 17:22.

46

Г. Лонгфелло «Стрела и песня» (пер. Д. Михаловского).

47

Неполитическая международная организация, со временем утратила черты чисто религиозной и сейчас объединяет молодежь среднего класса, служащих, квалифицированных промышленных рабочих; занимается досугом и обучением молодежи, содержит общежития, клубы, гостиницы и т. п.

48

У. Блейк «Тигр» (пер. К. Бальмонта).

49

У. Шекспир «Отелло».

50

Сеть ресторанов, играющая заметную роль в культурной жизни современной Атланты.

51

В США выпускник школы, желающий стать врачом, должен сначала получить степень бакалавра по любой, предпочтительно – естественно-научной, дисциплине. Продолжительность обучения на бакалавриате составляет, как правило, 3–4 года. Одновременно с получением степени бакалавра студент дополнительно к основной программе записывается на подготовительные курсы при высшем учебном заведении медицинского профиля. Получив степень бакалавра и закончив подготовительные курсы по программе Пре-мед, будущий врач должен сдать специальный письменный тест-экзамен, по результатам которого он и будет зачислен в медицинский колледж.

52

Впервые в мировой литературе эта мысль встречается в комментарии итальянского автора М. Джиованни к «Декамерону» Боккаччо (1574), но крылатым это выражение стало после выхода в свет романа «Недотрога» Вольтера. Позже Вольтер вновь использовал это выражение в своем «Философском словаре», поэтому Вольтера и принято считать автором данного афоризма.

53

Инвазивная (эндоваскулярная) кардиология – отрасль медицины, которая осуществляет диагностические и лечебные процедуры инвазивным методом, то есть без открытой операции.

54

Специалист по работе с аппаратом искусственного кровообращения и искусственными желудочками.

55

Резидентура (в США) – последипломная больничная подготовка врачей, предусматривающая специализацию в течение года интерном и в течение 3–8 лет резидентом.

56

Массачусетская больница – медицинский центр в Бостоне (США); считается одной из лучших больниц в стране.

57

Престижный частный университет в г. Нэшвилле, штат Теннесси. Один из лучших университетов США; его часто называют «южным Гарвардом».

58

Ч. Диккенс «Повесть о двух городах» (пер. Е. Бекетовой).

59

Показатель, определяющий эффективность работы сердца в момент сокращения. Фракцией выброса принято называть процент объема крови, выбрасываемый в сосуды из желудочка сердца.

60

«Мадлен» – серия детских книг американского писателя австрийского происхождения Л. Бемельманса.

61

Теодор Сьюз Гейзель – американский детский писатель и мультипликатор. Одну из самых известных книг «Кот в шляпе» он написал, используя всего 220 слов, которые заранее получил списком от заказчика. Предполагалось, что это именно те 220 слов, которые должны знать дети определенного возраста.

62

Авиационно-медицинская транспортная служба, своеобразная воздушная «Скорая помощь».

63

Иез., 36:26.

64

Иерем., 1:5.

65

Хаотичное сокращение волокон миокарда, отсутствие координированного сокращения желудочков; часто предшествует полной остановке сердца с выключением жизненных функций организма.

66

Жаргонное название электродов дефибриллятора.

67

Синтетический адреналин, способствует возбуждению мышечных волокон и повышению систолического давления.

68

Ядро́вая древесина – название развивающейся у некоторых видов деревьев физиологически неактивной зоны в центре сечения ствола, которая обычно имеет более темный цвет, чем более светлая заболонь. Ядро содержит цветные, большей частью фенольные вещества, которые пропитывают оболочку клеток и повышают долговечность древесины. Чем старше дерево, тем плотнее бывает его ядро.

Американская болотная сосна, о которой, по-видимому, идет речь, является ценным источником ядровой древесины для строительства и кораблестроения. По этой причине уже к XVIII в. сосновые леса, занимавшие в США значительную площадь, были в основном вырублены, причем под топор шли преимущественно зрелые деревья, имевшие возраст 150 лет и старше. В наши дни болотную сосну срубают в сравнительно молодом возрасте, когда дерево еще не успевает образовать достаточно большое и плотное ядро. По-настоящему ценное ядро сосны для дальнейшей обработки получают теперь только из деревьев, срубленных до 1900-х гг. – при разборе старых строений или путем подъема затонувших бревен со дна рек.

69

Х. Келлер «Открытая дверь».

70

Сумчатый хищник, отличается агрессивностью, проворством и прожорливостью.

71

Катетер с раздуваемым баллончиком на конце.

72

У. Шекспир «Макбет» (пер. М. Лозинского).

73

Жаргонное название дефибриллятора.

74

Ф. Шиллер «Пикколомини» (пер. П. И. Вейнберга).

75

Густой напиток в виде смешанных в блендере ягод или фруктов (обычно одного вида) с добавлением кусочков льда, сока или молока.

76

Популярный английский церковный гимн, написанный в XIX в. В настоящее время в США активно изымается из сборников церковных гимнов из-за его «милитаристской» направленности.

77

Американская игрушка, которая представляет собой пластиковую картофелину, к которой прилагается множество аксессуаров. В классический комплект входят руки, ноги, уши, два рта, две пары глаз, четыре носа, три шляпы, очки, трубка, зубы, язык и усы (которые могут превращаться в брови), а также восемь кусочков ткани, из которых можно делать волосы. Они прикрепляются к «телу» в произвольном порядке, благодаря чему лицо способно выражать разные эмоции.

78

Состояние, при котором импульсы, возникающие в атриосинусовом узле, не доходят до нижележащих отделов сердца. При полной или атриовентрикулярной блокаде 3-й степени желудочки вовсе перестают сокращаться, в результате чего происходит остановка сердца и наступает клиническая смерть.

79

А. Тенниссон из поэмы «In Memoriam A.H.H.» (пер. О. Чюминой).

80

Дж. Г. Байрон «Графине Блессингтон» (пер З. Морозкиной).

81

Х. Келлер «История моей жизни» (пер. Е. Левиной).

82

Гора, один из самых больших (512 м) монолитов Северной Америки. Главной достопримечательностью этой горы считается крупнейший в мире резной барельеф «Мемориал Конфедерации».

83

Джонни Кэш «Я хожу по струночке».

84

Технологический институт Джорджии имеет статус университета штата. Известны авиакосмическая и электротехническая учебно-научные программы.

85

Пс., 146: 3.

86

Ис., 61: 3.

87

Крупнейшая больница штата Джорджия, находится в Атланте. Является государственной больницей; широко известна своим травматологическим отделением 1-й категории.

88

Режущий электроинструмент (дисковая или секторная пила) для рассечения грудины в поперечном направлении.

89

Устройство для насыщения крови кислородом вне организма человека. Применяется совместно с насосами, которые поддерживают кровообращение в организме больного.

90

Полая трубка с тупым концом, предназначенная для введения в организм человека лекарственных или рентгеноконтрастных веществ, восстановления проводимости дыхательных путей, извлечения жидкостей из полостей тела, а также для анатомических, патологоанатомических и лабораторных исследований.

91

Исследование, позволяющее определить соотношение растворенных в крови человека газов. Самыми важными показателями являются содержание кислорода и окиси углерода, которые являются показателями дыхательной функции. Определение газов крови производится для оценки эффективности искусственной вентиляции легких.

92

Совокупность механизмов, обеспечивающих сохранение жидкого состояния крови, предупреждение и остановку кровотечений, а также целостность кровеносных сосудов.

93

Популярная настольная игра. Палочки-бирюльки высыпаются кучей на ровную поверхность, а игроки должны с помощью специального крючка поочередно вынимать по одной бирюльке, стараясь не пошевелить соседние. Пошевеливший соседнюю бирюльку передает ход следующему игроку.

94

Притч., 31:29.

Content

Чарльз Мартин
Когда поют сверчки

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Благодарности

Сноски