Страшные сказки (сборник)

авт. – сост. Стивен Джонс

Посвящается Дот, с благодарностью

Edited by Stephen Jones

Fearie Tales

Печатается с разрешения издательства Quercus Editions Ltd (UK)

Selection and Editorial material Copyright

© Stephen Jones, 2013

© Е. Мигунова, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2015

Введение

Не пугайте детей

В самом начале XIX столетия немецкие лингвисты братья Якоб (1785–1863) и Вильгельм (1786–1859) Гримм начали собирать во всей Европе[1] народные сказки, стремясь не только найти в них отображение культурной самобытности Германии, но и сохранить сами эти истории, веками передававшиеся из поколения в поколение в устной традиции.

Это привело к возникновению множества различных версий одних и тех же сказок в разных регионах (в особенности во Франции), и братья Гримм не только впервые собрали их в цельный манускрипт, выслушивая истории в изложении друзей, членов семей и других рассказчиков и записывая их, но и сохранили отображенные в этих историях древние религиозные верования.

Можно без преувеличения назвать Якоба и Вильгельма Гримм создателями одной из первых антологий литературы ужасов. Это связано с тем, что, несмотря на последующее редактирование и переработку различными авторами (включая самого Вильгельма), многие оригинальные истории содержат сцены крайне жестоких расправ и неявно подразумеваемую сексуальность, что сделало их в глазах первых рецензентов совершенно неподходящими для самых юных читателей (которые, впрочем, изначально и не были, по сути дела, их целевой аудиторией).

В более поздние версии сказок были добавлены духовные и религиозные мотивы, чтобы сделать их более вдохновляющими в глазах читателей из среднего класса, а мотивы жестокости, сексуальности и антисемитизма в то же время были значительно смягчены. Братья Гримм даже добавили вступления, в которых советовали родителям убедиться в том, что их отпрыскам будут доступны только те сказки, которые подходят им по возрасту.

В контексте культуры того времени воспитание во многом базировалось на страхе, и зачастую подобные сказки служили своего рода «предостережением», чтобы дети не вели себя дурно, а не то с ними случится нечто ужасное (бросят в огонь или съедят заживо).

Между 1812 и 1862 годами «Kinder– und Hausmärchen» («Детские и семейные сказки», или «Сказки братьев Гримм», как они стали называться позднее) были напечатаны семнадцать раз и многократно переработаны, число сказок постепенно росло, увеличившись в некоторых наиболее полных изданиях от 86 до 200. Книга также часто перепечатывалась незаконно, так что другие составители часто добавляли туда различные народные сказки.

Сейчас, спустя два столетия после того, как Якоб и Вильгельм впервые опубликовали свое собрание, эти сказки популярны как никогда. Правда, Голливуд (и особенно студия Уолта Диснея) достаточно вольно обходился с наследием братьев Гримм практически с момента рождения кинематографа, а в последнее время мы буквально завалены их «переосмыслениями», такими как связанная с темой вервольфов «Красная Шапочка» (2011), «Гензель и Гретель: охотники на ведьм» (2013) и «Джек – покоритель великанов» (2013), не говоря уж о различных версиях «Белоснежки», а также популярных телесериалах, таких как «Однажды в сказке» (“Once upon a time”) и «Гримм» (оба выходят с 2011 г.).

На протяжении многих лет даже о самих братьях Гримм снимались биографические фильмы (в которые щедро добавлялись элементы фэнтези), такие как «Чудесный мир братьев Гримм» Джорджа Пэла и немного более мрачная картина «Братья Гримм» Терри Гиллиама (2005).

А для этого издания я предложил нескольким известным писателям представить свои трактовки классических сказок, вдохновленные братьями Гримм или фольклорными историями из других культур. Поскольку задумано оно было прежде всего как антология ужасов, я поставил перед авторами единственное обязательное условие – чтобы за образец брались ранние, не выхолощенные цензурой, версии сказок.

Я рад сообщить, что все писатели, работы которых вошли в это издание, блестяще справились со своей задачей и создали свои собственные, уникальные версии классических историй, при этом неуклонно придерживаясь исходного материала.

Их работы – по-настоящему жуткие и волнующие истории, достойные XXI столетия.

В 1884 году в Англии был опубликован новый перевод сказок братьев, сделанный британской романисткой Маргарет Хант (матерью писательницы-фантаста Вайолет Хант). Я не только использовал некоторые из этих переводов как основу для современных сказок, но и поместил их в сборнике, вперемежку с оригинальным материалом.

Не все истории, написанные для этой книги, были созданы под влиянием именно братьев Гримм, но в этих случаях я постарался подобрать аналоги из числа более старых их сказок, либо связанных тематически, либо послуживших отправной точкой для более современных историй, сложенных после них. И, поскольку это как-никак антология ужасов, я позволил себе пополнить книгу парой малоизвестных «страшилок», изначально входивших в коллекцию немецких братьев.

Ну и, наконец, повторим предупреждение Якоба и Вильгельма, которое они адресовали своим читателям двести лет назад: несмотря на то что истории, вошедшие в это издание, основаны на сюжетах народных сказок и мифов, они, возможно, не совсем подходят для юных читателей.

Если, конечно, вы не хотите наполнить ужасом их крохотные умишки!

Стивен Джонс

Лондон, Англия

2013 год

Непослушное дитя

Жила-была своевольная девочка, которая не слушалась маму. Бог разгневался на девочку за ее своенравие и послал ей болезнь, да такую, что никто из врачей не сумел ее вылечить и вскоре она умерла.

Девочку опустили в могилку и засыпали землей, как вдруг из-под земли высунулась детская ручка и помахала. Могилу снова и снова засыпали свежей землей, да только все было напрасно, рука каждый раз высовывалась наружу.

Пришлось матери прийти на могилку девочки и ударить по руке розгой. Как только она это сделала, рука убралась под землю, и непослушное дитя обрело, наконец, покой под землей.

Рэмси Кэмпбелл

Угадай мое имя

Дорин проснулась внезапно и попыталась понять, что же ее разбудило. На дальнем конце теннисного корта лаяла собака, другая вторила ей со стороны гольф-клуба, а затем Дорин услышала звуки из бывшей комнаты Анны. Там в кроватке заворочался Бенджамин – «радионяня» одновременно искажала и усиливала звук. Дорин собиралась уже тихонько заглянуть к нему в комнату, но малыш затих, и она снова уронила голову на подушку. Перед тем как закрыть глаза, она бросила взгляд на прикроватные часы – те показывали полночь. Женщина совсем было задремала, когда до нее донесся тихий голос. «Теперь ты мой, Бенджамин», – сказал он.

Казалось, ночь навалилась на нее своей удушливой тяжестью и придавила, и все же Дорин сумела разлепить непослушные губы.

– Никогда этому не бывать. Убирайся, Денни, не то я вызову полицию.

– Я не отец мальчика. Его мать получила то, чего хотела, теперь мой черед.

Это наверняка был сон – в пустом доме некому было вступать с Дорин в разговор – но ее сковал ужас.

– И чего же хотела Анна?

– Чтобы сын был с ней, пока ему не исполнится год.

– Половину этого времени отец ребенка мучил ее и издевался. Может, этого она тоже хотела?

– Она пожелала – я исполнил. Она знала, какова цена.

От горя у Дорин навернулись слезы.

– Она сполна расплатилась за свою ошибку.

– Мы не о том говорим! – В голосе зазвучало раздражение. – Возможно, она надеялась обвести меня вокруг пальца, – продолжал он. – Но меня никому не обмануть, так что даже не пытайся. Настало мое время.

Дорин сама не понимала, что она пытается сделать – понять его или проснуться.

– Какое еще твое время?

– Твой год с Бенджамином почти на исходе, так что попрощайся с ним, пока еще можешь, Дорин.

– А вас как зовут, раз уж вы знаете мое имя?

– Моего не знает никто. – Дорин услышала приглушенный смешок, хотя, возможно, кто-то просто поскреб по пластиковому микрофону. – Увидимся в день его рождения, – произнес голос. – Я оставлю тебе знак.

Снова залаяли собаки, к ним присоединились другие. Их лай был реальным, и, Дорин это почувствовала, других звуков в ночи больше не раздавалось – поняв это, она заснула.

Поздним утром, лежа в постели, Дорин вспоминала свой сон. Возможно, она действительно боится, что к ним заявится отец Бенджамина, пронюхав, что ее муж уехал на совещание директоров? Но суд постановил, чтобы Денни держался от ребенка подальше, и в случае чего можно было вызвать полицию. А может, ей так тревожно потому, что ровно год назад, в свой первый день рождения, Бенджамин лишился матери. Именно поэтому Дорин хотелось постараться на этот раз устроить внуку настоящий праздник, и она обдумывала, как это сделать, когда услышала, что мальчик возится.

По утрам малыш всегда сонно бормотал какую-то невнятицу, будто его языку требовалось время, чтобы проснуться. «Пелена ветров, жир, цепь», ей почти верилось, что она может различить в его лепете нечто подобное, а то и такое: «Вепрь жарен во теплице» – и где он только берет эти слова? Лет тридцать назад она приходила в восторг, вслушиваясь в младенческие монологи Анны, но теперь старалась этого не вспоминать. Тем временем Бенджамин заговорил с Носиком и Ворчуном, плюшевыми мишками, которые спали с ним в кроватке. Когда он принялся колотить по деревянным рейкам, не то изображая барабанщика, не то требуя свободы, Дорин вошла в детскую.

Бенджамин стоял, держась за спинку кроватки, лицом к двери, и ей опять невольно вспомнилась Анна. Его крошечное личико было почти копией материнского – светлые волосы, высокий лоб, маленький вздернутый нос, пухлые губы, упрямый подбородок. Только брови у Анны в последнее время были постоянно нахмурены, а волосы она красила в самые разные цвета, но ни один из них не помогал привести ее супруга в мирное расположение – впрочем, его вообще мало что могло утихомирить. В прошлом году глаза у Анны потухли и стали безжизненными, как камни, а улыбка – Дорин видела ее совсем редко – больше походила на мольбу о помощи, даже после того, как она решилась порвать с Денни. По крайней мере, Анна практически довела дело до суда, но, возможно, из-за этого она боялась еще сильнее? Дорин предполагала, что так все и было.

– Готов к приключениям? – обратилась она к Бенджамину.

– Мщениям[2].

– Ах ты, маленький попугайчик! – улыбнулась Дорин и вдруг вздрогнула. Микрофон «радионяни», который она всегда ставила сверху на синий комод, валялся на полу. Было совершенно ясно, что Бенджамин не сумел бы дотянуться до провода, и она похолодела, осознав, что не слышала шума падения. Мелькнула мысль, что это ее ошибка: она сама что-то упустила – видно, стареет.

– Больше так не делай, Бенджамин, – сказала она, ставя микрофон на место.

Мальчик упрямо выпятил нижнюю губу.

– Я не делал, ба.

– Ну-ка, не шали. Если не ты, то кто же?

– Дядя.

– Какой еще дядя?

– Ходит ко мне.

– Кто к тебе приходит, Бенджамин? Это не твой… – выпалила она от волнения и нехотя договорила, – не твой отец? Это не папа?

– Не папа, – сказал малыш и засмеялся.

Дорин заподозрила, что он, возможно, просто повторяет за ней слова.

– А кто же тогда, Бенджамин?

Ребенок с озадаченным видом помолчал, потом произнес:

– Темно.

– То есть ты его не видел. А знаешь почему? Он не настоящий. Это просто сон.

– Потрясен.

– Порой мне кажется, что ты меня дразнишь… – сказала Дорин, хотя сама в это не верила.

Конечно, Бенджамин наверняка задел микрофон, просыпаясь. Дорин взяла малыша на руки, и он, теплый со сна, обнял ее за шею. Ему не терпелось поскорее оказаться на полу и пробежаться по комнатам. Дорин догнала его на кухне и помогла снять ночной комбинезончик. Сняв с горшка и похвалив за то, что все сделал, одела его, стараясь делать все так, чтобы малышу казалось, что он оделся практически сам. Потом усадила внука в высокий стульчик, приготовила завтрак, а потом смотрела, как он управляется с хлопьями, почти не пролив молоко и не перепачкавшись. Тем не менее щеки ему она тщательно вытерла – Бенджамин изо всех сил старался увернуться – и спросила:

– Чем же нам с тобой заняться сегодня утром?

– Смотреть поезда.

Бенджамин болтал без умолку, пока они шли полмили по широкой пригородной дороге. «Там прыгают за мячиком», – сказал он у теннисных кортов, и «Какая маленькая машинка», – возле площадки для гольфа. «Пошли читать», – сообщил он, проходя мимо безлюдного школьного двора. Дорин знала: внук вспомнил, как она объясняла, что и он будет ходить в школу. «Кувшины разбойников», – объявил Бенджамин у витрины антикварного салона, и она поняла: сейчас он думает о сказке про Али-Бабу, которую она ему читала. Посетительниц парикмахерской он назвал «тети-космонавты» из-за формы фенов, под которыми они сидели, а у витрины цветочной лавки произнес: «Куда идут цветы», и Дорин, услышав это, постаралась отогнать мысли о похоронах. Когда добрались до железной дороги, она покрепче сжала его доверчивую теплую ручонку. «Красный звон», – сказал Бенджамин. В самом деле, когда зажигались красные сигнальные огни, раздавался резкий звонок. Когда по обе стороны переезда опустились шлагбаумы, им пришлось остановиться, и Бенджамин нетерпеливо зашевелил пальчиками, зажатыми в кулаке Дорин. Когда поезд отошел от станции, Дорин стало любопытно, и она спросила: «На что он похож?»

– На много марок.

Бенджамин до сих пор не забыл, как они клеили марки на конверты к прошлому Рождеству – полоса вагонных окон их ему напомнила. Анна в его возрасте обожала облизывать рождественские марки перед тем, как приклеить. Сейчас их просто отделяли от липкой основы, а следующее поколение, подумалось Дорин, и этого, пожалуй, не узнает, если поздравления будет рассылать компьютер. Мимо них проехало шесть поездов и трижды опускался шлагбаум, прежде чем Бенджамин согласился пойти домой.

Уложив его спать, Дорин приготовила обед и позаботилась об ужине. После обеда они пешком, мимо Клуба консерваторов и Масонского зала, добрались до детской группы «Малыши-крепыши».

– О, прибыл наш говорун! – издали воскликнул Ди Мейтланд, когда Бенджамин устремился навстречу к своей подружке Дейзи, такой же болтушке, как и он сам. Обычно Дорин не доверяла внука посторонним людям – она ведь даже вышла на пенсию прежде времени, чтобы заботиться о внуке, – но на сей раз спросила Джонквиль, маму Дейзи, не согласится ли та завтра забрать Бенджамина после группы, пока она будет печь внуку именинный торт.

– С радостью – охотнее, чем любого другого ребенка, – ответила Джонквиль, и Дорин отчего-то припомнился ее полуночный сон.

Дома она удивилась, увидев, какой кавардак устроил Бенджамин – игрушки были раскиданы по всему этажу. А ведь утром он даже помогал ей убираться – и когда только успел разбросать все снова? Дорин напомнила себе, что не успеет она оглянуться, как мальчик станет старше, и заранее загрустила, что лишится всей этой кутерьмы, а после еды помедлила, не торопясь вытирать его запачканные щеки. Окончательно она успокоилась, когда позвонил Губерт.

– Где глава семьи? – поинтересовался он.

– В настоящий момент – под присмотром женщины.

– Вот оно как… – Кажется, ее тон озадачил Губерта. – Дома все в порядке?

– Просто непривычно, что тебя нет рядом.

– К главному дню я вернусь, ты же знаешь. А в остальном-то у вас все нормально?

– Да, в общем и целом все, как обычно. – Дорин чувствовала: именно это муж надеется услышать, именно этих слов ждет от нее. – А ты как? – спросила она.

– Не особенно. Представь, мне предстоит еще три дня слушать, как нам улучшить имидж банков в глазах общественности. Я бы предпочел по возможности улучшать их работу, уж если на то пошло. – Губерт говорил слишком громко, рискуя быть услышанным коллегами, чьи голоса раздавались неподалеку. – Но… хватит брюзжать. Позволишь мне поговорить с молодым человеком на сон грядущий?

– Он еще и не ложился, – ответила Дорин, переключаясь на громкую связь, – Слышишь, кто это, Бенджамин?

– Дядя. – Но когда Губерт поздоровался с Бенджамином, голосок мальчика зазвучал куда радостнее: – Дедуля!

– Как дела у молодой смены? Еще всего три ночи, и мы с тобой увидимся.

– Смотри, ночи!

– Ну да, три ночи. Ты слушаешься бабулю? Присматривай за ней и следи, чтобы с ней не случилось ничего плохого, пока я на совещании.

На миг Дорин показалось, что малыш встревожен.

– Ничего плохого.

– Ничего не случится, – уверила его Дорин. – А теперь пожелай дедушке спокойной ночи. Он устал и хочет отдохнуть.

– Спокойной ночи, дедушка, – произнес Бенджамин с таким воодушевлением, что бабушка и дед дружно рассмеялись.

Перед купанием внук помогал Дорин убирать игрушки.

– Горячо, – серьезно сказал он, когда Дорин проверяла воду, а потом: – Теперь нет.

Дорин едва ли могла назвать себя религиозной – она уделяла этому аспекту даже меньше внимания, чем ее родители, оттого-то, видно, ее молитвы за Анну, казалось бы, такие истовые, не достигали цели – и все же каждый раз при виде Бенджамина, сидящего в ванночке, ей невольно приходили на ум купель и крещение. Дорин вытерла внука, расцеловала и поклялась себе оберегать его, пока жива – пусть это и звучало как-то напыщенно.

Дорин помогла малышу надеть ночной комбинезон, затем уложила его в кроватку. Сидя рядом, она перелистывала страницы старой книги Анны, и взгляд ее упал на заглавие одной из сказок. Той, которую Анна любила больше всего. Неудивительно, что Дорин привиделось во сне нечто подобное, но сейчас ей не захотелось читать Бенджамину именно эту историю.

– Много лет тому назад, – начала она вместо этого, – жил-был бедный дровосек со своей женой и двумя детьми; мальчика звали Гензель, а девочку – Гретель…

Печь и страшную опасность, грозившую детям, она пропустила. Дети были спасены, и Бенджамин безмятежно заснул. Дорин выключила свет, а приемник «радионяни» унесла вниз и, пока ужинала, держала его перед собой на кухонном столе. День с Бенджамином утомил ее, как обычно, но иного она для себя и не хотела бы. Легла Дорин рано.

Проснулась она внезапно, как от толчка, и сразу заметила нули на циферблате – прикроватные часы показывали полночь. Не хватало еще, подумала она, чтобы это вошло в привычку – просыпаться каждую ночь в одно и то же время, – и тут раздался голос. Он звучал так приглушенно, будто раздавался у нее в голове.

– Это снова ты? – прошептала, или подумала, она. – Чего ты хочешь на этот раз?

– Того, что всегда получаю.

– В сказке ты это не получил, верно? Потому что твое имя угадали.

– Ты об этом старье? Не верь всему, что читаешь.

– А что, разве тебя зовут не Румпельштильцхен?

– Это просто сказочка. – Издав сдавленный смешок, похожий на дребезжание множества мелких зубок, голос продолжал: – Кое-что там правда. Я знаю, когда нужен.

– Тогда ты должен понимать, когда совсем не нужен.

– Твоей дочке был нужен, когда ей потребовался свидетель.

– Не смей о ней говорить. – Дорин даже удалось выдавить смешок. – Что я вообще с тобой разговариваю? Ты же просто сон.

– Ты что же, до сих пор думаешь, что спишь? – Голос определенно был оскорблен. – Увидишь. Будет еще один знак.

И он пропал, оставив ее одну. Впрочем, Дорин до сих пор сомневалась, что он вообще был. Вдруг она поймала себя на том, что не может вспомнить свидетеля по делу Анны, давшего тогда показания в ее пользу. Он жил этажом ниже под их с Денни квартирой и подтвердил, что Денни избивал и жену, и ребенка. Сейчас Дорин, как ни старалась, не могла припомнить ни имени его, ни даже внешности, разве только то, что ростом он был намного ниже среднего, почти карлик.

Когда проснулся Бенджамин, апрельское солнце поднялось уже высоко. Она лежала, наслаждаясь причудливым монологом ребенка, пока не задумалась над тем, что его болтовня звучит еще более странно, чем обычно. Ну не мог же он в самом деле выговорить подобное: «Жертва – овен, цепь перил», а тем более «В пол венец пережарить». Почудится же такое… Бормотание звучало необычно, голос словно был удален – он раздавался издалека, и Дорин вдруг представилось, будто внука от нее уносят. Она выскочила из постели и со всех ног, чуть не упав по дороге, метнулась в соседнюю комнату.

Дверь приоткрылась на несколько дюймов и застряла, наткнувшись на препятствие. Бенджамин, по крайней мере, был у себя в кроватке и сонно заулыбался, когда Дорин протиснулась в комнату. У двери валялся пластиковый микрофон, в нескольких метрах от его места на полке, оторванный от провода. Дорин подняла его с пола, руки у нее ходили ходуном.

– Кто его сюда бросил, Бенджамин? – спросила она ласково.

– Дядя, – ответил ребенок с едва заметной ноткой вызова. – У дяди зубы.

– О чем ты?

– Мно-ого зубов. – И словно демонстрируя, как их много, мальчик широко открыл рот и пальцами растянул углы, сделав его еще шире. – Много, – повторил он. – Ходит, когда я сплю.

Дорин очень хотелось бы думать, что внук хвалится собственными зубами.

– Помнишь, что я тебе сказала про того дядю?

– Приходит, когда я сплю.

Дорин начала расправлять его одеяльце, когда в голову ей пришла новая мысль.

– Скажи-ка, а ты можешь отсюда вылезти ко мне?

Бенджамин поднялся на ножки, но смотрел на нее укоризненно.

– Лучше ты меня возьмешь.

Эти слова не доказывали, что малыш не смог бы выбраться из кроватки, но сейчас он тянулся к Дорин, и она подняла его на руки. Женщина с трудом удержалась, чтобы не стиснуть его в объятиях – этим его все равно не защитишь. Пока внук обследовал комнаты, она ходила за ним по пятам, не отставая ни на шаг, размышляя о том, как ей трудно с ним расстаться, даже на минуту. Усадив малыша в высокий стульчик, Дорин постаралась как можно быстрее покончить со всеми утренними процедурами.

– Куда отправимся сегодня? – спросила она, переведя дух.

– Менять книжки.

– На редкость удачная мысль, – отозвалась Дорин, сообразив, что еще она может предпринять.

Библиотека находилась в противоположной стороне от железной дороги, за ближним парком, в котором она обещала Бенджамину погулять. Дорин подписала петицию против закрытия шести библиотек и немного посидела, наблюдая, как внук хватает книжки с низкого столика в детском отделении. Устроив его в низеньком креслице, Дорин подсела к компьютеру. Она отдавала себе отчет в том, что накануне годовщины смерти дочери ее, скорее всего, мучают галлюцинации, но тем не менее разыскала адрес последней съемной квартиры Анны и имя домовладельца.

Дома пришлось прочитать Бенджамину целых три книжки из взятых в библиотеке, пока его, наконец, сморил сон. Ей удалось, не разбудив, отнести его наверх и уложить в кроватку. «Радионяню» она перенесла к себе в комнату. Слыша, как колотится сердце, она набрала на телефоне номер и долго ждала, пока женский голос не ответил:

– Домовладение Уэсли.

– Мне необходимо выяснить имя одного из ваших съемщиков.

– Простите, мы не предоставляем такую информацию.

– Я понимаю, но тут необычный случай: он был свидетелем на суде у моей дочери, Анны Маршалл. Она жила в том же доме. Год назад она умерла.

Сердце у Дорин билось теперь вдвое чаще обычного. Наконец, женщина заговорила:

– И вы запрашиваете имя того джентльмена, потому что…

– Я не могу его вспомнить, а сейчас оно мне необходимо, чтобы сохранить опеку над внуком.

– Я проконсультируюсь, не вешайте трубку, пожалуйста.

Сердцебиение Дорин еще усилилось за ту минуту, пока она ждала ответа. Наконец, до нее донесся приглушенный шепот, и она приникла к «радионяне», чтобы проверить, не оттуда ли исходят голоса. Еще одну долгую минуту Дорин слышала только свой бешено скачущий пульс, потом в трубке раздался новый голос:

– Это миссис Маршалл? Я Тони Уэсли. Соболезную вашей утрате.

– У меня еще есть внук, мистер Уэсли.

– Джейн так и сказала. Я помню вашу дочь и печальные обстоятельства ее гибели. Я очень хотел бы быть вам полезным.

– Так помогите мне, пожалуйста.

– Как я уже сказал, я очень хотел бы, но… Могу лишь предположить, что наша система регистрации дала сбой. Мы не располагаем записями о квартиросъемщике, который вас интересует.

Сердце у Дорин колотилось так громко, что заглушило голос в трубке.

– Что это значит, как это вы не располагаете записями?

– Факт сдачи в аренду, судя по всему, не был зафиксирован. Это был короткий период, всего пара недель, до этого там долго жила дама, которая тогда выехала, а потом поселилась другая дама, которая занимает квартиру до сих пор.

– Но ведь он там жил, не правда ли? Вы же знаете, что кто-то там жил.

– Разумеется, жил. – Однако голос Уэсли звучал неуверенно. – Простите нас, но никто здесь не смог даже вспомнить его имени. Да и вообще он никому толком не запомнился.

У Дорин было чувство, что Уэсли отнял у нее не просто имя, а нечто большее – он лишил ее уверенности, словно выбил опору из-под ног. Пробормотав благодарность, которой не испытывала, она долго сидела с онемевшей трубкой в дрожащей руке. Позвонить в суд? А вдруг там не окажется официального протокола допроса свидетеля? Подсознательно эта перспектива пугала Дорин даже сильнее, чем она осознавала. Конечно, откладывать звонок не следовало, но что, если эта нервозность – просто симптом подкравшейся старости? Она так и не собралась с духом, чтобы позвонить, а потом проснулся Бенджамин.

После обеда гуляли в парке. На опустевшей детской площадке раскачивались качели, будто кто-то с них соскочил и сбежал при их приближении. Дорин была уверена, что надежно запирала ворота, но уже не раз она, вернувшись, обнаруживала их открытыми. Табличка гласила, что вход с собаками на площадку запрещен, и все же Дорин не оставляло чувство, будто рядом прячется собака, припав брюхом к земле и ощерив зубы. Она усадила Бенджамина на качели и немного раскачала, потом покатала его на карусели, готовая подхватить, если упадет. И все это время ей упорно казалось, что на площадку прокрался непрошеный посетитель с полной зубов пастью и выжидает, прячась у нее за спиной.

Вернувшись с Бенджамином с прогулки, она снова невольно думала о визитере, затаившемся где-то в доме. Вдруг он клубком свернулся в камине и подглядывает за ней сквозь стеклянную дверь, а может, прячется где-то за диваном и уже изготовился к прыжку. Дорин не удивилась бы даже, обнаружив незваного гостя, развалившегося в кресле или, еще того хуже, в высоком стульчике Бенджамина. Конечно, нигде никого не оказалось. Дорин лихорадило, голова раскалывалась, она еле дождалась звонка Губерта и так торопилась ответить, что чуть было не уронила телефон.

– Как прошел день? – спросила она, словно его ответ мог вернуть ее к нормальной жизни.

– О, вполне по-деловому.

– Что обсуждали на этот раз?

– Массу идей, которые, безусловно, можно эффективно использовать.

Дорин поняла, что муж не хочет высказывать своего истинного мнения, чтобы его не подслушали. Ей мучительно хотелось, чтобы он оказался рядом, особенно когда он спросил: «Ну а у вас как день прошел?»

– Наш день?

Дорин не решилась рассказать ни о своих страхах, ни о своих поступках, ими продиктованных.

– Легко представить, – сказала она. – Библиотека и парк.

– Ну, следовательно, все благополучно, – ответил Губерт, и Дорин поняла по голосу, что он несказанно этому рад. – Дашь мне поговорить с нашим героем?

Когда она переключила на громкую связь, он спросил:

– Ты заботишься о нашей бабушке?

– Да, дедуля, – так важно и радостно ответил Бенджамин, что Дорин пришлось подавить нервный смех.

– Ну, что ж, молодец, продолжай в том же духе. Еще две ночи, и я приму у тебя пост.

Окончив разговор, Дорин обратилась к Бенджамину:

– Хочешь еще лучше позаботиться о бабушке?

– Да, – торжественнее прежнего произнес малыш.

– Тогда будешь спать со мной в комнате, пока не приедет дедушка. И нам будет не скучно, если проснемся.

Не слишком ли она над ним трясется? Иногда она раскаивалась в том, что не дрожала так же и над Анной – наверное, есть ее вина в том, что Анна выросла такой уязвимой, что она не смогла уберечь ее, защитить от смерти. Решившись, Дорин перетащила кроватку в большую спальню, Бенджамин энергично ей помогал. После купания она уложила его в кровать и посидела рядом, почитала про Золушку, выбрасывая из сказки все неприятные подробности, потом спустилась вниз, прихватив приемник «радионяни».

Читать Дорин не могла. Слишком нервировала тишина в приемнике и по всему дому. Вскоре она решила ложиться, но вместо этого неожиданно для себя села за ноутбук. Румпельштильцхен было не единственным именем, в различных версиях старой сказки это существо называли по-разному, и Дорин повторяла имена, пока они намертво не застряли у нее в памяти. Было стыдно, что она ведет себя, как выжившая из ума старуха, но разве можно хоть чем-то пренебречь ради спасения Бенджамина? Убедившись, что помнит имена, она на цыпочках пробралась к кровати.

Когда она забиралась под одеяло, Бенджамин прошептал что-то и затих. Дорин была уверена, что не сможет сомкнуть глаз, но проснулась в полной темноте уже перед самой полуночью. Поглядев на часы, она услыхала голос:

– Ты, стало быть, пыталась угадать мое имя? Пробуй все, что твоей душеньке угодно.

Голос был ближе к ней, чем к детской кроватке – возможно, он просто звучал у нее в голове. Прищурившись, чтобы лучше видеть, Дорин не заметила в комнате никаких незнакомых предметов, кроме кроватки.

– Ты нас оставишь в покое, если я назову тебя по имени? – спросила она так тихо, что едва слышала сама себя.

– Попробуй.

– Может, тебя зовут ведьма Вупити Стури?

– Не в этой жизни, – раздался издевательский фальцет.

– Ну так Том-Тит-Тот.

– И не тот, и не Том, и не для твоих титек.

– Тихогром – Руидокведито.

– Мимо, даже если бы ты сумела правильно это произнести.

Отвергнув и все остальные попытки, голос вкрадчиво произнес:

– А в суде ты не хочешь навести справки?

Дорин инстинктивно насторожилась.

– Тебе-то это зачем?

– Пусть убедятся, что в их протоколах нет имени свидетеля, глядишь, и назначат повторные слушания.

Неспроста интуиция подсказывала ей, что звонить в суд не нужно, похолодев, поняла Дорин.

– А тебе-то какая разница?

– Может, решат, что им нужно поговорить с отцом и дать ему шанс.

– Ну нет, – в гневе Дорин забыла о страхе, – ты им такое не подскажешь.

– Исключено. Больше меня никто не может услышать.

В кроватке заворочался Бенджамин – возможно, разбуженный вскриком Дорин, – а голос зазвучал снова:

– Я все же оставляю тебе знак. Или, может, ты думаешь, что сама все это творишь?

– Нет, не думаю, – начала Дорин… и почувствовала, что разговаривает сама с собой.

Чутко вслушиваясь в тишину, пытаясь обнаружить признаки чужого присутствия, она бодрствовала, но наступил момент, когда усталость взяла свое, и проснулась Дорин уже засветло, под утреннее бормотание Бенджамина. Только окончательно стряхнув сон, она вспомнила, почему детский голосок нынче слышится ближе обычного, но это не помогло лучше понять, что он там лопочет. Ну в самом деле, не мог же он выговаривать «Воин, верь паре, цеп лжет», не говоря уж про «Отрежь в павлине перец». Малыш, встретившись с ней взглядом, тут же что-то стал радостно рассказывать ей, но Дорин невольно осматривалась в поисках знака. Возможно, он оставлен не в этой комнате, если все это вообще не плод воображения смертельно испуганной немолодой женщины.

Внизу она тоже не обнаружила ничего необычного. Бенджамин снова пожелал смотреть на поезда, но по дороге был непривычно молчалив, словно не встретил ничего, заслуживающего комментариев. Мальчик не удостоил вниманием даже фигурку гнома, выглядывавшего из-за сетки на теннисном корте (прежде Дорин ее никогда не замечала – наверное, гнома каким-то образом скрывала проволочная ограда). Положим, не так уж удивительно, что его не заинтересовал странный куст на площадке для гольфа, похожий на торчащий клок нечесаных волос, но чтобы Бенджамин не высказался по поводу детской фигурки, мелькнувшей и тут же пропавшей из виду, когда они миновали школу? Дорин была удивлена, вскользь заметив в магазине ребенка без взрослых, да еще и не один раз, но сочла, что эти видения – следствие почти бессонной ночи, как и кривая физиономия, глянувшая на нее из витрины антикварной лавки и нырнувшая в вазу. «Разбойник в кувшине», – возгласил Бенджамин, обретя, наконец, дар речи, хотя Дорин предпочла бы, чтобы он еще немного помолчал.

Красные огни на переезде вспыхнули, на миг ослепив ее, дребезжание звукового сигнала резануло по нервам. Хотя проходящие поезда были почти пустыми, Бенджамин повторял без конца: «Он смотрит». Конечно же, он имел в виду ребенка по ту сторону рельсов, реального ребенка (а не одну из галлюцинаций Дорин), малыша в коляске, рядом с которой стояла мать. Тем не менее фраза, которую внук твердил, как попугай, нервировала Дорин. Поезда напоминали ей обрывки фотопленки в проекторе, и было легко внушить себе, что она явственно различает лицо в нижнем углу каждого окна – только верхнюю часть лица, одного и того же. Мимо переезда прошло шесть поездов, пока Бенджамин, наконец, не решил, что ему хватит, – Дорин к этому времени была сыта по горло.

Уложив ребенка в кроватку, женщина и сама прилегла. Засыпать она не собиралась, но когда очнулась, Бенджамин уже стоял, держась за рейки, и был совсем не прочь пообедать. Накормив и умыв внука, она повезла его к Джонквиль.

– Ни о чем не беспокойтесь и не спешите, – сказала ей Джонквиль, когда Бенджамин потрусил в дом навстречу Дейзи. – Готовьте свой сюрприз столько, сколько нужно.

Дома Дорин принялась за торт. Готовка не помогла ей отвлечься от мыслей о том, что она в доме одна, и от воспоминаний о том, что случилось год назад. Она ехала в Лондон на поезде, когда зазвонил телефон и прозвучали последние слова Анны:

– Прости, мамочка. Ты не поймешь меня, но так будет лучше.

Для Дорин было непостижимо, как могла Анна оставить Бенджамина у подруги и наглотаться добытых где-то наркотиков вперемешку с лекарствами, выписанными врачом. Сейчас ей казалось, что она начинает понимать дочь – или воспоминания просто пагубно сказались на ее рассудке? Поставив торт в духовку, Дорин поднялась, чтобы запереть шкаф. Не хотелось бы, чтобы Бенджамин, переселившись в ее комнату, раньше времени обнаружил подарки.

Низкорослая тень, выглянувшая из-за кроватки, на поверку оказалась всего-навсего одним из плюшевых мишек. Дорин открыла шкаф, чтобы взглянуть на подарки, и, пошатнувшись, вцепилась в деревянную створку, чтобы не упасть. Коробки с подарками, которые она любовно заворачивала и укладывала вдоль задней стенки, были неаккуратной стопкой свалены в левом углу. Так вот он, знак – или она сама сделала это во сне, если не в бреду? Что, если все это – просто бред, вызванный сомнениями и страхом? Дорин нырнула в шкаф, аккуратно разложила подарки и проверила, надежно ли заперла дверцу. Женщине начинало казаться, что это не единственные знаки, нужно распознать кое-что еще.

Хотя она очень старалась, покрывая торт глазурью, серединка у большой синей цифры на желтом сахарном фоне получилась кривой, выдавая предательски дрогнувшую руку. Уже темнело, когда Дорин села в машину, она торопилась и потому не сразу заметила притаившуюся на детском сиденье крохотную фигурку. Она сразу не бросилась в глаза еще и потому, что была безголовой. Детская кукла, пластмассовый пупс, а голова у нее была откушена, и следы зубов еще влажно блестели. Дверца была не заперта – возможно, Дорин, погруженная в свои мысли, оставила ее открытой, когда приехала домой. Пупса она вышвырнула в мусорный контейнер у дороги и, подождав, пока перестанут дрожать руки, завела мотор.

Джонквиль, открывшая ей дверь, хмурилась. Дорин мгновенно встревожилась: «Что-то случилось?»

– Мы весело проводили время, хотя, возможно, кое-кому было немного веселей, чем прочим. А у него странные представления об игре в прятки, не находите?

– Странные? Чем же? – насторожилась Дорин, что-то предчувствуя.

– Он все твердил Дейзи, что есть еще кто-то, кто их ищет. Девочке стало немного не по себе, честно говоря.

– Ты не должен пугать Дейзи, если хочешь с ней дружить! – Дорин выждала, пока не усадила Бенджамина на детское сиденье (протертое с великим тщанием), и только тогда как бы невзначай осведомилась: – А кто играл с вами в прятки, Бенджамин?

– Мистер Зубастик.

Дорин собрала все самообладание, чтобы сдержать дрожь.

– Это его имя?

– Я так зову.

Не стоило и спрашивать. Бессмысленно надеяться, что Бенджамин сможет назвать ей настоящее имя (если оно вообще имелось). И в этот момент, вздрогнув всем телом так, что заглох мотор, она поняла то, что пыталась осознать все это время.

– Бенджамин, – спросила она, – а что это ты лопочешь по утрам, когда просыпаешься?

– Не помню, – ответил Бенджамин чуть ли не с негодованием. – Во сне.

– Мне просто интересно, – продолжала Дорин, молясь про себя, чтобы ей удалось их припомнить, – где ты слышал все эти слова?

– Не помню. Во сне.

Теперь Дорин была почти уверена – она завела машину и помчалась домой. Никто не поджидал их в высоком стульчике, и даже игрушки Бенджамина вроде бы никто не раскидал. Дорин играла с малышом, смотрела, как он ест свой ужин, вытирала остатки еды со щек, а в голове крутились слова, и она переставляла их так и эдак, придавая все новые очертания. К тому времени, когда позвонил Губерт, слова еще не выдали своей тайны.

– Чему ты посвятила этот вечер? – спросил он.

– Просто думаю.

– Постарайся не тосковать ни о ком слишком сильно, договорились? А я буду с тобой уже завтра, постараюсь приехать пораньше.

– А ты чем собираешься заняться?

– Хочу немного отдохнуть. – Голос мужа прозвучал немного виновато. – Непременно позабочусь о том, чтобы в ближайшее время и тебе представилась такая возможность.

Дорин включила громкую связь, и Губерт сказал:

– Как следует опекай нашу прекрасную даму, Бенджамин, пока я не приеду домой.

В ванной следов нашествия не было, и шкаф оставался запертым. У Дорин шла кругом голова от слов и их несуразных обрывков, так что на ночь она выбрала для Бенджамина самую короткую сказку про короля, который не знал, что он голый. Мальчик слушал ее серьезно и торжественно, не улыбнувшись, даже когда она поцеловала его, пожелав спокойной ночи. Наблюдая, с какой неохотой он засыпает, Дорин решила было остаться наверху – но тут же поняла, что несмолкаемый шум в голове мешает ей, совершенно не давая ясно мыслить. Прихватив приемник «радионяни», она поспешила вниз, к компьютеру.

Неужели вспыхнувшая надежда – всего-навсего ложный след? Сайты, составляющие анаграммы, не были рассчитаны на длинные фразы вроде тех, с которыми она отчаянно пыталась разобраться. Наконец, она обнаружила сайт с программой, которая это делала, и напечатала один из бессмысленных наборов слов, которые невольно запомнила, слушая ребенка. Через несколько мгновений на экране появился вариант, заставивший ее одновременно похолодеть от ужаса и почувствовать ликование. «Вот оно, – прошептала она, – чудеса еще все-таки случаются». Она испробовала несколько других сочетаний, чтобы проверить догадку, а потом легла.

Дорин не верила, что сможет заснуть, но на всякий случай поставила будильник и спрятала часы под подушку. Проснулась она от странного ощущения, будто кто-то касается ее лица. Оказалось, это сработал вибросигнал будильника. Она еще пыталась отключить его, когда из тьмы раздался тихий голос.

– Ты меня ждешь?

Она не отвечала, пока не справилась с будильником.

– С кем ты разговариваешь?

– С кем же, как не с женщиной, которая думает, что знает.

– А может, еще и с Бенджамином, а? Говоря, что больше никто тебя не слышит, ты же не имел в виду, что слышать тебя могу я одна?

– Умная женщина. Все вы считаете себя умницами.

– Это ты считаешь себя умнее всех, – возразила Дорин запальчиво, забыв даже понизить голос. – Ты хуже ребенка. Решил, что можешь безнаказанно дразнить Бенджамина, вот до такой степени ты нас презираешь, но тебе и в голову не пришло, что малыш может дать мне знать, пусть даже сам того не понимая.

– Ты сама-то соображаешь, что говоришь? Послушай себя. Ты выжила из ума, Дорин.

– Нет, пока я еще помню свое имя. Сказать, почему никто не знает твоего?

– Позабавь меня. Я не тороплюсь, ведь теперь он мой.

– Потому что имени у тебя нет.

Дорин услышала хихиканье и щелканье мелких зубок.

– Значит, ты не можешь его назвать и спасти его.

– И все же я могу сказать, как ты зовешься.

– Я жду. Я весь превратился в уши – не считая рта.

– Может, так: «А перережь винт, пловец!»?

– Полно, это вовсе не имя! – Голос зазвучал резко, как оскаленные зубы.

– Я же сказала, у тебя никогда не было имени. Может, тебя зовут «Повар вен, теперь жилец»?

– Ты бредишь, женщина. Ты так же безумна, как была безумна твоя дочь.

– Да, потому что ты и Денни превратили ее жизнь в ад. – От горя Дорин с трудом сохраняла контроль над собой, но знала, что должна держать себя в руках, пока еще не отстояла Бенджамина. – Цвет вне пера про жилье, – прошептала она.

– Это даже не фраза. – Голос звучал насмешливо, но в нем нарастала злоба. – Довольно. Время настало.

– Да, – отозвалась Дорин. – Настало время для меня и моей семьи.

Она устала дразнить его, пришла пора произнести слова, которые ей выдал компьютер.

– Тебя зовут пожиратель первенцев, – сказала она.

Из угла за кроваткой, завывая, как хищный зверь, попятилась тень. Ростом она была немногим выше Бенджамина, но широкая и приземистая, как жаба. В полумраке Дорин не могла рассмотреть его как следует, особенно лицо, тем более что оно было совсем крохотным. Однако она рассмотрела зияющую пасть, в которой поблескивали зубы, множество мелких зубов, а потом челюсти вдруг раскрылись еще шире, как бы зевая. Голова словно развалилась на две половины и вдруг проглотила сама себя, следующий конвульсивный глоток – и в пасти исчезло приземистое тело. Вой резко оборвался, будто существо взорвалось, а в кроватке с плачем проснулся Бенджамин. Как только он захныкал, Дорин через всю пустую комнату бросилась и прижала мальчика к себе.

– С днем рождения, мой родной, – шепнула она.

* * *

Рэмси Кэмпбелл родился в Ливерпуле и до сих пор живет в Мерсисайде со своей женой Дженни. Его первая книга, сборник рассказов под названием «Обитатель озера и другие непрошеные жильцы» была выпущена легендарным издательством Августа Дерлета Arkham House в 1964 году. Им также написаны романы “Кукла, которая съела его мать” (The Doll Who Ate His Mother), “Тот, кто должен умереть” (The Face That Must Die), “Безымянные” (The Nameless), “Воплотившийся” (Incarnate), “Голодная луна” (The Hungry Moon), “Древние изображения” (Ancient Images), “Считаю до одиннадцати” (The Count of Eleven), “Давно утраченное” (The Long Lost), “Пакт отцов” (Pact of the Fathers), “Самый темный лес” (The Darkest Part of the Woods), “Ухмылка тьмы” (The Grin of the Dark), “Похитители страха” (Thieving Fear), “Твари из омута” (Creatures of the Pool), “Семь дней Каина” (The Seven Days of Cain), “Призраки знают” (Ghosts Know), “Добрые люди” (The Kind Folk) и сценарий фильма “Соломон Кейн”. Его короткие новеллы широко представлены в многочисленных сборниках. Будучи сейчас на пятом десятке жизни и став одним из наиболее уважаемых авторов хоррор-литературы, Кэмпбелл был удостоен множества наград, таких как World Fantasy Awards, British Fantasy Awards и Bram Stoker Awards, а также World Horror Convention Grand Master Award, the Horror Writers’ Association Lifetime Achievement Award, the Howie Award of the H.P. Lovecraf Film Festival for Lifetime Achievement, и International Horror Guild’s Living Legend Award.

Поющая косточка

В одну землю пришла великая беда: поселился там дикий вепрь, который опустошал крестьянские поля, убивал скотину, а людей рвал на куски своими клыками. Король обещал большую награду смельчаку, который освободит землю от этакой напасти. Но так громаден и силен был зверь, что никто не отваживался и близко подходить к лесу, в котором он поселился. Наконец король пообещал отдать в жены свою единственную дочь тому, кто поймает или убьет дикого вепря.

В то время жили в этой земле два брата, сыновья бедняка. Явились они во дворец и сказали, что хотят отважиться на это опасное дело. Старший брат, ловкий да хитрый, согласился, потому что был горд и уверен в себе, а младший – дурачок и простофиля – решился на это от доброго сердца.

Говорит им король:

– Чтобы взять зверя наверняка, вам нужно заходить в лес с разных сторон.

И отправился старший брат в лес с западной стороны, а младший – с восточной. Прошел младший брат немного и видит вдруг прямо перед собой человечка с черным копьем в руке. Говорит ему человечек:

– Я дам тебе это копье, потому что у тебя сердце чистое и доброе. С этим копьем ты можешь смело идти на дикого вепря, и он не причинит тебе никакого вреда.

Поблагодарил младший брат человечка, положил копье на плечо и бесстрашно двинулся в путь.

Вскоре он заметил вепря, который несся прямо на него, но парень выставил навстречу ему копье. Ослепленный злобой зверь кинулся на копье, да так стремительно, что ему разорвало надвое сердце. Взвалил тогда младший брат чудовище на плечи и пустился в обратный путь, чтоб отнести его королю.

Вышел он из лесу с другой стороны и оказался у входа в дом, где гуляли люди – плясали и пили вино. Был там и его старший брат – он решил, что вепрь от него никуда не денется, вот и захотел сперва напиться для пущей храбрости.

Едва увидал он младшего брата, выходившего из лесу с тяжелой добычей на плечах, как в сердце его поселились зависть и злоба. Он окликнул брата:

– Сюда, милый братец, зайди-ка, отдохни да подкрепись кубком вина.

Юноша, не заподозрив дурного, вошел и поведал брату о том, как добрый маленький человечек дал ему копье и как он убил им страшного вепря. Старший брат не отпускал младшего от себя, пока не наступил вечер, а как стало смеркаться, они отправились вместе.

Как подошли они в потемках к мосту через ручей, старший пропустил младшего вперед; и вот когда тот был уже на середине моста, старший брат нанес ему сзади такой сильный удар, что младший свалился замертво. Закопал он брата под мостом, а сам взвалил вепря на плечи, отнес королю и притворился, будто это он его убил. За это получил он в жены королевскую дочь.

Когда младший брат не вернулся назад, старший сказал:

– Должно быть, дикий вепрь разорвал его, – и все ему поверили.

Но ничего не остается скрытым от Бога; вот и этому злодеянию суждено было обнаружиться. Много лет спустя гнал как-то пастушок свое стадо через мост, да и заметил внизу на песке белую, как снег, косточку. Решил пастушок, что из нее выйдет славный наконечник для его рожка. Спустился он, поднял косточку и вырезал из нее наконечник. Но не успел он заиграть на рожке, как косточка, к великому удивлению пастушка, вдруг сама собой запела:

Ах, мой милый пастушок, ты играй, играй в рожок.

Я ж тебе расскажу, что давно в реке лежу.

Из-за вепря брат сгубил меня, за награду,

ради дочки короля.

– Что за чудесный рожок, – сказал мальчик, – поет сам, будто человек. Отнесу-ка я его королю.

Когда же пришел он к королю, рожок опять принялся петь свою песенку. Король сразу обо всем догадался, велел раскопать землю под мостом – и нашли там косточки убитого человека.

Не смог злой брат отрицать своего злодеяния, потому его зашили в мешок и живым утопили. А кости убитого младшего брата схоронили на кладбище, и он обрел покой в красивой гробнице.

Нил Гейман

Вдаль, к тусклому морю

Темза – скверная тварь: она вползает в Лондон, словно аспид или морской змей. Все реки в нее впадают – Флит и Тайберн, и Некинджер, принося разную мерзость и пакость, отбросы и сточные воды, трупы кошек и собак, бараньи и свиные кости, в бурые воды Темзы, а она тащит все это на восток, в устье, а оттуда в Северное море и дальше, в забвение.

В Лондоне льет дождь. Дождь смывает грязь в сточные канавы, от него ручьи вздуваются, будто реки, а реки становятся мощными потоками. Дождь – шумное создание, он плещет, стучит и барабанит по крышам. Если с неба и падает чистая вода, ей достаточно коснуться Лондона, чтобы стать грязью, всколыхнуть грязь и превратить ее в топкую слякоть.

Никто не пьет эту воду, ни дождевую воду, ни речную. Поговаривают, что вода из Темзы моментально убивает, но это неправда. Мальчишки, что прочищают водостоки, глубоко ныряют за брошенными монетками, а потом выныривают, плюются речной водой, дрожат и сжимают свои пенни в кулаке. Они не умирают, конечно, ничего такого, хотя не бывает чистильщиков водостоков старше пятнадцати лет.

Женщина, судя по всему, не обращает внимания на дождь.

Она направляется к докам Ротерхайта, она ходит туда уже много лет, может, даже много десятков лет: никто не знает сколько, потому что никому нет дела. Она ходит там, в доках, или стоит и смотрит на море. Пристально глядит на стоящие на якорях корабли, как они покачиваются на волнах. Видно, что-то мешает ее душе расстаться с телом, но никто из портового люда понятия не имеет, что именно.

Убежищем от потопа служит брезентовый навес, натянутый парусным мастером. Сначала вам кажется, что больше под навесом нет ни души, потому что она – как статуя, стоит неподвижно и не отрываясь глядит на воду, хотя сквозь пелену дождя ничего не разглядишь. Да и дальний берег Темзы исчез.

А потом она видит вас. Она видит вас и начинает разговор – не с вами, о нет, а с серой водой, падающей с серого неба в серую реку. «Сынок-то мой моряком хотел стать», – говорит она, и вы не знаете, что ей отвечать и как отвечать. Вам пришлось бы надрываться, орать во всю глотку, чтобы перекрыть рев дождя, а она говорит, и вы слушаете. Сами не замечая, вы вытягиваете шею и наклоняетесь, чтобы уловить ее слова.

Сынок-то мой моряком хотел стать.

Говорила я ему не ходить в море. «Я – твоя мать, – говорила я. – Море тебя так не полюбит, как я люблю, жестокое оно». Но он отвечал: «Ах, матушка, я хочу повидать свет. Хочу посмотреть на восход солнца в тропиках, полюбоваться северным сиянием в небе Арктики, а больше всего хочу сколотить деньжат, а потом, как разбогатею, я вернусь к тебе, построю тебе дом и слуг найму, и будем мы с тобой танцевать, матушка, ох, как же мы потанцуем…»

«Что я стану делать в этом богатом доме? – спрашивала я его – Дурачок ты, хоть и красиво говоришь». Я рассказывала ему о его отце, который не вернулся из моря – одни сказывали, что смыло с палубы и он утонул, а другие клялись и божились, будто видели его в Амстердаме и что он там заправлял веселым домом.

А какая разница? Так или этак, море взяло его.

Когда ему сравнялось двенадцать, моему мальчику, он сбежал в доки и нанялся на первый подвернувшийся корабль, до острова Флориш на Азорских островах, так мне сказали.

Бывают такие корабли, за которыми беда ходит по пятам. Дурные корабли. Их перекрашивают после очередного несчастья и дают новое имя, чтобы доверчивых околпачить.

Моряки суеверны. Слухи расходятся. Сперва капитан посадил тот корабль на мель по приказу судовладельцев, чтоб обмануть страховщиков. А сразу после починки, совсем как новенький, он был захвачен пиратами. А потом на борт взяли партию одеял, и весь экипаж покосила моровая язва, только трое в живых остались, они и привели его в Гарвичский порт…

Мой сынок нанялся на несчастливый корабль. Уже на обратном пути, когда он вез мне все свое жалованье – потому что был слишком молод, чтоб тратить денежки на женщин да на грог, как делал его папаша, – разразился шторм.

В спасательной шлюпке он был самым младшим.

Они сказали, что честно бросали жребий, да я не верю. Он был меньше их и слабее. Восемь дней шлюпка дрейфовала в море, и они страшно голодали. И, уж конечно, сплутовали они, когда бросали жребий.

Дочиста обглодали они его косточки, одну за другой, и отдали их новой матери, морю. Та мать ни слезинки не проронила, приняла их без единого слова. Жестокая она.

Иной раз по ночам я жалела, ох, как же я жалела, что он сказал мне правду. Уж лучше бы соврал…

Побросали они в море косточки моего мальчика, но помощник капитана – он моего мужа знавал, был знаком и со мной (и, сказать по чести, знаком ближе, чем думал муженек), – так вот, он сберег одну косточку, на память.

Вернувшись, они все, как один, клялись, что мой мальчик погиб на затонувшем корабле, а тот пришел ночью и рассказал всю правду, и косточку мне отдал, ради любви, что случилась меж нами однажды.

Я сказала: «Что же ты наделал, Джек. Ты ведь своего сына съел».

Море и его забрало в ту ночь. Он зашел в него, доверху набив карманы камнями, и так шел до конца. Он никогда не умел плавать.

А я повесила кость на цепочку, чтобы вспоминать их обоих поздними вечерами, когда ветер поднимает океанские валы и обрушивает их на песок, когда ветер завывает в трубах, будто то плачет дитя.

Дождь утихает, и вы думаете, что она закончила рассказ, но тут, в первый раз, она взглядывает на вас и как будто хочет что-то добавить. Она снимает что-то с шеи и протягивает это вам.

«Вот, – говорит она. Теперь, когда ваши взгляды встречаются, вы замечаете, что глаза у нее коричневые, как вода в Темзе, – хотите потрогать?»

Вам хочется сорвать это с ее шеи и швырнуть в Темзу – пусть чистильщики водостоков найдут это или потеряют. Но вместо этого вы пятитесь и выбираетесь из-под навеса, и дождевая вода бежит по вашему лицу, словно чьи-то чужие слезы.

* * *

Нил Гейман (совместно с Роджером Эвери) написал сценарий для фэнтезийного фильма «Беовульф» режиссера Роберта Земекиса, по его книгам сняты фильмы «Звездная пыль» Мэттью Вона и «Коралина» Генри Селика. По его роману «История с кладбищем», за который он получил Медаль Ньюбери, также снимаются фильмы, Гейман является одним из их продюсеров. Этот неистощимый на выдумки автор выпустил также книгу стихов «Черничная девочка» с иллюстрациями Чарльза Весса; совместно с Дейвом Мак-Кином он издал иллюстрированную книжку «Безумные волосы» («Джунгли на макушке»), а также книгу комиксов «Бэтмен: что случилось с крестоносцем в плаще» совместно с художником Энди Кубертом. В 2008 году Гейман написал детскую книгу «Одд и ледяные великаны», а в книгах «Абсолютная Смерть» и «Полная Смерть» от DC/Vertigo появляется персонаж из его комикса «Песочный человек». Также писатель работает над документальной книгой о Китае, посвященной его поездке в эту страну в 2007 году.

Рапунцель

Давным-давно жили на свете муж с женой. Очень хотели они ребенка, а его все не было. Наконец, у женщины появилась надежда на то, что Бог исполнит ее желание.

Была у этих людей в доме комнатка с маленьким оконцем, из которого открывался вид на чудесный сад, полный великолепных цветов и трав. Однако сад был окружен высокой стеной, и ни один человек не решался туда входить, ведь хозяйкой того сада была ведунья, очень могущественная, и ее боялись все на свете.

Стояла как-то жена у оконца, заглянула в сад и увидела грядку, на которой рос необыкновенной красоты салат-рапунцель; и такими аппетитными были сочные зеленые листья, что женщине стало прямо невмоготу, до того захотелось их попробовать.

С каждым днем желание это все усиливалось, но, зная, что исполнить его невозможно, она стала чахнуть день ото дня, исхудала, и вид у нее был совсем больной. Муж, заметив это, обеспокоился и спросил ее:

– Что печалит тебя, милая женушка?

– Ах, – отвечала она, – если не доведется мне отведать листьев зеленого рапунцеля из сада за нашим домом, то помру – не иначе.

Муж, который очень ее любил, подумал: «Не стану же я дожидаться, пока жена помрет, добуду и принесу ей рапунцеля во что бы то ни стало».

Вечером, как стемнело, он перелез через стену, очутившись в саду у колдуньи, а там сорвал поскорее пучок зеленого рапунцеля и отнес жене. Она не мешкая приготовила из него салат и тут же с жадностью его съела. И так он ей понравился, таким вкусным показался, что назавтра ей захотелось рапунцеля в три сильнее прежнего. Снова она не находила себе места, и муж решился забраться в сад еще раз.

Как стемнело, перебрался он через каменную стену. Но, спрыгнув вниз, он страшно перепугался, увидев прямо перед собой ведунью.

– Как ты посмел, – свирепо спросила она, – забраться, как вор, в мой сад и похитить мой рапунцель? Теперь тебе несдобровать.

– Ах, – ответил он, – прошу вас, смилуйтесь надо мной, ведь я решился на это лишь потому, что нужда заставила. Жена моя увидала ваш рапунцель в окошко и так захотела его отведать, что, глядишь, неровен час, померла бы, не добудь я для нее немного листьев.

При этих словах ведунья немного смягчилась и сказала ему:

– Если ты сказал мне правду, то я позволю тебе набрать рапунцеля сколько пожелаешь, но только при одном условии: ты должен отдать мне дитя, которое родится у твоей жены. У меня ему будет хорошо, я стану о нем заботиться, как родная мать.

Перепуганный муж на все согласился. Когда пришло время и жена родила девочку, явилась тотчас ведунья и забрала дитя с собой, а имя ему дала Рапунцель.

Выросла Рапунцель и стала такой красавицей, каких свет не видывал.

Когда ей минуло двенадцать лет, ведунья заточила падчерицу в башне, стоявшей в лесу; не было в той башне ни лестницы, ни дверей, лишь крохотное оконце на самом верху. Когда ведунья хотела подняться на башню, она, встав под окном, окликала снизу:

Рапунцель, Рапунцель, Спусти-ка мне свою косу.

А волосы у Рапунцель были прекрасные – длинные и шелковистые, будто золотая пряжа. Слыша голос ведуньи, она распускала косы, свешивала вниз, примотав к оконному крючку, и волосы падали вниз на целых двадцать аршин, а ведунья, уцепившись за них, взбиралась наверх.

Долго ли, коротко, случилось как-то королевскому сыну скакать на коне по тому самому лесу, где стояла башня. Вдруг он услышал пение, да такое красивое, что он остановил коня и прислушался. То Рапунцель – а голосок у нее был пречудесный – напевала песню, чтобы скоротать время в одиночестве. Вздумал королевский сын подняться к ней в башню, стал искать вход, но не нашел дверей. Он отправился восвояси, но так ему понравилось девичье пение, что стал он каждый день ездить в тот в лес и слушать его.

Вот как-то раз, укрывшись за деревом, увидал он, как пришла ведунья, услышал, как она зовет:

Рапунцель, Рапунцель,

Спусти-ка мне свою косу.

Рапунцель спустила свои косы, и колдунья поднялась к ней наверх.

«Так вот по какой лесенке поднимаются туда! Что если и мне попытать счастья?!», – воскликнул он. Назавтра, как начало смеркаться, подъехал королевский сын к башне и крикнул:

Рапунцель, Рапунцель,

Спусти-ка мне свою косу!

Тотчас упали вниз волосы, и королевич забрался по ним.

Рапунцель сначала очень испугалась, поняв, что к ней поднялся человек, которого она прежде не видала. Но юноша заговорил с ней ласково и рассказал, что ее пение разбередило ему душу, теперь же он не знает покоя и непременно должен был ее увидеть.

Тогда Рапунцель осмелела, а когда юноша спросил, выйдет ли она за него замуж, она, увидев, что он молодой и пригожий, рассудила так: «Он-то, пожалуй, будет больше любить меня, чем старая фрау Готель».

Так что она согласилась и протянула ему свою руку. Потом сказала:

– Я бы охотно ушла вместе с тобой, да не знаю, как мне спуститься вниз. Когда ты будешь ко мне приходить, приноси всякий раз по мотку шелковой пряжи. Я стану плести из шелка лестницу, а как будет она готова, спущусь по ней, и ты увезешь меня на своем коне.

Они условились, что он станет приходить к башне каждый вечер, потому что старуха приходила днем. Ведунья ничего не замечала, пока однажды Рапунцель не спросила:

– Скажи, фрау Готель, почему это тащить тебя наверх мне трудней, чем молодого королевича? Он-то вмиг забирается ко мне наверх.

– Ах ты, скверная девчонка! – закричала ведунья. – Что я слышу? Я-то думала, что спрятала тебя ото всего света, а ты все же обманула меня!

В ярости она вцепилась в прекрасные кудри Рапунцель, намотала ее косу себе на левую руку, а правой схватила ножницы и – вжик! – отрезала ее чудесные косы и швырнула их на землю. Ведунья не знала жалости, выгнала она бедную Рапунцель в безлюдное место и оставила там мыкаться в горе и нищете.

А избавившись от Рапунцель, в тот же самый день, ведунья привязала отрезанные косы к оконному крючку. Вечером пришел королевский сын и крикнул:

Рапунцель, Рапунцель,

Спусти-ка мне свою косу!

Ведунья и спустила волосы вниз.

Королевич взобрался, но вместо своей любимой Рапунцель увидал перед собой старуху, которая смотрела на него злобно и свирепо.

– Ага! – крикнула она насмехаясь. – Ты собрался увезти свою милую, да вот незадача – прелестная птичка выпорхнула из гнезда. Ее утащила кошка, а тебе она еще и выцарапает глаза. Ты навсегда потерял Рапунцель, больше тебе ее не видать!

Королевич от горя позабыл себя и в отчаянии выпрыгнул из башни вниз. Он остался в живых, но колючие шипы кустов, в которые он упал, выкололи ему глаза. Так и бродил он слепой по лесу, питаясь одними кореньями да ягодами, и только и делал, что горевал и оплакивал потерянную любимую жену.

Несколько лет он скитался так в горе и печали и забрел наконец в глушь, где жила в нищете Рапунцель с детьми, которых она родила, – близнецами, мальчиком и девочкой.

Королевский сын услышал чей-то голос, и таким знакомым он ему показался, что он пошел на звуки голоса. Стоил ему подойти поближе, как Рапунцель тут же его узнала, бросилась к нему на шею и заплакала. Две ее слезинки смочили ему глаза, и он сразу прозрел и стал видеть лучше прежнего.

Привел он ее в свое королевство, где его встретили с радостью, и они долго жили в счастье и довольстве.

Танита Ли

Раствори окно твое, Златовласка

Там, где деревья расступались, он увидел башню. Она казалась подвешенной в воздухе, поскольку стояла на возвышении, а сосны, похожие на иссиня-черный мех, будто карабкались по ней, но не достигали вершины. Довольно странная башня, подумал он. Она была из старого камня, огрубевшего, как бывает со старыми вещами (и это касалось не только неодушевленных предметов). Ему вспомнилась старуха, которую он видел в молодости (все называли ее ведьмой), угрюмая и древняя на вид, словно каменистый утес. Кто-то сказал тогда, что она всегда была старой – не меньше пятидесяти, но никогда ей не становилось больше семидесяти – однако «по тем временам это соответствовало нынешним девяноста». Башня производила похожее впечатление.

Браун поднял бинокль и внимательно ее рассмотрел, так же, как рассматривал все достопримечательности в поездке по Европе; не то чтобы ему этого хотелось или было для чего-то нужно, нет, скорее он делал это потому, что так было положено.

Но башня была какой-то необычной. Будто она попала в зеркальный разрыв пространственной пустоты, а за ней только лоскут безоблачного осеннего неба, залитого бледно-золотистым светом клонящегося к закату солнца. Был виден практически только силуэт башни. Но из узких, высоких оконных щелей определенно что-то свешивалось. Что это было? Что-то желтоватое, не то нити, не то завитки тумана – а может, вьюнки.

Не следует ли ему поискать сведения о башне в путеводителе? Нет. Лучше уж добраться до небольшой гостиницы, которая, как ему сказали, находится совсем недалеко, к западу отсюда. Чтобы дойти до нее, потребуется около получаса, к этому времени солнце зайдет. Браун не был в восторге от перспективы гулять по лесу ночью, по крайней мере в одиночку.

* * *

Гостиница произвела на него двойственное впечатление. Его встретили там столь радушно и так учтиво с ним говорили, что невольно закралась мысль: похоже, его собираются ограбить, если не прямо, то заломив заоблачную цену за ночлег и угощение.

Однако вечер прошел очень приятно, с пивом и вполне недурной разнообразной едой. Был разведен камин, и это оказалось как нельзя более кстати, так как после заката снаружи начал просачиваться холод, не очень сильный, но ощутимый. Браун присмотрел удобное место поближе к очагу. Поев, он закурил и сделал несколько заметок для памяти о проделанном за день пути. Это было нужно ему в основном для того, чтобы по возвращении рассказывать знакомым о местах, где он побывал. Он подозревал, что иначе многое позабудет. Обычно такие вещи не задерживались у него в памяти надолго. Покончив с записями, он спросил радушного хозяина о башне.

– О, у нас не принято говорить о ней, – значительно произнес тот. – Она приносит несчастье.

– Кому? – усмехнулся Браун.

– Всем. Это местечко в стародавние времена было обиталищем ведьмы.

– Ведьмы?

Хозяин, наполнявший кружку Брауна, выпрямился и торжественно сказал: «Не стоит даже глядеть на нее. И уж тем более – подходить к ней».

А затем, вопреки собственному утверждению, что о башне лучше даже не заговаривать, продолжил:

– Говорят, что в старые времена, много веков назад, там жила некая тварь, которая служила ведьме. Говорят, она взрастила эту тварь, силой заставив человеческую женщину, и все то время, пока мать носила в своем чреве чудовищное дитя, ведьма потчевала ее особыми зельями и травами, которые сама выращивала в своем жутком саду. Неудивительно, что мать умерла, как только младенец появился на свет. Тварь росла под надзором ведьмы и, выполняя ее приказы, совершала деяния, полные зла и скверны.

– Очень увлекательная история, – сказал Браун, успевший, сказать по правде, заскучать.

– Это еще не все, – произнес хозяин, мрачно уставившись на низкие закопченные балки потолка. – Башня манила к себе мужчин, и некоторые даже забирались на нее. Они были одурманены и привлечены образом прекрасной молодой женщины с золотистыми волосами, которая выглядывала из узкого окошка и заигрывала с ними. Но, стоило им добраться до верха и влезть в окно… Ах! – воскликнул хозяин, да так резко, что Браун подскочил на месте и расплескал свое пиво (по всей видимости, уловка, чтобы заставить его купить еще кружку). – Ах, пресвятая дева, защити нас! Никто не должен смотреть на башню и приближаться к ней. Я и так слишком много сказал, дорогой мистер. Забудьте все, что я наплел.

Брауну снилось, будто он вернулся к башне.

Однако во сне он был гораздо моложе, лет семнадцати-восемнадцати. Отец склонялся над ним (как мистер Браун старший частенько делал при жизни) и увещевал сына: «Не прикасайся к этому, мальчик мой. Не стоит к этому прикасаться».

На самом деле, конечно же, стоило. Так прекрасно было это золотистое невесомое облако, словно перья, вылезающие из подушки, набитой лебяжьим пухом (только если бы это был пух золотых лебедей).

«Но это так приятно, отец», – ответил Браун.

И недовольно проснулся в крохотной спальне, располагавшейся под самой крышей лесного трактира.

Полночь, – настойчиво, хотя и безмолвно объявили его часы.

Теперь он всю ночь заснуть не сможет.

В следующий момент Браун крепко заснул и снова увидел сон.

Текущая золотистая патока… Конечно же, она была сладкой. Он попробовал ее, лизнув, потом глотал снова и снова и не мог насытиться. В детстве он был лишен сладостей, за этим следил его строгий отец.

Единственное затруднение было в том, что патока лилась и на самого Брауна. Он был покрыт ею. Ох, придется же повозиться, но это будет потом. А теперь лучше просто наслаждаться, пока можно. Браун раскрыл рот пошире и с жадностью и нетерпением протянул вперед руки.

Наступил новый день, яркий, как картинка из книжки, и Браун проснулся с резким, даже тоскливым осознанием того, что ему предстоит продолжить свое захватывающее, полное приключений путешествие по Европе. Но, помилуйте, ради чего все это? Будь он писателем, мог бы написать об этом книгу – хоть какой-то смысл. Но он не писатель – и не плейбой, тот тоже не терял бы времени зря, а провел его по своему усмотрению. Но Браун? Ему-то это зачем? Для того, наверное, чтобы потом нагонять на людей скуку, косноязычно делясь обрывками воспоминаний о том о сем. Например, такой ерундой, как небылицы, что рассказывал вчера хозяин трактира. После этого ему снились странные сны. О чем они были? Определенно о каких-то сладостях и о чем-то… золотом? Глупости.

Браун съел свой завтрак в обычном для него молчании, которое не стал нарушать и хозяин. Невозможно было понять, смущен ли он из-за того, что накануне дал волю языку, или с издевкой вспоминает о своем розыгрыше. Не исключено, решил Браун, что хозяин уже и вовсе выбросил это из головы. А может, он потчевал подобными историями каждого постояльца, который с ним заговаривал.

После завтрака Браун расплатился и покинул трактир.

Следующим пунктом в его путешествии был город на берегу реки. И у города, и у реки были непроизносимые названия. Если все пойдет по плану, он доберется до этого города за четыре часа.

А пока Браун, шагая сквозь лесную тьму, в которую почти не пробивалось солнце, понял, что, возможно, пошел не по той дороге. Он заподозрил это, так как пейзаж показался ему знакомым. К примеру, вон то юное деревце или эта упавшая сосна, а еще – этот просвет между деревьями, откуда пробивались яркие солнечные лучи.

Браун остановился, недовольно огляделся, чувствуя изрядное раздражение. И что же? Перед ним предстала башня, на сей раз освещенная солнцем, по-прежнему окруженная соснами, которые будто бы подбирались к ней; из ее окон все так же свешивались желтые стебли.

Некоторое время Браун просто стоял и смотрел на башню. До нее было не очень далеко, может, всего пара миль или около того. Он заметил узенькую тропинку, казалось, она ведет через лес прямо к подножию холма, не особенно крутого.

Браун и сам не заметил, как пошел в этом направлении и очутился в начале тропинки, ведущей к небольшой долине у подножия холма. Подумать только, к чему могут привести лень и безразличие! Разве он собирался идти туда? Разве действительно хотел подняться наверх и поглазеть на эти невзрачные руины (а башня, скорее всего, окажется именно руинами, когда он посмотрит на нее вблизи)? Но, с другой стороны, почему бы и нет? Ему ведь, в сущности, все равно. Просто очередной ничего не значащий эпизод. Он представил, как делает запись в дневнике: «Поднялся к башне. Тут особо не на что смотреть. Построена, вероятнее всего, в XV веке, вся покрыта вьюном. Не самый интересный пейзаж, так как вокруг все поросло лесом».

Путь по тропинке и подъем по холму не показались ему чересчур обременительными для человека, обошедшего – главным образом пешком – уже две или три страны.

Еще до полудня он приблизился к верхушке холма, и каменное здание замаячило перед ним.

Что ни говори, эта башня все же довольно интересна – но чем? Она слегка накренилась и оттого казалась выше, хотя на самом деле не была так уж высока – ну, может, футов тридцать пять? Сложена она была из темного, гладкого камня, отполированного ветрами и походившего, пожалуй, на твердый, гладкий панцирь какой-то древней морской твари. Узкие окна-бойницы располагались достаточно высоко над землей, но на деле расстояние до них было, конечно, не так велико, около двадцати восьми или тридцати футов. Да и не такими узкими они окажутся, если представить, что смотришь на них не снизу, а на их уровне. Проделать такое он бы не смог. По таким башням не карабкаются ни в коем случае. Ему и не хотелось ничего такого. Да и что могло его ждать там, наверху – голые каменные стены? – наверняка на полу за столько лет скопились груды никчемного мусора, не унесенного ворами только потому, что ни на что не годен.

Однако вокруг башни распространялся необычный и странно приятный аромат. Он совсем не походил на смолистый дух сосен, не говоря уж о прочих запахах леса, сухих и влажных, запахах созревания, увядания и смерти. Наоборот, от башни доносилось – что же это было? Медовое благоухание, вызывавшее в памяти соблазнительные сладости Ближнего Востока.

Уж не эти ли странные свисающие сверху вьюнки источают этот аромат? Вокруг не было больше ничего, что могло бы так пахнуть.

Брауну не хотелось приближаться и обнюхивать лианы. В них, без сомнения, полным-полно насекомых, а может быть, даже шипы. Никогда не знаешь, чего ожидать от незнакомых видов. Их цвет тем не менее, был довольно красив. Не столько желтые, сколько золотые, удивительный, какой-то лучезарный оттенок.

Несмотря на опасения, он подошел совсем близко. В растении даже при пристальном разглядывании невозможно было усмотреть ничего вредоносного или губительного. Гладкие, шелковистые и совсем не перепутанные между собой стебельки – будто (что за странный образ) тщательно расчесанные любящими руками волосы. И в самом деле, благоухание исходило от этих густых «локонов». Браун, поддавшись соблазну, нагнулся и полной грудью вдохнул изысканный аромат. Что же он ему напоминает? Какое-то кондитерское изделие – или цветок? Вверху – ему не почудилось – что-то блеснуло. Браун непроизвольно отдернул голову и уставился на единственное окно-бойницу, расположенную прямо над ним. Присмотревшись, он отметил, что, как ни странно, вьюнок определенно не рос из расселин между камнями, а свешивался из окна – напоминая какую-то странную, воздушную вуаль, свободно ниспадающую по башенной стене.

Но что бы это могло быть – а его взгляд успел уловить движение, – что там мелькнуло в бойнице в тридцати футах над ним, белое, подвижное и – он был уверен – живое?

Застыв на месте с вытянутой шеей, Браун попытался поймать мелькнувшее воспоминание, строчку из стихотворения или песни, произведения какого-то известного и уважаемого поэта и романиста – Томас Гарди, не он ли это был?[3] – Златовласка… раствори окно твое… Златовласка…

Что-то сдвинулось – горка щебня или камень, – и нога Брауна поехала в сторону. Теряя равновесие, он инстинктивно попытался опереться о стену башни. Но руки не достигли цели, а вместо этого ухватились за теплый водопад вьюнка. Каким крепким он оказался, каким поразительно шелковистым и мягким, трепещущим от переполнявшей его золотистой жизненной силы. А тягучий аромат теперь окутывал его со всех сторон, чудесный, точно какое-то таинственное зелье.

Браун чувствовал, что если наклонится и упадет вперед, то вьюнок ответит на его движение. Он сумеет удержать его, поддержит и утешит. Изумленно охнув, Браун выпрямился и отклонился назад. Его прошиб холодный пот. Мир вокруг зашатался, и опора под ногами заходила ходуном. Он был… довольно сильно испуган. Что это было и что с ним происходит, Бога ради?… «Проклятье!» – воскликнул Браун.

Какая нелепость – вьюнок вцепился в него, приклеился к пальцам, кистям, рукам, – сразу множество стеблей тянулось к груди, прилепляясь к одежде, к коже на его шее, и все это с ошеломительной быстротой. Да, он оказался липким. Очень липким, словно какой-то жуткий клей…

Отбиваясь, извиваясь и барахтаясь, Браун кричал и чертыхался, сдирал с себя путы, пытаясь вырваться, злясь все сильнее и делая новые попытки что было сил вырваться на свободу, – это же просто смехотворно, какая-то чушь. Он определенно сглупил – но как, как освободиться? Чем больше он рвался и бился, тем сильнее лианы обвивали и опутывали его со всех сторон. Потом они каким-то образом добрались до его волос, сбили шляпу, обмотали горло – как дорогой модный шарф, – и запах казался теперь чересчур приторным, удушливым, тошнотворным. Браун рванулся, захрипел, взывая о помощи к людям, которых не было поблизости, к небу и самой башне, к Богу. Ничто и никто не ответил ему.

Наступила тишина. Передышка. Браун перестал бороться, поняв, что это бесполезно. В мыслях зазвучали слова хозяина трактира: «Не стоит даже глядеть на нее. И уж тем более – подходить к ней». Это означало, что никто не заходит в эти места, а если кто и окажется рядом, не станет даже смотреть в эту сторону. Не станут прислушиваться и не поспешат на подмогу, услыхав, как кто-то взывает о помощи…

Силы небесные, что же предпринять?

Браун постарался собраться с мыслями. Ситуация фантастичная, но она не может быть безвыходной. Он же взрослый мужчина, и силенкой Бог не обидел. Конечно, он же может дотянуться до карманного ножа, единственного режущего инструмента, который у него имелся, не считая зубов и ногтей, пускать в ход которые было бы все-таки неверно. А лианы держали крепко. Но выход должен быть! Нужно успокоиться и все обдумать.

В голову приходили мысли, но плана спасения не было. Вместо этого он представил, как висит здесь недели, месяцы, медленно умирая от голода и жажды или от зловонно-приторной отравы.

Это было так ужасно, и картина вдруг так ярко предстала перед глазами, что он чуть не пропустил другое, новое ощущение.

Но затем он отметил легкое подрагивание, хватка стала чуть крепче, а в следующее мгновение сильный рывок приподнял его над землей. Опутанный вьющейся сетью, он, разумеется, не упал. Точнее, ему показалось, что он падает вверх…

В течение нескольких секунд Браун не мог осознать, что происходит. Но достаточно скоро все стало ясно, для сомнений не осталось места. Невозможно было игнорировать тот факт, что земля резко уходила вниз, как и склон холма, поросшая лесом долина и даже сосны, росшие ниже по склону. Старые камни слегка терлись о него, а он все скользил вверх. Небо будто расступилось, стало шире и, уставив на него безглазый, но пристальный взгляд, наблюдало, как ползучее растение, мощное, будто руки великана, без видимых усилий тащит его к вершине древней башни.

Видимо, он ненадолго потерял сознание. Вот что случилось. Он лишь смутно ощущал, как его с силой сжимали, скручивали и протискивали сквозь узкую, твердую бойницу. Особенно пострадали при этом колени и плечи. Но синяки и ссадины – просто мелочи по сравнению с остальным.

Запеленутый в золотистый кокон из стеблей вьюнка, кашляя и с трудом подавляя периодически возникающие рвотные позывы, Браун узловатым пушистым шаром лежал на обжигающих холодом каменных плитах пола. Он не мог двигаться, даже слегка шевельнуться – казалось, даже в ответ на непроизвольные спазмы пищевода сети сжимают его еще теснее, еще сильнее.

В башне было сумрачно, хотя и не царил полный мрак. Дневной свет проникал сквозь узкое окно, бездушно озаряя золотые путы Брауна. Лучи света падали там и сям на каменные стены. Возможно, предположил он, когда-то, много веков назад в этом помещении располагался караульный пост. Но сейчас здесь ничего не было, кроме него самого и опутывающих его лиан.

Непроизвольно, почти случайно Браун дернулся, перекатился и забился в путах – точнее, попытался это проделать. Как и раньше, это не дало результата – по сути, стало даже еще хуже.

Браун заплакал было, но сумел подавить рыдания. Если он не сможет держать себя в руках, то у него ничего не останется. Совсем ничего.

Кто-то заманил его сюда. Это было очевидно. Они использовали вьюнок, обработав его, по всей вероятности, каким-то непонятным способом и наделив способностью привлекать и заманивать в ловушку. А потом подняли сюда, беспомощного, как рыба на крючке. Несомненно, совсем скоро негодяй вернется – или негодяи вернутся и предъявят ему счет, возможно, потребуют выкуп. Браун громко зарычал, подумав о двух своих тетушках, небогатых старых девах, и о бестолковом дядюшке, с которым он не виделся больше четырнадцати лет. Но, может быть, найдется другой выход. А может быть, он даже сумеет убежать, когда его развяжут. Браун не мог дождаться возвращения своего врага. Пусть только освободит его, срежет проклятые путы. Он подал голос, позвал – уверенно, подчеркнуто беззлобно, сначала по-английски, потом на местном диалекте.

Ответа не последовало. Вообще здесь не раздавалось ни звука – если не считать, конечно, редких порывов ветра за окном да шума птичьих крыльев.

Один раз ему почудилось, что он слышит, как раз-другой тявкнула охотничья собака, в лесу у подножия холма, – вдруг, если позвать еще раз, его услышат?

Браун собрался с силами, лежа на холодном, жестком полу, постарался забыть о неудобной позе и ноющей боли во всем теле. Он должен сохранять терпение, выдержку и рассудок.

Спазмы почти прекратились. Приторный запах как будто немного рассеялся. Наоборот, Браун теперь чувствовал слабое, но тяжелое зловоние – так пахнет в закрытых и непроветриваемых помещениях со спертым застоявшимся воздухом, особенно если много лет назад там подохла какая-то тварь.

Он прикрыл глаза, уж слишком сильно слепил свет, а тени, по контрасту очень темные, казались полными паутины, мрачными и непроницаемыми – вот только показалось вдруг, что где-то на самой периферии зрения (когда он, насколько мог, постарался повернуть туго обмотанную голову) различимо нечто, что могло быть очень низкой дверью, вроде арки… а могло и не быть.

У Брауна остановились часы – видимо, в результате удара об оконную амбразуру. Но время продолжало идти, и день клонился к вечеру. Небо за окном башни постепенно окрашивалось в мягкие, нежно-сиреневые тона, а сбоку, видимо, с западной стороны, ползли широкие огненно-красные языки. Еще немного, и станет совсем темно. Наступит ночь.

Приходил ли кто-нибудь проверить свой капкан? Брауну казалось, что никого не было, но ведь он, кажется, проваливался в тяжелую дремоту или какую-то разновидность транса.

Тошнота и удушье прошли, но теперь он совсем не смог бы шевельнуться или забиться, даже если бы обвившие его путы позволяли это сделать. Как странно, размышлял Браун (погруженный в странное состояние, не вполне подотчетное ему, почти наркотически убаюкивающее), как странно, это же паутина. Разве не похож этот вьюнок на паутину? Привлекательную и по-своему прекрасную, но клейкую, коварную западню, средство захвата. И хранения.

Не позвать ли еще раз на помощь? Если кто-то вошел в башню и остается внизу, они обязательно поднимутся взглянуть на него. Начнутся угрозы, возможно и насилие, но если они надеются получить выкуп, то, по крайней мере, постараются сохранить ему жизнь – такая надежда у него есть. Только бы суметь заговорить с ними, он бы не поскупился на обещания – пусть лживые и невероятные – лишь бы заинтересовать. Он еще не сдался! Браун крикнул, как мог громко и в то же время сдержанно. Подождал с минуту и крикнул снова.

И – да. До него донесся, наконец, слабый, но различимый звук, движение откуда-то снизу и сзади. Если бы он только мог повернуть голову. Браун изловчился было, но шею болезненно дернули и скрутили. Он испустил крик боли, протеста и разочарования.

Но движение, звук повторились, потом еще и еще раз. Шаги, подумал он, мягкие, тихие, какие-то шаркающие шаги. То ли старик, то ли кто-то, неуверенно стоявший на ногах, карабкался, поднимался к нему.

Слава Богу, подумал Браун. Слава Богу.

– Добрый вечер, – произнес Браун учтиво, но хладнокровно, тоном вполне достойным, счел он, для того, чтобы приветствовать своего безжалостного захватчика. Прошло много времени, пока шаги добрались до него, и, пока они слышались, Браун покричал еще раз, но теперь, подав голос, он замер, трепеща каждой жилкой, каждым нервом, в ожидании ответа – любого.

Не имея возможности повернуться и посмотреть, Браун мысленно рисовал бесчисленные портреты человека, поймавшего его, сделавшего своим пленником. Бандит, а может быть, просто деревенский житель, втянутый в преступление, или эксцентричный землевладелец, запущенный ребенок или подросток – при этом, конечно, инвалид, судя по тому, как он еле волочит ноги, – и тем не менее, очевидно, опасный и, предположительно, слабоумный. Нужно действовать очень осторожно. Между тем, фантазируя таким образом и все это обдумывая, он чувствовал за спиной чье-то присутствие – тот, кто там был, теперь не двигался, вероятно, пытался отдышаться после подъема, хотя ни тяжелого дыхания, ни усталого оханья слышно не было.

Может быть, его беспокоила старая рана, нечто привычное, к чему он давно приспособился. И теперь стоял у входа в комнату, внутренне ликуя и восхищаясь. Или… что-то другое? Грабитель, сожалеющий о содеянном или обеспокоенный тем, что жертва под путами выглядит совсем не такой уж слабой или неспособный на…

– Что вы сказали? – спросил Браун. Реплика прозвучала слишком торопливо, и его голос выдавал испуг. – Я не расслышал, – добавил он более уверенно (даже слишком, по-учительски, подумал он).

Но пришедший, по крайней мере, издал звук, очень тихий. Не слово, нет, это был не разговор. Что-то на манер шелестящего, присвистывающего шепота.

– Вот что, – начал Браун, – скажите мне лучше прямо…

У него хватило времени только на эти слова, прежде чем пришедший резко двинулся вперед, оказавшись напротив и ближе, и совсем рядом с ним.

Еще раньше, стоя снаружи, у подножия башни, он мельком заметил высоко вверху что-то сияющее и белое – теперь ему показалось, что это маска, бледная, как мрамор, но блестящая и лоснящаяся от маслянистой жидкости, которую сама же и источала. И эта маска не имела ничего общего с человеческим лицом.

Она была вытянутой, длиннорылой и как бы слепой (но при этом существо могло видеть), из нее торчали громадные иглы, длинные и тонкие – вероятно, зубы. Крупное, тяжелое туловище, вытянутое горизонтально, явно было из плоти, но при этом жесткое и бледное, оно влажно блестело и издавало смрад. А еще… руки – много-много мертвенно-бледных рук, всего по четыре пальца на каждой, и все они шевелились, мелькали и вдруг вцепились в Брауна, принялись терзать его, сперва слишком быстро, чтобы он почувствовал боль, но потом боль пришла, она накатывала долгими волнами, и он закричал и забился в крепко опутавших его золотистых сетях, походивших на волосы, да только они не поддались, не отпустили его и не порвались, это Брауну предстояло сдаться и быть растерзанным, и он сдался и был растерзан, и крик его перешел в тупой и бессмысленный стон, а потом и это прекратилось, когда существо, которое взрастила ведьма при помощи травы-рапунцеля, преступления и тьмы, всеми своими ядовитыми клыками и тридцатью двумя когтями неторопливо принялось пожирать свой ужин. Как уже делало прежде столько раз, что невозможно и сосчитать.

* * *

Танита Ли родилась в северном Лондоне. Она страдала дислексией и поэтому начала учиться читать только в восемь лет, учил ее собственный отец. Так для нее открылся мир книг, а позже она и сама начала писать рассказы. Она сменила несколько профессий, была продавцом в магазине, официанткой, библиотекарем и клерком, пока в издательстве Дональда А. Уоллхейма DAW Books не был выпущен ее роман «Восставшая из пепла» (The Birthgrave). Впоследствии были изданы еще двадцать шесть ее романов и сборников. В целом с тех пор она написала около девяноста книг, в том числе более 300 маленьких рассказов. Четыре радиоспектакля по ее произведениям транслировались на BBC, ею написаны сценарии для двух серий культового телесериала «Семерка Блейка». В 1992 году она вышла замуж за писателя, художника и фотографа Йона Кейна, с которым встречалась с 1987 года. Они живут в Суссекс-Уилде недалеко от моря, в доме, полном книг и растений, с двумя черными с белым кошками, которых считают своими хозяевами.

Заячья невеста

Жила однажды женщина со своей дочерью, жили они в красивом саду, были там и грядки с капустой. Как-то стал наведываться на грядки зайчик, и за зиму поел он всю капусту. Мать говорит тогда дочери:

– Сходи-ка на огород да прогони зайца.

Пошла девушка и говорит зайчику:

– Кыш, кыш, зайка, ступай-ка прочь отсюда, пока не поел у нас всю капусту!

А зайчик и отвечает:

– Подойди, девица, присядь на мой заячий хвостик, поедем со мной в мою заячью избушку.

Девушка отказалась.

На другой день пришел зайчик снова и давай есть капусту. Говорит мать дочери:

– Сходи на огород, прогони зайца.

Девушка говорит зайчику:

– Кыш, кыш, зайка, не ешь нашу капусту!

А зайчик ей:

– Иди сюда, девица, присядь на мой заячий хвостик, поедем со мной в заячью избушку.

Снова девушка отказалась.

Пришел зайчик и на третий день и давай есть капусту. Увидала это мать и говорит дочери:

– Сходи на огород, прогони зайчика.

Девушка говорит:

– Кыш, кыш, зайка, не ешь нашу капусту!

А зайчик ей:

– Иди сюда, девица, присядь на мой заячий хвостик, поедем со мной в заячью избушку.

Села девушка на заячий хвостик, и увез ее зайчик далеко-далеко в свою избушку, да и говорит девушке:

– Приготовь угощенье из капустных листьев и проса, а я созову гостей на нашу свадьбу.

Вот собрались все гости свадебные.

Что же это были за гости? Расскажу вам о них так, как сказывали мне самому: это все были зайцы, за священника – ворон, чтобы повенчать молодых, а за дьячка – лисичка, а алтарь был под самой радугой.

Но девушке грустно стало, оттого что была она одна-одинешенька.

Вот приходит зайчик и говорит:

– Отворяй-ка двери! Отворяй двери! Гостям на свадьбе весело!

Ничего не отвечает невеста, только плачет.

Ушел зайчик восвояси.

Вот он приходит снова и говорит:

– Отворяй же! Отворяй! Гостям на свадьбе голодно!

Молчит невеста, только плачет.

Зайчик опять ушел.

Снова приходит зайчик и говорит:

– Отворяй же! Отворяй! Гостям на свадьбе скучно!

Молчит невеста, зайчик опять ушел. А девушка сделала соломенную куклу, одела ее в свое платье, сунула в руку черпак и прислонила к чану с просом, а сама пошла домой к матери.

Вот приходит опять зайчик и говорит:

– Отворяй же! Отворяй! – отворил дверь, да и ударил соломенную куклу по голове так сильно, что у нее чепец с головы свалился.

Увидал тут зайчик, что это вовсе не его невеста, да и ушел, пригорюнившись.

Гарт Никс

По ту сторону черты

Отряд был невелик, всего шестеро мужчин, немолодых и усталых, да и сам шериф Бьюкон, в свои без малого шестьдесят, давно уж не мог проехать верхом больше пары миль. Отряд и вовсе не собрался бы, если бы Роуз Джексон буквально не повытягивала их из бара – кого за воротник, кого за жилетную пуговицу – оторвав от уютной партии в покер, в четверг вечером. Женщина кричала и стыдила, пока они не оседлали своих лошадей, как это сделал получасом раньше шериф, которого Роуз извлекла из единственной на весь город тюремной камеры, где он только-только прикрыл глаза и собрался вздремнуть, всего же на минутку! Очень трудно противиться Роуз Джексон, когда она вершит правое дело, а особенно в тот день, уж очень веская причина имелась у нее. Ее единственную дочку, Лару Мэй, похитил проходимец, авантюрист, человек с необычной круглой головой и разными глазами, насчет которых те, кто его видел, никак не могли прийти к единому мнению: одни утверждали, что они у него карий и голубой, другие – что зеленый и черный. Он приехал с Востока, что само по себе было неплохо, и расплатился за ужин, ром и комнату золотой пятидолларовой монетой – что было еще лучше. Рассказал, что зовут его Альгамбра, для друзей Джейден, и что он намерен приобрести недвижимость и желал бы взглянуть на два ранчо, выставленных на продажу, – «Дабл-Дабл-Ю» и «Звездный круг». Первое продавали из-за бедственного его состояния и полной невозможности выколотить из него хоть что-то, кроме пыли, а второе – потому что Широкий Билл Джексон умер за четыре года до того, а его вдова Роуз собиралась увезти их дочку на восток в большой город, то ли показать ее доктору (потому что Лара Мэй росла не так чтобы очень сметливой), то ли подыскать ей муженька получше, ведь девчонка входила в возраст и хорошела день от дня. Хотя ростом Лара Мэй не вышла и в плечах была шире, чем полагалось бы красотке, зато пела она так, что все, кто не глух, поддавались ее чарам. Когда Альгамбра приехал посмотреть «Звездный круг», о покупке он и речи не повел. Услышал, как пела Лара Мэй, прокручивая простыни через валики для выжимания, пела и вращала большое железное колесо руками, голыми по локоть и мокрыми от мыльной воды, и даже птицы слетались со всей округи ее послушать – и садились прямо на веревку, где хлопали на ветру мокрые выстиранные ночные сорочки Лары Мэй и ее матери. Альгамбра просто подскакал, схватил девушку и кинул поперек седельной луки – так часто описывают похищения в сказках, но проделать это чертовски трудно, почти никогда похищение не обходится без того, чтобы не оборвалась подпруга или от рывка не пронзило острой болью плечо. Однако в этот раз ничего такого не случилось, Альгамбра выехал на дорогу вместе с Ларой Мэй и почти уже скрылся из виду, когда Роуз выбежала из кухни со своим карабином Шарпса калибра 0,50–70. Она стреляла из него без промаха, если цель была достаточно близко и это не было слишком рискованно, но Альгамбра ускакал уже довольно далеко, к тому же велика была опасность задеть девушку или коня, который к тому же мог поранить ее, падая. Так что Альгамбра ушел, а Роуз потеряла не меньше часа, пока собрала отряд, уж какой смогла, так что след был не раскаленный добела и даже не докрасна, а скорее походил на пепел, который, впрочем, может обжечь сильнее, чем вы думаете. След был еще достаточно теплым, чтобы пойти по нему, даже для старого Бьюкона – а у него имелся опыт, хотя глаза и начали сдавать, из-за чего ему приходилось несколько раз спешиваться, приседать на четвереньки, изучая еле видный, полустертый отпечаток подкованного копыта на засохшей грязи или наклон сломанного стебля кустарника, чтобы потом медленно выпрямиться, вскарабкаться в седло, указать пальцем и возгласить: «Туда», за чем через несколько секунд обычно следовало: «Сдается мне».

Преследование продолжалось больше трех часов, пока, по крайней мере Бьюкону и, возможно, еще паре человек, не считая Роуз, не стало понятно, что Альгамбра устремился не в какое-то обычное место – не назад к главной дороге, какой бы она ни была, ни вверх в горы, к тропе для мулов, ни вниз к Бутылочному Каньону, от которого разбегалось множество более мелких каньонов, ущелий, теснин, лощин, распадков, где обычно искали прибежище угонщики скота и мелкие воришки.

– Он направляется к пустыне, хотя это лишено смысла, – объявил Бьюкон, когда отряд сделал остановку на последнем холме перед той самой пустыней. Он осмотрелся – сверху открывался обзор мили на четыре – и заметил пятнышко, на самом деле бывшее конем с двумя седоками. За ними по пятам тянулся большой пыльный шлейф, а перед ними на западе не было ничего, кроме красной каменистой равнины и белых зыбучих песков.

– Это лишено всякого смысла, если только не…

Голос шерифа затих, он устало поморгал, потом вытер глаза изнаночной стороной шейного платка – она была не такой пыльной. Остальные мужчины тоже всматривались и мигали, и прикрывали глаза козырьками ладоней, а кони опустили головы, переводя дух. Роуз высоко привстала в стременах, не отводя яростного взгляда от пыльного шлейфа, а тот уменьшался, пыль оседала и тускнела.

– Мерзавец остановился, – проговорила она голосом, не обещавшим ничего хорошего, так что все мужчины невольно поежились, как будто от прикосновения чего-то холодного и крайне неприятного к самым интимным частям тела. – Теперь мы его достанем.

Бьюкон снова промокнул глаза и уставился Роуз куда-то в область живота, не желая ни встретиться с ней взглядом, ни нарваться на неприятности, взглянув на расстегнутый ворот рубашки. Говоря по чести, он вообще охотно перевел бы взгляд на конскую голову, лишь бы выйти из затруднения, да только это все одно не помогло бы.

– Нам его не достать, – медленно произнес он. – Он пересек черту, прошел.

– Прошел? Куда прошел? – переспросила Роуз отрывисто и резко, будто выстрелила, и Бьюкон даже дернулся, точно пуля просвистела у него над ухом, так близко, что ему послышалось погребальное пение ангелов.

– Ты знаешь, – ответил он. – Ты знаешь. Туда. Она ушла, Роуз.

– Там же нету ворот, – возразила Роуз, но ее голос, обычно уверенный и резкий, вдруг прозвучал тихо и растерянно. – Никогда не слыхивала о воротах в той стороне.

– Говорят, они могут создавать ворота, когда им нужно, – сказал Бьюкон. – И их куда больше, чем мы видим, это уж точно. Давайте-ка поворачивать. Лучше нам добраться до поселка засветло. Мне правда очень жаль, Роуз.

Мужчины заквакали нестройным хором, гортанными и хриплыми от пыли голосами они с облегчением повторяли слова шерифа, проезжая мимо нее: – Жаль. Жаль. Жаль. Жаль. Жаль…

– Я еду за ней, – оборвала их Роуз.

Она развернула лошадь и оказалась перед отрядом, крепкая женщина под сорок, недурной наружности, не говоря уж о характере, с волосами, некогда льняными, а сейчас цвета тусклого золота, убранными под испанское сомбреро, цвет которого под слоем пыли был, вероятно, черным. Ворот ее рубашки из грубого полотна, некогда белой, был небрежно расстегнут, на шее висел красный с белым платок, который она стянула с лица, заговорив. Юбка для верховой езды из мягкой телячьей кожи, с разрезами, на светлой шелковой подкладке была на Роуз, из-под юбки виднелись мужские сапоги и стремена. Кроме карабина Шарпса, притороченного к седлу, на правом бедре у нее был мужнин кольт «Фронтиер» 40-го калибра, на поясном ремне висел нож, а кроме того, имелись глаза и руки, чтобы пользоваться всем этим оружием, – и какое же горькое разочарование ждало в прежние годы тех, кто считал Широкого Билла, плечистого и длиннорукого, как горилла, более опасным из них двоих.

– Я не настаиваю, чтобы кто-то из вас ехал со мной… черт… я знаю, что это безумие, – продолжала Роуз. – Но там же моя дочка!

– Мехи с водой полны? – спросил Бьюкон. – Еды припасла? Ничего тамошнего пить и есть нельзя, только свое, а иначе никогда не вернешься назад.

– У меня в седельном вьюке солонина, а мехи полны воды, – сказала Роуз. – Я как раз собиралась прогуляться нынче утром до Перечного Дерева, поглядеть, как там Калеб с ребятами управляются с моим стадом. Скоро пора перегонять его. Вот если бы ты сказал Калебу, пусть потихоньку начинают двигаться в сторону Скважины.

– Я им скажу, – ответил Бьюкон, – Роуз…

Он помедлил, поигрывая зачехленным ножичком, который носил на шее на кожаном шнурке: маленький был ножичек, этакая игрушка с ручкой из слоновой кости, больше похожий на нож для разрезания бумаг, чем на серьезное оружие – он казался не совсем подходящим для шерифа. Люди и прежде обращали на него внимание, а один особенно часто проходился на этот счет, выбирая при этом неверный тон, пока бритвенно-острое лезвие не рассекло ему тыльную сторону ладони, заставив вспомнить о хороших манерах и тому подобном.

– Что? – поторопила Роуз. – Если хочешь что-то сказать, Бьюкон, говори. Мне некогда.

Шериф пожевал ус, обнажив желтоватые зубы, посмотрел вдаль, а потом через голову снял ножик и бросил Роуз. Она поймала его за кожаный шнурок и осмотрела озадаченно.

– Нож у меня и свой есть, – усмехнулась она. – На что мне эта бритва для подравнивания усов?

– Этот нож тебе пригодится. – Бьюкон оглянулся на остальных мужчин, смотревших на него с удивлением. Это было даже почище похищения Лары Мэй, потому что не гнало их навстречу мраку и опасности, а уж судачить об этом можно было месяцами, а то и годами. – Бывал я там, – сказал шериф совсем тихо, так что все вытянулись в седлах, и даже лошади притихли, будто поняв, что речь пойдет о важном. – Бывал я там, давно, когда был помоложе и… не в ладах с законом. Я тогда оказался в скверной компании и вот, одно, другое, – словом, нам пришлось пересечь черту. За пару дней в живых остался только я один, смерть нас так и косила, быстрая, неотвратимая, со всех сторон – существа, каких я больше нигде не видывал и надеюсь никогда не увидеть… Чего там только не было, сама земля была против нас. Я уже простился с жизнью, но встретил одного человека, и он мне помог тогда в беде. Спас он меня и наставил на правильный путь. Он-то и дал мне этот нож и сказал, что коли придется снова там очутиться – если уж никак, просто никак не выйдет этого избежать, – чтобы я уколол этим ножиком первое же дерево, какое увижу. Чтоб заговорил с ним сначала, а потом уколол аккуратно, бережно, как будто собираясь срезать кору, и тут же отдернул бы руку, потому что деревья там – не всегда деревья. Потом надо оставить ножик в коре и сказать пару слов насчет того, что нужна, мол, помощь. Так что бери его, Роуз, и сделай все так, как сказано, и – как знать – может, он придет.

– О чем мы говорим, тому уж лет сорок, если не больше, – пожала плечами Роуз. – И чем мне поможет тыканье ножом в дерево?

– Там все не так, как здесь, Роуз, – сказал Бьюкон. – И время тоже другое. Обещай, что сделаешь, как я сказал, и воспользуешься ножом.

Роуз сдвинула шляпу назад и надела шнурок на шею, так что ножик оказался у нее на животе, пониже груди. Бьюкон отвернулся и прочистил горло.

– Я сделаю, как ты сказал, – сказала Роуз. – Увидимся, мальчики. Когда я вернусь с Ларой Мэй.

С этими словами она сжала колени и пришпорила своего коня по имени Дарси, которого так неудачно охолостили, что оставили одно яичко, и он вел себя настоящим жеребцом. Окрестили его в честь коновала, который улепетывал от Роуз во все лопатки, опасаясь лишиться собственного мужского достоинства, когда обнаружилось, что он напортачил спьяну, испортив с полдюжины ее коней. Остальных животных потом охолостили как положено, но ретивый нрав Дарси пришелся Роуз по душе, и его оставили таким как есть, и не жеребцом, и не мерином.

– Удачи тебе, Роуз, – пожелал Бьюкон. Он снял шляпу и махал ей вслед, остальной отряд последовал его примеру, но без возгласов и свиста. Всем казалось, что они расстаются навсегда, и было не до веселья.

Роуз скакала в сторону пустыни, и менялась земля под копытами у Дарси, красные камни заносило белым песком пустыни, даже низкорослые соляные кусты ослабили свою скучную хватку, потому что не было в округе ничего, кроме песка да редких валунов – они выныривали там и сям, как пловцы, что борются с волнами в суровом море, но рано или поздно обречены утонуть.

Она долго неслась во весь опор, пока перед ней не оказались ворота. Роуз их сразу узнала, хотя ни разу ей не доводилось их видывать, а те, кто видел, предпочитали помалкивать. Просто ничем другим это быть не могло: траншея в песке двадцати ярдов длиной, уходящая вниз на двадцать футов, с ровными стенками без всяких опор, а в самом конце – сводчатый проход, не песок, а что-то мерцающее, с непостоянным узором, как если смотреть на пламя свечи через грубо обработанный опал, когда камень, свет и цвет переливаются и поминутно меняются.

Седло и уздечка лежали у входа на скат, а еще, к изумлению Роуз, конский скелет. Свежее мясо было подчистую срезано с костей, словно какой-то огромный и прожорливый зверь обглодал их. Поодаль валялась пара седельных вьюков, а их содержимое было разбросано, как если бы хозяин второпях искал нужные ему вещи. Внимание Роуз привлекли свертки с едой, бутылки воды, коробки с патронами, был даже холщовый мешочек вроде тех, в которых старатели возят золото. Винтовка, которую она видела на боку у Альгамбры, тоже была небрежно брошена наземь, словно по ту сторону ворот не могла ему пригодиться.

Может, так оно и есть, подумала Роуз, но с доверием положила руку на «птичью головку» – потертую, отполированную ручку своего кольта, силу которого хорошо знала. Больше, чем прочий брошенный скарб, ее беспокоил лошадиный остов, уж очень свежим был скелет, явно принадлежавший лошадке круглоголового. Кто же с ней такое сотворил, как и зачем?

Она пустила было Дарси вниз по траншее, но он заартачился, не помогли ни шенкеля, ни даже шпоры. Упрямо нагнув голову, он заводил глаза, показывая белки, но не издал ни единого протестующего звука – видно, ужас был так велик, что животное онемело. Роуз подала немного назад, и ей пришлось держать коня изо всех сил, чтобы не бросился обратно. Наконец, Дарси подчинился, но женщина поняла – ей не заставить его пройти в ворота. Спешившись, она расседлала его, сняла уздечку и мундштук, аккуратно сложила все это на земле, в стороне от траншеи.

– Ступай домой, – сказала она Дарси и шлепнула рукой по крупу. Он резко взял с места и стрелой понесся назад, к горному кряжу. Роуз не знала, доберется ли он до дому, до самого ранчо, но, если догонит отряд, хотя бы вернется в поселок. Бьюкон за ним присмотрит какое-то время, пока ее нет…

Без конского топота и дыхания наступила тишина, воздух был неподвижен. А здесь холодней, чем должно бы, подумала Роуз, поеживаясь. У траншеи пустынная жара не ощущалась, хотя тени не было совсем. Женщина вспомнила о дочке. Сделала скатку из одеяла, завернув туда жестянку патронов, солонину и хлеб, и вскинула на плечо вместе с мехами воды. Обеими руками сжимая карабин, она зашагала вниз по траншее, к воротам с их круговертью цветных узоров – и без колебаний прошла сквозь них, исчезнув из обычного мира, словно ее тут никогда и не было.

Роуз оказалась на лесной поляне, на пологом склоне, поросшем высокими деревьями. Солнце пробивалось сквозь хвоистые ветви и грело совсем не так жарко, как должно бы греть на ранчо «Звездный круг» и миль на пятьсот в округе. Неудивительно, если бы оказалось, что чуть выше лежит снег, решила Роуз, начиная дрожать. Еще сильнее женщина вздрогнула, когда медленно обернулась. Она крепко сжимала обеими руками карабин, держа палец на спусковом крючке, и с трудом заставила себя не нажать на него. Ворот за спиной не было, пропали переливы цвета – ничего, кроме горного склона, сплошь покрытого соснами и усыпанного шишками и хвоей.

Пытаясь найти какие-то следы, Роуз присела. Когда она наклонилась, всматриваясь в лесную подстилку, ножик качнулся у нее на шее, как будто хотел напомнить ей о наставлениях Бьюкона.

– Я же ничего не теряю, так почему бы и нет, – прошептала Роуз под нос, не желая признаваться самой себе, что ее пугает это странное место. Даже деревья выглядели необычно, вроде бы и сосны, но не совсем такие, как ей доводилось видеть. Из шишек, если присмотреться, торчали шипы, а жесткие зеленые хвоинки на упавших ветках закручивались тугими тонкими пружинами.

Роуз сняла с шеи шнурок с ножом и обратилась к ближайшему дереву, смущаясь, но не настолько, как там, по другую сторону. Она надеялась, что никто и ничто за ней не подсматривает, но вовсе не от страха оконфузиться. Ею владел самый обыкновенный страх, простой, чистый и сильный.

– Ты уж извини, дерево, – сказала она. – Мне вот нужно воткнуть в тебя этот ножик, совсем чуточку, только чтобы выйти на связь.

Продолжая говорить, она вонзила нож, и кончик лезвия прорезал грубую кору. Брызнул сок, янтарный, со смолистым духом, опять же не совсем похожим на привычный сосновый запах.

Выпрямившись, Роуз обратилась к ножу: «Мне нужна помощь, прямо сейчас, вот я и надеюсь, что тот, кто дал старику Бьюкону этот ножик, кем бы он ни был, сумеет прийти и помочь мне и дочке моей. Спасибо вам, сэр».

Ничего не произошло, только поднялся ветер, зашумел в верхушках деревьев, и наземь упали еще несколько шипастых шишек, одна чуть не ударила Роуз по голове. Не обращая внимания на бурелом под ногами, она продолжала осматриваться, пытаясь обнаружить следы Альгамбры и Лары Мэй. Когда она их нашла, на глаза навернулись слезинки (которые она поспешно сморгнула), потому что следы сапог и отпечатки туфелек тянулись рядом, а это означало, что Лара Мэй шла с ним охотно, во всяком случае, по своей воле, а этого-то Роуз всегда и боялась. Лара Мэй была хорошей девочкой, но слегка, как бы это сказать, рассеянной, и могла пойти за каждым, кто позовет. Обычно ее звала Роуз, и все шло отлично, но сейчас девочку увел мошенник сомнительных моральных качеств, а учитывая то, куда они ушли, непонятно было, человек ли он вообще. Этот случай был совсем другим, зловещим и жутким. Единственное, что успокаивало и хоть немного, но утешало Роуз, была уверенность, что Лара Мэй, скорее всего, даже не напугалась, думая, что ее повезли на пикник или увеселительную прогулку. Она пошла по следам, хотя и с трудом, уж очень много было под ногами шишек и веток, а земля под ними оказалась сырой и скользкой. Не слякоть, конечно, просто примета того, что недавно прошел дождь, да только, поднимая голову и рассматривая небо сквозь густой полог сосновых ветвей, Роуз не видела ни облачка. Карабкаясь по склону, она согрелась, но знала, что это лишь на время и позднее она окоченеет. По ее расчетам, было не меньше четырех пополудни, всего несколько часов до захода солнца, а когда стемнеет, станет совсем холодно.

Пройдя милю и одолев подъем в несколько сот футов от того места, где она прошла через ворота, Роуз, продолжая идти по следам сапог и туфелек, сообразила, что теперь слышит что-то еще, кроме собственных шагов, своего пыхтенья (уже похолодало, и изо рта у нее шел пар) и биения своего сердца. Появился еще звук, не такой заметный, неприятный звук, словно кто-то – или что-то – крался за ней по пятам…

Роуз развернулась, держа наготове карабин, и смогла выстрелить один раз, прежде чем тварь бросилась на нее, такая стремительная и странная, что Роуз не успела ни рассмотреть ее толком, ни понять, что перед ней мелькнуло – что-то косматое, клыкастое и вдвое побольше любого пса, но на собаку вообще непохожее, слишком уж длинное туловище, кривые лапы слишком короткие, а морда широченная, с торчащими во все стороны зубами, – и Роуз уже нажимала на спуск, чтобы пальнуть в это рыло, когда тварь кинулась снова, и пришлось садануть карабином по кривой морде, чтобы отбить атаку. Удар отбросил тварь назад, она вцепилась в оружие, грызла его, перемалывала зубами, и Роуз поняла, что первый ее выстрел попал в цель, да только твари это нипочем, и тогда она занесла ногу и лягнула тварь в брюхо, выкрикивая такие слова, за которые ее исключили бы из Клуба Матерей (если б, конечно, ее сначала туда приняли), только и этот удар не подействовал на мерзкую скотину: выплюнув карабин, зверь поднял отвратительную башку и издал такой рев, что у Роуз с головы слетела щляпа. Это было ошибкой неведомой твари, потому что в этот миг Роуз выпустила из рук карабин, схватила большой нож, тот, что достался ей от Широкого Билла, и воткнула его по самую рукоятку в мягкую и не такую волосатую плоть пониже громадной челюсти – там, решила она, у твари должно быть горло, – дважды провернула и выдернула.

Черная, дымящаяся, зловонная кровь извергалась такой мощной струей, будто сорвало вентиль, Роуз еле успела от нее увернуться, оступилась и наткнулась на ствол одной из сосен, густо покрытый крохотными шипами, такими же, как на шишках. Тварь – волк-куница-широкорот – как ни назови, завертелась, будто кошка, когда пристраивается на место, а потом рухнула замертво, кровь из-под головы продолжала литься и стекала по склону гадостным ручейком.

– Что за мастерское владение ножом, просто грандиозно, – донесся восхищенный мужской голос откуда-то чуть выше по склону.

Роуз резко развернулась. Все еще сжимая нож, она потянулась к кобуре на правом бедре и левой выхватила кольт – этому приему ее обучил приятель покойного мужа, меткий стрелок по имени Левша Трасс, который носил пушку справа, а вытаскивал левой, а мог и наоборот, чтобы сбивать с толку и стращать противников, но впоследствии решил, что это выходит медленнее и не так действенно, и что лучшее – враг хорошего.

Говоривший вышел на открытое место с поднятыми руками и стоял неподвижно, а Роуз держала его на мушке. На груди его желтоватой крутки блеснул металл, звезда, заключенная в круг, с буквами по краю, разбирать которые Роуз не было нужды, потому что она сразу поняла, что это за знак, и знала, что надпись гласит «Маршал США»[4].

Роуз опустила кольт, не до конца, так чтобы ствол не смотрел в землю, ведь никогда не знаешь наверняка, металлический знак можно снять с одного, а потом надеть на другого, особенно если законный владелец мертв. К тому же они переступили черту и находились по другую сторону ворот, за границей, – словом, осторожность не повредит.

Минуту-другую они присматривались друг к другу. Роуз видела перед собой очень высокого, худого, пригожего мужчину лет пятидесяти, а то и постарше, с множеством мелких морщинок вокруг глаз, глядевших на нее из-под светлой широкополой шляпы. Несколько дней назад он брился, но отросшая с тех пор на подбородке щетина была совсем белой, а под шляпой пряталось не так уж много волос. Одет он был по погоде: куртка на подкладке с начесом казалась теплой, но была распахнута, приоткрывая кожаный жилет, ремень с большой серебряной пряжкой, широкий патронташ, из которого высовывались необычные патроны с серебристыми кончиками, а еще револьверы на обоих боках – постарее, чем у самой Роуз (ремингтоны, подумала она, любимое оружие ее отца).

– Меня зовут Торнтон, – сказал человек, – Ох и здорово вы его, мэм, думаю, пуле бы так быстро не справиться.

– Что это было такое? – спросила Роуз, но не отводила глаз и не выпускала кольта. Человек ей нравился, он казался надежным и правильным, но…

– Вряд ли он и сам это знал, – ответил Торнтон, – Я называю подобных уродцев скарумы. Особо они не докучают, но их не взять простой сталью или свинцом. Им нужна серебряная смерть, как многим здешним тварям, да и кое-кому из людей.

– Серебряная смерть? – переспросила Роуз, и на сей раз она перевела взгляд на кольт и тут же сообразила, что допустила ошибку, а в следующий миг вздохнула с облегчением, убедившись, что Торнтон стоит не шевелясь и миролюбиво улыбается, а искорки в его глазах подсказали Роуз, что морщины у него на лице не только от солнца, что этот человек умеет шутить и понимает шутки.

– Лезвие у вашего ножа посеребренное, – сказал Торнтон, – Кстати о ножах, если бы вы позволили мне кое-что достать из кармана…

– Валяйте, – сказала Роуз.

Торнтон полез под куртку и извлек тот самый ножичек, который дал ей Бьюкон. Держа его перед собой, он заговорил:

– Я дал его одному парню много лет назад, велел им воспользоваться, если придется пройти этим путем и если будет нужна помощь. Видно, он передал его кое-кому, потому как нынче утром я расслышал в шуме крон голос женщины. Вот я и хотел спросить у вас – первой дамы, которую вижу в этих краях за последнее время, – не вы ли воспользовались ножом, обратившись за содействием к законному представителю власти по эту сторону границы, то есть ко мне.

– Да, – ответила Роуз. Женщина позволила себе слегка расслабиться, и оторопь от нападения тут же дала себя знать: она задрожала, как от озноба, почувствовала тяжесть оружия, которое сжимала в руке. – Шериф Бьюкон дал мне этот нож, и я им воспользовалась. Он не объяснял мне, как и что, но не предупредил о приходе маршала.

– Шериф Бьюкон? – воскликнул Торнтон. – Каково! Ох, я совсем не был уверен, какую дорогу выберет этот парнишка. Ну что ж, как я уже сказал, я являюсь полноправным представителем законной власти в этом краю, и маршалом, и смотрителем границы, с обеих сторон, с какой ни посмотри, – и потому, прежде чем оказать вам помощь, я обязан убедиться, что у вас нет никаких недобрых намерений. Зачем вы явились сюда через пустынные врата?

– Я пришла за Ларой Мэй, своей дочкой, – возмутилась Роуз, – которую умыкнул, украл прямо с моего ранчо человек по имени Альгамбра, он проскочил прямиком в эти ворота, и что бы сделала, по-вашему, любая мать, как не побежала следом?

– Альгамбра? – спросил Торнтон. – Странный такой человечек с круглой головой?

– Ага, – кивнула Роуз. – Ну а теперь хватит объяснений, потому что мне надо спешить за ними следом, пока с моей Ларой Мэй не случилось чего, и нет у меня времени тут с вами рассусоливать!

– Справедливо, – заметил Торнтон. – Лучше нам немедля отправляться за ним вдогонку. Альгамбра – Резчик, и, если в его распоряжении сейчас достаточно мяса, будет работать до самого заката. Кстати, я не расслышал вашего имени, мэм, когда мы знакомились.

– Роуз Джексон. Что еще за Резчик? И что там насчет мяса? Он там бросил свою лошадь, по ту сторону ворот… скелет, с которого срезано все мясо до костей…

Торнтон мелодично присвистнул, и Роуз поняла, что за все время, как прошла за врата, не слышала птичьих голосов. Ни единого писка, и не видела ни одной птахи, и от того место казалось еще более неестественным, хотя куда уж больше.

– Скверно, миссис Джексон. – Торнтон повернулся, сделал несколько больших шагов вверх по склону и, оглянувшись, махнул ей, приглашая следовать за собой. За спиной на перевязи у него висел длиннющий нож, почти меч, с лезвием шире, чем у кавалеристской сабли, с которой Роуз любила поупражняться время от времени. – Очень скверно. Я догадываюсь, куда он направляется, но мы обязательно должны настичь его до захода солнца. Надо спешить!

Роуз сунула кольт в кобуру, проворно нагнувшись, с двух сторон отерла нож о траву с широкими листьями, поскорее сунула его в чехол и стала карабкаться по склону. Карабин она оставила, удостоверившись, что здесь от него мало проку.

Маршала она нагнала через десяток ярдов, он ломился через заросли, даже не стараясь соблюдать тишину, – верный знак того, что им и впрямь нужно было торопиться.

– Что такое Резчик? – запыхавшись, спросила Роуз, перепрыгивая слякотную прогалину, оставленную тяжелым сапогом Торнтона.

– Наверное, чтобы вам было понятнее, можно сказать, что это демон, злой дух, – отвечал Торнтон, кривя рот на ее сторону и смотря прямо перед собой ясными голубыми глазами, да время от времени поглядывая по сторонам в поисках прохода между деревьев. – Это не люди, и своих тел у них нет вовсе, так что время от времени им приходится их делать. Они собирают побольше мяса и из него вырезают себе тело. Только получается у них не ахти, потому много мяса уходит впустую, вот из-за этого он и обкромсал целую лошадь… а еще им нужен кто-то, кто послужил бы моделью или натурщицей, чтобы получилось хоть немного похоже.

– Натурщица? Моя Лара Мэй? Вообще-то она коротышка.

– Зато наверняка миловидная. Им хочется, чтобы вышло получше, даже несмотря на то, что сходства толком добиться не умеют.

– Она миловидная, – угрюмо подтвердила Роуз. – Может, прибавим шагу?

– Немного можем, – согласился маршал и пошел быстрее, легко выбрасывая вперед длинные ноги, так что спустя минуту Роуз стала отставать, а Торнтон, не сказав ни слова, снова замедлил шаг.

– Что… что они делают со своими… натурщиками? – просипела Роуз, задыхаясь.

– Убивают, – сказал Торнтон. – Чтобы завершить работу. Так они надеются заполучить их таланты, хотя вряд ли из этого что-то выходит. У вашей Лары Мэй есть таланты?

– Она поет, – ответила Роуз. – Прекрасней, чем вы когда-нибудь слышали. Так что птицы слетаются к ней с деревьев.

– Пением заставляет птиц слетать вниз? – Торнтон удивленно покосился на Роуз. – Как звали вашего супруга, мэм?

– Он звался Широкий Билл Джексон, упокой Господь его душу, – отозвалась Роуз. – Но Билл петь не умел ни на грош, как и я. Прямо в толк не возьму, откуда Лара Мэй набралась своей музыки.

– Широкий Билл, вот как? Если это тот парнишка, о ком я думаю, так дар к музыке имелся у его матушки, и это очень хорошо, это может пригодиться и помочь вашей дочурке, мэм. Так что, как только вы ее увидите, сразу крикните ей, чтобы пела, сразу же так и кричите, не медлите.

– Ладно, – нахмурилась Роуз, – но я больше рассчитывала пристрелить этого Альгамбру, чем перекрикиваться с дочкой.

– Резчика чрезвычайно трудно убить, – пояснил Торнтон. – Серебряная смерть нужна для них, очень много серебра, так что поберегите свой свинец. А вот пение может оказаться очень кстати и, если, конечно, моя память меня не подводит, оно еще сослужит вашей Ларе Мэй хорошую службу. Сразу окликните ее, а я тем временем буду отвлекать Альгамбру. Думаю, нам осталось до них не больше пяти минут ходу, по всем приметам. Приготовьтесь, сейчас мы выйдем из-за деревьев, и они окажутся прямо перед нами, за большим камнем на поляне.

– Я готова, – уверила Роуз, хотя не представляла, к чему именно ей нужно быть готовой, и не могла поверить, что лес вот-вот расступится, потому что сосны росли все так же густо и были все такими же высокими, как прежде, а над головой не видно было неба, и свет солнца не мог пробиться сквозь кроны. Однако внезапно ей прямо в лицо ударили лучи солнца, не горячего, но ослепительно-яркого, и Роуз сощурилась, чтобы не закрыть глаза и не упустить свой шанс помочь дочери, и они с Торнтоном вывалились из лесу, как два сурка, выкуренных из норы. Перед ними раскинулась плоская равнина, поросшая короткой травой и редкими деревцами, а прямо перед ними высился утес величиной с барак для поденщиков на ее ранчо «Звездный круг», только стоящий на торце. Серый голый утес отбрасывал тень темную и зловещую, похожую на чей-то палец, и на самом краю этой тени, в солнечных лучах Роуз увидела Лару Мэй. Та сидела на траве и обрывала голубые цветочки, а неподалеку от нее был Альгамбра с сияющим, как зеркало, ножом. Он размахивал им вверх и вниз, влево и вправо, нанося удары по увесистому куску конского мяса, так что ошметки и кровь летели во все стороны, но ни одна капля не коснулась девушки.

– Пой, Лара Мэй, пой! – во всю глотку закричала Роуз и бросилась вперед что было сил, чуть ли не обгоняя собственный крик, а сбоку от нее раздался выстрел одного из больших ремингтонов, потому что маршал тоже бежал вперед, стреляя на ходу, взводя курок, отбросив первый револьвер, когда в нем кончились заряды, и вытягивая следующий, и Роуз видела, что серебряные пули попадают в цель, и слышала при этом странный звук, словно горячий пудинг падает в большую кастрюлю с кипящей водой, но Альгамбра не упал и даже не пошатнулся, как будто его не задело. Подняв над головой блестящий нож, он бросился к Торнтону, который тоже успел выхватить свой длинный тесак, и они сошлись в яростной схватке, а Роуз подбежала к Ларе Мэй, которая радостно улыбалась своей мамочке и любовалась представлением, которое устроили двое мужчин, но не пела. – Пой! – завизжала Роуз, добежала до дочки и вырвала у нее из рук цветы. – Запой же хоть что-нибудь, Лара Мэй!

Лара Мэй послушно открыла рот и запела. Роуз оглянулась посмотреть на Торнтона и Альгамбру, и увидела, как они наносят удары, увертываются, снова бьют, подпрыгивают и делают обманные маневры, наклоняясь то в одну, то в другую сторону. Роуз доводилось наблюдать поножовщину, но ничего подобного она не видывала никогда, отчасти потому, что до сих пор ни у одного из бойцов не показалось ни капли крови, хотя в обычном случае кто-то, а может, и оба уже должны бы валяться на земле и истекать кровью под вопли, рыдания и стенания, а сейчас единственным, что она слышала, был голос Лары Мэй, теплый, чистый и светлый, как полуденное солнце, и ничего удивительного не было в том, что даже птицы небесные слетались ее послушать.

Правда, здесь пение привлекло не птиц. Что-то появилось из-под земли, прямо у ног девушки: живое синее пламя вырвалось наружу из вспенившейся грязи, в сердцевине его просматривалась фигура, очертаниями отдаленно напоминающая человека. Лара Мэй рассмеялась и тоже превратилась в синее пламя, не переставая петь, она протянула руки, и самый краешек пламени коснулся лица Роуз, совсем не жаркое оно было, а теплое, такое теплое и доброе, что и она невольно засмеялась, охваченная нежданной радостью. Эта радость принесла горячие слезы, теплая волна прокатилась по всему ее телу, так что даже пальцы на ногах затрепетали радостно, будто до сих пор жили не в полную меру.

Два силуэта, окутанных пламенем, соединились, слились в объятии, голос Лары Мэй продолжал звучать, такой же высокий и чистый, и Роуз только тут заметила, что дочь поет на языке, которого ни одна из них прежде не слышала.

– Нет! – проревел Альгамбра, он забыл про схватку и бросился к сияющей паре, но маршал кинулся за ним следом, нанес удар тесаком по короткой шее, и круглая голова с треском отделилась от тела и покатилась по земле, а тело накренилось, на полном ходу врезалось в серый утес и, наконец, упало, дрыгая ногами и подергиваясь, как раздавленный клоп.

Голова все катилась прямо к Ларе Мэй, но Торнтон догнал ее и припечатал ногой, пригвоздив своей острой шпорой. Голова открывала рот, щелкала зубами, вываливала язык, но издавала только шипение. Разноцветные глаза были широко раскрыты и злобно смотрели на Роуз, не затуманенные, а живые, как раньше.

– Мне надо идти, Ма, – заговорила Лара Мэй. Ее голос звучал не так, как прежде. Живой, не сонный, как обычно, как будто она, наконец, была здесь целиком и полностью, а не отсутствовала, витая где-то, как бывало.

– Идти? Куда это? – спросила Роуз в отчаянии. Вся нежданная радость, которую она только что чувствовала, испарилась, уступив место ужасу. Все кончится тем, что она все-таки потеряет свое дитя? Роуз прикрыла лицо ладонью и попробовала взглянуть на Лару Мэй, но девушка слишком ярко светилась, слишком близко стояла. – Я не для того сюда добралась, чтобы какой-то огненный дух уволок тебя так же, как до него пытался Альгамбра!

– Я слишком много унаследовала от папиной семьи, чтобы нормально жить на обычной стороне, – сказала Лара Мэй. – Старая кровь – больше, чем в нем – просто ждала, когда ее пробудят. Ты знала, откуда он пришел, разве не так, Ма?

– Наверное, – нехотя признала Роуз, – Мы об этом не говорили, но… я знала.

– Папа доставил бы меня сюда, за черту, если бы только мог, – сказала Лара Мэй. – Мне просто надо было войти в возраст. Альгамбра лишь ускорил события на несколько месяцев, вот и все.

– И что же теперь? – спросила Роуз, выпрямляясь, морща нос, зачесавшийся вдруг ни с того ни с сего, и моргая, чтобы избавиться от странного зуда в глазах. – Ты так и уйдешь с этим свечным огнем, и я тебя больше никогда не увижу?

Внутри пламени щелкнули пальцы, и ярко-синий огонь улегся, открыв скромного юношу, внешне очень похожего на Широкого Билла Джексона, только чуть поуже в плечах – полторы рукояти топора, а не полных две, и почти в точности такого роста, как Лара Мэй. Одет он был не так, как было принято в этих краях – в кольчугу из железных колец поверх чего-то вроде длинной ночной сорочки, а ноги были обмотаны кожаными ремнями поверх сапог, которые тоже казались железными и неприятно позвякивали.

– Счастлив познакомиться с вами, миссис Джексон, – сказал юноша, – вы можете звать меня… думаю, Роберт подойдет. Я прихожусь кем-то вроде кузена вашему супругу, я имел честь оказаться ближе других, когда раздался зов Лары Мэй. Наш род примет ее с превеликой радостью и всеми подобающими почестями, ведь уже давно в нашем замке не было такой певицы.

– И, конечно, ты сможешь видеться со мной, Ма, если только пожелаешь. По эту сторону.

– Проще сказать, чем выполнить, – буркнула Роуз.

– Ты же собиралась отвезти меня на восток, – напомнила Лара Мэй. – В больницу или что-то такое. Мне будет намного лучше здесь, где мне всегда суждено было жить.

– Не собиралась я оставлять тебя в больнице, – огрызнулась Роуз, но не стала вдаваться в подробности. Ей была в новинку эта Лара Мэй, способная соображать и рассуждать о своем будущем и все такое. – Кроме того, это не…

– Нет ли у вас при себе серебряного доллара, миссис Джексон? – перебил Торнтон. – Эта голова никак не упокоится.

Роуз взглянула туда, где маршал с трудом удерживал голову Альгамбры на месте. Она все время пыталась оторваться от земли, словно ее подталкивало невидимое тело, и Торнтону пришлось навалиться всей тяжестью, чтобы помешать ей. Она пошарила в карманах юбки, и, разумеется, в одном из них обнаружился серебряный доллар. Роуз вынула его, недоумевая, зачем это ему понадобилась монета.

Голова Альгамбры, казалось, это знала. Она вдруг метнулась и, вырвавшись из-под каблука Торнтона, подскочила в воздух, испустив тонкий злобный визг. Роуз смотрела, как она взлетает все выше и выше, и еще до того, как голова, дрогнув, повисла в двух сотнях футов над землей, женщина поняла, что та готовится нанести страшный, смертельный удар.

– Бросайте доллар! – крикнул Торнтон. – Цельтесь в голову!

Альгамбра снова завизжал и стал падать, как сокол на жертву, широко разинув необъятную пасть. Роуз щелчком подбросила серебряный доллар, он завертелся, блестя на солнце, и монета, и голова набирали скорость, а Роуз выхватила кольт, выстрелила, пуля попала в монету, и монета отлетела в странно круглую голову, точно между глазами. Роуз отскочила в сторону, а голова свалилась на землю и лопнула, ни дать ни взять перезревшая тыква, забытая после Хэллоуина.

– Хороший выстрел, – заметил Торнтон.

– Спасибо, – ответила Роуз, морща нос при виде гадких останков, но, сказать по правде, они не особо походили на разбитую голову – просто кучка мясных обрезков, какими кормят свиней, ничего не осталось от ее округлости, никаких человеческих черт, не было даже глаз, ни одинакового цвета, ни разных. – А теперь, юная леди, – начала она строго, но там не было никакой юной леди, не было и юного джентльмена, ничего, кроме огромного, торчащего вверх утеса и его тени, и маршала, за спиной у которого начинало садиться солнце, все кроваво-красное, и прохлады надвигающейся ночи.

– Думаю, им не терпелось поскорее сообщить радостную весть остальным членам семьи, – сказал Торнтон, – Молодежь, вечно торопятся.

– Но… но… я ж ее мать! Куда они ушли?

Маршал показал вниз, в землю.

– Девочка верно сказала, она пошла в вашего супруга. Горный народ может ходить там, где не можем мы, это правда. А вы не можете долго оставаться на этой стороне, это тоже факт, по крайней мере не сразу. Если вы позволите, мэм, я подберу свое оружие и провожу вас до дома.

– Уж я все выскажу этой девчонке в следующий раз, как увижу ее, – ворчала Роуз, плетясь за ним. – Какая неблагодарность за все, что я делала!

– Таков естественный порядок вещей, – сказал Торнтон, тщательно заряжая револьверы патронами со своего ремня. – Что здесь, что на той стороне. К тому же, думаю, ей будет что вам порассказать при следующей встрече. О свадьбе, почему бы нет, а может, о внуках. Время течет странно, когда пересекаешь черту.

Роуз примолкла, размышляя об этом, приводя мысли в порядок, сортируя и раскладывая по полочкам, как покупки после поездки в город. Она всегда считала, что готовить надо из тех продуктов, какие есть в кладовой, а не мечтать о том, чего нет. И если на обед у вас пресная лепешка да кружка воды, незачем пускать слюни, думая о стейке, пироге с беконом и кофе.

– Паренек-то он вроде симпатичный, – признала Роуз и оперлась на руку, которую предложил ей Торнтон.

– А она очаровательная девушка, – сказал Торнтон. – Хотя, если спросите меня, ни в какое сравнение не идет со своей матушкой.

– Смеетесь вы над старой вдовой, что ли? – спросила Роуз. Она вгляделась в пустынную землю впереди и добавила. – И куда мы идем, кстати? Разве ворота не там, на горе?

– Врат множество, главное – научиться их видеть, – ответил Торнтон. – И неважно, парень это, который здесь все знает, или женщина оттуда, это не имеет такого уж значения, чтобы пересечь черту. И не так это опасно к тому же, если правильно выбрать место и время. Так что если только возникнет желание нанести визит, или пригласить к себе, все можно устроить.

– Не вы ли сказали в начале, когда еще мы вместе гнались за ними, о том, что для пересечения линии нужна причина? Что ж, в гости можно ходить только туда, а сюда приходить нельзя?

– Ну, не знаю, – протянул Торнтон. – Когда вы проткнули ножом скарума, а потом еще раз, когда так метко подстрелили тот доллар, я подумал, что мне бы и самому не сработать лучше, а еще о том, как оно складывается, и о том, что хватит мне представлять законную власть с обеих сторон – маршал и смотритель границы, а пора бы подыскать кого-то себе под стать.

Роуз остановилась, повернулась к Торнтону и приподняла со лба шляпу, чтобы лучше его рассмотреть. Он порылся в жилетном кармане и достал на сей раз не ножик, а блестящую звезду из металла. Это была не та звезда, заключенная в круг, и надпись на ней была не по-английски, и написано было не «Маршал США», но Роуз сразу поняла, что это был знак сродни тому, что красовался на груди у Торнтона, по смыслу, а не по имени. Она стояла навытяжку, пока Торнтон пристегивал звезду ей на рубашку, тыльной стороной пальцев он коснулся ее обнаженной кожи чуть ниже ключицы, так что они оба вздрогнули, не от холода – его мужчина и женщина на какое-то время перестали замечать.

– Вы собираетесь проводить меня до самого дома, до ранчо «Звездный круг», маршал? – спросила Роуз, снова взяв его под руку, но не прижимая слишком крепко, чтобы, если что, успеть выхватить кольт, – а сама уже размышляла о том, чтобы перевесить кобуру налево и поупражняться в стрельбе с правой руки.

– Сдается, что так, – сказал Торнтон.

* * *

Гарт Никс живет со своими женой и сыном в Сиднее, Австралия. Он автор бестселлеров в жанре молодежного фэнтези – серий «Старое королевство», «Седьмая башня» и «Ключи от королевства». Бывший менеджер по продажам, публицист и старший редактор в издательстве, он написал такие романы, как «Тряпичная ведьма», «Дети Тени», «Неразбериха с принцами», и (совместно с Шоном Уильямсом) трилогию Troubletwisters. Он также является автором ряда сценариев для ролевых игр и статей, посвященных информационным технологиям. Никса часто спрашивают, не является ли его имя[5] псевдонимом, на что он весело отвечает, что фамилия подлинная.

Гензель и Гретель

Жил-был на опушке большого леса бедный дровосек со своей женой и двумя детьми. Мальчика звали Гензель, а девочку – Гретель. Жили они в бедности; а тут еще случился в той земле сильный неурожай, так что дровосек не мог добыть и куска хлеба.

Как-то вечером ворочался он своей в постели, и горькие мысли не давали ему уснуть. Вздохнул он тяжко и сказал жене:

– Что же с нами будет? Как нам прокормить бедных деток, когда и самим-то нам нечего есть!

– Вот что я тебе скажу, муженек, – отвечала ему жена, – давай-ка рано поутру отведем детей в лес, в самую чащу. Разведем для них там костер, дадим каждому по лишнему куску хлеба, а потом пойдем по своим делам, а их оставим одних. Они нипочем не найдут дорогу домой, вот мы от них и избавимся.

– Нет, жена, – сказал дровосек, – я такого не сделаю. Разве могу я бросить деток одних в лесу? Ведь на них нападут дикие звери и разорвут на части.

– Эх ты, дурачина! – говорит жена. – Выходит, помирать нам тогда с голодухи, всем четверым! Начинай хоть сейчас сколачивать гробы.

И она не оставляла дровосека в покое, пока тот не согласился.

– И все-таки очень уж мне жаль бедных наших деток! – сказал он.

Дети тоже не могли уснуть от голода и слышали все, что говорила их мачеха отцу. Гретель заплакала горючими слезами и сказала Гензелю:

– Ах, теперь мы пропали.

– Успокойся, Гретель, – сказал Гензель, – не горюй, я придумаю, как помочь нашей беде.

И вот, когда родители уснули, он поднялся, надел курточку, отворил дверь и крадучись выбрался на улицу. Луна на небе светила ярко, и белые камешки, рассыпанные перед их домиком, блестели, словно настоящие серебряные монетки.

Гензель нагнулся и доверху набил ими карман своей курточки. Вернулся в дом и сказал Гретель:

– Не печалься, дорогая сестрица, спи спокойно. Господь не оставит нас в беде.

Сказав так, он снова улегся в свою кроватку.

Едва стало светать, так рано, что еще не взошло солнце, пришла мачеха и принялась будить детей:

– Вставайте, лежебоки. Пойдете с нами в лес по дрова.

Потом дала она им по кусочку хлеба и говорит:

– Это вам на обед; только смотрите, не съешьте его раньше времени, больше-то ничего не получите.

Гретель положила хлеб под свой передник, у Гензеля-то карман был занят камушками.

Вот собрались они и все вместе отправились в лес. Когда они отошли совсем немного, Гензель остановился и оглянулся на их домик, а потом снова и снова. Отец спросил его:

– Гензель, на что ты все смотришь, почему отстаешь? Не глазей по сторонам да шевели ногами.

– Ах, батюшка, – сказал Гензель, – это я смотрю на свою белую кошечку, она сидит на крыше, словно прощается со мной.

Жена дровосека сказала:

– Что за глупости, никакая это не кошечка, то блестит на трубах утреннее солнце.

А Гензель и правда не глядел на кошечку, а все время доставал из кармана белые камешки и бросал на дорогу.

Когда они зашли в самую чащу леса, отец говорит:

– Вот что, детки, насобирайте-ка хворосту, я разведу костер, чтобы вы не замерзли.

Гензель и Гретель набрали много хворосту, целую кучу. Разожгли костер. Когда огонь разгорелся, сказала мачеха:

– А теперь, дети, полежите у костра, отдохните, а мы тем временем пойдем в лес дрова рубить, а когда закончим, вернемся за вами.

Гензель и Гретель уселись к огню, а в полдень съели свои кусочки хлеба. До них все время доносился стук топора, вот они и думали, что это отец рубит дрова поблизости. А на самом деле стучал совсем не топор, а ветка – дровосек привязал ее к сухому дереву, которое качалось на ветру, вот она и билась о ствол.

Дети долго сидели у костра и так устали, что у них стали слипаться глаза, вот они и заснули. А когда, наконец, проснулись, уже совсем стемнело и наступила ночь. Гретель принялась плакать и сказала:

– Как же теперь мы найдем дорогу из лесу?

Но Гензель ее утешил:

– Погоди немного, сестрица, пока не взойдет луна, а тогда мы сразу увидим, куда нам идти.

Наконец на небо вышла полная луна. Гензель взял сестру за руку, и пошли они по камешкам, которые блестели ярко, точно новые серебряные монетки, и указывали им путь. Дети брели всю ночь напролет и к рассвету добрались, наконец, до домика отца.

Они постучали в дверь, а мачеха отворила увидала, что это Гензель и Гретель, и стала браниться:

– Ах вы, непослушные дети, что ж вы так долго спали в лесу? Мы уж думали, что вы и вовсе не вернетесь назад.

Отец же, увидав детей, очень обрадовался, ведь у негото разрывалось сердце оттого, что он бросил их в лесу.

В скором времени в их земле снова случился неурожай, и услышали дети, как мачеха говорит ночью их отцу:

– Опять мы все подъели, только и осталось, что пол хлебного каравая, видно, конец нам пришел. Придется все же избавиться от детей: заведем их еще дальше в лес, чтобы не смогли найти обратной дороги. А иначе нам не спастись.

На сердце у дровосека будто лег тяжелый камень, он думал, что лучше уж станет делиться с детьми последним куском. Однако злая баба ничего не желала слышать, только распекала его и бранила. Не давши слово – крепись, а давши – держись, – уступил он жене в первый раз, волей-неволей пришлось уступить и теперь.

Да только дети еще не спали и слышали разговор. Дождавшись, когда родители уснут, Гензель снова встал и хотел выйти из домика и набрать камешков, как в прошлый раз. Мачеха, однако, заперла дверь, так что Гензель не сумел выйти из дому. Стал он утешать сестру и сказал:

– Не плачь, Гретель, спи спокойно, добрый Господь не оставит нас в беде.

Рано утром пришла мачеха и велела детям вставать. Кусочек хлеба, который она им дала, был еще меньше, чем в прошлый раз. По дороге в лес Гензель раскрошил в кармане хлеб, часто останавливался и бросал на землю крошки.

– Гензель, что это ты останавливаешься и все оглядываешься? – сказал отец. – Пошевеливайся.

– Я смотрю на своего голубка, что сидит он на крыше и хочет со мной проститься, – ответил Гензель.

– Дурачина, – сказала мачеха, – какой же это голубь, это утреннее солнышко блестит на трубе.

Но Гензель потихоньку бросал крошки, пока не разбросал их все.

Мачеха завела детей в самую лесную чащу, где они еще никогда не бывали. Снова развели большой костер, мачеха и говорит:

– Посидите тут, детки, а коли притомились, немножко поспите. А мы пойдем в лес рубить дрова, а вечером, как закончим, придем и заберем вас с собой.

В полдень Гретель поделилась с Гензелем своим кусочком хлеба, – свой-то кусок он раскрошил по дороге. Потом они поспали, но и вечером не пришел никто за бедняжками. Среди ночи они проснулись, и Гензель стал утешать сестрицу:

– Подожди, Гретель, пока не взойдет луна, тогда мы разглядим на дороге хлебные крошки, что я разбросал по дороге, они укажут нам дорогу домой.

Когда взошла луна, дети пустились в путь, но не нашли ни одной крошки, – многие тысячи птиц, что летают в лесу и в поле, поклевали их все до единой. Тогда говорит Гензель сестрице:

– Скоро мы найдем дорогу.

Но они ее так и не нашли. Они шли всю ночь и весь следующий день, с утра до позднего вечера, но не сумели выбраться из лесу. Дети страдали от голода, ведь есть им было нечего, кроме двух-трех ягодок, которые сорвали по дороге. Они так устали, что еле волочили ноги, и вот прилегли они под деревом и уснули.

Пошло третье утро с той поры, как дети покинули отцовский дом. Они снова пустились в путь-дорогу, но только заходили все глубже в чащу, и им грозила смерть от голода и усталости, если только в самом скором времени не подоспела бы помощь.

В полдень они увидали красивую белоснежную птицу, сидящую на ветке. Птичка эта пела так славно, что они остановились и стали ее слушать. Окончив песню, птичка взмахнула крыльями и полетела. Дети пошли за ней а когда добрались, наконец, до маленькой избушки, то птичка мигом уселась на крышу. Подойдя поближе, дети увидали, что избушка сделана из хлеба, крыша на ней из пряников, а окошки из прозрачных сахарных леденцов.

– Давай-ка возьмемся за нее, – сказал Гензель, – вот уж наедимся на славу! Я съем кусочек крыши, а ты, Гретель, попробуй-ка окошко, – оно, наверное, очень сладкое.

Гензель забрался наверх и отломил кусочек крыши, чтоб попробовать, какова она на вкус, а Гретель подошла к окошку и принялась грызть.

Вдруг из домика послышался тихий голос:

Кто там грызет да кусает?

Кто домик мой объедает?

Ответили дети:

Это ветер с неба

Унес немного хлеба!

И продолжали объедать домик, не обращая внимания на голосок.

Гензель – ему пришлась по вкусу пряничная крыша – отломал изрядный кусок и сбросил вниз, а Гретель выломала целое круглое стекло из сахара, уселась и стала его уплетать.

Вдруг дверь открылась, и из домика вышла древняя старуха, опираясь на клюку. Гензель и Гретель ужасно перепугались и выронили все, что держали в руках. Старуха покачала головой и говорит:

– Ох, милые мои детки, и кто только вас сюда привел? Что ж, раз так, можете войти и остаться у меня. Тут никто не причинит вам зла.

Она взяла их за руки и повела в избушку. Угостила их вкусной едой – дала молока и сахарных блинчиков яблок и орехов. А потом она застелила белыми простынями две чудесные маленькие кроватки, а Гензель и Гретель улеглись на них, думая, что оказались в раю.

Но старуха только притворялась доброй. На самом деле была она злой ведьмой, которая ловила детей, а домик из хлеба построила для приманки. Заманив к себе дитя, она его убивала, варила и съедала, и этот день был для нее праздником.

Глаза у ведьм всегда красные, и видят они только у себя под носом, зато нюх у них, как у зверей, и человеческий дух они хорошо чуют. Когда Гензель и Гретель только еще подходили к ее домику, она злобно расхохоталась и с усмешкой промолвила:

– А, попались! Теперь им от меня не уйти!

Ранним утром, пока дети не проснулись, ведьма поднялась и поглядела на них. А увидев, как безмятежно они спят и до чего они хорошенькие с пухлыми розовыми щечками, пробормотала себе под нос, что ее ждет славное угощение.

Потом она схватила Гензеля тощей рукой, утащила его в маленький хлев и там заперла за зарешеченной дверью. Кричи – не кричи, все бесполезно. Потом она пришла за Гретель, приняла трясти ее, а разбудив, закричала:

– Поднимайся, лентяйка! Принеси воды да приготовь вкусной еды для своего брата – он там, в хлеву, и надобно его как следует откормить. А как наберет он жира, я его съем.

Принялась Гретель плакать горючими слезами, но все было напрасно, пришлось ей делать то, что приказывала злая ведьма.

Теперь Гензелю готовили вкусную еду, а Гретель доставались одни лишь объедки. Каждое утро старуха подходила к хлеву и кричала:

– Гензель, высунь-ка пальчик, я пощупаю, набрал ли ты уже жирок.

Но Гензель протягивал ей косточку, а старуха с ее слабыми глазами не могла рассмотреть ее как следует. Она думала, что это палец Гензеля, и удивлялась тому, что он никак не наберет жиру.

Прошло четыре недели, а Гензель оставался все таким же тощим, – тут терпение у старухи закончилось, и она не захотела больше ждать.

– Эй, Гретель, – крикнула она девочке, – сбегай-ка, принеси воды. Толстого или тощего, все равно завтра я убью Гензеля и сварю.

Ах, как же горевала бедная сестрица, таская воду, слезы так и текли у нее по щекам.

– Милый Господи, помоги нам! – плакала она. – Пусть бы лучше нас сожрали в лесу дикие звери, тогда мы по крайней мере умерли бы вместе.

– Довольно причитать! – сказала старуха. – Это тебе не поможет.

Рано утром Гретель пришлось встать и повесить в очаге котел с водой и развести огонь.

– Сперва испечем хлеб, – сказала старуха, – я уж истопила печку и замесила тесто.

И она подтолкнула бедняжку Гретель к печке, в которой уже полыхало пламя.

– Подойди поближе, – сказала ведьма, – и погляди, довольно ли протоплена печка да пора ли печь хлеб?

А как только Гретель подошла, ведьма хотела впихнуть ее в печь и закрыть там, чтобы испечь ее и тоже съесть.

Но Гретель догадалась, что у нее на уме, и сказала:

– Не пойму, как же это сделать. Как мне влезть туда?

– Да ты глупа, как пробка, – говорит старуха, – вон какой большой лаз, даже для меня. Смотри, как надо! – И она сунула голову в печь.

Тогда Гретель толкнула старуху что было сил, и та упала прямо в печь, потом закрыла железную дверцу и заперла на задвижку. Старуха принялась ужасно выть и кричать, но Гретель убежала, а мерзкая ведьма сгорела дотла.

Гретель побежала к Гензелю, открыла маленький хлев и крикнула:

– Гензель, мы спасены: старая ведьма умерла!

Гензель выскочил из хлева, точно птичка из клетки, когда откроют дверцу. На радостях они принялись обниматься и плясать, и целоваться! Теперь им больше нечего было бояться, так что они вошли в ведьмину избушку, а там повсюду стояли сундуки, полные жемчугов и драгоценных камней.

– Это получше, чем наши камешки, – сказал Гензель и набрал полные карманы.

А Гретель говорит:

– Я тоже хочу взять что-нибудь домой, – и насыпала полный передник.

– А теперь пора нам уходить, – сказал Гензель, – чтобы выбраться из ведьминого леса.

Шли они часа два и и увидали широкую реку.

– Нам через нее не перебраться, – сказал Гензель, – нигде не видно ни брода, ни моста.

– Не видно и лодки, – отвечала Гретель, – но вон там плывет белая уточка; если я ее попрошу, она нам поможет.

И Гретель позвала:

Уточка, подплыви,

Мне и братцу помоги,

Спинку белую подставь,

На тот берег переправь!

Уточка подплыла, Гензель уселся ей на спину и сказал сестрице садиться рядом с ним.

– Нет, – возразила Гретель, – уточке будет слишком тяжело. Она переправит нас по очереди, сперва тебя, а потом меня.

Добрая уточка так и сделала, и они благополучно переплыли на другой берег. Прошли они еще немного и стали замечать, что лес становится все более знакомым, а вскоре увидали издали домик отца. Тут они побежали вперед, в комнату, и бросились обнимать отца.

С тех пор как дровосек завел детей в лес и бросил, не знал он ни минуты радости, а жена его умерла.

Гретель высыпала из передника жемчужины и драгоценные камни, так что они рассыпались по всей комнате, а Гензель доставал их из кармана целыми пригоршнями.

Наконец пришел конец их несчастьям, и они зажили вместе в радости и довольстве.

Тут и сказочке конец,

Влезла мышка на светец,

Кто ее убьет,

Себе шапку сошьет,

Шапку меховую,

Большую-пребольшую.

Роберт Ширмен

Голод

В семействе фон Цитенов скандалов отродясь не бывало. Фон Цитены их не одобряли. Зиглинда знала, что одному фон Цитену случилось побывать на войне и он сделал что-то очень нехорошее (на какой именно войне, она не знала, а теперь уж, пожалуй, поздновато было интересоваться). Он то ли струсил, когда надо было показать себя героем, то ли повел себя, как герой, когда общественное мнение как раз ополчилось против героизма и осмотрительность ценилась много выше. Словом, все это было просто ужасно. Но капитан фон Цитен исправил положение ценой собственной жизни – он застрелился из револьвера своего подчиненного, – и семейство сурово простило его.

А иногда на вечеринках – если Дядя Отто напивался – Зиглинда слышала, как он бормочет себе под нос истории о Тете Ильзе, скрывавшей свою непристойную страсть к козлам. И больше ничего – фон Цитены были респектабельны, благообразны и безупречны.

Поэтому, когда разразился скандал вокруг Бабули Греты, все удивились, а в глубине души даже порадовались немного. У них ведь появился новый предмет для осуждения.

Зиглинде понадобилось несколько дней, чтобы раскопать, в чем была суть скандала. Считалось, что она еще ребенок, а потому стоило ей войти в комнату, как все переходили на шепот. Но в конце концов мама ей все же рассказала, под тем предлогом, что это может оказаться полезным для ее нравственного воспитания. Зиглинду усадили со всей приличествующей случаю серьезностью, но от девочки не укрылось, как взволнованно звучал мамин голос, как блестели ее глаза и как она тараторила – она наслаждалась порочностью Бабули Греты.

А дело было вот в чем: прожив более шестидесяти лет в браке, Бабуля Грета решила развестись. «Более шестидесяти лет!» – повторила мама, да к тому же, насколько могли судить фон Цитены, брак был счастливым – по крайней мере семейство никогда не замечало у супругов признаков недовольства. И не то чтоб у Бабули был шанс как-то осмысленно распорядиться остатком жизни – ей уж, кажется, перевалило за восемьдесят, так что в последних потугах Греты на независимость, ради которых она решилась на скандал, было удивительно мало смысла. Причин для развода у Греты не было, или, по крайней мере, Дедуля Гюнтер уверял, что не давал ей повода. Все немного сочувствовали Дедуле Гюнтеру, что само по себе было несколько неловко: Дедуля был человек крепкий и кряжистый, не склонный к душевным переживаниям – сочувствовать ему было как-то неправильно. Семья задавалась вопросом, не сошла ли Грета попросту с ума? Это многое объяснило бы и, возможно, даже смягчило тяжесть проступка. Хотя, конечно, если уж она вздумала сойти с ума, следовало бы сделать это тихо, не привлекая к себе ничьего внимания.

Зиглинду учили избегать скандалов, и она изо всех сил старалась следовать правилу. Например, ей всего нескольких месяцев недоставало до шестнадцати лет, а видеться с Клаусом до сих пор позволялось только в присутствии взрослых. Несмотря даже на то, что семья знала: в один прекрасный день молодые люди поженятся – более того, именно семья и выбрала для нее этого жениха! Зиглинда понимала: не следует задавать лишних вопросов о бабушке и ее греховных поступках. Но Бабуля Грета ей нравилась. Может быть, она даже была самой любимой из всех бабушек и дедушек – Грета была несколько строга, так ведь фон Циттены вообще отличались строгостью. Правда, иной раз, когда Зиглинда гостила у нее, особенно в раннем детстве, Грета пекла ей чудесных пряничных человечков. Зиглинда в жизни не ела ничего вкуснее этих человечков. Она так и не поняла, что за приправу бабушка клала в них для вкуса.

Зиглинда знала: попроси она сейчас разрешения сходить в гости к бабушке, родители откажут. Так что она и не просила. Выбрав время, когда папа был у себя в кабинете, а мама хлопотала на кухне, Зиглинда улизнула. Она не хотела явиться к бабушке с пустыми руками, поэтому потратила карманные деньги у булочника, купив полный пакет бриошей, часть из них с шоколадной начинкой.

Бабушка, казалось, не удивилась, увидев внучку.

– А вот и ты, – сказала она. – Хорошо. Поможешь мне найти чемодан.

– Я принесла бриоши, – сказала Зиглинда.

– Давным-давно я съела свою последнюю бриошь, – сказала Бабуля Грета.

– У некоторых внутри шоколад.

– И шоколад тоже, – сказала Бабуля Грета.

– Так это правда? Ты уезжаешь?

– Да, – сказала Бабуля Грета.

– Ты сумасшедшая? Все говорят, что ты сошла с ума.

– Я не сошла с ума, – сказала Грета. – Если я и сумасшедшая, то была точно такой же сумасшедшей и раньше. Просто решила перестать притворяться. Все это притворство, как же я от него устала. Я напекла пряничных человечков в последний раз. Давай полакомимся пряниками и поговорим.

Зиглинда согласилась. Она давно уже не пробовала бабушкиных пряничных человечков, только спросила, не слишком ли она взрослая для них.

– Ах, чепуха, – отмахнулась Грета. – Возраст у тебя как раз самый подходящий для моих пряничных человечков. Все те человечки, которых ты ела до сих пор, были просто подготовкой. Теперь, наконец, попробуешь настоящих. – Но сначала, – прибавила она, – мы найдем чемодан, ладно?

Они поднялись на чердак. Там не было света.

– Твой дедушка, – сказала Грета, – все обещал провести сюда электричество, но так и не сделал. Всегда у него так: завтра, завтра, получишь свои лампочки завтра.

Зиглинда поинтересовалась, не потому ли бабушка от него уходит.

– Все хорошо в свое время, – ответила Грета, шаря в темноте, а потом добавила: – Ага, ага, вот же он!

И вытащила из тьмы чемодан. Он был большой и коричневый, с медными пряжками.

– Хорошо, – сказала бабушка, – Теперь пойдем, поболтаем.

Пряничные человечки были только что из печки, почему-то они казались влажными, какими-то сочными – хотя Зиглинда отлично знала, что пряники сочными не бывают. Рот у нее наполнился слюной. Грета принесла пакет с бриошами, заглянула в него, отшатнулась с отвращением и без церемоний швырнула пакет в мусорное ведро.

– Тебе правда так уж надо уехать, Бабуля? – спросила Зиглинда, и на глазах у нее выступили слезы, и это было странно, ведь она не была сентиментальной девушкой – сантименты не приветствовались в доме фон Цитенов.

– Ну, ну! – Бабуля сочувственно похлопала Зиглинду по руке, она тоже не привыкла выражать свои чувства, так что этот жест получился неуклюжим и грубоватым, как если бы для утешения Зиглинде подсунули под нос дерюжный мешок с луком. – Я должна рассказать тебе историю, ту же, которую рассказала своему мужу. А ты должна поесть.

Зиглинда надкусила пряничного человечка. Это было вкусно.

– Я родом из бедной семьи, куда беднее вашей. У меня был брат по имени Ханс, отец – лесоруб, сначала была и мать. Потом мать умерла. А отец снова женился. Мачеха нас невзлюбила.

(«Это была злая и жестокая мачеха?» – спросила Зиглинда.)

– Не думаю, что она была так уж зла или обходилась со мной более жестоко, чем моя родная мать. Мачехам бывает трудно. Трудно любить даже собственную плоть и кровь, уж я-то знаю. А уж чью-то еще полюбить почти невозможно. Ах, да ведь эта история вовсе не про злобных мачех.

(«Хорошо».)

– Ты такая же, как твой дед. Не перебивай больше.

– («Извини».)

– Мачеха не желала терпеть нас в доме. Она старалась нам улыбаться, но мы с Хансом видели ее насквозь. Улыбки у нее получались вымученные, кривые, будто она страдала от зубной боли. Мы играли в лесу. Заходили все глубже и глубже, день от дня, и осмелели настолько, что могли зайти в самую чащу. Однажды мы так играли, и Ханс мне говорит: «Ну вот, сестрица, теперь мы, наконец, заблудились по-настоящему. Дом, наверное, далеко, и неизвестно, в какой он стороне. Мы будем блуждать до конца жизни, но так его и не найдем. А может быть, здесь мы и помрем – если не от голода, так замерзнем или волки нас съедят». И он расплакался, потому что братец мой был очень нежный мальчуган.

Мы легли на землю и собрались умирать, мы смирились со смертью, тогда ведь не имели обыкновения противиться ей так, как нынешний народ. Но мы не успели испустить последний вздох, а увидели старуху, стоящую над нами. Я сказала, что она была старухой… может, она не была такой уж дряхлой, но в моем возрасте тогда старым казался любой человек с седыми волосами, выпавшими зубами во рту и оспинами на лице. Она сказала:

– Ах, бедные мои детки, вы, должно быть, совсем голодные. Хотите, я отведу вас в такое место, где много еды, сплошная еда. Кладовые у меня полны так, что ломятся, а стены домика сложены не из кирпичей, а из свежих, мягоньких хлебных буханок, а скреплены не замазкой, а шоколадной помадкой, а крыша-то крыта лакричными леденцами. Пойдете со мной? Тут недалеко.

Ханс был моим братом. Я всегда его слушалась. Ханс сказал: «Ладно». И я подумала, что эта женщина могла бы стать нам новой матерью. Я спросила, как ее зовут, а она ответила, что у нее нет имени, а если и было, так она давно его позабыла. Я было начала называть ей наши имена, а она меня остановила, сказав, что не думает, что нам надо так близко знакомиться.

Так оно и вышло. Только мы вошли в ее дом, как она большим ключом заперла за нами дверь. «Уж простите, касатики», – сказала она, и, честно говоря, по ней было видно, что ей и впрямь жаль, и мы не смогли на нее рассердиться. Она сказала: «Как видите, кирпичики сделаны из кирпичиков, цемент – это просто цемент, солому с крыши давно унесло ветром, а пока она еще там лежала, то совсем не походила на лакричные леденцы. В доме есть еда, но еда – это вы, то есть я хочу сказать, что съем вас обоих, понимаете? Они у вас внутри, ваши почки, сердца и требуха, в общем, вы оба не что иное, как аппетитные личинки в тонкой колбасной шкурке, и то, что вы до сих пор бегаете – это не дело, но мы это поправим».

Она откусила Хансу палец и проглотила его. Потом откусила один из моих и тщательно прожевала. Потому что, как ты понимаешь, по пальцам лучше всего можно определить, хорош ли ребенок. «Пока еще недостаточно спелые, – сказала она, – но не беда, недолго уж осталось, ох и закачу же я пир! А тем временем, обещаю, буду с вами ласкова и заботлива, буду вам доброй матушкой – это самое малое, что я могу для вас сделать. Мне и правда ужасно жаль, но вы должны понять, я ведь тоже страшно голодна, просто умираю от голода».

Она принялась нас откармливать. А это было непросто, ведь еды в доме не было. Она раздевала нас и ставила в ванночку и терла мочалкой – знаешь, такие мочалки, что растут на кустах, с жесткими щетинками? Старая кожа сходила с нас лоскутьями, а она ее собирала, каждый крохотный клочок, и жарила, и велела нам есть – а пахла та кожа очень хорошо, вроде жареного лука, и так аппетитно шкворчала на сковороде. Но сама она не съела ни крошечки, какой бы голодной ни была. «Нет, нет, – говаривала она, – это угощение для деток, а обо мне не тревожьтесь, скоро уж и я дождусь своего обеда». Но иногда она смотрела, как мы едим, и не могла сдержаться, при виде нас у нее начинало урчать в животе, и она принималась плакать. Мы ее умоляли: «Поешьте, пожалуйста поешьте!», мы говорили: «Возьмите у нас еще по пальчику, откусите их, утолите голод». Однажды она так и сделала, засунула их в рот, но вздрогнула и сказала, что мы все еще недостаточно спелые – и что мы поступили очень дурно и эгоистично, заставив ее раньше времени потратить два чудесных пальца, которые еще не были готовы. Она сильно разозлилась, я думаю, впервые за все время, что мы ее знали, и отправила нас спать без ужина. Впрочем, в те голодные дни это было в порядке вещей.

Как-то утром за завтраком, когда мы с Хансом жевали лоскутки старой кожи, женщина заявила, что не в силах больше ждать. Она слишком голодна, еще час, и она умрет от этого невыносимого голода, и что тогда будет со всеми нами? Ей необходимо съесть нас прямо сейчас, немедленно. А если мы еще не дозрели как следует, что ж делать, она готова помучиться несварением. Она слишком ослабела для того, чтобы развести огонь в печи, так что мы с Хансом все делали сами, но, видно, в чем-то ошиблись: в конце концов мы приготовили ее вместе себя. Я все спрашивала Ханса: «А ты уверен, что мы все делаем правильно?», когда мы складывали женщине руки и подпихивали их ей под живот, чтобы просунуть в печь, и он отвечал, чтобы я не волновалась. Женщина нас не винила. Она сказала: «Вот и ладно, так или эдак, настал конец моим страданиям». Думаю, так оно и было.

Мы взяли ключ и открыли входную дверь, и вышли в лес. Ах, каким же свежим был воздух, каким густым, кажется, его можно было есть. И мы были свободны. И мы собрались домой.

– Мне не нравится этот чемодан.

– Что? – спросила Зиглинда. – Какой чемодан?

– Не нравится он мне, – сказала Бабуля Грета. – И эти ужасные медные пряжки! Что за показуха! Что за безвкусица! Ах, когда тащишься с чемоданом и тебе некуда с ним податься, тут меньше всего нужны медные пряжки – только руки оттягивать. Нет. Мы с тобой снова залезем на чердак. Вставай. Пойдем на чердак, подберем чемодан получше.

Зиглинде показалось, что на этот раз темнота на чердаке была еще темнее прежнего, и это было невозможно, разумеется, – но от этой темноты у Зиглинды болели глаза.

– Стой там, – распорядилась Бабуля Грета и нырнула в темноту, а Зиглинда понимала, что она там ни зги не видит: у нее, Зиглинды, глаза были молодые и зоркие, насколько же хуже должна была видеть Грета, при ее-то древности!

Она услыхала, как Грета пыхтит от натуги, будто сражается с кем-то, может, она там сражалась с самой тьмой. И Зиглинде вдруг стало совершенно ясно, что она никогда больше не увидит бабушку, что та пропала навеки в этой темноте или даже умерла, а спасти ее Зиглинда могла бы только одним способом – бесстрашно прыгнув во тьму и отдать себя на милость тому, кто прятался внутри, умоляя сохранить жизнь бабушке. Но ей не хватило храбрости и, еще того хуже, не было даже такого желания.

И тут вдруг Грета вынырнула, обеими руками крепко сжимая другой чемодан – этот был еще больше, серее и без всяких оскорбительных пряжек. Вид у нее был спокойный, будничный, как будто не она только что вступила в битву с чудовищами тьмы, будто не она только что была на волосок от смерти – но вообще-то, может, и не была.

– Выпить чаю, – сказала она, – вот что нам нужно, а ты съешь еще одного пряничного человечка, правда? Идем, идем.

На кухне Зиглинда сказала:

– Я не возьму второго пряничного человечка, спасибо.

Бабуля Грета сказала:

– Это почему?

Зиглинда объяснила, что не хочет располнеть.

Бабуля Грета сказала:

– Было время, когда нас совсем не волновали подобные глупости. Толстеть было хорошо. Это значило, что сможешь пережить зиму.

Зиглинда ответила, что это было давно, а теперь быть полной нехорошо, и что Клаус не хочет, чтобы она набирала вес, – он говорит, что ему не нравятся девочки с широкими бедрами.

– Этот твой Клаус идиот, – сказала Грета, – и бедра у тебя совсем не широкие, уж поверь мне, я эксперт, я нюхом чую, что им еще толстеть и толстеть. А теперь съешь-ка еще одного пряничного человечка, а то я обижусь и мы не будем больше друзьями.

Зиглина этого не хотела, к тому же ей нравились бабушкины пряники, они и впрямь были удивительно вкусными.

– А ты разве не возьмешь себе пряник? – спросила Зиглинда и откусила ногу, а Грета отмахнулась от предложения и подняла свою чашку, и тут-то Зиглинда вдруг заметила, что у бабушки в самом деле не хватает пальцев на руке, а она никогда этого не замечала, как ни странно.

– Мне понравилась твоя история, бабушка, – сказала Зиглинда. – Но я все равно не поняла, почему ты уходишь от Дедули.

– Это потому, что история еще не окончена, – ответила бабуля Грета. – А теперь примолкни, кровь от крови моей, и слушай.

Я сказала, что воздух был таким свежим и вкусным, что его, казалось, можно было есть. Но взаправду-то съесть его мы не могли. И, хотя мы с Хансом наслаждались свободой и радовались тому, что избежали лютой смерти от рук старухи, на самом-то деле мы еще были в опасности. Мы бродили по лесу, такие же голодные, как раньше, и не находили дороги. Мы плутали много часов, и ноги у нас болели, и болели пустые желудки, и Ханс сказал: «Плохо дело, сестрица, лучше бы все оставалось, как было. Тогда в нашей смерти был хотя бы резон – она помогла бы сохранить кому-то жизнь, а она схоронила бы наши косточки и вспоминала бы нас, и в ночной тьме, сидя в одиночестве, гладила бы себя по животу, и ей было бы не так одиноко». Ханс проронил слезу, потому что, я уже говорила тебе, он был очень чувствительным мальчиком.

Но мы все продолжали брести вперед, и вот, когда уже совсем падали от слабости, вдруг увидали перед собой дом. И только добравшись до дверей, мы поняли, что это был за дом – все это время мы шли по кругу. Мы вернулись к той самой лачуге, где были пленниками, где кирпичи были не из хлеба, а замазка не из помадки, но все равно там что-то очень вкусно пахло. И мы открыли дверь, и там, конечно, была та женщина – там, где мы ее оставили, и испеченная в самую меру.

О, у меня прямо живот скрутило, так хотелось мяса. «Выбирать нам не приходится», – сказал Ханс и достал из печки жаркое, и отломал у женщины одну руку, и начал глодать. Женщина смотрела на нас глазами, которые от огня побурели и походили на печеные яйца. «Прикрой их, по крайней мере», – сказала я, а Ханс сделал кое-что получше: все ее лицо целиком оторвал, да и бросил в огонь. «Ты должна поесть, – сказал он, – дорогая моя сестрица, ты же знаешь, нам нынче привередничать не приходится».

А я сказала: «Не выберешь ли ты мне кусочек, но не слишком мясистый, чтобы не очень было понятно, что он с мертвого тела?» И он порылся, а потом протянул мне что-то похожее на маленький кусочек курицы, и я положила его в рот и проглотила.

О, как же было вкусно! Мой желудок заурчал от удовольствия – да так сильно, сказать по правде, что сначала он отправил это мясо обратно, и мне пришлось проглотить его еще раз, медленнее, чтобы убедиться в том, что это не сон. Той ночью у нас был пир. Я недолго мучилась угрызениями совести – они больше были ни к чему, да и зачем, ведь мои чувства не могли меня обманывать? У тела столько разнообразных вкусов – сердце, легкие, почки, мясо: и ничего пресного, ничего безвкусного. Мы предназначены в пищу, созданы для этого. Вскоре я даже выудила из огня лицо женщины, и мы съели и его тоже. И ты знаешь, глаза на вкус и впрямь оказались почти как яйца, надо было только зажмурить свои собственные и притвориться.

Я сказала, что еда придала нам сил и теперь завтра мы сумеем найти дорогу домой, и Ханс согласился. Мы легли спать с полными животами – такими полными, что не могли на них лечь и то и дело перекатывались набок. А утром Ханс сказал: «А к чему уходить? Дом-то теперь может быть нашим. А прокормиться мы сможем тем, что найдем в лесу. Потому что в лесу полным-полно деток, все дети в мире хоть раз да ходят в лес поиграть, и многие бывают неразумны и забираются слишком далеко. На свете миллион злых мачех, от которых дети убегают, и миллион добрых дровосеков, которым нет до всего этого никакого дела».

Я помню первое дитя, которое мы поймали. Оно смотрело на нас с таким идиотским облегчением. Оно сказало, что уж думало, что умрет здесь в одиночестве. Ханс сказал: «Не в одиночестве», – и поскорее сломал ему челюсть, потому что та женщина была права, лучше, чтобы ребенок не сообщал своего имени: не стоит завязывать слишком близких отношений с домашним скотом. Мы отломали каждый по пальцу и отведали их, и нам они показались достаточно спелыми – но что мы понимали? Потом мы подвесили дитя вверх ногами, а оно не переставая вопило, а потом перестало вопить и только тихо плакало, а потом и плач прекратился.

Детское мясо – самое лучшее, хорошо отходит от косточек и тает во рту, и у него вкус смерти, а смерть хороша на вкус, – можно прожить и на овощах, но наслаждения от этого не получишь, а угощаясь смертью, мы хоть на миг да чувствовали, что мы победили ее, что мы боги, мы будем жить вечно.

И так было несколько лет. Мы никогда не были с детьми жестоки, не подвергали ненужным страданиям – и это тоже было хорошо и правильно, потому что неспелое дитя кисловато на вкус, но страдающее дитя – просто сущая кислятина. И мы забыли лицо своего отца. И нам было все равно – я думаю, что нам было все равно.

Однажды мы нашли маленькую девочку, спящую под кустами. Она спала совсем рядом с нашим домиком, прямо-таки в нескольких шагах – будто кто-то принес ее нам в подарок. Сперва я думала, что она уже померла, а ребенок, если он уже умер, мало на что годен – он съедобен, конечно, но что за удовольствие подбирать объедки после воронов да червей? Ханс поддел ее ногой, и она открыла глаза, моргнула, увидев нас, и улыбнулась. Она улыбнулась. Ханс говорит: «Мы тебя съедим». А девочка ему: «Я знаю, как выйти из лесу. Я знаю дорогу домой».

Я сказала Хансу: «Вот оно, наше избавление». А Ханс ответил: «Нет для нас избавления. Мы такие, какие есть, и уже никогда нам не стать другими. Мы охотимся на слабых и беззащитных и из-за этого становимся злыми, ну так что, пусть мы злые, зато мы честные. Там, за лесом, нет для нас дома. Грета».

И он пустил слезу, но на сей раз я была сыта по горло чувствительностью брата. Я сказала: «Не такой жизни я для себя хотела. Есть и притворяться, будто едим что-то другое. Какать и притворяться, что из нас выходит не то, что мы съели. Трахаться и притворяться, что ты мне не брат. Где-то должна быть жизнь и получше».

А Ханс сказал: «Во все времена жизнь всегда такова».

И еще ребенок. Ребенок все это время продолжал улыбаться. Клянусь тебе, если бы эта девочка сдалась, принялась хныкать, как все прочие, если бы бросилась в драку или стала умолять оставить ей жизнь, я уступила бы голоду и сожрала бы ее прямо не сходя с места. Но она улыбалась. Так что же я могла поделать?

Я сказала Хансу: «Я ухожу».

А он сказал: «Если ты уйдешь, мы никогда больше не встретимся».

А я сказала: «Так тому и быть. Ты нас отпустишь?»

Потому что он держал в руке нож. И мы голодали – зима выдалась лютая, и детишки играли по домам. И я подумала, что он ведь может не послушать меня и съесть девочку. И меня заодно, подумала я.

Так мы стояли, все трое, мой братец, я и улыбчивая девочка. А потом брат мой повернулся и пошел к дому, и вошел в него.

«Идем», – сказала девочка и взяла меня за руку. И я крепко сжала ее руку, и уверяю тебя, я плакала горючими слезами, сама не знаю, оттого ли, что кто-то пришел меня спасти, или от того, что я потеряла своего брата. «Идем, – сказала девочка, – я отведу тебя домой».

И мы вышли из лесу. Я получила работу в универмаге, продавала чулочно-носочные изделия. Вот где я и познакомилась с твоим дедушкой. Он работал там же счетоводом. Он пожалел меня. Его не испугала моя неотесанность. Он женился на мне и постепенно сгладил мои шероховатости. Ах, он разделил со мной постель, и я подарила ему детей. Одним из них был твой отец».

(Зиглинда спросила: «А что сталось с маленькой девочкой?»)

А семья приняла меня ради него. А может, они меня не приняли, а просто мирились. По крайней мере, в глаза мне ничего такого не говорили. И с тех пор мы зажили счастливо. Я никогда больше не съела ни одного ребенка – я хочу, чтобы ты это знала. Мне очень важно, чтобы ты поняла. Я никогда больше никому не причинила зла, с тех самых пор, как вышла из лесу. Так я заплатила за спасение.

(«Что случилось с маленькой девочкой?»)

Этот чемодан не годится! Слишком велик. И зачем только делают такие большие чемоданы? Кому в голову придет столько с собой таскать?

(И Зиглинда уже решила было, что бабушка собирается оставить ее вопрос без ответа, но тут Бабуля Грета вздохнула, посмотрела Зиглинде прямо в глаза и сказала…)

– Это был очень большой лес.

Грета предложила Зиглинде еще одного пряничного человечка, а Зиглинда отказывалась, но бабушка сказала, чтобы она не говорила чепухи. Зиглинда спросила:

– Что в них за особая добавка?

Казалось, Бабулю Грету этот вопрос поразил, но она увидела, что Зиглинда говорит серьезно и что ее уже бьет легкая дрожь, до того она всем этим напугана – тогда она рассмеялась и ответила, что добавляет корицу, всего-навсего корицу.

Так что Зиглинда надкусила голову и сразу убедилась, конечно же, что это, разумеется, была корица, и все же ей невольно казалось, будто она чувствует и какой-то мясной привкус. Бабушка за ней наблюдала. Бабушка огорчилась бы, если бы Зиглинда не доела. А огорчать бабушку ей не хотелось. И она съела пряничного человечка целиком, до последней крошки.

– Это был очень большой лес. Девочка призналась, что не может найти из него выхода, и я не думаю, что она меня обманула, а если даже она и обманула, то сама себя. Мы заблудились. Стемнело. Начал накрапывать дождь. Мы были голодны. Мы спали часами напролет, иногда по целому дню, потому что выбились из сил и не могли идти. И я сказала ей: «Одна из нас должна съесть другую. Это единственная возможность, только так вторая может обрести шанс на спасение». И я сказала девочке: «Вот что, у тебя вся жизнь впереди, славная и незапятнанная жизнь, ведь ты еще не успела натворить ошибок, а если и успела, то не по своей вине. Выжить должна ты. Это должна быть ты, – сказала я ей. – Ешь меня».

А девочка сказала: «Нет». Но я сказала, что у нее нет выбора, и еще я сказала ей, что это не трудно. И я стала водить пальцем по своей груди и вниз, к бедрам, и показывать ей лучшие кусочки мяса, которые она сможет с них срезать, и рассказывать, что резать надо тонкими ломтиками, и сколько в точности нужно держать их над костром, чтобы приготовить все в лучшем виде. Я говорила, что ей это будет легко сделать. Говорила, что я такое уже делала, и братец мой делал, а мы ведь не какие-то особенные. Не такие, какой она могла бы стать.

А она стала меня умолять. Она молила, чтобы я не заставляла ее пройти через такое.

«Съешь ты меня, – говорила она. – Потому что тебе это привычно, ты знаешь, что да как. Ты получишь куда больше удовольствия от мяса, чем я. К чему тебе попусту тратить свои потроха, ведь я даже не смогу оценить вкуса». И еще она сказала: «Ешь меня и знай, что я пошла на это по доброй воле, я подарила себя тебе. Пируй и радуйся, и знай, что я буду смотреть на тебя с небес. Съешь меня, и пусть последний съеденный тобой ребенок будет самым вкусным из съеденных тобой деток, я хочу стать вершиной всего, что ты испробовала раньше. Пусть это послужит причиной, по которой ты прекратишь это делать, потому что никогда тебе не встретить такого сочного и мясистого ребенка, как я».

И я сказала: «Ну ладно».

И тогда она назвала мне свое имя. Свое настоящее имя. И я отпустила ее.

(Зиглинда спросила: «И как же ее звали?»)

– Ах, да какая теперь разница.

(«А она спросила, как зовут тебя?»)

– Да.

(«Ты ей сказала?»)

– Нет. Что могло из этого выйти хорошего? Я ведь уже собиралась повесить ее вверх ногами и перерезать ей горло. Я назвала ей имя – выдуманное. Это было очень хорошее, прекрасное имя.

(«Все так на самом деле и было?»)

– Насколько я помню.

(Зиглинда тихо спросила: «И она была сочной и мясистой?»)

– О да.

Бабушка подалась вперед, и Зиглинда решила, что она собирается поделиться с ней какой-то жуткой тайной, чем-то столь ужасным, что можно оскверниться, даже просто услышав об этом. И она подалась навстречу – потому что хотела услышать, потому что понимала, что хочет, чтобы ее невинность была осквернена. Пусть это случится сейчас, думала, пусть случится сейчас. Бабуля Грета улыбнулась. И тихо произнесла:

– Не сходить ли нам еще раз на чердак, в самый последний разик?

Чердачная тьма сгустилась еще сильнее, как черная стена. Свет лампы с лестницы коснулся ее и умер.

– Тебе нельзя туда входить, – сказала Зиглинда Грете, и Грета согласилась.

– Нет, дорогуша, сейчас твоя очередь. Ты влезешь на чердак и притащишь мне оттуда чемодан, самый лучший, какой найдешь.

А Зиглинда подумала, что это невозможно – что эта плотная чернота ее вытолкнет, – и она заглянула бабушке в лицо, а лицо было старое-старое, и почему-то вдруг стало понятно, что смерть совсем рядом. Зиглинда шагнула вперед, и тьма обступила ее, весь свет пропал, до последнего огонечка.

Там внутри, во тьме было что-то – что-то, что кормится тьмой, совсем ее не боится, чему без этой кромешной тьмы не выжить. Зиглинда наткнулась на что-то кожистое, вроде летучей мыши, потом кто-то мазнул ее по руке – паук? Но нет, для паука слишком большое. А тьма была густая, тягучая, как сироп, она облила ее с головы до ног, проникла в каждый потаенный уголок ее тела – настоящий сироп. Зиглинда при желании могла бы вцепиться в нее зубами, могла бы глотать ее – ведь если она не станет глотать тьму, тьма сама ее поглотит, – она это понимала. Но Зиглинде не захотелось глотать тьму. Она услыхала бабушкин голос. Из темноты отозвалось эхо. Как будто прилетело издалека.

– Без паники, – сказала бабушка. – Слушай мой голос, вот и все. Слушай меня, и все будет хорошо.

А Зиглинда знала, что ничего уже не будет хорошо, как прежде, – больше никогда она не сможет видеть, говорить, чувствовать – потому что, если только она откроет рот, чтобы заговорить, темнота хлынет ей в горло, если осмелится чувствовать, темнота тут же почувствует ее. Но вот она услышала бабушкин голос, и, к большому ее удивлению, это подействовало – сердце забилось ровнее, она перестала трястись и начала успокаиваться.

– Ты, наверное, думаешь, что знаешь, почему я ухожу от твоего дедушки? Да? Думаешь, из-за чувства вины? Нет, ничуть не бывало.

О, вина долго мучила меня. Но не из-за детей, которых я убивала. Мне было стыдно, что я вышла за человека, которого не любила и никогда так и не полюбила, ни на один денечек за все эти шесть десятков лет. Мне было стыдно, что я никогда не любила своих детей. Я все продолжала рожать, в надежде, что произведу на свет хоть одного, к которому смогу привязаться. Не смогла. Я их всех ненавижу. Вот хоть твой папаша – вялый, как снулая рыба. Он заслужил в жены эту потаскуху, твою мать. Ты же знаешь, моя милая, что мать у тебя потаскуха? И что до тебя ей никогда не было дела?

Зиглинда не открыла рта, чтобы ответить. Но про себя подумала: да. Раньше она этого не понимала, а теперь, когда поняла, это показалось ей не таким уж важным.

– Я много лет потратила, пытаясь быть не такой, какая есть. Запах детского мяса преследует меня. Я чувствую его во всем, что бы ни готовила. Только легкий привкус, намек, но он дразнит меня, говоря, что где-то есть кое-что вкуснее, нежнее, лучше. А мне ведь недолго осталось, скоро помру. И не хочу я больше тратить ни одного дня на эту притворную жизнь.

Я хочу снова отведать невинной плоти. Я ошибалась. Все эти годы я ошибалась. Я не должна была расставаться с братцем. Я пойду к нему. Я пойду, а там посмотрим, может, он меня примет. Я паду в его объятия и попрошу прощения, буду молить его о снисхождении. Возможно, он меня не узнает. Если он меня не признает, то может съесть. Но даже если так, что ж, мои страдания окончатся.

Я так голодна. Я так голодна. Я так голодна.

А теперь давай-ка мне чемодан. Выбирайся из темноты и тащи самый лучший, какой сможешь найти.

Зиглинда подумала, что лучше ей оставаться в темноте. Вообще-то в темноте безопаснее. Но темнота стала отступать сама, и Зиглинда попыталась ее удержать, вытянула руки вперед и схватила – летучую мышь, паука, – но тут она увидела, что держится за чемодан, симпатичный, аккуратненький чемоданчик, и кожа летучей мыши оказалась его чехлом, а ножки паука – ремнями.

Бабуля Грета приняла у нее из рук чемоданчик. Она придирчиво его осмотрела. «Да, – сказала она. – Да, хороший выбор». Потом она приложила чемодан к Зиглинде, как будто примеряя на нее.

И Зиглинда поняла, что теперь ее положат в этот чемоданчик. А потом бабушка унесет ее в лес и разыщет своего брата, и вдвоем они подвесят Зиглинду вверх ногами и выпотрошат ее, и съедят ее.

– Не убивай меня, пожалуйста, – попросила Зиглинда.

А бабушка отшатнулась, словно Зиглинда дала ей пощечину. Она даже попятилась немного.

– Ты что же, подумала, что я тебя съем? – сказала Грета. – Ох, милая моя. Кровь от крови моей. Я никогда не смогла бы причинить тебе боль. Потому что ты вся в меня. Столько лет я ждала, не появится ли в этом семействе хоть кто-нибудь, кого я смогу полюбить. И вот дождалась тебя. Не бойся. Бойся кого угодно, но только не меня.

И Зиглинда увидела, что ее бабушка плачет, а потом заметила, что и сама тоже плачет.

– Чемодан, – сказала Грета, – это тебе.

– Я не понимаю, – сказала Зиглинда.

– А, так ты думала, что это мне нужен чемодан? В мои-то годы? И к чему бы мне чемодан там, куда я собралась? Но ты. Моя милая, моя кровиночка. Ты уйдешь. Ты покинешь это место, и слава Богу, потому что не сможешь оставаться здесь, с этими людьми, с этими бесстрастными людишками. А когда соберешься, возьмешь этот чемодан.

Она протянула чемоданчик внучке.

Зиглинда взвесила его в руке, и он показался ей таким, как надо. Не слишком тяжелым, подходящего размера, и без всяких этих безвкусных пряжек. Ручка уютно легла ей на ладонь.

– Там больше нет леса, Бабуля, – сказала Зиглинда. – Его давно срубили. Папа говорил, что его вырубили много лет назад. Там теперь фабрики.

– Я знаю, где мой лес, – ответила Грета. Она нагнулась и поцеловала Зиглинду в щеку. Поцелуй вышел у нее неуклюжим и грубоватым, словно по щеке провели дерюжным мешком лука.

Грета зашла на чердак. Тьма поглотила ее.

Зиглинда подождала, не выйдет ли бабушка. Она не вышла. Зиглинда отправилась домой.

Она ломала голову, что бы придумать, как объяснить свою отлучку. Но когда она пришла домой, папа все еще был у себя в кабинете, мама все еще возилась на кухне, они даже не заметили, что ее не было. Им не было до нее дела.

Зиглинда позвонила Клаусу. Его не оказалось дома, и она оставила сообщение на автоответчике. Сказала, что больше они никогда не увидятся. Потом отнесла чемоданчик в свою комнату, открыла. Внутри он показался таким огромным, туда можно было уместить весь мир, все свое будущее. Она пооткрывала все свои шкафы и комоды, посмотрела, что ей хотелось бы взять с собой. Ничего. Все это было ей ни к чему. Так что она снова закрыла чемодан, отнесла его вниз по лестнице и вышла с ним из дому – в новую жизнь. Она будет наполнять его по дороге.

Роберт Ширмен – писатель и драматург, пишущий для театра, телевидения и радио, обладатель многих наград. Он был постоянным автором-драматургом в Театре Норткотт в городе Эксетер и регулярно писал для Алана Эйкборна в театре г. Скарборо. Периодически он пишет радиопьесы для BBC Radio 4, однако более всего известен по своей работе с телесериалом «Доктор Кто», как вернувший на экраны расу Далеков в первых сериях возрожденного сериала, получивших награду BAFTA и номинированных на Hugo Awards. Его первый сборник коротких рассказов, «Маленькие Смерти», был опубликован в 2007 году издательством Comma Press и получил награду World Fantasy Award. Его второй сборник, «Любовные песни для застенчивых и циничных», опубликованный издательством Big Finish Productions, получил British Fantasy Award и Edge Hill Readers’ Prize, а также Shirley Jackson Award. Третий сборник, «Все такие необыкновенные», был удостоен British Fantasy Award. В 2012 году его лучшие произведения в жанре хоррор – частично рассказы из его предыдущих сборников, частично новые работы – были опубликованы издательством ChiZine в сборнике «Помни, почему ты боишься меня».

Три лесных человечка

Жил как-то человек, у которого померла жена; и жила женщина, у которой умер муж; а у того человека была дочка, и у женщины тоже была дочь.

Девушки были знакомы и вместе ходили гулять, а потом заходили в дом к той женщине. Вот как-то раз говорит женщина дочери того человека:

– Послушай-ка, скажи своему отцу, что я не прочь выйти за него замуж. А тогда ты будешь каждый день купаться в молоке и пить вино. А моя родная дочка будет купаться в воде и пить воду.

Девочка пришла домой и передала отцу слова той женщины. Говорит отец:

– Что же мне делать? Женишься – нагорюешься.

Долго не мог он решить, как быть, наконец стащил сапог с ноги и говорит:

– Возьми-ка этот сапог – в подошве у него дыра. Снеси его на чердак, да повесь на большой гвоздь, а потом налей в него воды. Если вода в нем удержится, что делать, женюсь во второй раз, а коли выльется – стало быть, жениться не стану.

Девушка все сделала, как ей было велено, но вода стянула края дыры, и сапог остался полон до самого верху.

Поведала она про это отцу. Тогда он сам полез на чердак и увидал, что дочь сказала правду; пошел к вдове и посватался к ней, – тут они и свадьбу сыграли.

Наутро поднялись девочки и видят – перед отцовой дочерью поставлено молоко для умывания и вино для питья, а перед жениной дочкой – только вода и для умывания, и для питья.

На другое утро была поставлена вода для умывания и для питья перед обеими девушками.

А на третье утро смотрят они – перед отцовой дочкой поставлена вода для умывания и для питья, а перед родной жениной дочкой молоко для умывания и вино для питья. Так оно потом и было.

Мачеха падчерицу невзлюбила и, что ни день, замышляла против нее новые козни. Она еще и завидовала, потому что приемная дочка была красивая и приветливая, а родная – уродливая и сварливая.

Однажды зимой, когда все кругом замерзло от мороза, а горы и долы были покрыты снегом, мачеха сделала бумажное платье, подозвала падчерицу и сказала:

– Ну-ка, надевай это платье, сходи в лес и набери полную корзинку земляники – страсть как захотелось мне ягод.

– Батюшки, – отвечала девушка, – да ведь земляника зимой не растет. Вся земля промерзла и снегом покрыта. И почему нужно мне идти в этом бумажном платье? На дворе ведь лютый холод, дышать и то трудно. Ветер проберет меня до костей, а колючий терновник истерзает мне все тело.

– Ты еще будешь мне перечить? – сказала мачеха. – Пошевеливайся, да без полной корзинки земляники не показывайся мне на глаза.

Тут она дала ей ломоть черствого хлеба и говорит:

– Довольно тебе этого на весь день, – а про себя думает: «Помрешь ты в лесу от холода и голода и никогда не вернешься назад».

Девушка была послушной, надела она бумажное платье и, взяв корзинку, вышла из дому. Во всей округе ничего было не видать, кроме снега, ни единой зеленой травинки.

Вот пришла девушка в лес, глядит– стоит перед ней избушка, а из окошка выглядывают три человечка. Постучалась девушка в дверь и робко с ними поздоровалась. «Входи!» – закричали они, и она вошла в комнату и присела на скамеечку у печки, – тут она понемногу отогрелась и решила съесть свой ломоть хлеба. А человечки и говорят:

– Дай и нам хоть немножко.

– С радостью, – ответила девушка, поделила ломоть хлеба пополам и половину дала человечкам. Они и спрашивают:

– Что ты делаешь зимой в лесу, да еще в таком тонком платьишке?

– Ах, – отвечала она, – нужно мне набрать полную корзинку земляники, а без этого лучше домой не возвращаться.

Доела она свой хлеб, а человечки дают ей метлу и говорят:

– Подмети-ка снег у задней двери нашего домика.

Когда же она вышла, стали человечки говорить друг другу:

– Что бы подарить этой девице, раз она такая добрая и даже поделилась с нами своим хлебом.

Вот один и говорит:

– Мой подарок таков: с каждым днем будет она становиться все краше.

Второй говорит:

– А мой подарок таков: когда она заговорит, с каждым словом изо рта у ней будут падать золотые монеты.

Третий говорит:

– А мой подарок таков: приедет в эти края король и возьмет ее в жены.

Тем временем девица выполнила то, что велели ей человечки, подмела снег у избушки. И что же, по-вашему, она нашла? Самую настоящую спелую землянику! Темно-красные ягоды показывались прямо из-под белого снежка. Обрадовалась девушка и набрала полную корзинку; поблагодарила она лесных человечков, попрощалась с каждым за руку и побежала домой, чтобы поскорее принести мачехе ягоды, которых ей так хотелось.

Только вошла она в дом и поздоровалась, как изо рта у нее выкатился золотой. Стала она рассказывать, что с ней приключилось в лесу. При каждом слове изо рта у ней падали золотые, пока золото не завалило всю комнату.

– Подумайте, какая гордячка! – крикнула ее сводная сестра. – Так швыряется деньгами.

Но в сердце она ей позавидовала и захотела тоже сходить в лес по ягоды.

Мать говорит:

– Нет, милая моя доченька, слишком уж холодно, как бы тебе не замерзнуть до смерти.

Но дочка от своего не отступалась, так что мать, наконец, согласилась, сшила для нее роскошную меховую шубу, а с собой дала ей хлеба с маслом и пирожков.

Пошла девушка в лес да прямиком к той избушке. Три маленьких человечка, снова выглянули в окошко, но она с ними не поздоровалась. Не поглядела на них и не поговорила, а сразу ввалилась в комнату, расселась у печки и принялась за свой хлеб с маслом и пирожки.

– Дай и нам хоть немножко! – воскликнули человечки.

Но она ответила:

– Вот еще, мне самой мало, буду я еще с кем-то делиться!

Когда она поела, человечки говорят:

– Вот тебе метла, размети снег у задней двери.

– Сами подметете, – отвечает девица. – Я вам не служанка.

Увидев, что человечки ничего не собираются ей дарить, она ушла.

Тут лесные человечки стали говорить друг другу:

– Что же подарить ей за то, что она такая гадкая, а сердце у нее злое и завистливое, и никому она не делает добра?

Первый говорит:

– Мой подарок таков: с каждым днем будет она становиться все уродливей.

Второй говорит:

– А мой подарок таков: когда она заговорит, с каждым словом изо рта у ней будет выскакивать жаба.

А третий говорит:

– А мой подарок таков: ждет ее лютая погибель.

Поискала девушка в округе землянику, но ничего не нашла, ни одной ягодки и воротилась домой злая-презлая. Хотела было рассказать матери, что приключилось с ней в лесу, как при каждом слове стали выскакивать у нее изо рта жабы, так что все пришли в ужас.

Тут мачеха пуще прежнего возненавидела мужнину дочь и все ломала голову, как бы зло ей причинить. А девушка меж тем становилась с каждым днем все красивее.

Наконец мачеха взяла котел, поставила его на огонь и стала варить в нем пряжу. Когда пряжа как следует проварилась, она взвалила ее на плечи бедной девушке, дала ей топор и приказала идти на реку, прорубить во льду прорубь и промыть пряжу.

Девушка была послушной, пошла она к замерзшей реке и вырубила прорубь. Вот рубит она лед, а к реке тем временем подъезжает роскошная карета, а в ней сидит король. Карета остановилась, и король спросил:

– Дитя мое, кто ты и что делаешь?

– Я бедная девушка, полощу пряжу.

Пожалел ее король и, увидев, что она очень хороша собой, сказал:

– Хочешь, поедем вместе со мной?

– Ах, конечно, с великой радостью! – ответила она, довольная, что ей не придется возвращаться к мачехе и сестре.

Села она в карету и поехала вместе с королем. А когда они приехали во дворец, то сразу отпраздновали пышную свадьбу – таков был подарок маленьких лесных человечков.

Через год молодая королева родила сына. А мачеха, прослышав о таком великом счастье, явилась со своей дочерью во дворец и сделала вид, будто хочет ее навестить.

Но когда король куда-то отлучился, и остались они одни, злая женщина схватила королеву за голову, а дочка взяла ее за ноги, они подняли ее с постели и бросили через окошко в реку, что протекала у самого дворца. После этого мачеха уложила свою безобразную дочку в постель и с головой укрыла одеялом.

Когда король вернулся домой и захотел поговорить с женой, старуха закричала:

– Тише, тише, сейчас нельзя, у нее сильная горячка, и ей нужен покой.

Король не заподозрил ничего дурного и пришел лишь на следующее утро. Когда заговорил с женой, а она ему отвечала, то при каждом слове у нее изо рта выпрыгивала жаба, а прежде, бывало, падали золотые.

Тогда король спросил, что бы это значило, но старуха сказала, что это у нее от сильной горячки, но скоро пройдет.

А ночью поваренок увидел уточку, которая приплыла по водосточной канавке и заговорила человеческим голосом:

Ах, король мой, как ты поживаешь?

Уснул или глаз не смыкаешь?

Не дождавшись ответа, уточка снова заговорила:

А гости мои, что ж они?

Поваренок ответил:

Спят они крепко, как пни.

Тогда она снова спрашивает:

А милый мой сын, как же он?

Поваренок отвечает:

В люльке он спит сладким сном.

Тут уточка превратилась в королеву и вошла во дворец. Она покормила ребенка, покачала его колыбельку, укутала его бережно и, обернувшись снова уточкой, уплыла по канавке.

Так было две ночи, а на третью говорит она поваренку:

– Ступай, скажи королю, пусть возьмет он свой меч и трижды взмахнет им надо мной на пороге.

Поваренок побежал и обо всем рассказал королю, а тот пришел со своим мечом и трижды взмахнул им над уточкой. Не успел он взмахнуть в третий раз – а перед ним стоит его жена, живая и здоровая, какой была и прежде.

Обрадовался король великой радостью, но спрятал королеву в горенке до того воскресенья, когда должны были крестить младенца.

Когда его окрестили, король спросил:

– Чего заслуживает тот, кто вытаскивает человека из постели и бросает в воду?

– Такой злодей, – отвечала старуха, – заслуживает, чтобы посадить его в бочку, утыканную гвоздями, и скатить ту бочку с горы в реку.

– Что ж, – говорит король, – ты сама себе вынесла приговор.

И он приказал принести утыканную гвоздями бочку и посадить в нее старуху с дочерью. А потом бочку заколотили и пустили с горы, так что покатилась она прямо в реку.

Майкл Маршалл Смит

Загляни внутрь

Для начала я собираюсь немного приврать. Не волнуйся – под конец узнаешь, как все было на самом деле. Буду правдива, ничего не утаю. Обещаю.

Но сначала расскажу тебе о другом.

Ах да, кстати – я беременна.

Когда все это началось, я вернулась домой позже обычного. Деловой ужин, а другими словами, несколько часов в итальянском ресторане в Сохо и болтовня босса о проблемах, стоящих перед его компанией в эти трудные экономические времена. Разглагольствуя, он честно пытался не заглядывать то и дело мне в вырез блузки. Он парень неплохой, женат и, насколько я знаю, разводиться не собирается, так что я оставила его косые взгляды без внимания. Я уверена, что союз сестер – а точнее, прилизанные профессорши и гламурные мятежницы, которые заменяют его в наши дни – счел бы, что я не должна спускать ему подобные вольности, и потребовал бы публично призвать его к ответу, подкрепив слова звонкой пощечиной, но я фигней не страдаю. Мужики вечно рыщут глазами по женским телам (и наоборот тоже, будем честны – у нашего официанта, кстати, была такая задница, ну прямо орех, что так и просится на грех), с тех самых пор, когда люди ходили в шкурах, и не думаю, что этот интерес отомрет в обозримом будущем. Так что оставим эти заморочки союзу сестер. Они трудятся в чисто женских коллективах, где подобные вопросы, понятно, не возникают, либо чистят перышки в своих университетах, где рядом не мужики, а бородатые замухрышки, которые пикнуть лишний раз боятся. Но только попробуй завести эту шарманку в духе Камиллы Палья[6] в реальном мире, и мигом окажешься без работы, и уж разумеется, в полном одиночестве. Ужин оказался недолгим, и, хотя обратно я ехала на метро, все равно к половине десятого уже была дома. У меня собственный домик, совсем маленький, в районе на севере Лондона, который называется Кентиш Таун, недалеко от станции и автомагистрали. Вообще-то, Кентиш Таун сегодня – это узкая щелка между такими более красивыми и дорогими районами, как Хэмпстед, Хайгейт и Кэмден, но до того как разросшийся город сжал его со всех сторон, это было небольшое живописное местечко с видом на прелестную речку Флит – она брала начало от родников выше на Хемстедской Пустоши, но давным-давно была засорена и захламлена, так что в конце концов ее убрали под землю, взяв в трубы и направив в систему канализации.

Мой узенький домик стоит совсем рядом с местом, где когда-то протекала река, среди недлинной вереницы стоящих вплотную викторианских домишек. В нем три этажа (и еще чуть-чуть), за домом крохотный садик, половину которого съела пристроенная прежним владельцем расширенная кухня-столовая. Когда-то, как рассказал мне тот самый владелец, эти дома выстроили для семей железнодорожных рабочих, и примечательны они разве что своей непримечательностью, да еще тем, что одна сторона моего садика примыкает к древней каменной стене, в которую врезана полустертая ветром и непогодой каменная доска с надписью, упоминающей Колледж Св. Иоанна. Небольшое расследование помогло установить, что несколько сот лет назад земля, на которой потом построили эти дома – и добрый ломоть самого Кентиш Тауна впридачу, – принадлежала этому колледжу Кембриджского университета. Причина, по которой колледж владел садом в сотне миль от университета, не поддается моему пониманию, так ведь мало ли чего еще я не понимаю. Мне, например, никогда не нравились телевизионные реалити-шоу или, скажем Колин Ферт – так что, возможно, я просто слегка бестолкова.

На этом экскурсию можно считать законченной.

Домик совсем маленький, но мне повезло, что имею хотя бы такой, учитывая сумасшедшие лондонские цены на недвижимость. Ах, как издевались надо мной подруги, когда я купила свою первую квартиру и впряглась в ипотеку сразу после университета. Зато теперь, когда у меня есть жилье с крыльцом и лестницей, а они ютятся по съемным квартиркам в чересчур многонациональных кварталах, все это кажется не таким уж дико смешным, как раньше (всем, кроме меня, разумеется).

Войдя, я повесила куртку, разбросала туфли и расстегнула верхнюю пуговицу на юбке в попытке сделать более комфортным свое существование в реальности-после-пасты. Расслабившись таким образом, я прошествовала в гостиную (грандиозное путешествие длиной ровно в пять шагов), оттуда на кухню, где и отключилась в ожидании, пока закипит чайник. Я выпила не больше двух бокалов вина, но валилась с ног от усталости. То и другое вместе погрузило меня в состояние гипнотического транса.

Вдруг, без всякой причины, я очнулась, обернулась и заглянула в гостиную. Чайник как раз вскипел, выпустив облако пара почти мне в лицо, и все же по спине у меня пробежал холодок.

В моем доме кто-то побывал.

Я это точно знала. Или мне казалось, что знаю, но какая разница. Я всегда разделяла романтическое мнение (в духе «мило, хоть и глупо»), что человек обязательно почувствует, если кто-то побывает в его доме – что вторжение незнакомца оставит некий осязаемый психослед, что дом твой – друг твой, и как-то сообщит вам о незваном госте.

На самом деле любой дом – не более чем стены, крыша, мебель да разные вещи – в основном выбираемые не то чтобы очень тщательно и не со всей строгостью научного подхода, а просто из соображений экономии. Единственная разница между вами и любым другим человеком на планете – та, что именно вам дано законное право пребывать в этом доме. И все-таки я это знала.

Я знала, что кто-то побывал в моем доме.

А что, если он до сих пор здесь?

В кухонной пристройке есть боковая дверь, так сказать, черный ход, ведущий в сад. Я могла бы открыть ее и выскользнуть из дому. Правда, далеко я бы не ушла, поскольку соседские садики отделены высоким забором (с одной стороны сделанным из остатков старинной стены). Другая причина состояла в том, что просто мне это было не по нраву.

Это был, черт возьми, мой дом, и я не собиралась из него сбегать, не говоря уже о том, что мне вовсе не улыбалось выглядеть перед соседями полной кретинкой, которая пытается перелезть через забор в их сад потому, что ей, видите ли, «показалось». Именно из-за подобных идиотских страхов нам, девушкам, и приклеивают потом нелестные ярлыки. Тем не менее к двери я все же подошла. Повернула ручку тихонько и обнаружила… что она не заперта.

Я точно знала, что дверь с улицы закрыта – вернувшись с ужина, я отпирала ее ключом. Все окна на кухне были закрыты и заперты, с того места, где я все еще стояла, застыв от ужаса, было видно, что и большое окно в гостиной тоже закрыто наглухо.

Другими словами, был только один, единственно возможный путь, которым злоумышленник мог бы проникнуть в дом – а именно, если утром, уходя на службу, я не заперла боковую дверь.

У меня не было ни малейшего представления о способах краж со взломом, но я предполагала, что, пока работаешь в помещении, логично оставить вход, через который проник, открытым (или хотя бы чуть приоткрытым), чтобы легче было улизнуть, если хозяева вдруг вернутся.

Мой черный ход был заперт. Стало быть, можно надеяться, что незваного гостя в доме нет. Я успокоилась, но не до конца.

На цыпочках я прокралась через гостиную к лестнице и замерла, прислушиваясь. Ничего не было слышно, а я по опыту знала, что по деревянным половицам было не пройти, чтобы они истошно не заскрипели – иногда проклятые деревяшки принимались скрипеть среди ночи, даже если никто на них не посягал, особенно там, на самом верхнем этаже.

– Эй?

Я задержала дыхание, стараясь расслышать хоть что-нибудь. Ничего. Полная тишина.

Так что я робко отправилась в обход по дому. Ванная и так называемая комната для гостей на втором этаже; спальня и гардеробная на следующем; наконец, микроскопический «чердак» на самом верху. Если верить прежнему владельцу, эта комнатушка предназначалась для горничной. Не иначе как у них была карликовая горничная, думала я каждый раз.

Помещение было таким тесным, что человеку нормального роста пришлось бы спать, свернувшись клубком. Встать в полный рост она тоже не смогла бы, я сама в этом убедилась буквально накануне. Я как раз собралась с духом, чтобы вытащить и отвезти в благотворительную организацию несколько коробок со старьем, до которых у меня никак не доходили руки. В какой-то момент, ковыряясь в барахле, я распрямила спину и стукнулась головой о пыльную балку. Удар был так силен, что я рассекла кожу, и несколько капель крови упало на дощатый пол. На половицах остались пятна, но, по крайней мере, на крошечном чердачке теперь царил порядок.

И никого не было, как и в других комнатах.

Весь дом выглядел в точности так же, как до моего ухода утром – то есть именно так, как должна выглядеть нора двадцативосьмилетней работающей женщины, которая – хоть и не полная распустеха – на аккуратности не помешана. Ни одна вещь не сдвинута с места, ничего не пропало и не сломано. Никого. Да и не было никого, конечно. Мне просто показалось, а ощущение, что здесь кто-то был, – ошибка.

Вот и все.

Я спустилась на первый этаж, уже размышляя, что лучше: посмотреть телевизор (как и собиралась) или вместо этого принять ванну и лечь спать. Или, может быть, сразу отправиться в постель, с книжкой. Или журналом. Я никак не могла сделать выбор.

Потом я придумала кое-что еще.

Тряхнула головой, решила, что это глупости, но устало потопала на кухню. Проверить все же не помешает.

Я щелкнула кнопкой чайника, чтобы вскипятить чаю на сон грядущий (попутно решив, что уже слишком поздно, чтобы тянуть время и вполглаза смотреть всякую чушь по телевизору, а душ вполне было можно принять и завтра с утра, принимая в расчет, что ложе свое я ни с кем не делила). Бросив в чашку чайный пакетик, я обратила внимание на хлебницу.

Ее мне подарила мама, вручила на новоселье, когда я купила дом. Она была сделана в подчеркнуто деревенском стиле и смотрелась бы просто сказочно на деревенской кухне рядышком с плитой фирмы AGA[7] (у мамы такая была, и ей хотелось бы, чтобы и у меня она появилась, желательно поскорее и в сочетании с молодым человеком – почти совсем не занудой, – который бы мотался отсюда на хорошо оплачиваемую работу в Сити, не забывая позаботиться и о том, чтобы я начала регулярно производить на свет ребятишек). В моем теперешнем жилье хлебница казалось просто несуразно громоздкой.

Да я почти и не ем хлеба, по крайней мере, совсем не часто, потому что от него всегда пучит. Поэтому я была уверена, что мучных изделий в хлебнице нет, не считая крошек, да, может быть, черствого огрызка круассана.

Тем не менее ее-то я и собиралась проверить.

За ручку я приподняла переднюю крышку, выпустив на волю слабый запах сухого хлеба. И тут же, слабо пискнув, отскочила.

Крышка хлебницы с шумом упала на место. Я снова ее подняла и глянула внутрь, а потом всмотрелась внимательней.

В хлебнице лежала записка. Я ее вынула.

Там было сказано:

Мне очень понравилось. И ты мне нравишься

Здесь придется отмотать ленту назад, в прошлое.

Несколько лет назад, летом после окончания колледжа я совершила путешествие в Америку.

Трудно назвать эту поездку серьезной экспедицией, потому что я брала машину напрокат и останавливалась по большей части в комфортных мотелях – вместо того, чтобы героически совершать пешие переходы и ночевать в гнусных дешевых хостелах или палатке в лесу, увертываясь от психопатов-убийц, ядовитых дубов и клещей, битком набитых возбудителем болезни Лайма, – но все же я самостоятельно прожила там целых два месяца, так что слово «путешествие» в моем рассказе вполне оправдано.

В середине его я погостила пять дней у старых родительских друзей, утонченных Брайана и Рэндала, живших среди остатков прежней роскоши в старом доме, в маленьком городке возле гор Адирондак, штат Нью-Йорк, – название самого городка припомнить не могу. Это была приятная передышка, за время которой я поняла, что Моцарт не такой уж нудный, узнала, что мою маму однажды рвало два часа напролет после вечеринки с дегустацией портвейнов и что можно придать творогу божественный вкус, подмешав в него свежего укропа. Факт.

В первый же вечер я заметила кое-что необычное. Рэндал отправился наверх, спать. Брайан, буквально чуточку более мужественный из них двоих, подольше посидел со мной, давая советы насчет местных достопримечательностей, достойных осмотра (по его мнению, таковых там практически не было).

После того как мы, стоя на кухне, пожелали друг другу спокойной ночи, я заметила, что он проверил, закрыта ли задняя дверь (не заперев ее при этом), и на миг задержавшись у деревянного ящичка, прибитого к стене напротив двери, легонько стукнул по нему пальцем.

Наутро я поднялась рано, приготовила себе чашку чаю (Брайан и Рэндал были ярыми англофилами, много лет прожили в Оксфорде и обладали ошеломляющей коллекцией отменных чаев, так что у меня был выбор!). После того я подошла к тому ящичку, чтобы рассмотреть его. Он был маленький, всего два дюйма в глубину, девять в ширину и шесть в высоту. Сверху его прикрывала навесная крышка с надписью красками: «ЗАГЛЯНИ ВНУТРЬ!»

Я, впрочем, не решилась этого сделать. Только через пару дней (после того как еще дважды наблюдала странный вечерний ритуал Брайана) я все же спросила его о ящичке. Он вытаращил глаза.

– Просто чепуха, – пробормотал он, потом жестом пригласил меня подойти ближе. – Видишь, что написано?

– Загляни внутрь, – прочитала я.

– Что эта надпись предлагает тебе сделать?

– Ну… заглянуть внутрь.

Он улыбнулся:

– Прекрасно. Так сделай это.

Я открыла коробочку. Внутри был конверт. Я оглянулась на Брайана.

– Давай, – подбодрил он.

Я вытащила его. Конверт был не запечатан. Из него я извлекла яркую открытку с четкой надписью «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ДРУГ», напечатанной на лицевой стороне. Внутри оказался еще один конверт, поменьше первого. Отложив его, я прочла текст внутри открытки:

«Дорогой незваный посетитель!

Добро пожаловать в этот дом. Уже довольно давно мы называем его своим, и он очень нам дорог. Мы надеемся, что вы сумеете распорядиться тем, что найдете в конверте, и что этого отступного будет достаточно, чтобы вы шли своим путем, не причиняя вреда нашему любимому дому. В этом случае примите нашу благодарность и наилучшие пожелания.

Всего доброго, Рэндал & Брайан»

Нахмурившись, я подняла взгляд на Брайана.

– Загляни во второй конверт, – предложил он.

Отложив открытку, я открыла конверт. Внутри, скрепленные большой скрепкой со смайликом, лежали несколько купюр: всего двести шестьдесят долларов.

– Мы начали с сотни, – сказал Брайан. – И каждый год добавляем по двадцатке. Так что прошло, получается, семь лет. Нет, восемь. Как летит время, а?

Он неопределенно взмахнул рукой, как бы обводя дом.

– Никто не станет вламываться в дом через парадную дверь. Так поступят в большом городе, на главной улице, а в заштатном городишке люди обычно помогают друг другу и приглядывают за соседским жильем. Взломщик мог бы зайти сбоку, но бить окна очень уж хлопотно и к тому же чересчур шумно. Так что мы всегда оставляем заднюю дверь незапертой.

– Как это? Зачем?

– Иначе логично было бы проникнуть в дом со взломом, моя милая, а заменить сломанную дверь на приличную обошлось бы в несколько сотен долларов, не говоря уже о времени и беспокойстве – и кто знает, что бы украли или повредили, сумев пробраться внутрь? А сейчас любой, подойдя, может просто открыть дверь и войти в дом, а первое, что бросается, когда попадаешь на кухню, – эта шкатулка. А увидев, удержаться невозможно, не находишь?

Я улыбнулась, очарованная этой идеей.

– И что же, это действует?

– Без понятия, – ответил Брайан. – Вообще-то, ни разу не случилось, чтобы, проснувшись утром – или вернувшись с дневной прогулки, – я бы обнаружил, что конверт исчез. Вся эта затея – идея Рэндала, честно говоря. Я ему обычно ни в чем не перечу, пусть старый дурень развлекается. Не считая, конечно, правильного рецепта приготовления доброго, нежного майонеза – в этом вопросе он… слишком глубоко заблуждается.

Через несколько дней я уселась в свою арендованную машину и отправилась дальше в путь – не помню уж, куда он лежал, кажется, по обеим Каролинам (хотя маршрут у меня был такой путаный и непродуманный, что сейчас в памяти все смешалось). Однако выдумку Рэндала я явно привезла с собой в Лондон – закопанная глубоко в подсознание, она ждала там до тех самых пор, как я въехала в свой дом.

В моей прежней квартире это не имело бы смысла, учитывая, что располагалась она на четвертом этаже. Но вскоре после переезда в Кентиш Таун я приглядела в местной сувенирной лавчонке симпатичный настенный ящичек, и та мысль снова пришла мне в голову, как будто все это время терпеливо ждала, пока на нее обратят внимание.

Купив ящичек, я выбрала место в коридоре на стене, футах в шести от входной двери. Я провела чудесный вечер, старательно выводя красками слова «ЗАГЛЯНИ ВНУТРЬ!» на крышке. Назвать результат художественным смог бы только очень милостивый человек, но получилось вполне приемлемо. Однако, закончив и повесив результат на гвоздик, я почувствовала себя глупо.

Не потому, что я это сделала – идея по-прежнему казалась мне замечательной. Я ощущала себя плагиатором, присвоившим чужое творение. Это была идея Рэндала, а не моя. В их доме с Брайаном (из любви безропотно это принявшим), она выглядела гимном индивидуальности, так же как добавление укропа к творогу. Рабски повторив все в точности, я стала бы жалким подражателем.

Поэтому я внесла небольшие изменения. Вместо купюр я положила в настенный ящик конверт с запиской, в которой предлагала незваному гостю заглянуть…

В хлебницу, на кухне.

И деньги я тоже не стала предлагать. Вместо них я оставила там ювелирное украшение. Признаюсь, я его не то чтобы от сердца отрывала, и все же определенную эмоциональную ценность вещица имела. Я когда-то давно наткнулась на нее в Брайтоне и выложила больше, чем могла себе позволить, так она мне понравилась. Я выбрала ее в качестве откупного, рассудив, что жертвоприношение должно иметь для меня цену. Кстати, украшение стоило добрую сотню фунтов, или, по крайней мере, мне казалось, что за столько его можно толкнуть, если тихонько показать в каком-нибудь сомнительном баре в нашей округе.

Как и Брайан, я, просыпаясь или возвращаясь домой, ни разу не замечала, чтобы кто-то прочитал записку в коридоре.

Никогда такого не было – раньше.

Я бегом вернулась в коридор. В нескольких шагах от ящика остановилась и крадучись к нему приблизилась.

На вид он не изменился, все было как всегда, хотя, честно говоря, я давно перестала обращать на него внимание. Я заглянула внутрь.

Конверт был вскрыт.

Конечно же. Иначе и быть не могло. Не прочитав того, что я написала на вложенной в него открытке – почти такой же, как у Рэндала, – человек не догадался бы заглянуть в хлебницу, найти то, что лежало, и написать мне ответ.

Внезапно ноги у меня обмякли, как ватные, я кое-как доковыляла до гостиной и без сил повалилась на диван.

В доме, разумеется, никого не было. Я в этом уже убедилась, и только сделанное мной открытие ничего не меняло. Бояться было нечего. В данный момент, по крайней мере.

Но вообще-то… тут было чего испугаться.

Я все-таки оказалась права. Кто-то побывал в доме. Кто-то ходил по нему, заглянул в ящик на стене, нашел записку, а потом украшение в хлебнице, оставил ответную записку, а потом… Исчез.

Что я должна делать? Звонить в полицию?

Ну да, очевидно. Кто-то вторгся в дом и что-то взял. Правда, я сама предлагала это сделать.

Если только…

Я снова обошла дом и все осмотрела, пытаясь понять, не пропало ли еще чего-то. Смартфон, планшет и ноутбук лежали на своих местах, так же, как дрянной телевизор и DVD-плеер. То же касалось остальных моих украшений, которые я хранила не в хлебнице. Я даже выудила из-под кровати свои не до конца использованные чековые книжки и проверила, не вырваны ли чеки из середины (хитрый трюк, о котором я читала в каком-то журнале – чеки вырывают из середки, вместо того чтобы украсть всю книжку, и тогда никто не спохватится, пока не будет слишком поздно). Мне, правда, сдается, что даже воры уже перестали пользоваться чековыми книжками. Кроме этого да нескольких милых только моему сердцу безделушек, в доме не было никаких ценностей. И все было на месте.

Тем не менее нельзя позволить незнакомцам расхаживать по моему дому, даже если единственной пропавшей вещью было украшение, так удачно мной же им предложенное.

Взяв телефон, я отправилась на кухню за запиской, чтобы держать ее под рукой, когда прибудет полиция. Нужно ли набирать 999 в подобных, не экстренных, обстоятельствах, или лучше поискать номер местного участка? Я не знала.

Поколебавшись, я отложила трубку.

Следующий день выдался безумным: у моей коллеги по офису внезапно случился небольшой нервный припадок, она выскочила из кабинета, хлопнув дверью, и больше уже не вернулась. Эта мадам всегда казалась мне чокнутой, и я не особо удивилась, но разгром, который она после себя оставила, произвел на меня впечатление.

Мой босс воспринял новость на удивление легко. Уныло полюбовавшись на кавардак, он велел мне оставить все как есть, но попросил отвечать за нее на звонки, пока либо она не вернется, либо он наймет замену. По этой причине до полудня я вертелась как белка в колесе, но так было даже лучше. Рабочий день проносится быстрее, когда нет времени на раздумья, а утром я и так уже потратила кучу времени, шаря в интернете.

Впрочем, у меня было время подумать, пока еду в метро, и, конечно, размышляла я о том, что случилось накануне.

В полицию я, в конце концов, так и не позвонила. Было уже поздно, я устала и, хотя случившееся меня немного пугало, не могла себя заставить что-то предпринять.

И еще… я подумала: все уже позади. Полиция все равно не найдет вора (который, строго говоря, вором не был, и я вряд ли могла в чем-то его обвинить, кроме «незаконного проникновения в жилище»), и уголовное дело будет пылиться на полке в местном полицейском участке, ему присвоят номер и сообщат его мне для объяснений со страховой компанией, если я решу вдруг потребовать какую-то компенсацию за утраченное украшение.

Накануне, перед тем как лечь спать, я постаралась стереть событие из памяти, решив больше о нем не думать, и окончательно утвердилась в этом решении, пока ехала в метро, и потом, во время пятиминутной пробежки под ледяным дождем. По дороге я – разнузданная гедонистка – заскочила в магазин на углу за замороженным полуфабрикатом, который оставалось лишь сунуть в микроволновку. А еще я купила маленький рожок мороженого. И печенья.

На сей раз, однако, я уже с порога почувствовала, что что-то не так.

Жить в одиночку хорошо, в частности, тем, что исключительно самостоятельно принимаешь некоторые решения. Взять, к примеру, центральное отопление. Мой отец вечно экономит на оплате счетов за газ, и зимой у родителей такой холод, что выручает только мамина любимая AGA – мы с мамой греемся около плиты, когда папа не видит. Жить одной значит, что некому ворчать, что в доме слишком жарко по вечерам. Я устанавливаю таймер отопления на включение днем, так что к моему приходу в доме тепло и уютно. Закрываешь дверь, и тебя окутывает блаженство.

Только не в тот вечер. Отопление было включено, в чем я убедилась, потрогав батарею в коридоре. Но в доме царил холод.

Я вошла в гостиную. Окна закрыты, но через одно из них я увидела причину того, почему дом не прогрелся.

Задняя дверь была распахнута настежь.

Утром, когда я уходила, дверь была закрыта и заперта на ключ. Во всяком случае, так я считала. Я точно знала, что она была закрыта, но не проверила, была ли она и заперта. Даже ключ не проверила, благо он торчал на обычном месте, в замке.

Тут я припомнила свои давешние рассуждения о том, что взломщик, пока он в доме, оставит себе путь отступления, и невольно посмотрела наверх, на потолок гостиной.

Что, если на этот раз он еще там?

Я взяла телефон, набрала 999, но не нажала на кнопку вызова.

– Есть кто-нибудь? – крикнула я вместо этого, выходя в коридор и направляясь к входной двери. – Если есть, предупреждаю – я звоню в полицию. Прямо сейчас!

Сверху не донеслось ни звука. Я представила, что если в доме кто-то есть и он готов прибегнуть к насилию, от меня останется только кровавая кучка в углу, местные копы и полпути не проедут по пробкам на Кентиш Таун Роуд.

Поэтому я открыла парадную дверь и подошла к лестнице.

– Передняя дверь открыта, – сообщила я громко. – Я… я иду на кухню, так что я вас не увижу.

Хорошая идея? Или полная глупость?

Глупость, решила я.

– Или, – крикнула я. – есть другой план. Я ухожу. Я выйду из дома и постою за углом. В эту сторону я смотреть не стану. Хлопните задней дверью, чтобы дать мне знак, что вы ушли.

Так я и сделала. Я вышла на улицу через переднюю дверь, закрыв ее за собой и не снимая пальца с телефонной кнопки вызова. Потом быстро отошла за угол.

Я ждала десять минут. За это время никто не выходил из дома. Точнее, я этого не видела, по крайней мере, со стороны фасада. Я вернулась и осторожно вошла.

Задняя дверь теперь была закрыта.

Я поднялась наверх, стараясь поднять как можно больше шума, и убедилась, что на втором этаже пусто.

Тогда я отправилась выше и даже сунула нос на лилипутский чердак. Нигде никого. Все вещи на местах. Однако, вернувшись на кухню, я заметила, что задняя дверь не заперта. Чужак прикрыл ее, когда уходил, но не захлопнул как следует.

Я толкнула дверь и, поддавшись внезапному порыву, вышла в сад, хотя отлично понимала, что он может все еще быть там.

Сбоку к моей кухне пристроена крохотная бетонная терраска. За ней раскинулся мой «газон» – жалкий лоскуток травы площадью примерно десять квадратных футов[8], только совсем не квадратный: на самом деле это что-то вроде параллелограмма, не больше шести футов по длинной стороне. Из-за высоких заборов траве даже летом не хватает света, и растет она клочками, а зимой тонет в жидкой грязи.

После дождя в тот вечер было слякотно, и я подумала, что на грязи останутся следы чужака, отпечатки его ботинок или сапог.

Следов не было.

Но мой взгляд за что-то зацепился, и я шагнула в мокрую траву, чтобы присмотреться поближе.

У моего садика такая неправильная форма, потому что левая стена, огораживающая его, уходит назад под острым углом. Это как раз старинная каменная стена, и на ней видна пластина с полустертой от времени надписью. Пластина расположена очень низко, будто в расчете на детский рост. Она не очень большая и вытесана из того же камня, что и остальная стена. Я прожила в доме девять месяцев, пока вообще, наконец, ее заметила. Все, что там написано —

[…] САД

КОЛЛЕДЖ СВ. ИОАННА

– первое слово прочесть невозможно, камень там слишком поврежден погодой и выщерблен. Стена, очевидно, намного старше тех зданий, которые выросли здесь несколько веков назад. Застройщики ранней викторианской эпохи пощадили этот ее фрагмент только потому, что он более-менее подошел на роль забора к миниатюрным садикам, добавленным к этому дешевому рабочему жилью.

Что-то лежало на траве, у самой стены, почти под надписью. Это было мое украшение.

Спустя полчаса я сидела в комнате с чашкой чая. Передо мной на кофейном столике лежала брошь. В доме было уютно и тепло, а задняя дверь до поры до времени надежно заперта.

Это была моя брошь, никаких сомнений. Очень уж специфическая форма – треугольная, с кружками из какого-то зеленого полудрагоценного камня на каждой вершине. Наткнувшись на нее в антикварном магазине несколько лет назад, я даже не была уверена, что вещица старинная. Ее лаконичные очертания – просто треугольник, правда, разносторонний и с легкой изогнутостью всех линий – казались, на мой неискушенный взгляд, вполне современными.

Сейчас украшение выглядело иначе. Купив, я принесла его домой (тогда я еще жила на квартире) и собиралась почистить. Но побоялась повредить то, что показалось мне патиной, и оставила все как было. За эти годы металл темнел все больше и больше, а когда несколько месяцев назад я клала брошь в хлебницу, она была уже очень темной, темно-зеленой.

Сейчас брошь сияла. Серебро – а у меня не было никаких сомнений, что вещь серебряная и, следовательно, стоит, вероятно, побольше, чем я полагала, – сверкало так, что казалось ослепительно белым. Брошь была не просто начищена, она казалась только что отчеканенной.

Не знаю, кто и каким образом это сделал, но только в результате открылось еще кое-что. Металл был сплошь покрыт значками. Неглубоко вытравленная в серебре вязь тонких линий, вычурных завитков и переплетенных кельтских узоров. На первый взгляд сплетение казалось хаотичным, но чем больше я в него вглядывалась – а я просидела так довольно долго, – тем яснее понимала, что передо мной орнамент и ничего похожего я в жизни не видела. Он был прекрасен и казался загадочным, таинственным и невероятно древним.

Проблема заключалась в том, что я готова была поклясться, что раньше узора не было. Да, как я уже упоминала, металл был покрыт патиной – но на ранних стадиях окисление не мешает рассмотреть резьбу, гравировку (или дефекты). Скорее, их даже видно лучше, четче. Пробирные клейма, к примеру, заметить легче. Во всяком случае, нельзя не заметить орнамент, если внимательно рассматриваешь вещь, решаясь выложить за нее свои кровные, заработанные тяжким трудом деньги. Но ничего подобного я тогда не углядела.

Так что он здесь делает теперь?

Тут я запоздало спохватилась, что, увидев открытую заднюю дверь, бросила пакет с купленной едой прямо посреди комнаты. Я поспешно заглянула в него. Мороженое подозрительно поблескивало, показывая, что вот-вот потечет, благо в доме у меня всегда теплынь. Я подошла к холодильнику, продолжая ломать голову по поводу узоров на броши, и запихнула рожок в морозильную камеру.

Выпрямившись и подняв голову, я увидела прямо перед собой мамину хлебницу. Не знаю, что заставило меня протянуть руку и открыть ее.

Меня снова встретил аромат черствого хлеба, только на этот раз, по необъяснимой причине, запах был сильнее.

Кроме того, в хлебнице лежал клочок бумаги.

Я точно знала, это не могла быть вчерашняя записка – ту я отнесла в гостиную и убрала в ящик комода (старой и унылой развалины, доставшейся мне от бабушки).

Я вытащила обрывок и прочла:

Надеюсь, тебе понравится, как я ее украсил

Не было нужды сличать этот почерк с первой запиской. Очевидно, их писала одна рука. Но тут я заметила еще одну строчку, расположенную на листке на дюйм ниже первой. Почему я не увидела ее сразу? Потому что она была намного бледнее. Но не так, как будто выцвела – совсем наоборот.

Я смотрела – а мелкие волоски на шее вставали дыбом, – как надпись, вначале едва видная, постепенно делалась все отчетливее. Скоро она стала такой же яркой, как и верхняя. Строка гласила:

Насчет тебя у меня тоже есть планы

Нет, я не стала звонить в полицию. Хотя могла бы. Наверное, нужно было позвонить. Я могла бы сказать им, что обе строчки были одинаково четкими, когда я нашла этот листок, и уж совсем не обязательно было рассказывать, что и зачем я оставляла в хлебнице. Можно было не посвящать их в то, что кто-то нанес тонкий и замысловатый орнамент на старую брошку, да так, будто он был там всегда.

Трудность состояла в том, что, начав умалчивать об этих вещах, я не смогу убедить их в реальности происходящего. Они бы решили, что какой-нибудь местный бродяжка повадился вламываться ко мне, но я-то уже понимала, что дело совсем не в этом. Я это понимала или, по крайней мере, подозревала – и теперь пришла пора честно признаться в этом – с самого начала. С того момента, как я приврала. Приврала совсем чуть-чуть, но это многое меняет.

Когда я вернулась в тот вечер, поужинав с боссом, и впервые моя интуиция подсказала, что кто-то был у меня в доме, и проверила заднюю дверь, она была не заперта. Ну, так я вам сказала вначале.

Но это неправда.

Задняя дверь была заперта.

Она была заперта изнутри. Как и все окна, на всех этажах. Как и передняя дверь, пока я не вошла через нее в дом. Никто не мог войти в дом снаружи, найти мою записку в ящичке, а потом брошь на кухне. Тот, кто все это проделал, уже был в доме.

Не знаю, сколько времени он здесь был. Возможно, всегда. Именно к такому выводу я пришла. По крайней мере, с того времени, как построили дом, на земле, где некогда был сад с лужайкой на холме, близ леса и прелестной речки, ныне загнанной глубоко под землю.

Пока рабочий день не пошел кувырком – до того как моя коллега с рыданиями покинула офис, а меня загрузили ее работой, – я тайком провела час в интернете, проводя расследование, которое, наверное, должна была бы провести намного раньше. Я всегда была уверена, что недостающее слово на каменной стене было «МЕМОРИАЛЬНЫЙ» – а сама пластина установлена, чтобы обозначить часть сада, куда приходили помянуть умерших. Однако никаких упоминаний о подобных вещах в этой округе я не обнаружила, хотя сохранилось множество письменных источников, посвященных этой части Лондона. А еще я всегда недоумевала, почему пластина с надписью расположена так низко, как бы для людей намного ниже среднего роста.

Мне, однако, удалось найти одно упоминание о «Саде приношений». Ссылка привела меня на довольно непрофессионального вида сайт местных любителей истории, где сообщалось, что старый участок открытой местности, принадлежавший колледжу Св. Иоанна, служил иллюстрацией давно забытой традиции наглухо огораживать участок луга или леса, о котором шла молва, будто он служит домом или местом забав для невидимых духов деревьев и природных стихий, обитающих в нашем мире. Существовало поверье, что это делалось для того, чтобы подобные существа не выходили за пределы таких стен. Никогда.

Те, кто занялся застройкой этой местности гораздо позже, через много столетий, ничего этого знать не могли. Верования и основанные на них традиции давным-давно отошли в прошлое. Никто из этих людей также не заметил или не придал значения тому, насколько неравномерно выщерблена пластина с надписью, словно кто-то стирал первое слово, желая утаить истинное предназначение стены.

Буквально в тот момент, когда у моей бывшей коллеги начался припадок и мне пришлось оторваться от чтения, я увидела на сайте старинную карту этой части Кентиш Тауна. Репродукция была скверная, детали трудно разобрать, но в пределах принадлежавшей Кембриджскому колледжу территории, площадью около пятидесяти акров, явственно просматривалась небольшой огороженный участок. Он не был подписан или поименован, но, мысленно наложив эту карту на современный план своей улицы, я пришла к выводу, что пластина с надписью была расположена с внутренней стороны стены, а обнесенный ею участок был совсем невелик.

Как раз такого размера, чтобы на нем поместился мой домик.

Я, наконец, разогрела в микроволновке еду и, включив телевизор и сделав звук погромче, поужинала. Замороженное карри оказалось намного вкуснее, чем я ожидала, а мороженое – вообще отличное. Под конец я оприходовала всю упаковку печенья. Аппетит у меня по сравнению с обычным был зверский, даже несмотря на странное нервное подергивание под ложечкой, вроде тика.

Я приняла ванну. Когда вытирала плечи, мне померещилось, что я вижу на коже какие-то тончайшие линии, не совсем беспорядочные, а поднявшись в спальню, я ощутила слабый запах хлеба.

Точнее, не совсем хлеба. Хотя аромат и напомнил о свежеиспеченном каравае, теперь он не ассоциировался у меня с кухонной хлебницей, и стало ясно, что в нем больше сходства с запахом сочной травы, согретой летним солнцем. Пахло теплой травой или, может быть, недавно распустившимися цветами. Чем-то сильным, полным жизни и в то же время сокровенным. Чем-то очень древним.

Я увидела, что покрывало на моей кровати откинуто. Аккуратно, уголком, так что это было похоже на приглашение. На открывшейся простыне лежала записка:

Уже скоро, красавица

Сначала в ней было только это.

Однако, пока я читала, стала заметна и вторая строка. Она проявлялась медленно, как бы под воздействием лунного света, падавшего через окно.

Мне нужна еще капелька крови

Именно тогда я впервые услышала слабое поскрипывание, как будто шаги маленьких ножек по старым половицам, будто кто-то спускался сверху, с крохотного чердачка.

Впрочем, оказалось, что он совсем не такой уж маленький. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я.

* * *

Майкл Маршалл Смит родился в Натстоде, Чешир, а рос в США, Южной Африке и Австралии. Сейчас он живет в Санта-Круз, Калифорния, со своей женой и сыном. Короткие рассказы Смита публиковались во множестве журналов и сборников, затем вышли его фантастические романы – «Запретный район (Only Forward)», «Spares» и «Один из нас». Смит – единственный человек, четырежды получивший премию British Fantasy Award за лучший рассказ. Также он удостоен наград August Derleth, International Horror Guild и Philip K. Dick. Под псевдонимом Майкл Маршалл им написаны шесть международных бестселлеров, среди которых такие романы, как «Соломенные люди» (The Straw Men) и «Те, кто приходят из темноты» (The Intruders). В настоящее время он сотрудничает с BBC. Его самые последние романы к настоящему моменту – «Измененный» (Killer Move) и «Мы здесь» (We Are Here).

Сказка о молодце, не ведавшем страха

У одного отца было два сына – старший умный и дельный, за что ни возьмется, все у него ладилось, а младший был бестолковый, ничего не понимал и ничему не мог выучиться.

Люди про него говорили: «Отец еще отведает с ним забот!»

Когда нужно было что-то сделать, вся работа доставалась одному старшему; зато если посылал его отец куда-нибудь поздней порой, а того хуже ночью, а дорога, неровен час шла мимо кладбища или другого зловещего места, он отвечал: «Ох, нет, батюшка, туда я не пойду, уж больно страшно!»

Потому что был он трусоват.

Вот станут, бывало, вечером у печурки рассказывать небылицы, от которых мороз пробирает по коже, слушатели только и вскрикивали: «Ох, страх-то какой!» А младший сидел в углу, слушал, но никак не мог взять в толк, о чем это они. «Заладили: страх да страх! А мне почему-то совсем не страшно! – думал он. – Видно, это одна из тех мудреных наук, которых мне нипочем не одолеть».

Вот как-то раз говорит ему отец:

– Послушай-ка меня, малый в уголке! Вон ты какой вымахал и силы набрался. Пора тебе выучиться какому-нибудь делу, чтобы зарабатывать себе на пропитание. Погляди, вон как старается твой брат; а ты все даром ешь свой хлеб.

– Что ж, батюшка! – ответил он. – Я и сам с радостью научился бы какому-нибудь ремеслу. Да раз уж на то пошло, хотелось бы мне научиться страху: ведь я совсем не понимаю, что это такое.

Старший брат, услышав эти слова, посмеялся и подумал: «Боже милостивый! что за дурачок мой братец! Видно, никогда из него не выйдет толку. Хочешь жить – умей вертеться!»

Отец вздохнул и отвечал: «Страху ты скоро научишься, да только на хлеб себе этим не заработаешь».

Вскоре после того зашел к ним в гости пономарь, отец и пожаловался ему на свое несчастье, рассказал, какой непутевый у него младший сын, ничего-то он не знает, ничему-то не учится.

– Подумайте только, – говорит, – когда я спросил его, как он думает зарабатывать себе на пропитание, он ответил, что хотел бы научиться страху!

– Этому горю нетрудно помочь, – отвечал пономарь, – страху-то я его научу. Только пришлите его ко мне, а уж я его живо обтешу.

Отец обрадовался, надеясь, что парня хоть чему-нибудь научат.

Итак, пономарь взял паренька к себе жить и поручил ему звонить в колокол.

Через день или два будит его пономарь в полночь, велит встать, подняться на колокольню и звонить.

«Ну, вот тут-то ты и узнаешь, что такое страх!» – думал пономарь, а сам первым взобрался на колокольню. Когда же парнишка, поднявшись, обернулся и только собрался взяться за веревку от колокола, как видит на лестнице против окна стоит кто-то в белом.

Он окликнул:

– Кто там?

Но тот не ответил и не двинулся с места.

– Отвечай! – крикнул паренек. – Или убирайся восвояси, нечего тебе здесь ночью делать.

Однако пономарь продолжал стоять неподвижно, чтобы парнишка подумал, будто перед ним призрак.

Парень снова крикнул:

– Чего тебе надобно? Отвечай, коли ты человек честный; а не то спущу тебя с лестницы!

Пономарь подумал: «Ну такого ты не сделаешь», и продолжал стоять, не издав ни звука, будто каменный.

И еще раз окликнул его паренек, но ответа так и не добился. Тогда он подбежал к призраку, да и спихнул его с лестницы вниз, так что тот скатился с десятка ступеней, да так и остался лежать в углу.

А парень отзвонил в колокол, пришел домой, ни слова не говоря, лег в постель и крепко заснул.

Ждала пономариха своего мужа, ждала, а того все нет. Наконец, затревожилась она, растолкала парня и спрашивает: «Не знаешь ли ты, где мой муж? Он поднялся на колокольню как раз перед тобой».

– Не знаю, – отвечал парнишка, – но кто-то стоял там на лестнице против окна, он мне не отвечал и не хотел убираться. Так что я принял его за воришку и спустил с лестницы. Сходите посмотрите, уж не он ли то был. Мне будет очень жалко, если с ним стрясется беда.

Женщина бросилась туда и нашла мужа, который лежал в углу со сломанной ногой и тихонько стонал.

Она дотащила его до дому и кинулась с громкими криками к отцу парнишки:

– Ваш сын наделал бед: спустил моего мужа с лестницы, так что тот ногу сломал. Заберите вы бестолкового парня из нашего дома!

Отец испугался, набросился на сына и ну его бранить:

– Это что за злые каверзы! Уж не лукавый ли тебя попутал?

– Ах, батюшка, – говорит ему сын, – только выслушайте меня! Я в этом вовсе не виноват. Ведь он стоял там в темноте, как будто замышляя злодейство. Я знать не знал, кто это, и трижды просил его отозваться или уйти прочь.

– Эх, – сказал отец, – от тебя одни несчастья! Уходи с глаз моих долой. Не хочу тебя больше видеть.

– Охотно, батюшка. Обождите только до наступления дня. Я пойду и научусь страху; а там, глядишь, освою хоть какое-то ремесло, которым смогу себя прокормить.

– Учись чему хочешь, – говорит отец, – мне все равно. Вот тебе пятьдесят талеров. Бери их да ступай на все четыре стороны. Да смотри, не сказывай никому, откуда ты родом и кто твой отец, чтобы не пришлось мне стыдиться.

– Ладно, батюшка, будь по-вашему. Раз ничего другого вам не нужно, об этом-то я уж не забуду.

Как рассвело, положил паренек в карман свои пятьдесят талеров, да и пошел куда глаза глядят, а про себя все повторял:

– Эх, кабы мне испугаться! Эх, кабы мне испугаться!

Услыхал эти слова путник на дороге и подошел к парню. Какое-то время шли они вместе.

В скором времени увидали они виселицу, путник и говорит:

– Смотри, вон там дерево, а на нем семеро с веревкой повенчались и теперь летать учатся. Сядь под тем деревом, дождись ночи, вот тут и испугаешься!.

– Ну, коли только это и нужно, – отвечает парень, – за чем же дело стало. А если я и впрямь так скоро научусь страху, ты получишь мои пятьдесят талеров. Только приходи сюда завтра рано поутру.

Пошел парнишка к виселице, уселся под ней и дождался вечера. Стало холодать, и он развел костер. Но к полуночи налетел такой ледяной ветер, что и костер не помогал ему согреться.

А ветер раскачивал трупы висельников, так что они толкали друг друга. Парнишка думает: «Если мне даже внизу, у огня зябко, каково же им-то мерзнуть и качаться там наверху?!»

И так ему стало их жалко, что он подставил к виселице лестницу, забрался наверх, отвязал повешенных, да и стащил вниз всех семерых. Потом поворошил костер, чтобы пламя разгорелось посильнее, и усадил их вокруг, чтоб могли они погреться.

Но они сидели, не шевелясь, пока, наконец, одежда на них не вспыхнула.

Парень говорит им:

– Осторожнее! А не то я снова вас повешу!

Но мертвецы его не слышали, молчали и не мешали своим лохмотьям гореть.

Увидев это, он рассердился и сказал:

– Раз вы сами не хотите быть осторожными, я вам помогать не стану. Но и гореть вместе с вами тоже не собираюсь.

И он опять их повесил, одного за другим. Потом подсел к своему костру и уснул.

На следующее утро пришел к нему тот путник за деньгами и спросил:

– Ну, узнал ты, что такое страх?

– Нет, – отвечал тот, – да и откуда было мне это узнать? Эти молодчики, что болтаются наверху, даже рта не открыли, да еще оказались так глупы, что не помешали своему тряпью сгореть дотла.

Увидел тут путник, что пятьдесят талеров он на сей раз не получит, и пошел прочь со словами:

– Такого я еще не видел!

Парнишка тоже пошел своей дорогой, бормоча по-прежнему:

– Эх, кабы мне испугаться!

Услыхал это один извозчик, ехавший позади него, и спрашивает:

– Кто ты такой?

– Не знаю, – отвечал юноша.

Тогда извозчик спросил:

– Откуда ты?

– Не знаю.

– А кто твой отец?

– Этого я сказать не могу.

– А что это ты все бормочешь себе под нос?

– Эх, – отвечал парень, – я, понимаешь ли, хочу, чтобы стало мне страшно, да никто не может меня страху научить.

– Чепуха! – говорит извозчик. – Едем-ка со мной: уж я-то я сумею это сделать.

Парень согласился, и к вечеру добрались они до харчевни, где собирались остановиться на ночлег.

На пороге комнаты парень снова довольно громко сказал:

– Эх, кабы мне испугаться! Кабы мне испугаться!

Услыхал это хозяин, засмеялся и говорит:

– Если уж ты этого хочешь, так здесь, пожалуй, как раз подвернется подходящий случай.

– Ах, придержи язык! – сказала хозяйка. – Не один храбрец уже поплатился за это жизнью! Жаль, если этакий красавчик тоже больше света не увидит.

Но парнишка отвечал:

– Как бы это ни было трудно, я все же хочу научиться этому. Ради этого я ведь и пошел бродить по свету.

Он не отставал от хозяина до тех пор, пока тот не рассказал ему, что стоит неподалеку заколдованный замок, где наверняка можно научиться страху, но для этого нужно провести там три ночи. Король обещал выдать свою дочь за смельчака, который на это отважится, а дочь его такая красавица, что свет таких не видывал. К тому же в замке хранятся несметные сокровища, а стерегут их злые духи. Если кто проведет в том замке три ночи кряду, то расколдует сокровища и сможет их забрать, а они и бедняка сделают богачом. Многие уже ходили в замок, но ни один из них не вернулся.

На другое утро юноша явился к королю и говорит:

– Если будет мне позволено, я охотно провел бы три ночи в зачарованном замке.

Посмотрел король на юношу, и тот так ему понравился, что он сказал:

– Можешь попросить три вещи, только они должны быть неодушевленными, чтобы взять их с собой в замок.

Юноша ответил:

– Тогда я попрошу дать мне огня, столярный станок и токарный станок с резцом.

Король приказал днем отнести все это в замок. Как настала ночь пошел парень туда, развел в одной из комнат яркий огонь, поставил рядом с собой столярный станок с резцом, а сам сел за токарный.

– Эх, кабы мне испугаться! – приговаривал он. – Да только, видно, и здесь мне не узнать, что такое страх.

Ближе к полуночи решил он поворошить костер и стал раздувать огонь, и вдруг из угла кто-то подал голос:

– Мяу, мяу! Как мы замерзли!

– Что вы за дурни! – крикнул он. – Коли вам холодно, подходите, присаживайтесь к огню и грейтесь.

Только он это вымолвил, как подскочили к нему две большие черные кошки, сели от него по обе стороны и стали дико на него таращиться своими сверкающими глазами.

Вскоре они согрелись и сказали:

– Дружище! Не сыграть ли нам в карты?

– Почему бы и нет? – отвечал он. – Но только сперва покажите мне ваши лапы. Они вытянули свои когти.

– Э! – говорит парень. – Ну и длинные же у вас ноготки! Погодите, сначала я их должен вам обстричь.

С этими словами схватил он кошек за глотки, уложил их на столярный станок и накрепко зажал им лапы.

– Как увидел я ваши пальчики, – сказал он, – так и пропала у меня охота в карты играть.

Убил он их и выкинул из окна в воду. Но едва покончив с этими двумя, хотел он снова подсесть к своему огню, как из каждого угла и закутка стали выскакивать черные кошки и черные псы на раскаленных цепях. И становилось их все больше и больше, так что скоро ему некуда было деваться от них. Они страшно выли, наступали на его костер, раскидывали дрова и пытались погасить пламя.

Какое-то время он спокойно смотрел на их возню, как они беснуются, а когда дело зашло слишком далеко, схватил свой резец, крикнул:

– А ну, вон отсюда, мошкара! – и кинулся на них.

Часть из них разбежалась, а других он поубивал и выбросил в пруд. Вернувшись, он снова раздул огонь из угольков и согрелся. Сидел он так, и, наконец, у него стали слипаться глаза, захотел он спать.

Тогда он осмотрелся и увидал большую кровать в углу.

– Это как раз то, что мне нужно! – сказал он и лег. Но не успел прикрыть глаза, как кровать стала вдруг двигаться сама собой и принялся ездить по всему замку.

– Недурно! – сказал он. – Но лучше бы поскорей!

Тут кровать понеслась, будто в нее запрягли шестерик лошадей, вверх и вниз, через пороги, по ступеням, пока вдруг – гоп-гоп! – не опрокинулась ножками вверх и не навалилась на него, словно гора. Но парень поскидывал одеяла и подушки, выбрался из-под кровати и говорит:

– Хорошенького понемножку! Пусть теперь катается кто захочет!

А сам лег у огня и проспал до самого утра.

Наутро пришел король и, увидав лежащего на земле юношу, подумал, что убили его злые духи и он мертв. Говорит король:

– Ах, жаль мне этого ладного паренька!

Услыхал это парнишка, вскочил и ответил:

– Ну, жалеть-то меня еще рано!

Удивился король, обрадовался и спросил, каково ему пришлось.

– Прекрасно, – ответил он, – первая ночь уже прошла, так же минут и две другие.

Приходит парень к хозяину гостиницы, тот глаза вытаращил и говорит:

– Не чаял я тебя в живых увидеть. Ну что, узнал ты, что такое страх?

– Нет! – говорит парень. – Все понапрасну! Хоть бы кто-нибудь мне рассказал.

На другую ночь он опять отправился в древний замок, сел к огню и завел свою старую песню:

– Кабы мне испугаться!

Незадолго до полуночи что-то зашумело, застучало, сперва потише, а потом все громче и громче. Потом все стихло, и вскоре к ногам парня из трубы выпала, громко вопя, половина человека.

– Эй! – крикнул юноша. – Где же вторая половина! Этого мало.

Тут снова поднялся шум и стук, а потом топот и вой, и другая половина тоже выпала.

– Погоди-ка, – сказал парень, – я малость раздую для тебя огонь.

Сделал он это, оглянулся и видит, что обе половины срослись и на его место уселся ужасный человек.

– Так мы не договаривались! – говорит парень. – Это моя скамейка!

Хотел было человек его оттолкнуть, но юноша не поддался, а сам ударил его изо всех сил, столкнул и сел опять на свое место.

Тогда сверху стали падать один за другим еще такие же люди. Они принесли с собой девять ног от мертвецов и два черепа, расставили и начали играть в кегли.

Пареньку тоже захотелось сыграть.

– Послушайте! – обратился он к ним. – Можно и мне с вами?

– Можно, коли есть у тебя деньжата.

– Денег-то хватает, а вот шары ваши недостаточно круглы.

Взял он черепа, положил на токарный станок и обточил, пока не стали они круглыми.

– Вот так, теперь они лучше кататься будут, – сказал он. – Славно! То-то теперь повеселимся!

Он поиграл с ними и проиграл немного денег; но как только пробило двенадцать часов, все исчезло. Он улегся и преспокойно уснул.

Утром явился король, стал расспрашивать:

– Что с тобой приключилось на этот раз?

– Играл я в кегли, да проиграл пару грошей!

– И не было тебе страшно?!

– С чего бы! – отвечал он. – Я повеселился на славу. Вот бы мне узнать, наконец, что же такое страх!

На третью ночь сел он опять на свою скамейку и грустно говорит:

– Эх, кабы только мне испугаться!

Когда время подошло к ночи, явились шесть высоченных молодцов и несли они гроб.

Говорит парень:

– Эхе-хе, так это, видать, мой двоюродный братец, что недавно преставился!

Он поманил его пальцем и окликнул:

– Сюда, братец, сюда!

Гроб поставили на пол, парень подошел и поднял крышку, а в гробу лежал мертвец. Парень коснулся его лица: но оно было холодным, как лед.

– Погоди, – сказал он, – я тебя маленько согрею!

Подошел он к огню, погрел руку и приложил к лицу мертвеца, но тот был все так же холоден.

Тогда вынул он его из гроба, сел к огню, а покойника уложил себе на колени и давай растирать ему руки, чтобы кровь побежала по жилам.

Но и это не помогло, а тогда пришло ему в голову, что лучше всего можно согреться, если лечь вдвоем в постель; так что он отнес его на свою кровать, накрыл его, а сам улегся рядышком.

Вскоре мертвец и впрямь согрелся и задвигался.

– Видишь, маленький братец, вот я и отогрел тебя.

Но покойник вдруг поднялся и вскричал:

– Сейчас я тебя задушу!

– Ах вот как? – говорит парень. – Так-то ты решил меня отблагодарить?! Раз так, отправляйся-ка ты обратно в свой гроб!

И он взвалил на плечи мертвеца, бросил его в гроб и захлопнул крышку. Потом явились шестеро молодцов и унесли гроб прочь.

– Никак не получается у меня испугаться! – сказал парень. – Так я до конца жизни страху не научусь!

Тут вошел человек еще выше всех прочих и ужасного вида: был он очень стар, с длинной седой бородой.

– Ну что, несчастный! – вскричал он. – Скоро ты узнаешь, что такое страх: сейчас ты умрешь!

– Не так скоро! – ответил юноша. – Если уж пришла пора помирать, без меня дело никак не обойдется.

– Вот погоди, и я схвачу тебя! – сказал демон.

– Полегче, полегче! – отвечал парень. – Что ты так расхвастался! Я ведь не слабее тебя, а может, и посильнее!

– Это мы еще поглядим! – сказал старец. – Если окажется, что ты сильнее меня, я тебя отпущу – пойдем же, померяемся силой!

Повел он его темными переходами в кузницу, взял топор и с одного удара вогнал наковальню в землю.

– Я могу сделать и получше! – сказал юноша и подошел к другой наковальне.

Старик подошел к нему ближе, желая посмотреть, а его седая борода свесилась вниз. Тогда парень схватил топор, одним ударом расколол наковальню надвое, да и защемил в нее седую бороду старика.

– Что, попался! – сказал он. – Настал твой черед помирать!

Схватил он железный лом и отходил им старика, пока тот не принялся завывать и молить о пощаде, обещая за это парню большое богатство. Вынул парень топор из щели и отпустил старика.

А тот повел его обратно в замок и показал ему в подземелье три сундука, полных золота, да сказал:

– Одна треть для бедных, другая для короля, третья для тебя.

В это время пробило двенадцать часов, и остался парень один в темноте.

– Найти дорогу отсюда мне, пожалуй, под силу, – сказал он, стал ощупывать стены, нашел дорогу к себе в комнату и уснул у огня.

Утром приходит король и спрашивает:

– Что же теперь ты, наконец, узнал страх?

– Нет, – отвечал тот, – да и с чего бы? Побывал тут мой покойный двоюродный братец, да еще приходил какой-то бородач, показал мне горы денег в подполе, а страху никто меня не поучил.

– Что же, – сказал король, – Ты спас замок от заклятья и можешь теперь жениться на моей дочери!

– Это очень хорошо, – ответил он, – но ведь я так до сих пор и не ведаю, что такое страх!

Тогда золото достали из подземелья и сыграли свадьбу, но как ни любил молодой король свою супругу и как ни был он счастлив, все продолжал приговаривать:

– Ах, кабы только мне испугаться! Кабы мне испугаться!

Наконец это ее рассердило. А служанка говорит ей:

– Я знаю, как ему помочь! Вот увидите, научится и он страху.

Сбегала она к ручью, что протекал через сад, да зачерпнула полное ведро пескарей.

Ночью, когда молодой король уснул, жена стащила с него одеяло и вылила на него ведро холодной воды с пескарями, так что рыбешки принялись по нему барахтаться.

Проснулся он и закричал:

– Ой, что это со мной? Уж не дрожу ли я от страха, милая женушка? Ах, вот теперь-то я знаю, что такое страх!

Маркус Хайц

Фройлейн Бесстрашная

Хомбург, федеральная земля Саар, Германия

И тогда Аза приблизилась к зверю, а тот поднялся на дыбы, оказавшись на полтора фута выше ее. Острые клыки были длиной с ее мизинец, а глаза горели яростным красным огнем. Из глубины глотки вурдалака, не сводившего глаз с девушки с густыми каштановыми волосами, вырвался вой, длинные когти на лапах сжимались и разжимались, словно в предвкушении трапезы, с морды капала слюна.

Но Азе предстояло решить совсем другую задачку, хоть с вурдалаком, хоть без него.

Она осмотрела крышу песчаниковой пещеры, у которой они с вурдалаком стояли. Кладка как раз над Динь-Динь (Динь-Динь был оборотнем и ее любимчиком) осела так, словно в любую минуту готова была обрушиться. У Динь-Динь имелось четыре процессора, отвечавших за движение, сверкающие красные глаза, настоящий мех, и он чертовски убедительно вопил. При нажатии кнопки начинали течь потоки слюны и бутафорской крови.

Аза включила рацию.

– Мартин, у нас проблема на Восьмом уровне в Тронном зале, – доложила она. – Нужно срочно опять подклеить скалу, а не то вся махина грохнется на макушку Динь-Динь.

– Правда так плохо?

– Серьезно, по-моему, надо отремонтировать сегодня же вечером.

Вернувшись к вурдалаку, Аза сунула руку прямо в шерсть, чтобы нащупать выключатель на тыльной стороне шеи. Она нажала кнопку, и тварь перестала завывать, а красные глаза потухли.

– Хороший вурдалак, – с улыбкой похвалила девушка, похлопав его по загривку.

– Окей. Я дам знать боссу. Ты уже выходишь?

– Нет пока. Надо еще повозиться со Златовлаской. Увидимся утром.

– Неутомимая ты. Не знаешь, что такое сон, а?

– Не-а.

– И что такое страх тоже не знаешь, – продолжал он. – И что только такая красивая девчонка, как ты, нашла во всех этих…

Аза рассмеялась:

– Пошел ты, Мартин.

Отключив рацию, она покинула пещеру, которая называлась Тронным залом. Мягкий песок под ногами приглушал шаги. Всего в Шлоссберге, самой большой в Европе системе песчаных пещер, насчитывалось двенадцать уровней. Богатый инвестор превратил ее в масштабный аттракцион-ужастик. Столетия назад здесь добывали кварцевый песок ради производства стекла, а теперь люди толпами стремились сюда, желая, чтобы их напугали до потери сознания. На каждом уровне была своя тема: привидения, демоны, серийные убийцы, сцены казней и пыточные камеры. Актеры помогли придать убедительность движениям фигур-автоматов и записали для них леденящие кровь крики.

Но место и впрямь было древним, дышало историей, а кое-кто верил, что сама гора заколдована. Рассказывали о посетителях, видевших очень странные вещи там, где никто не устанавливал никаких инсталляций. А Мартин, один из сотрудников, уверял, будто такое случалось и с ним самим.

Аза была не только блестящим техником, она наравне с актерами могла надеть костюм и выскочить из-за угла, пугая оплатившую развлечение публику до поросячьего визга.

Себя Аза считала кем-то наподобие фантома. Ее босс никогда не заносил ее в ведомости – он платил только наличными, – и у нее не было постоянного адреса.

А на что ей адрес? Она могла жить где захочется.

Пар изо рта был похож на повисшую в воздухе белую лягушку. Температура воздуха в этих пещерах была постоянная, держалась на отметке 10°С, однако не для всех дорогостоящих фигур такие условия были оптимальны, вот поэтому им и требовалась регулярная техническая поддержка.

Аза добралась до своей мастерской, в дальнем углу Десятого уровня, и осмотрела Златовласку: семифутового роста зомби, с телом в состоянии разложения, но очень мускулистым и вдобавок искусно раскрашенным. Зомби была придана агрессивная поза – достаточно впечатляющая, так что слабонервные падали в обморок, когда натыкались в боковом коридоре на жутко рычащее чудище.

Девушка быстрым движением откинула назад темно-каштановые волосы и запустила газотурбинную топку. Она сняла куртку, обнаружив ладную фигурку, которую, как обычно, скрывала под черным свитером-водолазкой и темными свободными штанами. Высокие башмаки на шнуровке защищали ее ноги от холода.

Прежде чем приступить к перепрограммированию, Аза должна была все кропотливо проверить и перепаять несколько точек на материнской плате зомби.

Многие называли ее чудачкой, считая замкнутой и необщительной. Кое-кто, впрочем, был уверен, что она очень талантлива. Дожив до тридцати лет, она никогда и нигде не училась, но отлично справлялась с любым делом, за которое бралась. Не зная Азу близко и не видя ее за работой, можно было решить, что девица немного туповата, на самом же деле она обладала пытливым умом и ничего не боялась – превосходные качества для ученого-исследователя.

Азе не было никакого дела до того, что думают о ней другие люди. У нее были любимые монстры, ею же и созданные – и ничто не могло потрясти или шокировать ее. Да и с какого бы перепугу?

Из коридора донесся слабый звук.

Отложив паяльник, Аза наклонила голову набок, прислушиваясь. Снова шорох – что-то тащили по песку.

Аза взглянула на часы. Неужели техники закончили возиться в Тронном зале и явились-таки чинить крышу?

Раздалось звяканье, за ним еще звук, происхождение которого ей было неясно, хотя… похоже было на плач. Тонкий голос отчаянно умолял: «Не надо! Прошу вас, не надо… пожалуйста!» Определенно, это не техники. Аза подхватила со скамейки молоток и пошла на шум. С радостным трепетом она подумала, что это могут оказаться настоящие привидения.

Выйдя из длинного коридора, она заметила мелькнувшую темную фигуру. Мерзкий хохот гулко отдавался от стен. «Это наша гора! – выдохнул кто-то прямо ей в ухо. – Убирайся отсюда, человек, или мы убьем тебя!»

– Эй, ну-ка хватит! – Аза сорвалась с места и с молотком в руке побежала к пещере Динь-Динь.

Аварийное освещение придавало песчанику волнующий, волшебный вид. Вурдалак был похож на живое существо, замершее под заклинанием мага. Но откуда этот туман? Аза не могла понять. Никогда раньше она не замечала этого эффекта. Сердце у нее забилось в предвкушении.

– Кто вы?

– Души погибших шахтеров. – Шепот доносился со всех сторон, из ползущего тумана.

Аза сделала еще шаг вперед и радостно заулыбалась:

– Так покажитесь – я хочу вас видеть!

– Убирайся прочь из наших шахт, – свистящий шепот становился громче, – не то пожалеешь, что родилась на свет.

– Дайте мне вами полюбоваться. – Девушка продвигалась вперед сквозь влажный туман. – Это намного интереснее, чем мои механические создания…

– Мы предупредили тебя, женщина, – пророкотал злобный голос за ее спиной. – Теперь ты умрешь!

Аза обернулась, увидела жуткую фигуру, тянущую к ней длинные, тощие, как у скелета, пальцы, – и ловко нанесла удар молотком.

Орудие попало в цель, прямо в лицо. Призрак с криком отшатнулся.

– Не спеши! – крикнула Аза, нанося стальным молотком новый удар по фантому и заставив его отступить, скрыться в пелене тумана. Вдруг кто-то схватил Азу за плечо.

– Я тебе покажу, тупое привидение! – воскликнула она и, искусно увернувшись, обрушила молоток на череп призрака. – Думаешь, я позволю себя убить…

Молоток с треском проломил черепную коробку и, больше не встречая преграды, вошел внутрь. Фигура с хрипом скорчилась и в конвульсиях упала к ногам Азы. Кровь хлестала прямо ей на башмаки, впитывалась в песок.

Аза заподозрила, что дело нечисто.

– Какого черта?.. – Она нагнулась, чтобы рассмотреть призрак.

Туман медленно рассеялся, и стало ясно, что фигура у ее ног – не призрак, а переодетый человек. Он преобразился в жуткое привидение с помощью костюма и замысловатого грима.

Отдернув ткань, Аза увидела обломки кости там, куда вошел молоток. Перед ней лежал Мартин, ее коллега. На поясе у него был громкоговоритель, с помощью которого Мартин изменил голос. Наушник с микрофоном – исковерканный, помятый, свисал со скулы. Щупать пульс не имело смысла.

До Азы стало доходить, что и другая фигура тоже не была призраком. Это тоже был человек, а значит, смертный.

Обескураженная, она бросилась к тому месту, где сбила с ног первого нападавшего. Искать пришлось недолго. По пятнам и брызгам крови девушка заключила, что другая ее жертва, вероятно, сумела проползти несколько метров. Он лежал на песке, подняв вверх разбитое лицо, с насквозь проткнувшими кожу осколками костей. Искаженные черты казались нечеловеческими, нелепыми. Из носа и ушей струилась кровь, а один глаз был открыт. Наушник с микрофоном впечатался ему в зубы, из десны торчали обломки.

Это, видимо, был Бернард, приятель Мартина, звукотехник с Аллеи призраков, но крови было столько, что Аза не могла сказать наверняка. Она припомнила, как тот однажды пригрозил ей, что проучит – обещал испугать ее так, что она испачкает штаны.

Да, дело обернулось не лучшим образом, что для него, что для Мартина.

– Дьявол! – Аза осмотрела свой грязный свитер, окровавленные руки и молоток с налипшими ошметками скальпа – волосами Мартина.

Ей никто не поверит.

В лучшем случае она проведет целую вечность в камере, пока следствие будет пытаться выяснить, что произошло. Да и боссу тоже грозили неприятности за то, что нанял ее на работу нелегально. Как знать, может, он перетрусит и будет утверждать, что вообще ее не знает…

Аза решила уходить. Самое простое решение в мире для того, кто официально не существует и у кого нет даже постоянного адреса, – просто исчезнуть.

Она отправила боссу короткое сообщение, объяснив, что произошло, и попросив прощения, написала, что сожалеет об этих двух смертях, а потом собрала вещички и тронулась в путь.

Она так долго работала в Аллее призраков, и вот теперь, по ее милости и по недоразумению, шоу обогатилось парой реальных неприкаянных душ.

Десять километров к югу от Ганновера, Германия

– И что, часто тебе приходится разъезжать по пустому шоссе среди ночи?

Аза снова путешествовала автостопом, как в прошлом, когда ей частенько приходилось это делать. Она с наслаждением распрямила затекшие ноги во всю длину просторного салона автомобиля. Ее рюкзак лежал в багажнике, а Ангелика, блондинка в ярко-красном деловом костюме, оказалась кинорежиссером и настоящей болтушкой. Она подобрала Азу на последней автозаправочной станции и предложила подбросить до Ганновера. Оттуда до Гамбурга было уже рукой подать.

Ангелика кивнула:

– Ночью всегда легче вести. На дороге нет пробок, и «Мерс» выжимает двести двадцать километров в час, как нечего делать. Не успеешь оглянуться, и уже на месте.

– Это уже похоже на образ жизни.

– Да, я люблю скорость и риск.

– Риск? – спросила Аза с улыбкой. – О чем ты?

– Ну, скажем, прокол шины на такой скорости – и конец. – Ангелика покосилась на нее. – Разве тебя не пугает эта мысль?

– Нет – это клево. А можешь еще немного прибавить?

Аза не боялась ездить с незнакомыми людьми. До сих пор она лишь дважды попадала в неприятные ситуации. Один раз ей попался зеленый студентик, в дымину пьяный и еле-еле державший руль в руках, а в другой – тип, который потребовал, чтобы она расплатилась натурой. Но Аза могла за себя постоять – множество разных профессий, которые она перепробовала, научили ее быстроте реакции, к тому же, несмотря на худобу, она была сильна и умела обороняться. Тот парень, что распустил руки, получил серию ударов по корпусу и был добит мощным хуком в челюсть. В итоге он даже заплатил Азе пятьсот евро, чтобы она не сообщала в полицию.

Ангелика хохотала.

– Нечасто встретишь такого пассажира.

– А ты часто берешь попутчиков? – Азе нравилось смотреть на пролетающий мимо пейзаж. Спидометр показывал сто восемьдесят один километр в час.

– Время от времени. – Женщина кивнула в сторону дорожного указателя. – Почти приехали. Тебе нужна гостиница?

Аза замялась:

– Мне… – У нее было негусто с финансами.

Ангелика будто прочитала ее мысли.

– Если хочешь, можешь переночевать у меня, – неожиданно предложила она. – Свободная комната найдется. А утром примешь душ, позавтракаешь – и в Гамбург.

– Ой, как здорово, спасибо тебе! – Аза аж подпрыгнула от радости. – Скажи, а какой фильм у тебя вышел последним?

– «Ночь трупов, часть 11», – с гордостью произнесла Ангелика. – Вышел на DVD, классический сплэттер-хоррор[9]. Мы продали сто пятьдесят тысяч копий, и диски есть во всех видеомагазинах.

Они съехали с магистрали и оказались в явно не бедном пригороде Ганновера.

– Многие сцены снимали у меня дома, в подвале.

– Правда? Как круто!

– Я тоже так подумала. Кое-какие декорации все еще там. Типа вписались в интерьер. Никогда ведь не знаешь, вдруг снова пригодятся.

Ангелика затормозила перед роскошным особняком и вышла из машины.

Она направилась к зданию, близ которого царила тишина, как в песчаниковых пещерах после того, как уйдет последний посетитель. Идя за ней, Аза продолжала огорчаться из-за гибели Мартина и Бернарда, но утешала себя тем, что это была не ее вина. Босс не ответил на ее письмо, да это было и неудивительно.

Ангелика включила свет.

– Добро пожаловать!

В холле, подсвеченные яркими лампами, в специальных нишах или на пьедесталах располагались многочисленные отвратительные экспонаты: в стеклянных сосудах хранились остатки людей и животных, деформированные зародыши, мозги гидроцефалов, сиамские близнецы в эмбриональной стадии, изуродованные части тел. И еще в огромных витринах стояли скелеты, как минимум четыре – один гигантского размера, другой крохотный, третий искривленный и еще один согнутый почти вдвое. Это выглядело так, будто двери могли в любой момент открыться, и тогда мертвые бросятся на живых.

Аза поставила свой рюкзак и захлопала в ладоши от восторга.

– Ого! Вот это коллекция. Где ты все это достала?

Ангелика удивленно заморгала.

– Разве тебя это нисколько… не шокирует?

– Нет. А что, должно?

Режиссерша ужастиков громко рассмеялась. Смех прозвучал зловеще, как у настоящего злодея из фильма.

– В таком случае у меня есть идея. Как ты смотришь на то, чтобы переночевать в помещении, где мы снимаем фильмы?

– Почему нет? – Аза огляделась, наслаждаясь впечатлениями. Все это можно было бы использовать для нового уровня Аллеи призраков, но, к сожалению… Она подумала, что однажды, возможно, откроет собственный Парк ужасов – с предупреждениями о возможных сердечных приступах.

– Это может быть жутко.

– Меня это не волнует.

Ангелика сложила руки, а ее глаза вдруг стали убийственно холодными.

– Вот что, если продержишься до утра, я плачу тебе тысячу евро.

Аза поглядела на хозяйку дома с удивлением. Я выиграю это пари; ну, только если там нет ничего, что меня убьет.

Ангелика покачала головой и повела ее через вестибюль, пройдя мимо стеклянных витрин к задней части зала, где располагалась тяжелая металлическая дверь, оснащенная электронным замком. Она ввела код, и дверь распахнулась. Автоматически включившиеся неоновые лампы осветили лестницу. На ступеньках были брызги крови, повсюду царила сладковатая вонь, похожая на смрад гниения. Вверх поднимались волны теплого воздуха, был слышен отдаленный звук, похожий на рев пламени.

Азе вспомнились газовые горелки в мастерской.

– Похоже, твои уборщики работают не слишком тщательно, – пробормотала она и пошла вниз по лестнице, перекинув рюкзак через плечо. – Увидимся утром. Бекон и яйца.

– Что?

– Мне на завтрак. – Аза с ухмылкой обернулась. – Я буду голодная.

Ангелика поглядела на нее с удивлением, теребя в руке висевший у нее на шее кулон. Металлическая дверь с лязгом захлопнулась, закрылся электронный замок.

Девушка с каштановыми волосами медленно спускалась вниз, с каждым шагом замечая, что гнилостный запах усиливается. Внизу было еще больше кровавых следов. Это выглядело так, будто кто-то швырнул вниз кучу внутренностей, ну или людей, возможно, с открытыми ранами.

Аза не могла объяснить этот бардак. Запах был кошмарный. Когда она наконец спустилась вниз, к основанию лестницы, от открывшегося зрелища у нее перехватило дыхание: в холодном неоновом свете она увидела одиннадцать подвешенных к потолку трупов на разных стадиях разложения. Некоторые были вздернуты за шеи, как на виселице, другие – нанизаны на острые мясницкие крючья.

Висящие мертвые тела медленно вращались, невидящие глаза были будто бы направлены на девушку внизу. На посеревшей, покрытой слизью плоти были видны глубокие резаные и рубленые, как от топора, раны. Свернувшаяся кровь, которая натекла с трупов, была черной и липкой, как варенье; животы были раздуты из-за внутренних газов, некоторые даже разорваны. Смердящая жидкость стекала по ногам, образуя на полу вонючие лужи.

Аза вздохнула. Теперь ей стало понятно, откуда шел ужасный запах. В такой вонище ей точно поспать не удастся.

Но среди висящих трупов она заметила кровать, застеленную свежим бельем. Так что стоило хотя бы попробовать.

Девушка положила рюкзак на постель и осмотрелась.

Она быстро нашла источник похожего на рев звука: в соседнем помещении была печь центрального отопления. Она управлялась с помощью компьютера, но в ней была большая заслонка, которую можно было открыть, чтобы выгребать уголь.

В том же помещении Аза нашла кран, рулон широкой сверхпрочной пленки, шланг и чистящую жидкость. Моющее средство пахло совсем недурно.

Скоро у нее появился план. Она прикинула, сколько времени есть у нее в распоряжении. Было чуть за полночь – если приняться за дело сейчас, то через час она уже сможет лечь спать. Она не обещала женщине-кинорежиссеру, что ничего не будет менять в обстановке помещения. Пари касалось исключительно того, сможет ли она провести здесь всю ночь. И она не собиралась проигрывать.

Аза взяла пленку и обмоталась ею – прямо поверх одежды, – чтобы защититься от ядовитых выделений трупов. Одно за другим она спустила мертвые тела из-под потолка вниз. Ей пришло в голову, что Ангелика украла их с кладбища. Чокнутая баба, повернутая на фильмах ужасов.

Дотащить тела – женские и мужские – до печи оказалось несложно. Один за другим она затолкала трупы в ревущий огонь, чтобы они там сгорели. Омерзительный запах в подвале стал послабее.

Когда почти все тела были отправлены в печь, последний из трупов, молодой человек, повернул голову. Его слепые очи уставились на Азу.

– Спасибо, что помогла нам наконец обрести покой, – сказал он, шевеля потрескавшимися и почерневшими губами, из которых сочилась черная и густая, как смола, кровь. – Отомсти за нас, и получишь еще бо́льшую награду.

Ноги мертвого человека уже горели, и языки пламени начинали лизать его тело. Аза держала в руках призрака, настоящего живого мертвеца, на сей раз это была не подделка. Фантастика! Это было так интересно, так заводило.

– О чем ты?

– Ангелика убила нас. Мы были автостопщиками, как и ты. Она пригласила нас домой, а потом снимала фильмы с нами, жуткие фильмы. Нас замучили до смерти. Потом то, что от нас осталось, она использовала в качестве декораций для следующих фильмов, – сказал мертвец. – Убей ее, или тебя постигнет та же судьба!

Огонь с треском распространился по гнилой плоти, поглощая ее. Труп издал длинный последний вопль прежде, чем Аза отправила его в пекло. Она с лязгом захлопнула печную дверцу.

Она не поддалась панике и не заметалась кругами, как обезглавленная курица. Сейчас важно было выспаться, чтобы наутро у нее было достаточно сил для сопротивления режиссерше.

Она быстро смыла из шланга все жидкости, вытекшие из трупов, потом сняла защитную пленку и бросила в печь. После этого она с помощью чистящего средства вымыла буквально каждый угол, наполнив помещение запахом апельсина.

Для собственной безопасности она взяла моток нейлоновой нити из своего рюкзака и использовала мясницкие крюки, чтобы сделать из нити нечто похожее на растяжку для гранаты – поперек лестницы.

Уставшая, но довольная, Аза легла спать посреди чистого и сухого помещения, в котором царил цитрусовый запах.

Ее разбудил громкий звук удара.

Поднявшись, она увидела Ангелику, споткнувшуюся о нейлоновую нить. Рядом валялась разбитая видеокамера, а также раскрывшийся чемоданчик для ножей и медицинских инструментов, его зловещее острое содержимое рассыпалось по всему полу.

На блондинке был длинный мясницкий фартук и кольчужные перчатки, наподобие тех, что используются при разделке туш, – на случай если нож соскользнет.

Ангелика, ругаясь, встала на ноги, подняла тесак и скальпель. Когда она упала, ее кулон выскользнул из-под фартука. Он был овальной формы, золотой, на нем был выгравирован некий символ. Теперь Аза точно знала, что мертвец не солгал. Ей действительно была уготована роль следующей жертвы.

Она вскочила с кровати, схватив молоток, который держала под подушкой.

– Я просила на завтрак бекон и яйца, – вместо приветствия сказала она. – А не собственную казнь.

– Что ты сделала с моими трупами? – Женщина-режиссер была озадачена. – И почему здесь так чисто?

Аза махнула молотком в сторону печи.

– Я кремировала их, а потом все тут помыла. Иначе я не смогла бы заснуть. Они сказали, что ты убила их, таких же автостопщиков, как я.

Она покрутила молотком в руке, ее сердце забилось чаще. Вид смертоносных лезвий, которые приближались к ней, бодрил получше любого эспрессо.

– Но они мне были нужны для «Ночи трупов, часть 12»! – завопила Ангелика, прыгая на Азу.

Девушка увернулась, отбив удар тесака молотком. В выложенном кафелем помещении звук удара металла о металл прозвучал особенно громко.

Ангелика наносила колющие и режущие удары быстро, как молния, но Аза невозмутимо парировала удары или ловко уклонялась от них, она умело повернулась, чтобы схватить мясницкий крюк и вонзить его в запястье противника. Другой конец она не отпустила.

Женщина закричала, выронила скальпель и в следующий миг была отброшена назад сильным ударом в грудь. Но поскольку ее все еще держал мясницкий крюк, далеко она не отлетела.

Аза бросилась вниз, увлекая женщину-режиссера за собой, потом забралась на нее и воткнула свободный конец огромного крюка ей в спину, пригвоздив таким образом ее правую руку к ее же телу; бесчувственные пальцы выронили тесак.

– Ты собиралась убить меня, так? – Девушка била молотком по плечу женщины, пока то не хрустнуло. – Я тебя проучу…

Ангелика завопила от боли.

При помощи полудюжины мясницких крюков Аза практически зафиксировала ноги противника, а руки пригвоздила к телу. Кровь текла по крюкам, вонзенным в разорванную плоть женщины, но Аза не испытывала особой жалости.

– Я дам наводку полиции, – объявила она. – Уверена, они быстро поймут, что к чему. Они найдут все нужные улики.

– Отпусти меня, – заскулила режиссерша. – Пожалуйста… У меня есть деньги…

– Я их и так заберу. А еще призраки обещали мне награду.

Аза вогнала еще два крюка под кожу женщины под ее ключицами, заставив Ангелику стонать и извиваться в агонии.

– Дожидайся здесь полицию.

С неожиданной для хрупкой девушки силой Аза затащила женщину на кровать и оттуда прицепила ее к одному из тех креплений на потолке, на которых висели трупы.

Ангелика завопила во всю мощь своих легких, вращаясь на крюках, кровь текла из ран, стекала на пол по ботинкам и образовывала липкую лужу на свежевымытом полу.

Аза накинула рюкзак на плечо и покинула подвал. Она тщательно обыскала особняк и забрала несколько тысяч евро, которые нашла в ящике стола.

Когда она шла через вестибюль, мимо витрин и стеклянных сосудов с диковинами, одна из емкостей начала светиться, а потом перемещаться, будто его двигала невидимая рука.

Сосуд упал на пол и разбился прямо перед девушкой, открывая взору человеческую грудную клетку; между ребер блестело что-то металлическое.

Это и есть награда от призраков? Аза нагнулась и подобрала два серебряных кастета, каждый из них был украшен красивой гравировкой. Рабочая поверхность каждого кастета была инкрустирована алмазами, которые своими острыми гранями могли запросто вспороть кожу.

Аза не могла понять символов, но была уверена, что это и есть дар от мертвых. Она протерла вещицы и убрала их в карман. От них будет больше толку, чем от молотка.

Девушка, изменив голос, вызвала полицию и поспешила прочь из мерзкого особняка.

Ангелике сильно не повезет, если полиция не сможет вовремя открыть дверь, проникнуть в подвал и арестовать ее, пока она еще жива.

Жертвы убийств с ликованием будут потирать свои призрачные руки.

– … так что ее душа так и будет торчать в подвале, повешенная на тех мясницких крюках, пока мы тут разговариваем.

Аза завершила жуткую историю, импровизируя на ходу, чтобы развлечь шофера-дальнобойщика, рядом с которым она сидела в кабине тридцатидвухтонного грузовика. Это была ее стихия.

– Эпично! Вот это история! – со смехом воскликнул Харон (так он представился) и дважды посигналил гудком грузовика в знак одобрения.

По возрасту он годился ей в отцы и был похож на Лемми из группы «Моторхед», только более пошлого. Его руки и шея были покрыты татуировками, указывающими на склонность к насилию и интерес к оккультизму. Азу это не беспокоило.

– А ты жесткая, – сквозь смех прокричал он. – Знаешь что? Будь я на твоем месте, там, в подвале, обосрался бы со страху.

– Мне это не грозит. – Она потянулась назад и вытащила из рюкзака сэндвич из вкусного хлеба грубого помола и банку кока-колы (спасибо последней заправочной станции).

– Хочешь сказать, ты совсем не испугалась? – Харон зевнул. – Любой нормальный человек был бы в ужасе!

– Но не я, – с усмешкой повторила Аза.

– Гонишь!

– Нет, серьезно. Просто такой уж я человек. Мне никогда не бывает по-настоящему страшно, меня не пугают ни прыжки с моста или сплав по бурным рекам, ни ядовитые змеи, ни перспектива съесть ядовитую рыбу-фугу. Это всегда бесило моих родителей. Я всегда бросаюсь с головой в очередное приключение.

Она аккуратно выдохнула газы кока-колы, ударившие в нос.

– Мне кажется, что все это… здорово. А вот мой брат, наоборот, тихоня. Он работает в Гамбурге в элитном ресторане под названием «Шагал». Знаешь такой?

– Я похож на того, кто ходит по модным ресторанам? – Харон взглянул на нее. Его тон изменился, и сам он выглядел довольно гадко. – Фройлейн Бесстрашная, а что, если бы я приставил нож к твоему горлу и изнасиловал тебя?

Свет в кабине потускнел.

– Тогда я бы разбила тебе физиономию. – Аза хихикнула. – А ты это планируешь?

Она доела сэндвич и вытерла руки о штанины.

– Так ты будешь пытаться?

В глазах Харона появился желтоватый блеск, а его татуировки стали ярче, как будто горели на коже. Один из узоров выглядел в точности как символ на кулоне Ангелики. Рисунок стал более четким. Его костлявые пальцы вцепились в руль сильнее, чем раньше, а ногти начали удлиняться.

– Я надругаюсь над твоим телом и сожру твою душу. – прорычал он.

Грузовик с грузом из химикатов ехал по трассе со скоростью километров сто в час, прямо на другой грузовик.

Аза поморщилась:

– Смотри за дорогой, а то не над кем будет надругаться.

Харон разразился гнусным смехом. Из его рта вырывались языки синего пламени, они плясали вокруг Азы, но не обжигали.

– Я буду трахать тебя так жестко, что ты даже…

Аза не планировала закончить свои дни, врезавшись в какую-то случайную машину.

Она надела на пальцы один из своих кастетов и ударила Харона по лицу, сломав ему нос. Он завизжал, как свинья на бойне, а разбитое лицо залила темно-красная кровь. Все татуировки при этом мгновенно побледнели.

Она ударила его еще раз, на всякий случай, – просто чтобы он понял, с кем связался. На этот раз удар пришелся по зубам, и синее пламя скрылось.

Харон откинулся назад, почти отключившись.

– Вот видишь! – Аза наклонилась и схватила руль. Не нарушая правил дорожного движения, она выехала на соседнюю полосу, чтобы обогнать едущую более медленно машину. – Вот что случилось бы, если б ты попробовал что-то такое сделать, – смеясь, объяснила она, вытирая окровавленный кастет о его рубашку.

Харон робко кивнул и, собравшись, снова взял в руки руль, продолжая вести грузовик, будто ничего не произошло. Но у него обильно шла кровь, заливая рубашку, брюки и хороший чехол для сиденья. Долгое время его раны затягивались, пока он, наконец, не начал выглядеть снова как нормальный человек.

Азу нисколько не напрягали синие языки пламени, светящиеся глаза и странности с татуировками. Она постоянно сталкивалась с чем-то подобным. Иногда ей даже казалось, что это просто игра ее воображения. Она сказала себе, что, наверное, слишком долго работала в Аллее призраков.

Когда добрались до грузового порта в Гамбурге, Харон ее высадил. Аза заметила, что, отъезжая, он говорил по мобильнику, поглядывая в ее сторону. Может, рассказывал другому дальнобойщику о девушке, способной дать вполне убедительный отказ.

Аза помнила адрес ресторана ее брата в Гамбурге. Он был бы рад повидаться с ней после стольких лет – а у нее было достаточно денег в кармане, чтобы побаловать его и себя самыми дорогими блюдами в меню, да еще осталось бы и на щедрые чаевые официантам. Только представить себе их лица! Ох и славный вечерок ее ждет!

Было около трех часов дня, так что Аза решила, что надо бы поискать рядом с рестораном гостиницу, а уж потом отправляться кутить.

Шла она не торопясь, в надежде набрести на ближайшую станцию метро или, может быть, такси. Съев шоколадку, она решила, что не отказалась бы от кофе.

Зайдя в пустое кафе, она заказала двойной эспрессо, минеральную воду и пончик с шоколадной начинкой, уж очень аппетитно он выглядел. Пока кофеварка урчала, готовя напиток, Аза улыбнулась парню за стойкой и отбросила каштановые волосы с лица.

– У вас всегда так тихо?

– Люди работают. – ответил тот. – В пять будет полно.

– Ясно. – Аза осмотрелась и не поверила его словам. – Так у вас передышка?

Юноша только фыркнул.

Аза села к окну с видом на порт, любуясь огромными кораблями. Это зрелище пробудило в ней жажду странствий. Что, если уехать, рвануть за границу – это было бы здорово, настоящее приключение. Китай – вот куда.

Но Китай мог и подождать, пока она поужинает со своим братом в «Шагале».

Кто-то сел с ней рядом – Аза услышала шуршание одежды.

Она оторвалась от кораблей и с удивлением повернулась к непрошеным гостям, потом обвела глазами кафе. Из динамиков теперь звучала музыка, но зал оставался пустым, как и был. Аза не понимала, с какой стати этот пожилой мужчина и девушка, его спутница, уселись за ее столик. Вокруг полно мест, и с их стороны было просто неприлично нарушать ее уединение.

– Вы меня не пропустите? – вежливо спросила она, вставая. – Я пересяду на другое место.

Сидящий напротив человек изобразил ледяную улыбку и не двинулся с места. На нем был дорогой костюм в узкую полоску, элегантная бородка обрамляла аристократическое лицо. На руках у него были кожаные перчатки, такие тонкие, что были видны костяшки пальцев. В правой руке он сжимал трость с рукоятью в виде головы дракона с мерцающими глазами.

Его соседка, черноволосая девушка, на вид ровесница Азы, тоже не пошевелилась. У нее были приятные духи – теплый, пряный аромат, который неизвестно почему вызвал у Азы мысли о жаркой кузнице. Одета была она легко, во что-то черное с красным, очень стильно – платье выигрышно подчеркивало точеную фигурку и пышную грудь. Ее лицо казалось безупречным, губы пухлые и красивой формы. За поцелуй таких губ мужчины, наверное, готовы были пойти на любой подвиг, любое безрассудство. Но людей менее пылких остановил бы холодный блеск ее глаз. Азу, напротив, этот взгляд очаровал – это было похоже на любовь с первого взгляда. Аза села на свое место.

Ей не хотелось спорить и ссориться, а пончик казался таким аппетитным, что она осталась где сидела и стала пить свой эспрессо. Потом надкусила пончик. Таинственные незнакомцы и сами объяснят, что им от нее нужно. А может, это местные психи, выискивают очередную жертву.

Но из пончика вместо шоколада брызнула свернувшаяся кровь, а пах он гнилью.

Возмущенная Аза выплюнула еду и хотела прополоскать рот кофе – однако он тоже превратился в кровь. Девушка сплюнула в чашку.

Сидевший напротив человек тихо засмеялся.

– Если хотите пожаловаться управляющему, вам не надо далеко ходить. Это я. – Он отвесил ей вежливый поклон. – Князь Барбас.

Аза хотела было попробовать минеральную воду, но решила воздержаться, предположив, что та наверняка будет отдавать мочой.

– Теперь я понимаю, почему сюда никто не заходит.

И она положила пончик на тарелку.

Женщина засмеялась тихим обольстительным смехом, и Аза опять поймала себя на мысли о том, как, должно быть, приятно целовать этот пухлый ротик. Никогда еще она не чувствовала такого сильного влечения, ни к мужчине, ни к женщине.

– Ей не откажешь в чувстве юмора, отец.

– Вообще-то я не шутила. Просто сделала выводы. – Аза сунула руку в карман и продела пальцы в серебряный кастет, на случай если ситуация ухудшится.

Князь Барбас положил руку на спинку мягкого дивана и с надменным, покровительственным видом нагнулся вперед.

– Вы, насколько мне известно, – девушка, которая не знает страха.

Аза пожала плечами. Она заметила у него на лацкане значок с тем же узором, что и на татуировке дальнобойщика, и на медальоне Ангелики. Видно, все они принадлежали к одной и той же организации, хотя, скорее всего, с разным членским статусом. У этого Князя наверняка был платиновый уровень.

– Кто вам сказал?

– Водители грузовиков, которые вас подвозили. И некоторые режиссеры, в чьих подвалах вы останавливались переночевать, – ответил он, и в его голосе сквозило любопытство.

– Вы окажете мне услугу. – Змеиные глазки Барбаса сузились. – Нет, три услуги. Но вас ожидает хорошая награда. Такая бесстрашная барышня, как вы, легко справится со всеми тремя заданиями.

– Не стану. Зачем это мне?

– Затем, что иначе он убьет твоего брата, – вмешалась девушка.

– В ресторане «Шагал» совсем не так много директоров, да еще похожих на вас, – добавил мужчина, а его спутница протянула Азе мобильник. На дисплее она увидела брата, связанного и с кляпом во рту.

– Мой отец щедр с теми, кто выполняет его желания, – шепнула красотка с волосами цвета воронова крыла, – ты получишь столько золота, сколько захочешь.

Аза поверила, что фотография подлинная, и поспешно стащила с пальцев кастеты. Она поверила каждому слову Князя Барбаса. Ему не было смысла врать. Как не было смысла ей оказывать сопротивление этой парочке, не узнав вначале, зачем они держат ее брата.

– Три услуги, – повторила она. – Я слушаю.

Человек засмеялся и стал вертеть свою трость, так что глаза дракона засверкали.

– Мы полетим в Лейпциг на частном самолете. Там вам придется провести три ночи в трех разных местах. Инструкции получите у моей дочери.

– Итак, тебе предстоит провести ночь в каждом из этих мест, – повторила красавица.

– А что надо делать, конкретно? – спросила Аза.

– Ничего. Все, что нужно, это оставаться там. И выжить. – Князь смерил ее взглядом с ног до головы. – Если у тебя это получится, ты будешь первой, кто справился.

– Почему это?

– Все остальные умерли.

Дочь пристально рассматривала Азу, чуть улыбаясь уголками губ. Потом вместо улыбки на ее лице появилось удивление и любопытство. Может быть, она ждала от Азы какой-то реакции.

– От страха, – добавила она, помолчав.

– А! – Во рту у Азы все еще держался мерзкий вкус крови. – А какие гарантии, что вы не убьете моего брата, пока я там? Или потом?

Барбас перестал вращать трость, и резная голова дракона уставилась прямо на Азу.

– А это загвоздка. Ты ведь вряд ли согласишься поверить мне на слово?

Аза посмотрела на его дочь.

– Она пойдет со мной. Она – моя гарантия. – Аза протянула руку. – По рукам?

Брюнетка громко расхохоталась.

– И речи быть не может…

– Согласен! – воскликнул Барбас, и его ошеломленная дочь вмиг перестала смеяться. – Она будет рядом с вами, насколько возможно.

Он потряс Азе руку.

– Я что-нибудь придумаю. А если что-то случится с моим братом, то и с ней будет то же.

– Отец! – возмущенно закричала девушка.

Но он уже поднялся. Сделка была заключена.

– Я отвезу вас обеих в аэропорт. Когда окажетесь в Лейпциге, вы будете за главную.

Девушка подскочила и схватила отца за руку.

– Но, отец, – взмолилась она, – как ты можешь…

Она никак не ожидала, что отец ударит ее тростью. Точно рассчитанным, скользящим движением он коснулся тяжелой драконьей головой ее левой щеки, но этого было достаточно, чтобы она вскрикнула от боли и отшатнулась. Черные волосы взметнулись над головой темной короной.

Аза подхватила падающую девушку и вдохнула пьянящий аромат.

Концом трости Барбас указал на дочь.

– Повинуйся мне, Батшеба! Скоро уже мы достигнем цели, после тысячи долгих лет. Так потрудись помнить, что служишь более высокой цели, нежели собственное тщеславие.

С этими словами он отвернулся от них, зашагал к выходу – и, выйдя из кафе, исчез, словно растворился в воздухе.

Откуда ни возьмись у дверей вдруг показался лимузин с тонированными стеклами.

Батшеба выпрямилась и оттолкнула руки Азы.

– Идем, – прошипела она, и от звука ее голоса парень за стойкой, сдавленно захрипев, свалился без чувств. Она снова удивленно посмотрела на Азу, которая стояла как ни в чем не бывало. Батшеба раскрыла было рот, но ничего не сказала.

Не могу удержаться!

Аза вдруг шагнула вперед и, к собственному изумлению, запечатлела пылкий поцелуй на этих дивных пухлых губах. Вкус был удивительным – целовать Батшебу оказалось необыкновенно приятно. Азу будто пронизало с ног до головы электрическим током.

Все витрины в кафе с треском полопались, в воздухе фонтанами разлетались осколки стекла, но не попадали в девушек и втыкались в стены.

Батшеба оттолкнула Азу.

– Да как ты смеешь?

Она, спотыкаясь, побрела к выходу, не понимая, что теперь, когда вылетели стекла, выйти можно было с любой стороны.

А у Азы будто крылья выросли за спиной, она обладала сверхчеловеческой силой – и могла сделать что угодно. Она справится со всеми заданиями и спасет брата. Аза взяла вещи, села в машину рядом с роскошной брюнеткой, и тут ей в голову пришло, что все приключения выпали на ее долю лишь потому, что она по ошибке прикончила пару человек.

Чего же еще ей ждать?

Лейпциг, Германия

– Вот где тебе предстоит провести эту ночь. – Батшеба ткнула пальцем в залитое светом исполинское здание, возвышающееся над прямоугольным прудом. Оно вырисовывалось в ночном небе, будто какая-то страшная угроза, явленная миру.

Девушки стояли у дальнего края бассейна примерно в двухстах метрах от здания.

Аза не могла не признать, что вид у сооружения величественный. В верхней части мемориала находились каменные статуи, изображавшие воинов, опирающихся на огромные мечи. Все место дышало войной, олицетворяя давно ушедшую эпоху, но это не ослабляло мощного впечатления.

Аза уже однажды бывала здесь, но не могла вспомнить, чему посвящен этот памятник.

– Что это?

– Памятник битве народов – он воздвигнут в память о погибших в битве под Лейпцигом.

На Батшебе был черный плащ с алыми полосками по бокам, которые только подчеркивали стройность ее фигуры.

– Он посвящен тем, кто пал в Битве народов. Австрия, Пруссия, Россия и Швеция создали тогда коалицию против французов. Армия Наполеона потерпела здесь сокрушительное поражение. – Она с почтением смотрела на памятник. – Этот пруд называют Озером слез по погибшим. Само здание служит погребальной урной для их неприкаянных душ.

– Урной?

– Души павших солдат находятся здесь. Это их обиталище, так как они не могут попасть ни в рай, ни в ад.

– И сколько же всего здесь неприкаянных душ?

– Сто двадцать тысяч. Все они оказались недостаточно невинны и недостаточно жестоки, чтобы та или другая сторона могла их принять. Таков уж удел посредственности – средние не получают ничего.

Батшеба тронулась с места.

– Идем. Тебе нужно попасть туда до полуночи.

– Почему?

– Потому что именно тогда начинается преображение и мертвецы ходят по залам. Твоя задача провести там ночь. В крипте – символической могиле всех погибших. Я знаю тайный проход.

Аза шла следом за девушкой по узкой дорожке вдоль пруда. Она знала, что, кроме них, здесь никого нет. И это явно не было случайностью. Она снова посмотрела вверх, на памятник и на глазок прикинула, что высотой он примерно триста футов[10].

– Где тут вход?

– У ступеней. Надо нажать определенный камень на статуе архангела Михаила, и секретная дверь откроется.

Батшеба подошла к платформе перед статуей. Фигура средневекового рыцаря с мечом и щитом возвышалась над ними, словно защищая памятник или, может быть, охраняя души умерших и не давая им убежать. Справа и слева от нее были резные барельефы, по три квадратных фута, изображали архангела в колеснице на поле брани в окружении воинственных фурий. В основании статуи виднелась дверь, но непохоже, чтобы это и был тайный вход.

Аза остановилась, поднявшись на ступени, ведущие к Озеру слез.

– Я так понимаю, дальше ты со мной не пойдешь? – спросила она.

– Нет. Я не хочу умирать, – усмехнулась Батшеба, а ее холодные, как голубые льдинки, глаза излучали сияние, которое казалось Азе неотразимо прекрасным. Вопреки всему чувство такой силы впору было назвать любовью.

– Боюсь я оставлять тебя без присмотра. Ты ведь заложница, гарантия моей безопасности.

– Если ты не войдешь внутрь сейчас же, то не выполнишь задание, тогда твой брат умрет. – напомнила Батшеба. – Вот это и называют дилеммой.

Оттолкнувшись с нечеловеческой силой, она с места взлетела статуе на плечо. Полы плаща развевались у нее за спиной. Батшеба нажала на камень в нижней части зловещего забрала, раздался громкий щелчок, и в стене за щитом архангела открылся узкий проход.

– Беги! И не выходи из крипты до рассвета, – раздались последние наставления, вслед за этим Батшеба соскочила с плеча архангела и приземлилась у ног Азы.

– И все?

– И все.

Аза сжала запястье Батшебы.

– Дождись, пока я разберусь с этим первым заданием.

Батшеба хихикнула, прикрывая ладонью рот, но не в силах скрыть радости. А потом громко расхохоталась.

– И с какой же это стати мне тебя дожидаться?

– Потому что я велела. А твой отец согласился.

– А мне наплевать.

– Тогда придется тебя заставить.

Вторая девушка вдруг стала совершенно серьезной, а глаза ее смотрели теперь с тем выражением, которое так восхищало Азу.

– Ты не представляешь, кто – или что – я такое, – прошептала она. – Никто не может меня остановить. И невозможно заставить меня что-то делать!

Аза тем временем незаметно просунула правую руку в один из кастетов и неожиданно ударила черноволосую девушку по скуле, точно рассчитав силу так, чтобы не убить.

Батшеба удивленно вскрикнула. Выгравированные на оружии узоры вспыхнули, и она, лишившись сознания, упала на подставленные Азой руки. Батшеба оказалась бессильной перед мощью магического артефакта.

Бережно уложив неподвижную Батшебу в укромный уголок, Аза накрыла ее собственной курткой. Потом побежала к двери, чтобы успеть войти в памятник. За узкой дверью позади щита она увидела ступени, ведущие вниз, в крипту Памятника битве народов.

Через тайный проход Аза попала в Зал Мертвых. Дверь за ней скользнула на старое место и исчезла, словно ее никогда и не было.

Аза оглядела подземную символическую гробницу, освещенную тусклым таинственным светом. В центре мемориального зала на полу лежало бронзовое блюдо. Каменные воины стояли на страже вдоль стен, со скорбно склоненными головами. Фигуры образовывали восемь групп, по два воина в каждой, их высеченные из камня лица были исполнены достоинства и благородства.

Каждый шаг Азы отдавался под сводами зала. Купол собора возвышался на огромной высоте. Девушка не знала, что расположено в пространстве над криптой, но припомнила, что там, в тенях, кроются другие статуи, еще больше размером.

Все пути к отступлению были закрыты. Обычный выход заперт, а лестница наверх, к Залу Славы над криптой, перекрыта.

Аза уселась посередине, на мемориальное блюдо, закрыла глаза и стала ждать. Она была готова встретиться со ста двадцатью тысячами душ павших воинов.

Но тревоги и волнения были не по ее части. Наоборот, ей не терпелось узнать, о чем они ей расскажут, ей хотелось знать обо всем – как прожили свои земные жизни и каково это быть неупокоенными душами. Ее прямо распирало от любопытства. Столько разных судеб, столько отдельных историй! А если души не захотят вести себя с ней прилично – что ж, на такой случай у нее при себе волшебные кастеты…

На следующее утро, тихо посвистывая, Аза шагнула навстречу ошеломленному охраннику, который отпирал и распахивал стальные двери мемориала. Она вышла из крипты, чувствуя себя такой энергичной, бодрой и довольной, как не бывало уже давно.

– Простите. Откуда вы взялись? – спросил удивленный охранник.

– Вы же сами видели, откуда я вышла, – беззаботно ответила девушка.

Он заглянул в круглую крипту, и ему показалось, что на лицах у каменных статуй больше нет обычной сумрачности.

– Вы что, провели здесь ночь?

Аза кивнула.

– А как же… привидения? Сто двадцать тысяч неприкаянных душ?

– Ах, так вы про них слышали? – Аза остановилась и улыбнулась ему. – Не знаю, почему все их так боятся. Мы проговорили целую ночь, и они были в восторге от того, что я с интересом выслушала все, о чем им хотелось поведать. Они совсем не страшные, наоборот, очень милые. А после того как им удавалось рассказать свою историю, они просто исчезали. Я успела выслушать всех до одного как раз к рассвету. У меня до сих пор свербит в ушах.

Охранник, мужчина лет пятидесяти в дешевой серой униформе, поскреб голову. На лице у него было написано удивление, смешанное с недоверием.

– Но… раз так, значит, первое заклятие снято!

Аза сунула руки в карманы. Дело принимало все более интересный оборот.

– Что за заклятие?

Он наклонился к ней.

– В эту тайну посвящены всего несколько человек. Весь наш город находится под заклятием с тех самых пор, как доктор Фауст заключил сделку с Мефистофелем. Освободить город от этого заклятия можно только… если появится герой, способный выполнить все три задания, которые ему дадут. За свою жизнь я немало мертвецов вытащил из этой крипты. Никому из них не удалось справиться даже с первым испытанием. – Он оглядел девушку с головы до пят. – Неужели ты и есть тот самый герой, которого мы ждем?

– Возможно, я – так что нужно, чтобы выполнить два других задания? – Она вроде бы читала что-то про Фауста, но помнила смутно. Кажется, это пьеса Гете? Трагедия? Это все, что ей удалось вспомнить.

Охранник пожал плечами:

– Этого никто не знает. Но я буду за тебя молиться. А сейчас прощай, хотя мне что-то говорит, что мы еще встретимся.

Аза поблагодарила и вышла из монумента, который отныне не был больше прибежищем для неприкаянных душ. Она быстро сбежала по ступеням туда, где в уголке все еще лежала без сознания Батшеба. Аза разбудила черноволосую красавицу нежным поцелуем в губы. Батшеда открыла глаза и посмотрела на нее озадаченно.

– Порядок. Что дальше? – спросила Аза.

– Ты… до сих пор жива? – Молодая женщина недоуменно потерла лицо, нащупав пальцем то место, где кастет Азы оцарапал ей накануне щеку. – И ты оглушила меня? Как такое возможно? Простому смертному это не под силу!

Аза просто улыбнулась и помогла девушке встать на ноги.

– Так что я должна делать дальше, чтобы освободить брата?

Батшеба устремила на нее пристальный, изучающий взгляд, как будто пыталась привести в порядок разбегающиеся мысли. Потом она схватила Азу за руку и потянула за собой.

– Идем, я покажу.

На лимузине они вернулись в город. Ехали мимо домов, знававших лучшие дни, и великолепных, уже отреставрированных зданий, мимо шикарных, ярко освещенных дворцов из стекла и упрямо лезущих на глаза руин, напоминания о мрачных временах. Аза догадывалась, что они направляются в самый центр Лейпцига.

Машина неожиданно остановилась, и они вышли. За тонированными стеклами невозможно было разглядеть, кто же сидел за рулем.

Аза и Батшеба шли по улицам под начинающим темнеть небом, мимо старинных фасадов, каменных статуй и высоких башен, пока не оказались перед впечатляющим входом в шикарный торговый центр.

Все здесь было светлым и ярким: кафе, магазины с роскошными товарами в сверкающих витринах, но черноволосая девушка уверенно вела Азу мимо отлитых в бронзе фигур, вниз по лестнице и прямиком в «Погреб Ауэрбаха»[11].

Вместо того чтобы войти в парадную дверь, Батшеба направилась к боковой дверце, ведущей в комнатку, где не было ничего, кроме винного бочонка у стены, стола и нескольких стульев.

– Дождись полуночи здесь, – проинструктировала она. – Вот уж не знаю, встретимся ли мы снова завтра утром.

– А что должно произойти?

Батшеба поглядела на нее.

– Не знаю. Не я придумывала задания. – И она повернулась к двери, чтобы уйти.

– Расскажи о себе и своем отце, – попросила Аза и заметила, что ее слова поразили девушку до глубины души.

– О чем ты? – спросила она, не поворачиваясь.

– Вы оба очень странно себя ведете, – заявила Аза, – Вы можете делать необычные вещи, и я как-то странно себя чувствую, когда ты рядом. Да еще и твой намек – что простому смертному не победить тебя в схватке.

Батшеда кокетливо оглянулась через плечо.

– Если сможешь в этом разобраться, тогда я твоя.

Вот и все, что было сказано. Девушка потупила глаза и вышла из полутемной комнаты.

Аза осмотрелась, а потом – все равно заняться было нечем – удобно устроилась на столе, подложив под голову куртку вместо подушки. Она закрыла глаза, чтобы немного восстановить силы после бессонной, богатой событиями ночи. Рассказы солдат все еще звучали у нее в ушах. Призраки поведали ей о самых разных судьбах, и все говорили одновременно. Было очень шумно и трудно разобрать, но каким-то непостижимым образом каждый, до единого, рассказ запечатлелся у нее в памяти. Она прекрасно понимала, почему любой нормальный человек на ее месте умер бы от страха.

Аза не была уверена, но ей все же казалось, что она помогла призракам обрести покой, хотя Батшеба и уверяла, что для них нет места ни в раю, ни в аду.

– Она издалека пришла сюда, какая ж привела ее беда? Но что за платье странное на ней! Одеться нужно было б поскромней, – громко произнес мужской голос, следом раздался хор веселых восклицаний и смех.

Аза решила, что лучше ей пока притвориться спящей. Пусть думают, что она дремлет.

– Воистину, мой друг, вы правы, как никто! Чего только не увидишь нынче в Лейпциге! Мы, право, не уступаем Парижу, а как образован наш народ, – звучал второй голос, передразнивая первого говорившего.

– Кто же она, по-вашему, эта незнакомка? – спрашивал третий.

Аза продолжала тихо лежать на столе, плотно сжав веки. Пусть себе ребята поговорят, если им так хочется.

Отжившая манера выражаться указывала на то, что они тоже могут оказаться призраками из давнего прошлого. Насколько она могла слышать, их было четверо, а скоро она разобрала и имена: Фрош, Зибель, Альтмайер и Брандер. По голосам можно было сделать вывод, что это совсем молодые люди.

Вдруг Аза вспомнила: они же все были в «Фаусте» Гете! Бронзовые статуи, которые они миновали по дороге сюда, в «Погреб Ауэрбаха», изображали студентов из «Фауста»! Разве они были реальными людьми, а не просто выдуманными персонажами в драме? Ее пульс участился от радостного волнения.

Аза открыла глаза, села и потянулась, делая вид, будто только что проснулась. Осмотревшись, она увидела четыре фигуры, расположившиеся за столом. Вид у них был вполне реальный, как у людей из плоти и крови, совсем не таких, как туманные призраки из крипты Памятника битве народов.

Вся четверка красовалась в нарядах, вышедших из моды уже несколько веков назад, да и прически у них тоже были чудны́е, хотя по тем временам считались, вероятно, писком моды.

– Просыпайтесь, добрая женщина, – ободряюще заговорил Брандер. – Вы наша гостья – позвольте же предложить вам вина!

– Много кто сюда приходит, но в страхе все уносят ноги, лишь нас завидят на дороге, – добавил Фрош.

Брандер помог Азе слезть со стола, а Альтмайер учтиво предложил ей стул. Девушка села и улыбнулась студентам. К ее удивлению, возле каждого места из стола торчал винный кран, словно сам стол и был винной бочкой, доверху наполненной перебродившим виноградным соком.

– Благодарю. А что вы можете мне предложить?

– Здесь у меня превосходное рейнское, – провозгласил Фрош, поднимая кубок.

Брандер, слушая его, засмеялся:

– Вот здесь – шампанское вино! Чтоб било в потолок оно! – И он указал на кран рядом с собственным местом.

Зибель взмахнул рукой, как бы отметая их предложения.

– Ах, фрейлейн, вам позвольте услужить и лучшего токая предложить.

Перебив его, Альтмайер разразился презрительным смехом.

– По вкусу будет вам мое вино – любого вкуса может быть оно!

Аза начала догадываться, что станет для нее следующим испытанием – необычная дегустация вин. Стоит вынуть затычку из любого крана, и разные вина польются в подставленную чашу.

Девушка быстро соображала, что за опасности могут за этим таиться – если не считать риска напиться в хлам и утром страдать от похмелья.

– Я могу отказаться?

– Нет, мы настаиваем! – хором завопили духи.

Фрош вскочил первым, предлагая свое место Азе.

– Итак, прекрасная дама. Возьмите же чашу. Вы не должны пролить ни единой капли.

Остальная троица, посмеиваясь, выжидательно смотрела на нее.

Аза подошла, села и подставила свой кубок. Кран был сейчас на уровне ее живота. Она надеялась, что вино не хлынет под давлением и она не вымокнет.

Выражения лиц студентов заставили ее насторожиться. Один из них хищно облизывался, и все четверо следили за ней с нескрываемым нетерпением. Уж не ждут ли, что она совершит ошибку? А если она ошибется – нападут?

Азу это воодушевило и придало сил. Она осторожно ослабила заглушку первого крана.

– Друзья мои, мне можете ответить, всегда ли вас здесь можно было встретить? – Девушка хмыкнула, заметив, что сама невольно подражает их манере изъясняться.

– О, мы тут с тех самых пор, как доктор Фауст и его друг почтили нас своей компанией, – ответил Брандер, ни на миг не отрывая от нее взгляда.

– Кажется, будто все это было вчера, – добавил Альтмайер.

– Но на деле пролетела уже целая вечность, – вздохнул Зибель. – Как хотел бы я вернуться домой.

Крепко держа кубок, Аза вынула затычку и аккуратно налила вина, не пролив ни капли.

– Еще, еще – наполни кубок до краев! – шептал Фрош противным голосом, – До краев, до краев наполняй!

– А хоть каплю прольешь – на себя и пеняй! – ехидно предостерег Зибель.

Аза понимающе кивнула, наполнила чашу и вернула затычку на место.

– За вас! – Большими, медленными глотками она осушила сосуд. Вино было недурное, но очень крепкое, с сильным послевкусием.

Альтмайер был, казалось, разочарован.

– С первым почти все справляются.

– Так откупорим следующую пробку! – Брандер отошел, уступая дорогу Азе. – Настал шампанского черед!

Студенты обступили Азу, которая не без труда переместилась на второй стул. Ноги и руки у нее отяжелели, и она уже чувствовала действие алкоголя. Обычно подобных проблем у нее не бывало. Вино призраков оказалось крепкой штукой.

Еще осторожнее, чем в первый раз, она открыла кран с шампанским. Чаша наполнилась пенной жидкостью, но и на сей раз ей удалось не упустить ни капли. Призраки явно занервничали.

Несмотря на все старания, несколько капель шампанского все же перелились через край, поползли по стенке кубка и смочили ей большой палец.

У Азы захватило дух от резкой, невыносимой боли. Кожа на пальце почернела, и над раной стал куриться коричневый дымок. Вино прожгло ей палец до кости. Аза чуть не дрогнула, рискуя пролить еще больше напитка, что, несомненно, привело бы к еще более ужасным последствиям.

Фрош злорадно захихикал.

– Попалась! Жжет, как адское пламя, верно?

– Мы предупреждали тебя! – На лице Брандера появилась дьявольская ухмылка. – А теперь пей залпом. Вино не причинит тебе вреда, коль через горло попадет туда.

Аза уже порядком опьянела, но вскоре поставила на стол пустой кубок. Чтобы не зашататься, переходя к следующему месту, она вцепилась в край стола и переползла туда, где ждал ее Зибель.

Сосредоточиться было все труднее, фигуры студентов теперь приобрели демонические черты. Аза подумала, что приключение становится все более заманчивым.

Но ее взбесило то, что из-за вин стали дрожать руки. Это было и в самом деле опасно. Кажется, у Гете вино, пролившись на пол, превратилось в огонь? Это означало, что, пролив хоть каплю, она вспыхнет, как живой факел.

Неверной рукой Аза неловко справилась с очередной затычкой, пальцы соскальзывали, но в конце концов ей удалось наполнить кубок вином.

Студенты, хохоча, обступили ее. Однако их смех был недоброжелательным, злобным – они еще надеялись, что она провалит испытание.

Аза допила токайское и заковыляла вдоль стола. Молодые люди разразились радостными криками, когда она упала, чуть не ударившись лицом о последний кран. Она с трудом дышала и едва сдерживала тошноту, но помнила, что, если ее вырвет, проклятое вино обратит все вокруг в адское пламя.

– Итак! – Альтмайер склонился над ней, схватил за волосы и рывком поднял. – Последняя чаша. Пей!

– А если не смогу? – Слова Азы звучали невнятно.

– Тогда ты умрешь! – завопили все четверо в унисон и принялись истерически хохотать.

– Ну нет, мне рановато об этом думать. – Девушка икнула, протерла глаза и потянулась к последней затычке.

Скорее догадываясь, чем видя, что вино полилось, она подставила кубок, а духи тем временем злобно выли и визжали.

Вдруг Аза поняла, что не может это выпить. Жидкость пахла уксусом и была отвратительной.

– Это… не вино, – пробормотала она, с отвращениям ставя кубок на стол, – Вы меня обманули.

– Нет-нет, дражайшая, здесь нет обмана, любой напиток выйти мог из крана, – возразил ей Альтмайер. – Мечтали об уксусе вместо вина? Теперь же извольте все выпить до дна.

– Иначе проиграешь всю игру, – прошипел Зибель, – и тогда тебе конец!

Брандер начал медленно припевать, хлопая в ладоши: «Пей до дна, пей до дна!» Остальные поддержали. Аза еле заставила себя поднести кубок к губам. Но выбора не было, на кону были жизнь и смерть. Если она умрет, то погибнет и ее брат.

Крепко зажмурившись, Аза встала и, хотя ее качало из стороны в сторону, стала пить тошнотворную кислоту, обжигавшую ей горло. Глоток за глотком, она проглотила ее всю, до последней капли.

– Она справилась! – вскрикнул в ужасе Фрош. – Видно, ей помогал сам дьявол!

– Это неправда, – завыл Альтмайер. – Это не может быть правдой! Но ничего, мой нож скор на расправу!

Аза заставила себя разлепить глаза и со смехом швырнула кубок о стену. Он разбился на куски. Девушка сунула руки в карманы и кое-как, неуклюже протолкнула пальцы в кастеты.

– Я прошла испытание, – глухо произнесла она. Язык ее почти не слушался, она его не чувствовала. Видно, это из-за уксуса. – А теперь ваша очередь выпить моего винца. Посмотрим, понравится ли вам, как я вас обслужу.

Повернувшись, Аза ударила обоими кулаками о столешницу.

Вправленные в серебро алмазы засверкали, и, не устояв перед мистической силой артефактов-близнецов, стол развалился на четыре куска. Из сломанных досок хлынуло вино, заливая комнатушку. Можно было подумать, что неожиданно прорвало плотину.

Удивительно, но потоки вина обходили девушку, зато студентов-призраков они подхватили, закружили и утянули вниз, на дно, так что все четверо захлебнулись.

– Напейтесь до отвала! – пробурчала Аза и со смехом повалилась на стул, когда воронка водоворота, бурля, протащила мимо нее четыре призрачных жертвы. – Пейте, дрянные вы…

Она потеряла равновесие и забылась пьяным сном.

Когда Аза опять проснулась в той же комнатушке – на этот раз лежа на полу, – здесь не было ни следа студентов и ни малейшего намека на вино. Впрочем, расколотый стол напоминал о том, что прошедшая ночь выдалась не совсем спокойной.

Девушка вскочила на ноги и поняла, что не ощущает ни похмелья, ни иссушающей жажды. Единственной неприятностью был противный привкус уксуса во рту.

– Да, как теперь не верить в чудо[12], – процитировала Аза единственную строку из «Фауста», которую помнила. Стянув с рук сияющие кастеты, она уложила их в карманы и вышла из комнаты.

К ее удивлению, за дверью ожидал тот самый охранник из Памятника битве народов. На нем по-прежнему была униформа.

– Не могу поверить! – радостно воскликнул он. – Ты сняла и второе заклятие!

– Вы за мной следите? – Аза прошла мимо него, не задерживаясь. Ей хотелось скорее увидеть лицо Батшебы, а не его.

– Нет, я следую за тобой, – поспешно поправил он, хватая ее за руку. – Говорят, ты взялась избавить город от тяготеющего над ним проклятия Фауста и Мефистофеля. Ты даже не представляешь, как долго мы этого ждали!

Аза остановилась и окинула его взглядом.

– Мне надо спешить – к третьему испытанию.

Охранник рьяно закивал:

– Конечно! Я не стану задерживать. Желаю всего наилучшего. Мы все за тебя болеем, весь город.

Аза хотела уже пройти мимо, но он снова задержал ее.

– Скажи мне одну вещь. Как получилось, что ты согласилась на все это?

– Заставили, не было другого выхода, – честно ответила она.

Охранник потрясенно глядел на нее.

– Как можно заставить что-то делать ту, которая ничего не боится?

– Моего брата похитили, вот и приходится выполнять все эти задания в обмен на его жизнь.

– О, только не это! У меня недобрые предчувствия! – Побледневший охранник отступил назад. – Как звали похитителя? Уж не Князь ли Барбас?

Аза не ответила, но ответ ясно читался по ее лицу. Охранник пришел в ужас.

– Значит, этот дьявол нашел способ…

Он не успел закончить, так как появилась Батшеба.

При виде черноволосой красавицы человек с криком попятился, а когда она искоса взглянула на него, рухнул оземь с глухим ударом.

– Идем, Аза, – произнесла девушка голосом ледяным, как северный ветер. – У нас много дел.

– Но он…

– За него не волнуйся. – Батшеба посмотрела на Азу, и на ее лице читалось скорее облегчение. Она определенно радовалась тому, что девушка с каштановыми волосами жива. – Нам предстоит третье испытание.

Они в молчании вышли из «Погреба Ауэрбаха», поднялись по лестнице, прошли мимо бронзовых статуй, изображающих Фауста, Мефистофеля и студентов.

Аза обратила внимание на то, что скульптор пропустил одного из студентов. Брандер, Альтмайер и Фрош стояли тут как тут, совсем как настоящие, они были обречены жить в металле, если уж не вести жизнь призраков, – но Зибеля не было.

Батшеба через торговый центр вывела Азу туда, где их ждал автомобиль. Они вместе забрались на заднее сиденье.

Машина тронулась, выехала из пешеходной зоны, через центр Лейпцига и прочь из города.

Аза ехала с закрытыми глазами. События прошедшей ночи заслуживали того, чтобы их как следует обдумать, – но тут вдруг ее губ коснулись другие, теплые и мягкие. Она знала, чувствовала по запаху, что это Батшеба целует ее. Их притяжение стало взаимным, и Аза отдалась ласкам подруги.

– Я никогда не встречала таких, как ты, – нежно шептала черноволосая красавица, – Ты похитила мое сердце, Аза. Теперь ты обязательно должна пройти последнее испытание.

– Твой отец выполнит свою часть сделки?

Батшеба помедлила с ответом.

– Надеюсь. Я все еще твоя заложница.

– А ты и правда ему дорога?

И снова брюнетка заколебалась.

Азе этого было достаточно, и она погрузилась в сон, прерываемый только поцелуями подруги.

Ближе к вечеру Аза открыла глаза и посмотрела в окно автомобиля. Лимузин стоял на берегу озера. Над водой высился освещенный шпиль церкви, а вокруг здания был возведен плавучий помост с ограждением.

Батшеба ждала на усыпанном галькой пляже, неподалеку на мелких волнах качалась моторная лодка. Сильный ветер бился о машину, завывал между стволами растущих вокруг деревьев и трепал черные как смоль волосы Батшебы.

Аза уже догадалась, каким должно быть следующее задание – провести ночь в затопленной церкви.

Она вышла из машины и подошла к Батшебе, которая схватила ее за руку.

– Это озеро Штермхалер, – тихо сказала девушка. – Когда-то давно здесь добывали уголь. Потом было выселено несколько деревень, дома снесли, а людей эвакуировали. По крайней мере, так говорят.

– Это неправда?

– Нет. Земля разверзлась и поглотила окрестные деревеньки, уничтожив всех. Власти сочинили миф про шахты. Сюда привезли землечерпалки и нагнали рабочих, чтобы объяснить, откуда яма. А через много лет затопили все это проклятое место.

– И никто не интересовался, куда делись жившие здесь люди?

– Нет. Каких только басен не придумали, чтобы объяснить их исчезновение. – Батшеба показала на искусственный остров. – Там, а не здесь, была раньше церковь прихода Магдеборн. Это здание пострадало первым. А то, что ты здесь видишь, – памятник, он отмечает место, откуда все началось.

Она привлекла к себе Азу, положила ей руку на затылок и поцеловала.

– Продержись ночь. Но будь осторожна – в озере обитает жуткое чудовище. Из-за этого-то здесь и разверзлась земля. Даже сейчас оно нет-нет, да и проглотит беспечного пловца или рыболова вместе с его лодчонкой.

Аза кивнула и направилась к моторной лодке, а ветер пытался сбить ее с ног и залеплял лицо волосами.

Ступив на борт утлого суденышка, она завела мотор, и лодка с тарахтением двинулась вперед по покрытой рябью воде. Волны становились все выше, бились о борт, брызги летели Азе в лицо, заливали глаза. Аза представила, как скрывающееся в мутной воде чудовище тихо плывет под днищем ее хрупкой, как ореховая скорлупка, лодки. Эта мысль привела ее в восторг.

Она приближалась к темному островку с фальшивой колокольней. Шпиль был сорока пяти футов высотой, плавучая конструкция из дерева и бетона, цепями закрепленная на дне озера.

Аза подогнала лодку к платформе и привязала к ограждению. Торопливо прошла по дощатому настилу и скрылась в башне.

Она моментально заметила мокрые следы на пыльном полу. Потом более темные пятна. Повернувшись, она увидела охранника из мемориала, который в изнеможении лежал среди опрокинутых стульев. Его одежда была мокра насквозь – должно быть, добирался до острова вплавь. Из зияющей раны на боку капала кровь.

Аза подбежала и опустилась на колени рядом с тяжело раненным человеком.

– Что, черт возьми… – начала она.

– Ты не должна справиться с этим заданием, – прохрипел он, кривясь от сильной боли. – Проклятие Фауста ничто по сравнению с тем, что случится, если ты это сделаешь.

– Но мы с братом умрем, если…

– Ваши жизни неважны, – прервал ее охранник, вцепившись пальцами в ее руку. – Что бы ни случилось, Варравва не должен захватить власть над Лейпцигом.

– Кто это?

– Тебе незнакомо это имя? Барбас – это же Варравва, тот самый разбойник, которого Понтий Пилат освободил вместо Иисуса. Он проклят и не может умереть. Он обречен вечно скитаться по земле и творить зло.

Человек бормотал быстро и невнятно, его слова было трудно разбирать. Азе приходилось напрягаться, чтобы вникнуть в то, что он говорит.

– За сотни лет он много раз заключал соглашения со всяческими демонами и всегда нарушал свои обещания, но бывало, что и черти его обманывали тоже. Мефистофель – его главный враг. Если бы Варавве только удалось снять заклятие Фауста и захватить власть над городом, настал бы час его великого торжества.

Азе вдруг стало интересно, сколько же лет Батшебе.

– Он и его дочь…

– Батшеба – дочь Мефистофеля, – перебил ее охранник. – Он хитростью убедил ее остаться с ним, и ей ничего не остается делать, как подыгрывать в этом фарсе.

Он закашлялся и согнулся от боли.

– Варавва сравняет Лейпциг с землей, празднуя победу. Все погибнут! – Он еще сильнее, до боли стиснул Азе руку. – Провали последнее испытание, или будет разрушен целый город со всеми жителями.

С его губ сорвался последний вздох, и глаза закатились.

Аза оторвала мертвые пальцы от своей руки.

– Что же делать? – прошептала она.

Пошарив по карманам мертвеца, она не нашли ничего, что объяснило бы ей, почему хранитель так хорошо осведомлен.

Часы над ее головой пробили полночь.

Внезапно ветер стих, и воцарилась мертвая тишина, какая наступает после бури или за последним криком жертвы убийцы.

Аза вышла наружу, ей не терпелось узнать, что за спектакль приготовлен для нее на этот раз.

Все озеро светилось изнутри нефритово-зеленым светом, как будто солнце село в море зеленых чернил. Над поверхностью поднимались клочья тумана, от них у Азы закружилась голова, но она не дрогнула, а поскорее схватилась за ограждение.

Неожиданно воды расступились.

Исполинское создание поднялось из глубин, наполовину рыба, наполовину монстр, – такого Аза не видала ни в одной книжке. Воды озера разбегались от него гигантскими волнами. С уродливой морды, нависшей над ней на высоте сорока футов, на Азу смотрели семь серых и холодных как лед глаз. Челюсти чудовища открылись, обнажив ряды длинных, острых зубов.

– Ты осмеливаешься мериться со мной силой, жалкий человечишка? – оглушительно прогремел монстр.

– Да, осмеливаюсь! – Аза улыбнулась, хотя от грохочущего голоса у нее чуть не лопнули перепонки. Вот это чудище так чудище – просто класс!

– А готов ли ты встретить смерть, ничтожный червяк? – Чудовище подняло свои щупальца и ударило по поверхности озера. Волны прокатились по помосту, обдав девушку фонтанами брызг и промочив насквозь.

Но Аза твердо стояла на ногах: «Да».

– Лютую смерть? Ужасную, режущую боль и мучительнейшие пытки? – Монстр шире открыл пасть и показал зубы, достаточно острые, чтобы крушить дерево.

– Если потребуется.

– Ты можешь умереть от моих клыков. Или я проглочу тебя целиком, и ты заживо сгниешь у меня в желудке, – глумился монстр. – И я…

Но Аза перебила его:

– Ты тратишь мое драгоценное время! – Она подпрыгивала от радостного возбуждения. – Переходи к делу.

Монстр взметнулся из бурлящей воды еще выше, гораздо выше, чем даже Памятник битве народов.

– Так ты в самом деле собираешься рисковать жизнью и душой в битве со мной? – вскричал он. – Так знай, это мое последнее предупреждение, тщедушный человечек!

Аза уверенно кивнула, хотя знать не знала, что ждет ее дальше. Она выплюнула в озеро воду, которой наглоталась, когда чудовище выпрыгивало из воды. Не выпуская поручней из рук, она потрясла кистями, чтобы серебряные кастеты скользнули на пальцы. Принимая во внимание размеры монстра, кастеты могли оказаться слишком малы, оно могло вообще их не заметить. Пусть проглотит меня. А уж я пробью себе путь наружу из его брюха! – думала она.

Как ни удивительно, чудовище осело и ушло в воду прямо у нее на глазах, оно извивалось и било по воде, так что огромные волны накатывались на рукотворный остров. Щупальца рассекали воздух совсем рядом с Азой, но она крепко держалась за поручни и устояла на ногах, несмотря на разбушевавшуюся стихию.

Чудовище с оглушительным ревом носилось по ядовито-зеленым водам, поднимая все новые волны. Вот оно разинуло огромную пасть и исторгло очередной вопль вместе с вонью гниющей рыбы и затхлой воды.

Аза ждала нападения в любую секунду и смахивала воду, заливавшую глаза, чтобы встретить его в боевой готовности.

– Что же ты, шевелись! – крикнула она, состязаясь в громкости с чудовищем.

– Я тебя проглочу! – взревел монстр и стремительно, как торпеда, устремился к ней сквозь бурные волны.

Аза не верила глазам, но… чем ближе подплывало к ней чудище, тем меньше оно казалось.

Оно съеживалось и съеживалось, пока, наконец, не стало размером с мелкую рыбешку, которая выскочила из воды и плюхнулась, дико извиваясь, прямо к ее ногам.

Аза не стала тратить времени даром, а подскочила, прижала ногой непонятного беспомощного монстра и раздавила, так что осталась только слизь на подошве.

Неожиданно окна церковной колокольни озарил ослепительный свет, а воздух наполнился перезвоном громким, как сто соборных колоколов.

Чудовище питалось исключительно страхом своих жертв. Поскольку Аза никогда ничего не пугалась, даже на миг, у монстра не было над ней власти, вот он и исчез с лица земли.

Итак, она успешно справилась с тремя труднейшими испытаниями!

Аза прыгнула в лодочку и направила ее к берегу, где, как она надеялась, ждала ее Батшеба.

Причалив к берегу, она нашла там не только свою милую, но и князя Варравву. Он улыбался и приветственно потрясал тростью, а потом отвесил поклон.

– Разве мог я хоть на миг усомниться в тебе или твоей любви к брату? – саркастически воскликнул он.

– Я выполнила все поручения. Теперь верните мне его. – Аза сунула руки в карманы, чтобы в случае чего незаметно надеть кастеты.

– О, разумеется. Если только ты останешься здесь, – ответил тот с подлой усмешкой. – Я не желаю иметь рядом с собой кого-то столь храброго и бесстрашного, как ты.

– Мы так не договаривались. Но я уже наслышана о вашей репутации – вы из тех, кто никогда не держит слово. – Аза подскочила к онемевшему от неожиданности противнику, вынула руки из карманов и с силой нанесла магическими артефактами несколько ударов. – Пришла пора поучить вас хорошим манерам!

Как ни старался бессмертный преступник увернуться от ударов, он ничего не мог поделать!

Под натиском храброй девушки его трость с головой дракона треснула, кости ломались, прокалывая его изнутри, а тело было искромсано в лохмотья острыми гранями драгоценных камней. В конце концов даже череп его лопнул, когда Аза направила безжалостные удары в оба виска одновременно. Кровь хлынула у злодея из носа и ушей, и он издал леденящий кровь вопль.

– Я не позволю тебе захватить город! – ткнула Аза кулаками ему в лицо. – На этот раз тебе не избежать наказания!

Острые шипы кастетов пробили ему глазные яблоки – и вдруг, с оглушительным грохотом, князь Варавва взорвался, превратившись в облако дыма! Его бессмертие внезапно испарилось, остались только окровавленные ошметки одежды да сломанная трость, лежащие на гальке у озера. Драконьи глаза на ручке трости в последний раз сверкнули огнем и погасли навсегда.

Аза посмотрела на Батшебу. Ей предстояло справиться еще с одним испытанием.

– А ты, – сказала она. – ты обещала, что останешься со мной, если я открою, кто ты на самом деле.

Черноволосая девушка потрясенно смотрела то на окровавленные обрывки одежды, то на сломанный посох.

– Он не твой отец. На самом деле ты – дочь Мефистофеля.

С криком потрясения и радости Батшеба заключила Азу в объятия и стала осыпать ее поцелуями.

– Ты освободила меня! – восклицала она радостно. – Заклятие наконец снято!

Аза обняла ее в ответ.

– А ты не передумала, пойдешь со мной?

– Да, да и еще три раза да! – счастливо ответила девушка. – Вот что я тебе скажу: я никогда не встречала никого храбрее тебя.

Батшеба взяла Азу за руки.

– Теперь все богатство Варраввы принадлежит тебе. Я отведу тебя туда, где он хранил свои сокровища – он был очень богат. Ты сможешь купить все, о чем только мечтала, – все твои желания теперь осуществятся!

У Азы было только одно желание.

– А ты знаешь, где они держат моего брата?

Батшеба кивнула:

– Конечно. Мы можем хоть сейчас отправиться и освободить его.

И они отправились к брату вдвоем.

Послушайте, что было дальше:

Бесстрашная юная Аза освободила город Лейпциг от ужасного проклятия, наложенного на него доктором Фаустом и Мефистофелем, победила бессмертного демона, князя Варравву, завоевала сердце прекрасной Батшебы и, что тоже немаловажно, спасла жизнь своему брату.

Теперь Аза купалась в богатстве и славе, и денег ей хватило на то, чтобы открыть собственный Парк ужасов, в котором в качестве аттракционов – благодаря полезным знакомствам, которые ей помогла завести Батшеба – служили настоящие привидения, демоны и монстры, почитавшие Азу за свою госпожу, потому что никогда ни на миг она не показывала страха.

Управляющим на аттракционе поставили брата Азы, и отовсюду к ним съезжались посетители, желавшие испытать леденящий ужас, кошмарнее которого и быть не может.

Вскоре Парк Ужасов Азы обрел мировую известность как самое страшное место на Земле.

Но вы должны кое-что узнать: то обстоятельство, что Аза никогда не испытывала страха, объяснялось очень просто. Все дело в том, что она страдала болезнью Урбаха – Вите – очень редким заболеванием мозга, поражающим так называемое миндалевидное тело, или миндалину. А миндалина, как вы уже поняли, – это средоточие страха.

Потому-то все, с чем она сталкивалась и от чего нормальный человек давно сошел бы с ума, она воспринимала как чрезвычайно интересное – и занимательное. Как ни старались брат и Батшеба научить Азу испытывать страх, им не удалось добиться в этом успеха.

Но однажды, много лет спустя, Аза случайно взглянула в зеркало – и вдруг поняла: она не сможет жить с Батшебой всегда. Смертная женщина, она рано или поздно непременно умрет – смерть ее будет мгновенной или медленной, мучительной или безболезненной.

«Я умру, – подумала Аза. – И потеряю свою любовь».

Она вздрогнула от ужаса и покрылась гусиной кожей. Она ахнула и почувствовала, как сильно бьется сердце. Ее сотрясала дрожь и даже мутило, так она переживала. Какое открытие – так вот на что похож страх!

Тогда Аза поняла, что ничего не может быть более ужасного, более жестокого, более неописуемо кошмарного, чем потерять любовь всей своей жизни.

* * *

Маркус Хайц родился в 1971 году в немецком городе Хомбурге. Его дебютный роман, «Schatten ber Ulldart» (положивший начало целой серии в жанре эпической фэнтези), в 2003 году был награжден национальной премией Германии за лучшее фантастическое произведение Deutscher Phantastik Preis. С тех пор он получал эту награду еще десять раз. Подобной чести не удостаивался больше ни один писатель. Автор более тридцати романов (семнадцать из них – национальные бестселлеры в Германии) Хайц пишет в разных жанрах. Среди его произведений две книжки для детей и популярная серия о гномах, в которую входят «Der Krieg der Zwerge» («Война гномов», в русском издании – «Война племен. Проклятые земли») и «Die Rache der Zwerge» («Месть гномов», или «Битва Титанов. Несущие Смерть»). Благодаря этой серии Хайц стал одним из наиболее успешных авторов Германии, пишущих в жанре фэнтези. Серия переведена на многие иностранные языки, в том числе русский, японский и китайский. Хайц является также редактором серии «Justifers», основанной на одноименной компьютерной игре в жанре RPG. Кроме того, он является автором либретто для мюзикла «Тим Талер» (или «Легенда о Тиме Талере, мальчике, потерявшем свой смех») и продюсером немецкой группы Lambda.

Золушка

Заболела как-то жена одного богатого человека, а как почувствовала, что близок ее конец, позвала свою единственную дочку и говорит:

– Милое дитя, будь доброй и ласковой, и тогда Господь тебя будет хранить, а я буду глядеть на тебя с неба и всегда буду с тобой рядом.

После этого закрыла она глаза и отошла.

Каждый день ходила девочка на могилку к матери и горько плакала, и была она доброй и ласковой.

Когда пришла зима, снег покрыл могилу белой пеленой, а к весне, когда вновь засияло солнце, вдовец взял себе другую жену.

Мачеха привела в дом двух своих дочек, красивых да белоликих, но злых и бессердечных. И тут настали для бедной падчерицы тяжкие времена.

– Неужели эта глупая гусыня будет сидеть с нами в комнате? – говорили дочки. – Хочешь хлебушка, сперва заработай! Ступай-ка на кухню, будешь судомойкой.

Они забрали себе ее красивые платья, а ей дали старую грубую рубаху и деревянные башмаки.

– Полюбуйтесь на эту гордую принцессу, вон как вырядилась, – кричали они со смехом и отвели ее на кухню.

Там ей приходилось тяжко трудиться с утра до поздней ночи: вставать еще до рассвета, таскать воду, растапливать печь, стряпать и стирать. Но мало этого, сводные сестры старались всячески ее изводить – они дразнили ее, высыпали горох и чечевицу в золу, так что бедняжке приходилось выбирать их оттуда.

Вечером, устав от работы, она не могла лечь спать в постельку, а ложилась на полу, у печки, на золе. И потому, что была она вечно в золе, пыльная и грязная, сестры прозвали ее Золушкой.

Случилось однажды, что отец собрался ехать на ярмарку и спросил у своих падчериц, что им привезти в подарок.

– Красивые наряды, – сказала одна.

– Жемчуга и драгоценные камни, – сказала другая.

– Ну а ты, Золушка, чего хочешь?

– Привези мне, батюшка, веточку, которая на пути домой первая хлестнет по твоей шапке.

Вот он и накупил двум своим падчерицам красивых нарядов, жемчугов и драгоценных камней, а когда на пути домой ехал через лес, хлестнула его ветка орешника, да так сильно, что сбила шапку с головы у него. Он сорвал эту ветку и привез ее с собой. Вернувшись домой, он роздал падчерицам то, о чем они просили, а Золушке отдал ветку с орехового куста.

Золушка поблагодарила его, пошла на могилку матери и посадила там ветку, и так сильно плакала, что слезы падали на землю и полили ту веточку. Выросла ветка и стала красивым деревцем.

Золушка трижды в день приходила и садилась под деревцем, плакала и молилась; и каждый раз на дерево прилетала белая птичка. А если Золушка признавалась ей, что хочет чего-то, птичка сбрасывала ей то, чего бы она ни она попросила.

Но вот однажды король затеял праздник, который должен был продлиться целых три дня, и созвал на праздник всех красивых девушек своей страны, чтобы его сын мог выбрать себе невесту.

Когда две сводные сестры узнали о том, что им предстоит явиться на праздник, очень обрадовались, позвали Золушку и говорят:

– Расчеши нам волосы, почисть туфли и застегни пряжки, да покрепче, мы ведь идем на праздник во дворец короля.

Золушка послушалась, но заплакала – ведь и ей тоже хотелось пойти потанцевать; стала она просить мачеху, чтобы та ее отпустила.

– Что ты, Золушка, – сказала та, – ведь ты вся в пыли да в грязи, как же тебе идти на праздник? У тебя ведь нет ни платья, ни туфель, куда уж тебе танцевать.

Но Золушка продолжала ее просить, вот мачеха ей и говорит:

– Вот, я высыпала в золу полную чашу чечевицы. Если успеешь выбрать ее всю за два часа, тогда пойдешь с нами.

Девушка вышла в сад через черный ход и позвала:

– Голубки ручные, горлинки и все птички поднебесные, прилетите, помогите мне выбрать чечевицу! Хорошие – в горшочек, а негодные в зобочек.

Прилетели к кухонному окошку два белых голубка, следом горлица, и наконец слетелись все птички поднебесные и со щебетом опустились на золу. Голубки закивали головками и принялись клевать: тук, тук, тук, тук, а за ними начали и остальные: тук, тук, тук, тук, и собрали все хорошие зерна в чашу. Не прошло и часу, а они уж все сделали и снова разлетелись кто куда.

Принесла Золушка чашу своей мачехе, радуется, надеется, что теперь-то уж ей позволено будет пойти на праздник, но мачеха говорит:

– Нет, Золушка, у тебя ведь и платья-то нет, и танцевать ты не умеешь. Только выставишь себя на посмешище.

Заплакала Золушка, и тогда мачеха сказала:

– Вот коли выберешь за один час две полных чаши чечевицы из золы, то можешь пойти вместе с нами, – а про себя подумала: «Уж с этим ей нипочем не справиться». Высыпала мачеха две чаши чечевицы в золу, а девушка вышла через черный ход в сад и молвила так:

– Голубки ручные, горлинки и все птички поднебесные, прилетите, помогите мне выбрать чечевицу! Хорошие – в горшочек, а негодные в зобочек.

Прилетели к кухонному окошку два белых голубка, следом горлица, и наконец слетелись все птички поднебесные и со щебетом опустились на золу. Голубки закивали головками и принялись клевать: тук, тук, тук, тук, а за ними начали и остальные: тук, тук, тук, тук, и собрали все хорошие зерна в чашу. И полчаса не прошло, а они уж все сделали и снова разлетелись кто куда.

Обрадовалась Золушка и отнесла две полные чаши чечевицы мачехе, думая, что теперь-то ей позволят пойти с сестрами на праздник. Но мачеха сказала:

– Все это тебе не поможет: ты не можешь идти с нами, – платья у тебя нет, и танцевать ты не умеешь. Нам будет за тебя стыдно.

И, отвернувшись от Золушки, она поспешила на праздник со своими двумя дочерьми-гордячками.

Когда все ушли, Золушка пошла на могилу к матушке под ореховым деревцем, и крикнула:

Встряхнись, отряхнись, мое деревце,

Просыпь на меня злато-серебро.

Тут птичка сбросила ей платье из золота и серебра и туфельки, расшитые шелком и серебром. Нарядилась она поскорее в это платье и отправилась на праздник.

Ее сводные сестры и мачеха ничего о том не знали и думали, что это, должно быть, какая-то чужая королевна, – так прекрасна была она в своем золотом платье. Им и в голову не приходило, что это может быть Золушка; они-то были уверены, что она сидит дома в грязи и выбирает чечевицу из золы.

Вышел ей навстречу королевский сын, взял за руку и стал с ней танцевать. Он не стал танцевать с другими девушками, а все держал ее за руку и не отпускал. Если же кто подходил приглашать ее на танец, он говорил:

– Я сам с ней танцую.

Проплясала она до самого вечера и хотела уже идти домой возвращаться, но королевский сын сказал:

– Я пойду с тобой и провожу. – Очень уж хотелось ему узнать, чья это красавица и из какого она дома.

Она, однако, убежала от него и забралась на голубятню.

Ждал королевич, ждал, тут мимо шел ее отец, вот он и рассказал ему, как неизвестная девушка взобралась на голубятню. Старик подумал: «Уж не Золушка ли это?», и велел принести топор и багор, чтобы разнести голубятню на куски, но в ней никого не оказалось.

А когда они вернулись домой, Золушка в своей старой рубахе сидела на золе, а у печки горела тусклая масляная лампа. Ведь Золушка быстро выпрыгнула из голубятни с другой стороны и побежала к ореховому деревцу, а там сняла свое нарядное платье да положила на могилу; птичка его унесла, а Золушка надела свою серую грубую рубаху и уселась в кухне на куче золы.

На другой день праздник продолжался и ее родители со сводными сестрами ушли опять из дому, а Золушка побежала к ореховому деревцу и сказала:

Встряхнись, отряхнись, мое деревце,

Просыпь на меня злато-серебро.

Тут сбросила ей птичка платье еще прекраснее, чем накануне. И когда Золушка появилась на празднике в этом платье, все гости дивились ее красоте. Королевский сын ее ждал, а как только она пришла, сразу взял ее за руку и танцевал только с ней одной. Если же кто-то подходил, чтобы пригласить ее на танец, он говорил:

– Я сам с ней танцую.

Наступил вечер, и она собралась уходить, а королевич отправился за ней следом, чтобы проследить, в какой дом она войдет. Но она метнулась от него прямо в сад, который был за домом. В том саду росло большое красивое дерево, на котором висели чудесные груши. Она забралась на него ловко да проворно, как белочка по веткам, так что королевич и не понял, куда она девалась. Ждал королевич, ждал, тут мимо шел ее отец, королевич ему и говорит:

– От меня убежала неизвестная девушка, и сдается мне, что забралась она на грушу.

Отец подумал: «Не Золушка ли это?», велел принести топор и срубил дерево, но на нем никого не оказалось. Пришли они в кухню, а Золушка, как и в прошлый раз, лежит на золе; опять она спрыгнула с другой стороны дерева, отдала свое прекрасное платье птице, что прилетала на ореховое деревце, и надела опять серую грубую рубаху.

На третий день, когда родители и сводные сестры отправились на праздник, Золушка снова пришла на могилу к матушке и сказала деревцу:

Встряхнись, отряхнись, мое деревце,

Просыпь на меня злато-серебро.

На сей раз птичка сбросила ей платье до того роскошное и великолепное, какого у нее еще не бывало; а туфельки были из чистого золота.

Как появилась она на празднике в этом наряде, все от изумления языки проглотили. Королевский сын танцевал только с ней одной, а если кто ее приглашал, он говорил:

– Я сам с ней танцую.

Когда наступил вечер, собралась Золушка уходить. Королевич хотел было ее проводить, но она так ловко от него улизнула, что он за ней не поспел. Но королевич придумал хитрость: он заранее приказал вымазать всю лестницу смолой; и когда девушка от него убегала, ее туфелька с левой ноги прилипла и осталась на ступеньке. Королевич поднял эту туфельку, а она была маленькая и нарядная и вся из чистого золота.

На следующее утро пошел королевич с той туфелькой к отцу Золушки и говорит:

– Моей женой станет только та, кому придется впору эта золотая туфелька.

Сестры обрадовались, ведь ноги у них были очень красивые.

Старшая отправилась с туфелькой в комнату и попыталась примерить, а мать стояла рядом. Но она никак не могла втиснуть большой палец, и туфелька оказалась ей мала. Тогда мать дала ей нож и говорит:

– Отруби большой палец. Как станешь королевой, тебе не придется ходить пешком.

Отрезала девушка палец, кое-как натянула туфельку, закусила от боли губу и вышла к королевичу. Тогда он посадил ее на своего коня как свою невесту и уехал вместе с ней.

Но путь их лежал мимо могилы, а там на ореховом деревце сидели два голубка и пели:

Гули-гули, вот так-так,

Кровь-то капает в башмак,

Башмачок-то слишком тесный,

Не она твоя невеста.

Взглянул королевич на ее ногу и видит – из нее кровь течет. Развернул он коня, привез лженевесту домой и сказал, что она не настоящая и что туфельку должна примерить другая сестра.

Пошла та в свою комнату и легко пропихнула в туфельку пальцы, а вот пятка оказалась слишком большой. Тогда мать дала ей нож и говорит:

– Отруби кусочек пятки: как станешь королевой, не придется тебе пешком ходить.

Отрубила девушка кусок пятки, с трудом втиснула ногу в туфельку, закусила от боли губу и вышла к королевичу. И он посадил ее на своего коня как свою невесту и уехал вместе с ней.

Но лежал их путь мимо орехового деревца, а на нем сидели два голубка и пели:

Гули-гули, вот так-так,

Кровь-то капает в башмак,

Башмачок-то слишком тесный,

Не она твоя невеста.

Глянул он на ее ногу, видит – из туфельки кровь течет, а белые чулки уже совсем покраснели. Развернул он коня и привез лженевесту назад в ее дом.

– И эта тоже не настоящая, – сказал он, – нет ли у вас еще дочери?

– Да вот, – говорит отец, – осталась от покойной моей жены маленькая да глупая замарашка-Золушка, но куда ей до невесты!

Королевич попросил все же привести ее к нему, но мачеха отвечала:

– Нет-нет, она такая грязнуха, что не смеет и на глаза показаться.

Однако королевич во что бы то ни стало желал на нее взглянуть; пришлось позвать Золушку. А она сперва умыла руки и лицо, потом вышла к королевичу, поклонилась ему, а он подал ей золотую туфельку. Села она на скамейку, сняла с ноги тяжелый деревянный башмак, надела туфельку, и та пришлась ей точно впору. А когда она встала, взглянул королевич ей в лицо, мигом узнал в ней ту самую красавицу, с которой танцевал, и воскликнул:

– Вот она, настоящая моя невеста!

Мачеха и сводные сестры перепугались и побледнели от злости; а он посадил Золушку на своего коня и ускакал с ней.

Когда проезжали они мимо орехового деревца, два белых голубка запели:

Гули-гули, вот так-так,

Кровь не капает в башмак,

Башмачок совсем не тесный,

Вот она, твоя невеста.

Пропев эту песенку, они спорхнули с деревца и уселись к Золушке на плечи: один на правое, другой на левое, – да так и остались сидеть.

Когда настало время играть свадьбу, явились туда и коварные сестры, хотели они войти к Золушке в милость и урвать кусок от ее достатка. Когда суженые входили в церковь, старшая была по правую руку, а младшая по левую; и голуби выклевали по глазу каждой из них. А после, когда возвращались из церкви, была старшая по левую руку, а младшая по правую; и выклевали голуби каждой из них по другому глазу.

Вот так за свою злобу и коварство они были наказаны слепотой до гробовой доски.

Кристофер Фаулер

Пепельный мальчик

Давным-давно в далекой стране жил богатый купец с двумя детьми, мальчиком и девочкой, что родились с разницей в год. Мальчика звали Питером, а девочку Эллой. Жили они счастливо и были такими верными и близкими друзьями, какими только могут стать брат и сестра. Однажды в их край пришла беда: смертельная болезнь уносила жизни, не пропустив почти ни одной семьи. Элла потеряла мать и любимого брата. Умерших сожгли на городской площади, потому что только так можно было помешать мору распространяться. Элла смотрела, как горят их тела, а потом, неся на одежде запах пепла своих близких, девочка вернулась домой, к убитому горем отцу.

В память о матери Элла посадила ореховое дерево, и на его ветвях всегда собиралось множество воронов, которые за ней присматривали. Девочка сбегала на рыночную площадь, собрала пепел брата и принесла его в судомойню. Там, в очаге, Элла вылепила из пепла портрет брата, и с тех пор каждый раз, как она разводила огонь, чтобы обогреть дом купца, в очаге за решеткой светился портрет – и в ее сердце тоже загорался огонек.

Когда Элла почти созрела – это значит, что ее тело изменилось и теперь она могла полностью нести все обязанности взрослых, – отец решил подыскать для нее новую матушку, чтобы та давала ей наставления, которые мужчина дать не может.

Незамужние горожанки по-новому взглянули на купца и увидели человека состоятельного и всего-то с одной дочкой, на которую он тратил свои денежки (в том городке было в обычае иметь самое малое по шесть или семь детей). Поэтому, хотя купец был толст, неуклюж и не слишком умен, вскоре у него отбоя не стало от женщин, которые его добивались.

Хотя невест было немало, купец распорядился своей судьбой неразумно – пал жертвой женского вероломства, тягаться с которым ему оказалось не под силу. Его избранница (а точнее, та, которая избрала его) была пригожа лицом, но крутого нрава, а с ней в дом пришли две ее невзрачные дочери от первого мужа, которого свели в могилу изнурение, тоска и женушкин уход.

Дочери пошли в мать, но были еще более злобными, эгоистичными и тупыми. Сестры были неспособны вести беседу ни о чем, кроме самих себя, к тому же одна из них хихикала так пронзительно, что птицы падали с веток замертво, а другая была столь красноречива, что своими речами усыпляла слушателей. Они возненавидели красавицу дочь своего нового отца, до того прелестную, что при ее виде плоды в саду наливались сладким соком. Злые сестры отняли у нее все красивые платья, которые она сама себе сшила, отправили ее на судомойню и заставили делать самую тяжелую работу: мыть, стирать, чистить, поддерживать огонь в очаге. Ей было строго велено следить, чтобы огонь никогда не гас (потому что жили они в горном краю, куда редко заглядывало солнце, а мороз пощипывал кожу даже в разгар лета).

Сестры нарекли дочь купца Элкой-Золушкой и отказывались звать ее иначе. Впрочем, вскоре они о ней и вовсе позабыли, вспоминая только, чтобы дать какую-то тяжелую работу. Купец все время был занят, приумножая свое состояние, а новая его жена день-деньской разъезжала, навещая других богатых дам в окрестностях. Сестры только и знали, что расчесывать волосы, красить ногти, сплетничать о соседях, читать в местной газете объявления о вечеринках и танцах, да еще то и дело шумно ссориться между собой.

Как-то они прослышали, что в их края едет погостить прекрасный принц. В его честь должны были давать пышный бал в роскошном особняке бургомистра, расположенном на утопающем в зелени холме, в единственном месте в округе, которое хоть иногда согревали лучи солнца. Расчетливый бургомистр надеялся попасть в милость, принц был неженат, а в городке полным-полно безмужних женщин (многих их ухажеров унес мор, другие погибли, не выдержав тяжкого труда на рубке леса) – вот и было решено устроить не один, а несколько праздников, что послужило бы к удовольствию обеих сторон.

Каждый, кому небезразличны подобные события, стремился туда попасть, и сестры тоже умоляли мать достать приглашения. Карточки с золотым обрезом были заблаговременно разосланы каждой девушке в возрасте от четырнадцати до двадцати одного года. Семье купца, благодаря связям, тоже удалось раздобыть заветные приглашения, несмотря на то что приемные дочки давно уже не попадали в нужную возрастную группу.

Мерзкая парочка не могла отказать себе в удовольствии поиздеваться над Золушкой, обсуждая бал.

– Возможно, я тоже могла бы туда пойти? – с надеждой спросила Элла, – В конце концов, я подхожу по возрасту.

– Ты? – захихикала одна из сестер, помахивая золоченым приглашением перед своей тощей бледной физиономией. – Да ты взгляни на себя, дорогуша, – ты же настоящая уродина, лохматая, неотесанная грязнуха. Как можешь ты даже помыслить о том, чтобы явиться на бал и попасть на глаза высокородному принцу? Кроме того, твое дело присматривать, чтобы огонь в очаге не гас. Оконные стекла покрыты ледяными узорами, а ты должна следить, чтобы дом не промерз, – не можем же мы предстать перед принцем с красными носами.

Весело смеясь, они отправились в город красить волосы и укладывать их в замысловатые прически, чтобы понравиться молодому члену королевской семьи.

В тот вечер все семейство отправилось в великолепный дом бургомистра, и только падчерицу оставили поддерживать огонь в очаге. «Это нечестно, – думала Элла-Золушка. – Почему они заставляют меня работать, а сами пошли на бал и стараются понравиться прекрасному принцу? К тому же обманным путем».

Тут Золушке пришло в голову, что все равно пойти на бал не получилось бы, ведь у нее не было приглашения. Пламя сделалось ниже, за тлеющими поленьями проступило светящееся лицо Пепельного мальчика, ее умершего братца Питера, и девочка утешалась, любуясь им. Слезы ее, шипя, упали на его сияющие алым светом черты, и в тот же миг она услышала голос: «Ты сможешь пойти на бал, Элла-Золушка, ведь приглашения были разосланы всем подходящим по возрасту девушкам. Твои сводные сестры швырнули в огонь твое приглашение, но я положил на него свою холодную пепельную руку и не дал ему сгореть».

С этим словами Пепельный Питер протянул пепельную руку и подал ей карточку с золотым обрезом, так что Элла-Золушка вынула ее из огня нетронутой.

– Спасибо, Пепельный Питер, – сказала Элла-Золушка, – я все равно не смогу им воспользоваться, ведь мне совсем нечего надеть.

– Ты сама себе шила, пока отец не женился второй раз, – прошептал Пепельный Питер, – и хотя платья были не из шелка и атласа и не украшены бриллиантами и рубинами, они были прелестны, как деревца, восхитительны, как нежный ветерок, и струились, как ручейки.

Воспрянув духом от этих слов, девочка побежала в дровяной сарай, где они с братом всегда хранили свои нехитрые пожитки, и отыскала там лоскутки тканей, нарвала изумрудной травы, собрала росу, сверкающую в лунном свете, как сапфиры. Ее ловкие пальчики двигались так проворно, что очень скоро она дошила платье, горящее всеми красками ночи. Элла-Золушка умела держать в руках иголку.

Она быстро вымылась, оделась и тогда отважилась взглянуть на себя в зеркало: она увидела красавицу, перед которой не устоял бы и сам принц. Золушка надела на голову диадему, сплетенную из ореховых прутиков, пощипала щеки, так что они зарумянились, и плеснула на волосы розовой воды. Она даже успела вырезать из коры пару изящных туфелек и посеребрила их инеем, покрывшим луг.

– Своей природной красотой ты затмишь всех этих размалеванных гусынь, затянутых в корсеты, – сказал ей Пепельный Питер. – А теперь иди на бал, вот только придется тебе ехать на отцовском мерине. Можешь оставить его на подъездной аллее.

И вот Золушка поскакала на бал.

Все окна в громадном особняке были освещены, и он был похож на большой золоченый канделябр. Когда она прибыла и, не переведя дух, в полном одиночестве стала спускаться по мраморной витой лестнице в бальную залу, все разговоры мгновенно стихли. Никто и никогда не появлялся на балах поодиночке – это нарушало все правила этикета, а жители города неукоснительно придерживались книжных правил, так как, что ни говори, были провинциалами, – но природная красота Эллы-Золушки ошеломила всех и заставила забыть о недовольстве. Хотя ее немедленно окружила толпа восхищенных кавалеров, девушка всем отказывала, пока сам принц, весь в белом и золоте, не приблизился к ней.

Танцевали они так легко и грациозно, что вокруг них образовалось пустое пространство, и все гости, отойдя в сторонку, с замиранием сердца любовались этой парой. Принц был изящен и обожал танцевать, он так закружил Эллу-Золушку, что она потеряла голову. Однако, зная, что сестры собирались вернуться домой вскоре после полуночи, она посматривала на часы над лестницей.

Собственная родня не признала Золушку, так сильно она преобразилась. Принц не обращал внимания на остальных девушек в зале, он танцевал только с Эллой-Золушкой, и она совсем забыла о времени. Только подняв голову и заметив, что сводные сестры с кислыми минами пробираются к выходу, она поняла, что и ей пора убегать. Извинившись, она покинула принца, который как раз поинтересовался ее именем, сбежала вниз по ступенькам, обогнав сестер на самом выходе. Но в спешке Золушка потеряла на лестнице туфельку из посеребренной коры, и ее подобрал принц, который так и не догнал девушку.

Никто так и не узнал, кто та таинственная незнакомка, с которой танцевал принц, и, хотя все наперебой высказывали свои предположения, принц не представлял, где ее искать. Красавица явилась неведомо откуда и исчезла в морозной ночи.

Принц объявил, что на следующее утро начнет поиски, и так и сделал: вместе с командиром стражи он стучался в один дом за другим и просил показать ему всех живущих там девушек.

Когда очередь дошла до дома купца, мачеха Эллы-Золушки открыла дверь сама и вывела своих дочек, и никого больше. Сестры жеманились перед принцем и что-то мямлили, пока стражник доставал серебряную туфельку. Они по очереди примерили ее, но ни одной обувь не пришлась впору, потому что их ножищи были по крайней мере на три размера больше, чем этот изящ ный башмачок. Тогда мачеха отвела дочерей в сторону и приказала им отрубить безобразные пальцы, раз они мешают надеть туфельку. Так что, пока мать отвлекала принца разговорами о погоде, они побежали в дровяной сарай и каждая топором отрубила себе пальцы на правой ноге. Из обрубков обильно лилась кровь, а ноги походили на обрезки хрящей в лавке мясника, к тому же раны ужасно болели, а когда сестры приковыляли назад, принц запретил им примерять туфельку и отослал их прочь, потому что не переносил вида крови.

– А в доме точно больше никого нет, вы уверены? – спросил стражник.

– Нет, больше совсем никого, – ответила мачеха. Но тут вороны с орехового дерева стали кружить вокруг стражника и хватать его когтями за одежду, а он, отбиваясь от птиц, случайно бросил взгляд в окно судомойни и увидел там склонившуюся над очагом Эллу-Золушку с испачканным лицом.

– А как же та девушка? – спросил он.

– Да что вы, это же простая судомойка, – фыркнула мачеха.

– И все же я хочу ее видеть, – сказал принц. – Приведите ее сюда.

Элла-Золушка примерила туфельку, и та, конечно, пришлась ей впору.

– Великолепно! – воскликнул принц. – Это, без сомнения, и есть та девушка, с которой я танцевал.

– Да, это я, сир, – отвечала она, склоняя голову перед царственной особой.

– Тогда сегодня вечером у бургомистра я желаю снова танцевать с тобой, а потом женюсь на тебе, наряжу и покажу тебя народу. Ты навсегда будешь моей любимой чудесной танцующей куколкой, именно такая жена и подобает принцу. Увидимся вечером! – Он любезно пожал ей руку и ускакал прочь вместе с командиром стражи.

Сводные сестры были в ярости. Они набросились на Эллу-Золушку и, оставляя за собой кровавый след, поволокли ее в судомойню и подтащили к ревущему в очаге огню.

– Раз нам он не достался, тебе его тоже не видать, – прошипела одна из них и, схватив кочергу, ткнула в Золушку, толкая ее в огонь. Вторая же заломила Золушке руку и стала пихать девушку в огонь, пока та не упала. Они прижали ее к пылающим углям и не давали подняться, пока огонь не охватил ее одежду и волосы и лизал ее плоть, покуда та не почернела. Пепельный Питер слышал отчаянные крики сестры, но не сумел подняться и спасти ее.

Так бедная Элла-Золушка скончалась в страшных мучениях. Ее кровь и слезы оросили пламя, превратили уголья в холодную золу, а сестры отправились готовиться к следующему балу, где надеялись все-таки обратить на себя внимание принца.

От Эллы-Золушки не осталось ничего, кроме изящной правой ножки, которая застряла в решетке очага. Пепельный Питер взревел от отчаяния, и его гнев вновь разжег угли, разгорелось пламя, и из пылающего костра в судомойню вышел Пепельный мальчик. Он встал перед очагом, во плоти, как и прежде, и поклялся отомстить за ужасную смерть своей сестры.

Вечером Пепельный мальчик дождался, когда вся семья покинет дом. Тогда он достал бальное платье, перчатки и диадему сестры. Все это пришлось ему впору, потому что он был с Золушкой примерно одного роста, и осанка у них была схожа. По счастью, принц не унес туфельку, так что у Питера было во что обуться. Он выбрался из дома, оседлал мерина и поскакал к дому бургомистра.

Вскоре Пепельный Питер уже стоял наверху винтовой лестницы в наряде покойной сестры. Он опасался, что гости заметят подмену, но зал был освещен свечами, так что никто ничего не заметил, к тому же они с сестрой и впрямь были удивительно похожи ростом и осанкой и даже красотой, так что никому и в голову не пришло что-то заподозрить.

Увидев Пепельного Питера в обличье сестры, принц бросился к нему, и если и заметил разницу, то ничем себя не выдал, а как только заиграл оркестр, он подхватил Питера, и они снова кружились в вальсе всю ночь. Однако в этот раз никто не убегал от принца в полночь, они продолжали танцевать до тех пор, пока принц и сам не задохнулся, и тогда он повел Пепельного Питера на свой балкон, где они целовались в тени.

Когда гости разошлись, принц повел Пепельного Питера наверх, в комнаты, приготовленные для него бургомистром (так как его собственный замок был расположен в нескольких днях пути), и уложил свою суженую на свое ложе. Он задул свечи, раздел свое сокровище и в ту ночь показал всю мужскую доблесть, какой только можно ожидать от принца.

На другое утро лакеи и служанки явились к принцу с завтраком и обнаружили его спящим в постели рядом с тоненьким юношей, который дремал, свернувшись калачиком. Прикинувшись, будто ничего не заметили, они выскочили из комнаты, но пошли слухи, и вскоре скандальная сплетня обошла весь город, так что когда принц проснулся и направился к двери, чтобы принять ванну, бургомистр, полицмейстер и все официальные лица городка уже были там, спеша выказать свое негодование и осуждение – потому что, как уже было сказано, это был очень провинциальный городок.

После короткого разговора, несмотря на все уверения принца в том, что он ни в чем не повинен, солдаты бургомистра вытащили гостя во двор и повесили там, дождавшись, чтобы перестал дергать ногами.

Тем временем Пепельный Питер пробрался по парку, отыскал мерина и вернулся в дом купца.

К тому времени начался сильный снегопад, и семья начала мерзнуть, ведь кровь и слезы Эллы-Золушки потушили огонь в очаге, и никто не мог разжечь его снова. Купец пытался жечь газеты, а его жена подбрасывала веточки, даже сестры дули на спички, но ничего не помогало, так что им ничего не оставалось делать, как вернуться в свои комнаты, лежать там, кутаясь в одеяла, и все сильнее мерзнуть.

Пепельный Питер посмотрелся в зеркало и понял, что не может дольше сохранять человеческое обличье. Он набрал холодной золы из очага, обмазался им с ног до головы и сказал: «Теперь я снова стану тем, кем был раньше, Пепельным мальчиком». И правда, его тело уже начало терять мягкость и нежность. Питер теперь был похож на сурового воина, восставшего из могилы, чтобы отомстить за лютую гибель сестры.

Он попросил воронов с орехового дерева выклевать сестрам глаза, но они смотрели на него и не отвечали, потому что были просто птицами, а на стражника бросались из страха, что он может разорить их гнездо. Волшебство во всем доме исходило только из очага, о пламени которого так заботливо пеклась Элла и которое хранило портрет ее брата.

Тогда Пепельный Питер взял в дровяном сарае топор и долго точил его о камень, пока лезвие не стало острее бритвы, а потом поднялся по лестнице, к сводным сестрам. Они кутались в одеяла и тряслись от холода в своих кроватях. Увидев зловещего Пепельного мальчика, который шел к ним, волоча топор, так что он высекал искры из кремневого пола, сестры завизжали от ужаса.

– Так вы отрубили себе пальцы на ногах, чтобы завоевать принца, правда? – сказал Питер. – Я помогу вам, чтобы и перчатки Эллы-Золушки пришлись вам впору.

И он стал рубить им пальцы, один за другим, пока их руки не превратились в окровавленные культяпки. Сестры кричали, завывали, так что дом ходил ходуном, но никто не пришел им на помощь.

– А может, принц женился бы на вас, если бы вам оказалось впору и платье Золушки?! – воскликнул Пепельный Питер, обрубая куски плоти у них с боков, пока у них не отвалились руки и ноги, а из-под ребер не высыпались внутренности. – А может, вы вышли бы замуж, если бы примерили чудесную диадему Эллы-Золушки, – продолжал он, опуская топор им на макушки. Тут головы их раскололись, и обе они испустили дух в страшных муках.

Пепельный мальчик уже собрался пойти в спальню их отца, но тут он услышал голос Эллы. «Прошу, – сказала она, – не карай больше мою семью, ведь они лишились детей, которые могли утешать и согревать их в старости. Без сомнений, это для них уже само по себе наказание».

Пепельный Питер понял, что сестра права. К этому времени дом совсем промерз. Хлеб и мясо в кладовой стали тверды, как камни, и купцу и его жене было нечего есть. Вода в трубах замерзла, и им совсем нечего было пить. Полы и двери покрылись толстым слоем льда. Посмотрев на все это, Питер оставил корыстного купца и его злобную сварливую жену и вернулся в судомойню.

Собрав остатки пепла своей сестры, он отнес их в сарайчик в глубине сада, положил пепел в костер и с первой же попытки разжег его, и ему было тепло в этой хижине, пока в доме отца от мороза лопались стекла, а на крыше росли громадные сосульки, похожие на стеклянные пики.

Он ждал. Довольно скоро его отец и мачеха увидели из окна свет в саду и, трясясь от холода, поспешили из дома. Питер услышал, как мачеха говорит: «Кто-то греется на нашей земле, и они за это заплатят. Выгоним их на холод, а огонь заберем себе». Но когда они захлопнули за собой дверь, с крыши отломились сосульки и упали прямо на них, поразив обоих в самое сердце.

Пепельный Питер вышел из хижины и проверил, мертвы ли они. Потом он вернулся к своему костру, вошел в огонь и плясал, плясал, опьяненный горем и победой, пока пламя не поглотило его, оставив только пепел.

Он смешался с пеплом его сестры, и ледяной ветер разнес их в самые дальние концы королевства, и повсюду они согревали достойных, а замораживали только тех, в ком бились злые сердца.

Конец».

Он отложил книгу и, опустив ее, испытующе заглянул в лицо дочери.

В последние пять минут она заходилась в плаче так, что не могла перевести дыхание.

– Вот видишь, – сказал он, нежно промокая ей слезы рукавом, – есть сказки, где принцу достается прекрасная девушка, а есть вот такие, похожие на реальную жизнь, в них невозможно заранее догадаться, чем закончится дело.

А потом, когда дочка опять разревелась, он отшвырнул книжку и спустился вниз за чем-нибудь острым, прежде чем вернуться к жене и возобновить скандал.

* * *

Кристофер Фаулер обладатель множества наград, автор более чем тридцати романов и двенадцати сборников рассказов, включая «Roofworld», «Disturbia», «Спанки», «Брайан и Мэй», последний на сегодняшний день – «Bryant & May and the Bleeding Heart». Серия посвящена приключениям двух пожилых детективов, которые расследуют невероятные преступления в Лондоне. Сюжеты наполнены черным юмором и кровавыми, изощренными убийствами. Недавно вышел сборник «Красные перчатки» из двадцати пяти новых рассказов Фаулера в жанре хоррор – таким образом было отмечено двадцатипятилетие его писательской деятельности. Помимо этого, Фаулер написал сценарий к видеоигре «Война миров», постоянно ведет колонку в Independent on Sunday (в соавторстве с сэром Патриком Стюартом) и пишет рецензии для газеты Financial Times. Его недавние книги – «Invisible Ink: How 100 Great Authors Vanished», графический роман «The Casebook of Bryant & May», мрачный комедийный триллер «Пластик» и книга мемуаров Film Freak.

Домовые

Сказка первая

У одной матери домовые выкрали из колыбельки ребенка и подложили на его место оборотня с большой головой и выпученными глазами, который мог только есть да пить.

В горе пошла она за советом к соседке. А та сказала, что надобно ей снести оборотня в кухню, усадить на печь, развести огонь и вскипятить воду в двух яичных скорлупах; чтобы рассмешить оборотня. А как только он засмеется, с ним будет покончено. Женщина сделала все в точности, как велела соседка. Когда же поставила она на огонь яичные скорлупки с водой, пучеглазый уродец подал голос:

– Давно живу я на свете и стал стар, как гора Вестервальд, но отродясь не видал, чтоб кто-то воду в скорлупе кипятил.

Тут он стал хохотать, и тотчас появилось откуда ни возьмись множество маленьких домовых, они принесли назад настоящего ребенка, посадили его на печку, а оборотня унесли с собой.

Брайан Ламли

Оборотень

Солнце уже клонилось к закату, когда я, неторопливо шевеля ластами, доплыл до мелководья, бросил перед собой ружье для подводной охоты, и оно спокойно опустилось на песчаное дно в тихой воде, не более шести дюймов глубиной. Потом я перевернулся и сел лицом к морю. Сняв маску, загубник и ласты, я побросал все назад, на желтый песок у самой кромки воды. Я нисколько не боялся, что вещи унесет приливом или волной, ведь Средиземное море недаром зовется «бесприливным», не приходилось опасаться и больших волн в такой безветренный и ясный вечер, когда поверхность моря чуть морщила лишь легкая рябь – только что оставленный мной же след, нагнавший меня и лизнувший берег.

Когда я подплыл сюда примерно сорок пять минут назад, по берегу бегали люди – группа англичан, приехавших на выходные, – они как раз собирались в двухмильное обратное путешествие в многолюдный пансионат на выступающем мысу, который был не виден и не слышен из этого отгороженного скалами залива. Это скрытое от любопытных глаз местечко (залив? а может, бухта?) было совсем невелико, не больше ста ярдов из конца в конец, просто промоина, оставленная океаном в желтых утесах. Мягчайший песок и уединенность, а точнее, полное безлюдье, кристально-чистая вода, подводные скалы, образовавшие что-то вроде неглубоких рифов, огораживали бухту в шестидесяти футах от берега – в общем, всю картину в целом можно было описать одним слово: идиллия. Неудивительно, что художники так любят писать греческие острова, с их восхитительным освещением и выразительными ландшафтами, то пышными, то сдержанными, то выжженными подчистую. И снова, как в первый раз, я, осторожно спускаясь по грубо вытесанным из камня ступеням к отмели, подивился, что до этого тихого места, буквально рая земного, не добрались торговцы и предприниматели. Собственно, меня всегда тянуло к подобным уголкам – и Греция привлекала меня именно этим, – да, тянуло к таким уединенным бухтам, а особенно к этой безмятежной водной глади, к кротким волнам, лениво наползающим на берег.

Но где же неизбежная, почти (как мне иногда казалось) против воли навязанная таверна? Где ряды лежаков и пляжных зонтов – не говоря уж о загорелом служителе с его кошельком для купюр и звякающим на шнурке мешком, полным мелочи? Их не было здесь! Никакого намека!

О нет, по крайней мере одна попытка привнести сюда цивилизацию была сделана, а может быть, и не одна. Например, эти ступени, ведущие к заливу: кто-то должен был их вырезать. А немного дальше, у восточной оконечности залива – в том месте, где я вышел на сушу, прибыв сюда днем, – эта небольшая бетонная плита круглой формы и с отверстием в центре определенно служила некогда основанием для пляжного зонта, от которого не осталось и следа… хотя кое-что от него все же осталось: ржавеющий остов, без тканевого купола, полузарытый в песок у подножия утесов.

Разумеется, владельцы курорта едва ли одобрительно отнеслись бы к попытке посторонних лиц затеять здесь какой-то доходный бизнес, особенно если это могло составить им конкуренцию. Но почему же они сами не освоили этот местечко, чтобы разгрузить собственный пляж, довольно тесный? Впрочем, я, иностранец, не был знаком с тонкостями земельного права в Греции. Не исключено, к примеру, что залив находился под охраной государства или – почему бы и нет – вообще являлся чьей-то частной собственностью! Как полноправный и единоличный владелец небольшой коммерческой компании в Англии (которая имела дело с коллекционными монетами), я, с одной стороны, считал упущением и расточительством, что такой изумительный участок до сих пор не освоен, но с другой – возможно, легкомысленно и эгоистично – был счастлив, что залив сохранился в первозданном виде. По крайней мере на время моего визита.

Никто не рассказывал мне об этом потаенном месте, так мне, во всяком случае, помнилось, – когда бы не моя нелюбовь к компаниям и не пристрастие к прогулкам в одиночестве, я бы никогда и не нашел его. Но как-то после обеда я, выйдя из пансионата, пошел мимо зарослей кустарника, сосняка, ежевики и чахлых олив – по маршруту, который на карте выглядел невыразительным желтым пятном, граничившим с ярко-синим морем, – решив осмотреть местность. Оттуда я намеревался спуститься к морю и поискать пологую отмель или обрывистый склон, место, где можно было бы плавать и ловить рыбу…

… Именно так и произошло.

Раньше, после первой вылазки в море с маской, когда, налюбовавшись подводными сценами у рифов, я выбрался на берег, то обнаружил рядом с моими вещами парня (одного из десятка отдыхающих, слонявшихся по берегу). Он разглядывал мой вещмешок и другие пожитки, однако ни к чему не прикасался. Кажется, его особенно заинтересовало обрезиненное ружье для подводной охоты, которое я бросил на песке, отправляясь обследовать риф с маской и ластами.

Место, которое я присмотрел для себя в качестве приюта и базы, располагалось, как я уже говорил, у восточной оконечности залива, где во время штормов океан усердно трудился, вымывая в утесах ниши. Кругом во множестве валялись отколовшиеся от слоистых скал громадные плоские камни, наполовину ушедшие в песок. Одна из таких пластин, лежавшая горизонтально, служила мне превосходной скамьей, обращенной к морю. Вот там-то, прямо перед этим огромным камнем – рядом с тем местом, где давным-давно кто-то установил бетонное основание для зонта (я упоминал о нем), ныне полуразрушенное, – там и дожидался меня этот юнец-англичанин.

Я приметил его раньше, пока спускался по каменным ступеням. Вместе с другим парнишкой примерно того же возраста, лет шестнадцати-семнадцати, они пытались вытащить прибитую к берегу сучковатую корягу (или, скорее, семи-восьмифутовый ствол дерева, походившего на древнюю, скривленную оливу), которая покачивалась на мелководье у самого пляжа. Они тянули бревно то за один конец, то за другой, оставляя на песке извилистую борозду, похожую на след гигантской гремучей змеи. Странно, потому что все это происходило примерно в пятидесяти ярдах к западу от места, где я находился сейчас, – однако и здесь, всего в нескольких шагах от своих плавательных принадлежностей, я увидел точно такие же борозды в песке.

Что ж, возможно, было еще одно старое бревно, которого я не приметил… но не менее странно и то, что не заметил я и мальчишек, которые с ним возились. Впрочем, мое внимание тогда почти безраздельно принадлежало морю. Все мои мысли были сосредоточены на том, что я обнаружу в расщелинах и нишах подводных скал, на этих убежищах, в которых на мелководье могут прятаться рыбы…

Я заговорил с юнцом, спросил, не могу ли чем-то быть ему полезным, и выяснил, что не ошибся: он сообщил, что его заинтересовало мое ружье. Я продемонстрировал ему защелку предохранителя, объяснил, как заряжать и разряжать ружье, а потом убрал его под полотенце, от греха подальше. После этого я поинтересовался группой, с которой он прибыл – как они нашли сюда дорогу?

Это две семьи, сообщил парнишка, в Англии они живут по соседству и иногда вместе проводят каникулы. О заливчике им рассказал местный таксист, работавший в пансионате. Шофер сказал, что это отличное место для пикника – только не стоит задерживаться здесь допоздна. Это место необычное, «особое», говорил он, и безлюдное – и он якобы слышал, будто изредка сюда наведываются «чужие». А больше таксист им ничего не рассказывал, только попросил помалкивать и больше никому из туристов про залив не говорить: это может быть невыгодно пансионату, тогда не в меру болтливого водителя там перестанут привечать и он сам тоже лишится заработка! Так что, конечно, они не стали никому не рассказывать о заливе, вот только жалко, что завтра им уже надо уезжать, их ждет аэропорт на другом конце острова и дорога домой, в Англию, где он проведет остаток лета, вот скука-то будет.

Ну, ничего не поделаешь. Парнишка потрусил по берегу туда, где расположилась его компания под стайкой принесенных с собой солнечных зонтов, предоставив мне в одиночестве поедать апельсин и сэндвич с яйцом и помидором, запивая тепловатым пивом прямо из горлышка. Хотя у меня не было такой роскоши, как навес от солнца, тень можно было поискать под нависшим утесом слева от меня…

Тень была там и тогда, и сейчас. С меня все еще капала вода. Я собрал вещи и побрел по пляжу к огромному плоскому камню, где оставил вещмешок, полотенце и одежду. Там-то я и увидел незваного гостя.

По тому, как его черный плащ, а может быть, сутана – трудно было определить в лучах вечернего солнца, тем более что глаза щипало от морской воды, все еще текшей по лбу с мокрых волос, – но по тому, как это просторное одеяние ложилось на плоский камень, где он сидел на расстоянии вытянутой руки от моих пожитков, я сначала принял его за священника из местной греческой православной церкви. Подойдя ближе, я убедился, что ошибаюсь – передо мной был не священник, а просто какой-то местный житель, эксцентричный, а то и вовсе выживший из ума старик.

– Приветствую! – заговорил я, взял полотенце и, снова отступив назад, стал вытираться.

Кивнув большой головой, он ответил любезно, но на удивление странно звучащим, гортанным, бесстрастным голосом:

– Доброго вечера и вам, сэр.

И в то же мгновение словно что-то внезапно изменилось. Что-то такое слышалось в этом голосе… в общем, приятной атмосферы, которой я только что наслаждался, вдруг как не бывало. Того, что было – чем бы это ни было, – теперь не стало. Я почувствовал холодок внутри, кажется, даже задрожал и подумал: возможно ли, чтобы кто-либо одним своим присутствием и голосом мог так на меня воздействовать?

Я продолжал пятиться и наткнулся ногой на другой плоский камень, размером поменьше. Я резко сел, почти упал, на камень и оказался лицом к лицу с незнакомцем. Повинуясь внезапной тревоге, я бросил на песок ласты, маску и трубку, а ружье прислонил к камню поближе к себе.

Поводов для беспокойства у меня было немало. Прежде всего я вспомнил слова таксиста: что не стоит оставаться здесь поздно вечером, что этот маленький залив странный, что сюда может наведываться какой-то чужой народ.

Вначале я подумал: но разве большинство отдыхающих в пансионате, включая британцев, не являются здесь в какой-то степени чужаками? А сейчас пришла другая мысль. О! Но ведь могут быть чужие как иностранцы, а могут быть чужие в значении иноземцы, пришельцы или просто странные и непонятные люди.

Отвечая на возможный вопрос, скажу, что у моей явной нервозности имелись и другие причины.

Например, запах, которому я не придал значения сначала, странный запах, явно усиливавшийся в непосредственной близи от незнакомца. Он стал более чем заметен – я даже мог бы назвать его настойчивым, – когда я подошел, чтобы взять полотенце: запах высохших водорослей в полосе прибоя во время отлива… запах океана, в котором есть приливы и отливы, вот что это было.

Беспокойство вызывал и облик этого человека, весьма странный. Тело под струящимся, полностью его окутавшим плащом (сутаной? мантией? неважно) казалось тучным, даже жирным и давно немытым, – впрочем, такое впечатление, вероятно, возникало из-за запаха. Что же до его лица…

Но лицо было скрыто в тени просторного капюшона, имевшегося сверху на плаще, этом темном одеянии, которое как будто отливало фиолетовым в лучах постепенно слабеющего света. Но хотя я из элементарного приличия – так сказать, учитывая, что бедняга может испытывать неловкость, сознавая, насколько уродливы и нелепы его черты, – не решился рассматривать его слишком пристально или слишком долго, все же я успел увидеть довольно, и лицо его показалось мне поразительным. К собственному смущению, я чувствовал, что меня так и тянет смотреть на него.

– Кажется, я потревожил вас, – заметил он своим надтреснутым, квакающим голосом. – Вы не ожидали, что столкнетесь здесь со мной. Что ж, приношу извинения за свое… присутствие. Однако это место – можно даже сказать, место уединения – я люблю порой посещать. Так что, хотя вам кажется, что это я, хм, нарушил ваше уединение, можно сказать, что и вы нарушили мое.

Прежде чем я успел ответить – возразить ли, принести ли извинения, но в любом случае, прежде чем я успел подобрать нужные слова, – он повел плечами, так что по его плащу пошла мелкая рябь, отчего складки на миг вспыхнули пурпуром, и продолжал:

– Но ничего страшного, совсем скоро я отбуду. Жаль, в сущности…

– Жаль?

(Того, что он скоро отправится в путь? Не из-за того же, что я здесь сижу!)

Но сказанное им походило на правду: это заброшенное, унылое место казалось очень уединенным – для меня, как и для него, – однако теперь его настроение пропало, ушла особая атмосфера, ушел, если хотите, его genius loci, гений места, – и, как ни странно, теперь это место казалось мне более принадлежащим ему, чем мне.

– О да! – Он кивнул, как мне показалось, сердито (хотя выражение лица в тени накидки было трудно различить) и поерзал под складчатым плащом, как бы от неловкости, возбуждения или разочарования. – Очень жаль, потому что я-то надеялся воспользоваться случаем и насладиться беседой, пусть краткой. Вы, я вижу, англичанин и, осмелюсь предположить, весьма образованный? За прошедшие десятилетия мне крайне редко доводилось вступать в общение с людьми хотя бы мало-мальски грамотными. С людьми, более, чем прочие, способными понять и подивиться жизни – существованию – таких, как я: ее происхождению, различным стадиям мутаций и эволюции, приведших… приведших к зарождению подобных мне. И ее тайнам, разумеется.

Пока он говорил – приводя меня в изумление как выражениями, так и смыслом своей речи, казавшейся бессмысленной, учитывая, что мы впервые друг друга видели и его излияния мало походили на обмен первыми репликами между незнакомыми людьми, – я поймал себя на том, что черты его странного лица, да и вся фигура снова притягивают к себе мой взгляд. У меня уже начало складываться представление о том, что этот несчастный, должно быть, совершенно обезображен… к чему бы иначе ему кутаться в свое нелепое, гротескное одеяние, если не для того, чтобы скрыть от глаз еще более уродливое тело? Но лицо, его лицо!

Даже сейчас, вспоминая, как я отводил взгляд, стараясь не смотреть слишком пристально и не выдать любопытства, даже сейчас я вздрагиваю, пытаясь описать его или… или это. Я имею в виду его лицо – так мне кажется. Ибо до сих пор воспоминания меня ужасают.

А ведь с тех пор прошло много лет, и время вкупе со здравым смыслом должны были бы ослабить, а то и вовсе стереть из памяти немыслимое или невыносимое. Итак, я продолжаю.

Голова, сама по себе крупная, казалась непропорционально маленькой на его округлых, чрезвычайно широких плечах и, судя по всему, лежала прямо на них. Безобразное лицо было «украшено» плоским носом, подбородок отсутствовал или был настолько мал, что и говорить не о чем, а глаза – мало сказать, что они были навыкате. Похожие на рыбьи, глаза эти, казалось, вылезли из глубоких орбит и не мигали, а мертвенная, чешуйчатая иссиня-серая кожа вокруг них была покрыта глубокими рытвинами. Короткая шея его с обеих сторон – насколько я мог рассмотреть там, где ее не скрывал капюшон – была покрыта не то параллельными складками, не то глубоко прорезанными горизонтальными бороздами. Тогда, помнится, я принял их за рубцы, результат племенных или культовых ритуалов самокалечения. По крайней мере, таково было мое первое впечатление – подкрепленное видом его изуродованных щек.

Под глазницами от скул ко рту и от нижней губы вниз к округлой капле атрофированного подбородка шли полосы, только уверившие меня в версии о самокалечении. Восемь извилистых выпуклых линий, чем-то напоминавших закрученные раковины ископаемых аммонитов.

Нельзя обойти молчанием лягушачий рот несчастного создания, с толстыми желтоватыми губами, такими широкими, что они буквально упирались в щеки, а те, в свою очередь, поддерживали пару явно рудиментарных ушей, также почти неразличимых в тени капюшона. Металлический диск (что-то вроде серьги, свисающей с тощей мочки правого недоразвитого или деформированного уха на золотой цепочке не менее дюйма длиной) тускло поблескивал при каждом движении головы своего владельца.

Остальная часть его непомерной туши и конечности были скрыты под странным, огромным, как палатка, одеянием… и за это обстоятельство я безотчетно, хотя, пожалуй, неоправданно, был благодарен судьбе.

Как я ни старался скрыть свое отвращение к его облику и особенно запаху – становилось все более очевидно, что волны зловония исходят именно от незнакомца, – оно не осталось незамеченным.

– Вы находите меня отвратительным! – давясь и кашляя, выкрикнул он с негодованием. – Я не соответствую вашим вкусам… разве не так?

– Помилуйте, да ведь я с вами незнаком! – запротестовал я. – Вы совершенно чужой для меня человек, я видел вас всего несколько минут, и мы перемолвились лишь несколькими словами.

– Но вы меня рассматривали – и как! – Плащ на нем дрожал, выдавая возбуждение или гнев скрытого под ним человека.

– Если я чем-то невольно вас обидел, – ответил я, – уверяю вас, что не имел такого намерения, и приношу свои извинения. И в отношении этого места все легко исправить. Вы сказали, что вскоре покидаете его? Прошу вас, не беспокойтесь, потому что я собираюсь уйти еще раньше вас – прямо сейчас!

– Вы отрицаете, что глядели на меня? И к тому же неприкрыто изучающим взглядом? – Слова, хриплые и неясные, словно пузыри на черной глади болота, вырывались из его ужасной пасти. – Говорите, что не хотели меня оскорбить… однако это не означает, что вы не находите мой измененный облик неестественным, неприятным, даже омерзительным на ваш безусловно земной взгляд!

К тому времени я поднялся и пошел к нему. А почему бы и нет? Даже если у него и были недобрые намерения, я его почему-то не боялся. Я был уверен, что он попросту неспособен на сколько-нибудь серьезное физическое усилие, он был – не мог не быть – слишком тяжелым и жирным под своим черно-фиолетовым плащом-сутаной. К тому же я не приближался к нему вплотную, а лишь хотел забрать свои вещи, одежду и вещмешок, оставленные мной на огромном похожем на скамью камне… С неприятным чувством я заметил, что пожитки эти лежали гораздо ближе к нему, чем мне показалось вначале, – намного ближе, чем мне хотелось бы.

Когда, задержав дыхание, чтобы не вдыхать его ужасающий запах, я схватил свои вещи и отступил назад, в глаза мне бросился золотой диск. Свисая из усохшего уха незнакомца, он мерно покачивался, пока тот крутил головой, не спуская с меня глаз. Увидев серьгу с близкого расстояния, я опознал необычный стиль и понял, что видел подобные украшения раньше, и у меня мелькнула мысль, что я практически ничего не знаю о тайне их происхождения.

Но тут, прежде чем я успел привести в порядок мысли по этому поводу (я тем временем вернулся к скамье поменьше и, присев, начал одеваться), эксцентричный незнакомец, подавшись в мою сторону, вновь злобно, даже угрожающе набросился на меня с обвинениями.

– Что? – то ли прокашлял, то ли пробулькал он. – Неужели моя внешность для вас настолько устрашающа… поразительна… уродлива? Вы же продолжаете на меня таращиться, вот проклятье!

Что тут возразишь, я действительно посматривал на него, хотя бы из опасения! Но, положа руку на сердце, кто бы не стал этого делать? Но теперь у меня появилась возможность выпутаться из щекотливой ситуации, «объяснить» свой, безусловно, неприемлемый и неприличный интерес к нему. Я протестующе поднял руку:

– Но дело не в вас! И мне очень жаль, что моя любознательность кажется вам навязчивой и оскорбительной. Я просто заинтересовался серьгой или подвеской с необычным орнаментом, которую вы носите в ухе. Именно из-за этого, уверяю, вам показалось, что я веду себя неуважительно!

– Моя серьга? – пророкотал он, успокаиваясь и снова садясь прямо. – Вот эта золотая безделушка?

– Золотая? – переспросил я. – Неужели?

Он было сузил подозрительно глаза, но я опередил возможный ответ и быстро продолжил:

– Ну, конечно же, это золото! Разумеется, если это украшение аналогично тем, которые мне приходилось видеть, в том числе и нескольким, которые мне посчастливилось приобрести для своей коллекции, оно выполнено из золота – скажем, золота своего рода, – хотя материал этот невысокой пробы и с весьма необычными примесями.

– Материал? – в свою очередь переспросил он, после чего кивнул. – Что ж, можно сказать и так, но материал этот исключительно редок, уверяю вас! Так вы видели похожие? И даже владеете несколькими? В самом деле? Теперь вы меня заинтриговали и должны рассказать об этом подробнее. А если я показался вам слишком резким или чрезмерно агрессивным, умоляю вас простить меня! Но позвольте мне пояснить, что хотя среди своего народа я считаюсь – как бы это получше выразить – отклонением? Да, среди родных и любимых я своего рода подменыш, оборотень, и все же для них я совершенно приемлем. Это делает меня весьма чувствительным к невежественному мнению неучтивцев, дурного семени и заставляет меня скрываться. Я высоко ценю уединение, потому-то и прихожу изредка сюда, в мой любимый уголок, где не рискую встретиться с кем бы то ни было – особенно ближе к вечеру, как сейчас. Но даже и это не всегда позволяет укрыться, о чем свидетельствует ваше здесь присутствие.

Неучтивцы, дурное семя? Как неуклюже он подбирает слова, подумал я. Или, напротив, выражается очень точно, если имеет в виду себя самого. Надо сказать, к тому времени я уже почти не сомневался, что мой собеседник, судя по внешнему виду, как раз и мог быть плодом кровосмешения, приведшего к врожденному уродству. С другой стороны – отвлекаясь от наружности, – он производил впечатление человека разумного и развитого интеллектуально, хотя рассуждения его казались странно непоследовательными, а суть их по-прежнему оставалась для меня неясной. (Но, разумеется, какие бы мысли о нем ни приходили мне в голову, я ни за что не позволил бы себе – да и не решился бы – выдать свои чувства, не справившись со смущением. Странная наружность незнакомца объясняла его чувствительность к малейшим проявлениям эмоций и реакциям, незаметным для обычных людей, да и элементарное чувство такта не позволяло мне проявлять признаки неприязни.)

Итак, я предпринял новую попытку успокоить его.

– Я отлично понимаю, насколько вы цените возможность побыть в одиночестве, – заговорил я. – Я и сам необщителен и как раз поэтому, подобно вам, тоже полюбил это место.

(Так оно и было, по крайней мере, до того дня.)

– Но, видите ли, я страстно интересуюсь монетами и медальонами, особенно из редких или драгоценных металлов. Интересуюсь настолько, что сделал их не только своим хобби, но и профессией. Именно этим я зарабатываю на жизнь.

Мой собеседник неожиданно замер, потом выпрямился и стал пристально вглядываться вдаль, куда-то за утесы.

– Вы только посмотрите! – воскликнул он. – Вон там, прямо у вас за спиной! Неужели дельфины, там, в заливе?

Я поспешно обернулся, но ничего не заметил: разве что брызги, так где плеснула рыба, но только совсем маленькая – выпрыгнула и на краткий миг замерла в воздухе. Я прищурился, вглядываясь в спокойную гладь за скалой. Но и там не на что было смотреть…

Зато я кое-что почувствовал!

Что-то мягко шлепнулось на полотенце, которым я, стягивая плавки и надевая шорты, прикрылся из стыдливости, да так и оставил на коленях: что-то приземлилось прямо на него. Я резко повернул голову, чтобы посмотреть, что это, – мог ли я хоть на миг представить, что передо мной окажется украшение из уха незнакомца. Однако на полотенце лежало именно оно: золотой медальон на дюймовой тонкой цепочке.

Подняв глаза на ее владельца, я успел заметить, как всколыхнулась от движения его одежда: по ее плотной однородной поверхности расходилась пурпурная зыбь. Очевидно, он был не менее стыдлив, чем я. И все же невольно возникал вопрос: что за беда, если бы я увидел, как он высовывает из-под мантии руку, вынимает из уха украшение и бросает мне на колени? Зачем он отвлек мое внимание, прибегнув к обманному маневру с несуществующим дельфином?

Да, и еще одно: насколько я мог разобрать, в его одеянии, на вид цельнокройном, не было отверстий и разрезов. Больше всего похожее на монашескую рясу, оно не застегивалось и не запахивалось спереди, нельзя было различить ни рукавов, ни чего-то похожего на проймы! Но об этом, вспоминая его облик, я размышлял уже впоследствии, тогда же мое внимание было занято медальоном.

Он и в самом деле походил на те три, которые мне удалось добыть за многие годы, тот же металл с серебристым отблеском. Однако свои экземпляры я давным-давно проверил, и анализ не выявил ни серебра, ни платины – ни других примесей, которые можно было бы идентифицировать. Тот образчик, который я сейчас разглядывал в лучах угасающего света, был не более двух дюймов в диаметре. Однако всю его поверхность покрывал витиеватый орнамент, непостижимо тонкий и искусный, так что его хитросплетения (не говоря уже о таинственных, по большей части подводных, сюжетах) действительно наводили на мысли о странном и даже неземном происхождении. Пожалуй, именно загадка происхождения так привлекла когда-то меня в этих произведениях. Не меньше она будоражила мое воображение и сейчас.

Как я уже упоминал, высочайшее качество отделки поражало воображение, хотя это выглядело не резьбой, а скорее чеканкой, как на монетах из драгоценных металлов. Несомненную красоту тонких рельефных узоров, на мой взгляд, несколько портило изображение устрашающих, зловещих чудовищ. Неудивительно: и на экземплярах из моей личной коллекции также красовались фантастические рельефы, изображавшие странных существ, подобных рыбам или лягушкам (причем некоторые обладали чертами и тех, и других), не только странно похожих на людей позами и жестами, но и облаченных в почти человеческую одежду, напоминавшую наряды конца XVIII – начала XIX века! Эти мелкие фигурки как бы служили или даже поклонялись более крупным, куда более уродливо-чуждого вида тварям.

Что касается родины этих орнаментов и странного сплава, из которого медальоны были выполнены, – здесь ничего нельзя было сказать с определенностью. Мои друзья дома, в Англии, довольно авторитетные эксперты, предлагали самые разные гипотезы на этот счет – от Камбоджи или Папуа Новой Гвинеи до островов южной части Тихого океана, в частности, Гавайев. Однако я – несмотря на знакомства за границей – не имел выходов на эти отдаленные регионы, а свои образцы приобрел на аукционах или в нумизматических магазинах на юго-западе Англии, а именно в девонширском Эксетере и корнуолльском Пензансе.

Кстати, о последнем: это было совсем не удивительно, ведь в давние дни Пензанс корнуоллский славился своими пиратами, и остатки их трофеев – награбленного добра, привезенного из заморских стран после их кровавых плаваний – можно по сей день (хотя и все реже) встретить на небольших аукционах или распродажах в антикварных лавках по всем юго-западным графствам. Главное, разумеется, – знать, где искать.

Но не только пираты – еще относительно недавно, в VIII–XIX веках не было недостатка и в законопослушных мореплавателях, так что порты Плимута или Фалмута буквально кишели судами, вернувшимися с полным грузом заморских товаров. И, конечно, среди моряков находились те, кого интересовала не только обычная продукция – кое-кто даже привозил в Британию «компаньонок» – смуглянок с тропических островов, которые в плавании становились «женами» своим «мужьям»-морякам.

Из слухов, десятилетиями передававшихся из уст в уста бывалыми морскими волками, рождались байки, которые и сейчас можно услышать где-нибудь в портовом кабаке, о том, что некоторые из этих туземок носили диковинные, холодные, но притягательные золотые украшения. Эти истории я считаю не столько россказнями, сколько правдивой, достаточно точной передачей истинных событий, случившихся в прошлом, а необычные образцы из собственной коллекции, к моему удовольствию, служили тому достаточным и ярким свидетельством.

Сейчас, пока я изучал серьгу незнакомца, эти факты проносились в моих мыслях. Думаю, что выражение моего лица – на котором отражалось не изумление от первой встречи, а скорее радость узнавания, – по-видимому, показалось убедительным и определило ход нашей дальнейшей беседы.

Казалось, он принял на веру все мной рассказанное (хотя и не доверял сначала), потому что поведение его стало более непринужденным.

– Любопытно, не правда ли? – заговорил он, и я убедился, что в голосе его нет ни малейшего признака былого отчуждения и напряженности. – Я об этих миниатюрных рельефах на диске.

– Чрезвычайно, – согласился я, по-прежнему сдержанно. – В самом деле, они поразительны… чтобы не сказать уникальны.

Вспомнив о повышенной чувствительности незнакомца, я испугался, что эти слова его заденут. Но можно было не волноваться.

– Истинно так, – кивнул он. – А по выражению вашего лица я заметил, что вам и впрямь доводилось видеть нечто подобное и прежде – вы ведь утверждали, что даже владеете несколькими. Позволите ли вы спросить, каким образом они к вам попали? Поймите, я не подвергаю сомнению ваши слова, но любопытно узнать, каким образом англичанин мог получить в свое распоряжение эти… ну, скажем, раритеты… и чем объясняется ваш очевидный интерес к ним.

Сочтя, что ничто не мешает мне ответить на его вопрос, я, попутно складывая вещи, поведал о том, как пришел к своей профессии: рассказал о юности, о годах работы учителем математики в ньюквейской школе; о том, как, живя на берегу моря, интересовался океанологией во всех ее аспектах (но больше как хобби, чем профессионально), о том, как позднее во мне вспыхнула страсть к нумизматике, когда я получил в наследство от умершего отца его коллекцию монет и медалей (он собирал ее всю жизнь); как к тридцати годам сменил профессию учителя на любимое дело. И еще я подтвердил, что среди многих сотен экземпляров, которые мне оставил мой старик, действительно были монеты или медальоны, сходные с серьгой.

Более того, я пустился в рассуждения о своих теориях и открытиях (или, скорее, об отсутствии таковых) касательно происхождения этих необычных, чем-то странно отталкивающих и в то же время восхитительных украшений. На мой взгляд, рассказал я, они появились в Англии между 1820 и 1830 годами, вместе с островитянками из южных морей. В конце я описал, по возможности детально, образчики из своей коллекции и то, когда и как они ко мне попали.

Когда я закончил, уже совсем стемнело – солнце скрылось за отвесными утесами на западе залива. Мой собеседник, все это время молча внимавший рассказу, наконец подал голос – он не крикнул, а скорее полузадушенно пробулькал или проквакал: «Аххх! Юго-запад! Ну, конечно! Привезены в Англию… моим народом. Все сходится, да. Только одно не сходится: вы сами! Я хочу спросить, откуда эта ваша одержимость золотыми пустячками? Потому что это в самом деле всего лишь пустячки для тех, кто их создавал. Но по вас этого не видно – у вас не те глаза, не тот подбородок, губы, вам в целом недостает того несходства облика, которое складывается из отличий. Если на то пошло, нет у вас и дополнений (то есть того, что вы, на свой манер, считаете «аномалиями»), необходимых для сколько-нибудь продолжительного… продолжительной жизни там! А ведь возможно, для вас все это и впрямь не более, чем стечение обстоятельств, чистая игра случая – включая мой визит сюда. Весьма примечательно!»

Я понятия не имел, о чем он толкует, – а если и догадывался, то отдаленно и в самых общих чертах, – и встал, собираясь уйти. Дело в том, что меня внезапно, ни с того ни с сего охватило непреодолимое желание как можно скорее убраться подальше из этого – уже нисколько не идиллического – уголка и от моего собеседника. Я вдруг остро почувствовал, что и место, и он мне совершенно чужды. Но не менее сильным было… желание узнать все, что еще можно было узнать, все то, в чем я еще не разобрался и чего не понимал.

Так или иначе, не успел я встать, раздался его голос:

– Ах, погодите! Да не спешите же так!

Его слова, хотя и гортанно-булькающие, по крайней мере звучали нормально, в сравнении с тем, что он бормотал перед этим, и он, очевидно, постарался взять себя в руки. Вероятно, поэтому я уступил естественному любопытству и остался сидеть. К тому же я не мог показать даже самому себе, что испугался того человека, неважно, разумен он или страдает каким-то душевным расстройством. Тем временем он продолжал:

– Вероятно, чтобы объяснить причины моего появления здесь, которые я ошибочно применил и к вам тоже, я должен изложить факты… рассказать вам историю? Я услышал ее давным-давно, а родилась она в тех же юго-западных графствах, где, по вашим словам, вы отыскали свои – хм, должен ли я назвать их экзотическими, хотя для меня они таковыми едва ли являются? – словом, свои собственные образчики. А потом, в награду за ваше терпение, ваше общество, вы должны позволить мне подарить вам то украшение, которое вы теперь держите в руках. Надеюсь, оно станет неплохим дополнением к вашей коллекции.

Прежде чем я успел выразить протест или вернуть ему вещицу, он замотал головой:

– Нет, нет! Когда я закончу свою… свою историю, вы убедитесь, что эта побрякушка, этот пустячок – самое малое, что я мог бы отдать за удовольствие провести лишних несколько минут в вашем достойнейшем обществе.

После этого мне ничего не оставалось, как снова сесть и слушать, страдая от зловония. Между тем свет с каждой минутой мерк, а воздух становился прохладнее, но, увы, не свежее. После долгой паузы – видимо, он собирался с мыслями – незнакомец продолжал:

– Жил когда-то в Корнуолле юноша, влюбленный в море. Младенцем его нашли лежащим на берегу, там, где прилив не мог его достать. Сирота рос на попечении чужих людей, пока благодаря своим выдающимся способностям не заслужил стипендию для обучения в университете. Учился он превосходно, получил достойную специальность – он посвятил себя теоретической физике, – словом, встал на ноги.

Он жил один, зарабатывая более чем достаточно, и, подобно вам, много времени проводил у моря – бродил по берегу или плавал, но, главное, думал – полагаю, вы согласитесь, что это занятие свойственно людям подобного склада. А найдя какой-нибудь залив, похожий на этот – но куда более суровый, учитывая особенности Корнуолльского побережья, – он надевал маску, ласты и отправлялся нырять и обследовать поверхностные воды. Впрочем, этим, мне кажется, всякое сходство с вами и ограничивается.

Однажды, заплыв в море немного дальше и погрузившись глубже, чем обычно, молодой человек увлеченно наблюдал за громадной, но совершенно безобидной китовой акулой и не заметил приближения шторма. Меж тем ветер крепчал и небо начало темнеть. Когда, наконец, он осознал опасность, волны уже швыряли его, как игрушку, и ему никак не удавалось выгрести против течения и ветра.

Короче говоря, юноша понял, что попал в беду. Он решил, что это конец. Силы его были на исходе, легкие были полны воды – он более не мог удерживаться на поверхности бушующего моря… и достичь земли, такой обманчиво близкой и все же такой далекой.

Но оставим его на время…

Скажу лишь, что это был не конец, а начало совсем другой жизни – или существования!

Юноша пришел в себя в старом доме рыбака, в крохотной деревеньке невдалеке от границы Девона и Корнуолла. Выхаживала его необычного облика и очень смуглая женщина – жена того рыбака, – как вы и сказали, она могла в стародавние времена попасть в Англию из Тихого океана, в качестве матросской «жены»… или, по крайней мере, была потомком одной из таких островитянок. Со временем стало ясно, что так и было на самом деле, причем основными доказательствами послужили некие несомненные… как бы назвать их, природными?… природные свойства ее сына (что поначалу казалось вполне естественным медленно выздоравливающему герою нашего рассказа).

Но довольно об этом. Чтобы не затягивать рассказ, упомяну только, что единственный сын рыбака и его экзотичной супруги был весьма странным ребенком – его скорее можно было назвать мутантом, чем уродом, и скорее протеем – многоликим, изменчивым существом[13], чем мутантом… Но нет, даже это определение не вполне правильно, ведь слово «протей» обозначает способность принимать различные формы, а юнец из моего рассказа такой способностью не обладал, его внешность – или личина оборотня – была неизменной.

Позволю себе крохотное отступление: как человеку большой эрудиции, вам, я уверен, известно происхождение слова «протей». Разумеется, от Протея – греческого морского божества, способного принимать различные облики, какие только захочет. Ах, эти поразительные греки и их еще более поразительная мифология! Но какое же морское божество они имели в виду на самом деле, а? Филистимлянского морского бога Дагона, возможно? Или кого-то еще более древнего? Ведь и им, как римлянам, приходилось волей-неволей принимать так называемых богов других народов и цивилизаций. А может быть, Протей был наделен даже еще большей властью: что, если ему поклонялся и сам Дагон? Да и действительно ли он был таким изменчивым и многоликим, что даже имя его стало нарицательным? Или его дар был в другом – хотя и касался изменений, – что если то был дар видеть изменения в других?

Однако я должен излагать историю в том виде, в каком сам – э-э-э – слышал ее, и не слишком забегать вперед. Возвращаясь к выздоровлению моего героя, повторю, что протекало оно очень медленно и это – учитывая постоянный уход, необычные процедуры и особенные заморские снадобья, которыми лечил его рыбак (а точнее, жена рыбака) – было необъяснимо. Ведь после того как он тонул, был спасен и поднят на борт рыбачьей лодки (об этом он почти ничего не помнил), никаких ужасных ранений или болезней у молодого человека не было обнаружено. Придя в себя, он выглядел совершенно целым, разве что ослабел от долгого бездействия, но во всех отношениях был, как говорится, здоров, как бык.

К чему же тогда были все непрестанные заботы смуглой леди? И почему за все это время его ни разу не показали настоящему, квалифицированному врачу? Но хотя он и несколько раз решался задавать такие вопросы, однако удовлетворительного ответа ему не давали – по крайней мере, в течение довольно долгого срока…

Впрочем, прошло еще не так уж много времени, и начали проявляться кое-какие изменения. Вот тогда-то, наконец, его сиделка, смуглая хозяйка дома стала более разговорчивой.

Прежде она не хотела пугать или шокировать его, объяснила женщина, но теперь он находится – как бы выразиться? – в состоянии изменения, и теперь она видит, что пришла пора ему узнать правду вот о чем: ему лгали, будто он чуть не утонул во время страшного шторма. В действительности он как раз именно утонул, одним словом, умер. Правда, ненадолго, так как ее мужчины выудили его из бушующего моря. Так что сначала все ее усилия были направлены на то, чтобы оживить его… И она буквально вернула его к жизни!

Конечно, ему было трудно в это поверить. Юноша ведь был человеком ученым, пусть даже в основном теоретически, но метафизика никак не укладывалась в его картину мира! С другой стороны, однако, те изменения, о которых я упомянул – едва заметные и куда более заметные изменения его физического состояния, – говорили сами за себя, вынуждая поверить в невероятное. В самом деле, если только он не сходил с ума, эти изменения казались невозможными и все же были реальны!

Оказалось, однако, что смуглой хозяюшке, потомку обитателей далеких морей, под силу объяснить по крайней мере некоторые из этих трансформаций: это знание или способность к пониманию она получила от своих предков. Это было у нее в крови, в самых генах – замечу, не целиком человеческих! Вот почему ее сын имел такой странный облик, хотя все же мог сойти и сходил за человека, хотя бы уродливого и недоразвитого! Так вот странности, которые герой моего рассказа замечал у мальчика, отчасти, хотя и совсем немного, походили на те изменения, что происходили сейчас с ним самим!

Облик несуразного юнца наводил на мысли об атавизме, демонстрирующем черты более примитивных и малоразвитых организмов. Да, регресс, откат… но к чему? Не к тем ли чудовищным, чуждым существам, изображенным на диске, который я дал вам? Ведь диск этот есть не что иное, как одно из нескольких подобных украшений, вверенных позже смуглой леди нашему поверженному в ужас и отчаяние герою!…

Ужасно, да: такой эпитет точнее всего характеризует эту невероятную, поистине невообразимую историю.

Взволнованный рассказчик прервался, чтобы сделать несколько шумных, с сопением и присвистом, вдохов, и я не мог не отметить, как он возбужден: он так и колыхался всем телом, ходил ходуном, будто огромная порция недавно застывшего желе. Пока я пытался успокоить и немного привести в порядок собственные мысли, он снова заговорил:

– Взгляните, однако, уже довольно поздно и нам с вами пора расходиться… вскоре. Я обещаю, что не задержу вас надолго – ведь я вижу, что вам давно не терпится отправиться восвояси, – однако рассказ еще не закончен. Не вполне…

Разумеется, он был прав: казалось, я вижу, как тени от скал ползут в нашу сторону по песку, и мне стало не по себе от того, что – человек ли? – сидящий напротив меня, собирается продолжать пересказывать свою фантастическую выдумку (потому что чем еще мог быть его рассказ), сказку, в которую – я не сомневался в этом – сам он верил до последнего словечка, хотя было очевидно, что это лишь плод больного воображения.

Из-за этого (а также из-за волнения, которое, как казалось мне теперь, чуть ли не меняло его физически) мне теперь казалось, что движения его грузного, по-прежнему скрытого от меня тела, заставляющие колыхаться и собираться в складки плащ, отражают глубокие внутренние переживания; он между тем раскачивался из стороны в сторону и потряхивал ужасной головой, а его квакающий голос звучал все более хрипло и монотонно, – видя все это, я снова попытался вскочить.

Мне страшно хотелось поскорее оказаться как можно дальше отсюда, от этого места, теперь уже совсем не идиллического, от этого странного греческого залива и от странного незнакомца, таких непонятных, таких чуждых мне. Но я едва держался на враз ослабевших ногах – после плавания или от вполне понятного страха, поднимавшегося во мне, трудно сказать, возможно, по обеим причинам. Ведь к тому времени я все отчетливее понимал, что оказался один на один с буйно помешанным – но вместе с тем (я едва ли смог бы объяснить себе причину) я вдруг понял, что отчаянно надеюсь и мечтаю, чтобы дело обстояло именно так! Но, попытавшись было вскочить, я споткнулся и сел на место. Не в силах заставить себя вернуть на место отвисшую челюсть, я будто примерз к месту и потрясенно вглядывался в изменения в удивительном облике моего незнакомца, принимавшем все более чудовищные черты.

Я и раньше обращал внимание на то, как его плащ или сутана, словом, одежда – шевелилась, когда он казался взволнованным или возбужденным. Теперь, однако, колыхалась вся ее поверхность, морщась мелкими волнами, как поверхность воды, если бросить в нее камень. Прозрачно-пурпурные складки эти, бледного оттенка выцветшей пастели, вызвали в памяти опалесцирующие тельца медуз, исподы тропических раковин и фантастические переливы меняющих свой цвет каракатиц… казалось, одеяние непостижимым образом отражает чувства владельца, его страсть! Но подумать только, что эти самые эмоции сотворили с самим человеком; под капюшоном сутаны – также чудовищно подвижным: он так и трепетал вокруг лица незнакомца, будто пытаясь заставить его отвернуться, – тяжелая голова его казалась переменчивой массой оплывшей, трясущейся плоти. Его глаза, еще сильнее вылезшие из орбит, вперились в меня, когда незнакомец подался вперед, – и мне пришло на ум, что за все время ни разу не видел, чтобы эти глаза мигнули! Но само его лицо… эти пульсирующие щели или, может быть, заходящие одна за другую складки по бокам шеи… подрагивающий и явно бескостный пузырь на месте, где должен был бы быть подбородок… недоразвитый нос и рудименты атрофированных ушей… и самое ужасное, его шрамы – точнее, странные вытатуированные изображения, которые я принимал за шрамы и которые, казалось, перекручивались и сплетались, пульсировали и трепетали, то сжимаясь, то расширяясь! Все это было совершенно, совершенно ужасно. У меня промелькнула мысль, что передо мной пришелец, невозможное, чуждое существо из какого-то немыслимого далекого мира – в определенном смысле так оно и было – или в лучшем случае нечто, что некогда могло быть человеком! И тут…

– Ну вот! – Он будто вторгся в мои мысли и кошмарные догадки, – Вот вы опять! Я все вижу по вашему лицу… страх… отвращение! Но я-то, я сам не ощутил ни страха, ни ужаса при виде того несчастного неуклюжего юнца… эту жалкую пародию на человека, которого лишь местные недоумки могли принять за умственно отсталого или идиота, потому что чувствовал, что нас что-то роднит! И его смуглая мать, выходец с каких-то странных островов, откуда она явилась, тоже приметила это во мне… она мгновенно, инстинктивно поняла, что моя кровь сродни ее крови, наследие древней расы… Вот почему она спасала меня холодными компрессами из морской воды, умащивала своими маслами из угрей и осьминогов, всевозможными экзотическими бальзамами, зельями, ядами, даже заклинаниями, взывая к изменчивым богам океана.

Увы, как могла, коряво и неловко, коверкая слова, она объяснила мне, как, пытаясь спасти и сохранить мне жизнь, невольно ускорила мою… мою трансформацию. К несчастью, она не сумела вовремя остановиться и слишком далеко зашла. А теперь уж пути назад не было.

Я отказывался верить услышанному – этого не могло быть, ведь я всегда был полноценным и нормальным человеком, настоящим мужчиной, твердил я ей… покуда она не поинтересовалась, знал ли я своих родителей? Я был вынужден ответить, что не знал, меня нашли на берегу, во время отлива, закутанного в водоросли. «А!» – воскликнула она: меня оставила мать, а может быть, отец или оба, так как поняли… поняли, кого они явили этому миру, и не смогли это пережить. А может, они надеялись, что море возьмет их дитя к себе… примет того, кто ему принадлежит! Смуглая леди знала, что она здесь не единственный выходец из тех дальних земель – не единственный потомок древнего племени, – и не только она бродила по песчаным берегам омывающего Англию океана, чувствуя его приливы и отливы в своей крови оборотня.

Но я спросил ее: а что же теперь станется со мной? И что будет с твоим сыном, который выходит в море со своим отцом, чтобы подманивать рыбу своим видом?

Он не сможет пойти дальше, отвечала она. Ему придется навсегда остаться таким, как есть, и молча страдать от одиночества до конца дней. Потому что он не завершен, плохо подготовлен, и если бы даже попытался уйти в море, оно убило бы его. Но что касается меня…

– Ну же! – торопил я ее. – Что же будет со мной?

– Ты ушел дальше, намного дальше по дороге к морю! И если выживешь, ты уже не сможешь остаться здесь. Пока никто не увидел, что ты… переменился, тебе лучше уйти. Для тебя теперь найдется место в любом из океанов, так как жить там теперь твой удел.

Еще она рассказала мне, что знает про одно место в срединном море, очень глубокое и совершенно незнакомое людям, жители которого примут меня, так что я смогу прожить там всю жизнь… о! очень-очень долгую и счастливую жизнь – которую она мне подарила. Туда я и отправился, чтобы завершить начавшееся преобразование. И теперь история – моя история, о чем, я уверен, вы уже догадались – рассказана до конца.

С этим словами он встал и подошел ко мне. Но, говоря «встал», я выражаюсь неточно. Потому что на всем протяжении своего рассказа, все это время он толком не сидел и даже не полусидел. Нет, он лишь привалился к массивному обломку скалы, но я понял это только теперь, когда он отделился от камня, став при этом чуть выше, но ненамного, прежде чем двинуться в мою сторону.

Все еще оцепенев, как под гипнозом, я замер с открытым ртом, не в силах шевельнуться. Я попытался было издать хоть какой-то членораздельный звук, но разом забыл все слова и потому молчал. Затем я снова сел, уронив пожитки себе на дрожащие колени. Мое никчемное ружье так и стояло рядом, прислоненное к камню – никчемное, потому что я не находил в себе сил протянуть за ним руку, да и не хотел будоражить этого безумца (или это существо?), и без того уже взбудораженного донельзя.

– Но видите, – он будто выкашливал слова и, наклонившись совсем близко, обдал меня отвратительным смрадом гниющих водорослей, – даже сейчас я не могу удержаться… Меня все равно тянет к этой земле, такой манящей, но недоступной. Ведь я не могу – не имею права – оставаться здесь, в вашем мире, который принадлежит людям по праву рождения. Мой мир теперь не здесь, он там, далеко… в глубинах!

– Я… я… – кое-как сумел я выдавить, чуть было не задохнувшись от этой попытки, заикаясь и бессмысленно повторяя слова, но он оборвал:

– Нет, нет – не нужно мне «я… якать»! Молчите – и просто смотрите! Потому что хотя я все вам рассказал и даже заплатил, чтобы вы выслушали меня, но пока еще почти ничем не подтвердил свои слова. Остается предъявить доказательства – напоследок. А засим прощайте…

С этими словами он улыбнулся (если можно улыбкой назвать то, что он проделал со своей кошмарной физиономией), и я увидел зубы за его жирными рыбьими губами – очень мелкие, треугольные и острые, как у пираньи. Затем, издав булькающий звук – то ли смех, то ли рыдание, он, наконец, повернулся, чтобы уйти. Тут ко мне вернулась-таки способность двигаться и я сделал то, чего он от меня требовал: повернул голову и следил за каждым его движением, пока он развернулся и направился к потемневшему морю. Все случилось так, как он сказал, – напоследок я получил доказательство.

Да, он развернулся, и тогда я воочию убедился, что глубоко заблуждался. Все это время я думал, что он облачен в плащ или сутану. Ошибка! На самом деле этот окутывающий его со всех сторон пурпурный покров был частью его самого: да, это, пожалуй, была мантия, но никоим образом не предмет одежды. Скорее, можно сравнить это с мантией моллюска – мягким наружным покровом вроде «кожаного» мешка осьминога или защитной складки у улиток. Капюшон, теперь откинутый назад, оказался частью этой складки, и уродливой формы голова под ним…

… похожая на голову рыбы или лягушки, с этим выпяченным бородавчатым пузырем… и шея с этими трепещущими жаберными щелями… и это лицо, когда он обернулся напоследок… эти восемь закрученных отметин, которые поначалу казались мне татуировками или рубцами, – но нет, ничего подобного, это были корявые, дюймов двенадцати длиной, щупальца, которые теперь раскрутились и шевелились! На самое ужасное случилось, когда его мантия приподнялась, будто юбка, подрагивая от соприкосновения с влажным песком на берегу… я увидел его тело, громадное, грузное и все же какое-то усеченное, как обрубок. Его поддерживали (я не могу точно сказать, сколько их было) жирные, иссиня-черные щупальца – это было похоже на кишащее гнездо потревоженных змей, блестящих, злобных. А над тем, что было, по всей вероятностью, нижними конечностями, мне открылись верхние – мягкие, пурпурные, тоже ничем не походившие на нормальные человеческие руки! Я смотрел на след, оставленный на песке массой извивающихся щупальцев, зигзаги и волнообразные узоры – я уже видел их и решил, что это след бревна, которое раньше тащили по берегу юнцы, чтобы снова бросить его в море. Теперь мне стало ясно, что это след существа, которое выбралось из воды и ползло по берегу, пока я плавал!

И вот, наконец, он возвращался в свою стихию, оставив меня в живых, целым и невредимым, хотя и потрясенным до глубины души и не уверенным, что все это мне не снится. Но в этот миг, в самом конце, произошло еще нечто, что как бы собрало воедино все, до тех пор виденное мной, и высветило жуткую, леденящую кровь картину, которая отпечаталась в моей памяти навечно. А речь идет всего-навсего вот о чем: уже окунувшись в воду, это создание, этот оборотень обернулся ко мне и помахал на прощание. Но чем же, если у него не было рук? Отвечу: махал он самим своим чудовищным лицом! Не помню, как я выбирался оттуда, карабкался по отвесным утесам, как вернулся в пансионат, но потом пережитое преследовало меня в неизбежных снах. Вероятно, следовало зашвырнуть золотой медальон в морскую пучину, но я этого не сделал. Как и прочие образчики из моей коллекции, эта вещица обладает несказанной притягательной силой. И, возможно, как ни противлюсь я, не желая с этим мириться, на то есть веская причина.

Потому что теперь я постоянно задаю себе несколько вопросов:

Какое безотчетное стремление – образ странного рая – вообще влекло меня в этот уединенный залив? И что же было такого в рассказе чудовищного существа, что и сейчас все еще меня завораживает, как ни пытаюсь я отрицать это? Ведь несмотря на то, что я рос на попечении у любящих и заботливых родителей, они не были мне родными. Попав к ним из приюта, я никогда не знал своих истинных матери и отца. Правда, тот, кого я звал отцом, однажды упомянул, что он приходится братом тому, кто меня породил. Только это он сказал мне, не прибавив больше ни слова. Но, учитывая это сомнительное родство, монеты, которые он мне завещал, те самые зловещие диски обретают особое, роковое притяжение. Возможно, он унаследовал их от своего брата, моего реального отца?

Кроме того, несмотря на кошмарный случай в том крошечном греческом заливе, я не утратил своей любви к морю и вижу удивительные сны о морских глубинах, которые могу описать не иначе как райскими, хотя и совершенно чуждыми.

И все же, не решаясь допустить, что мои страхи могут иметь реальное основание, я что есть сил уверяю, убеждаю себя, что рожден на земле и являюсь ее детищем, что мой удел – твердь под ногами, а не зыбкая океанская пучина. Временами мне удается почувствовать уверенность в этом, да…

И все же я знаю, что до конца жизни, как бы далеко он ни отстоял, буду скрупулезно следовать ежедневному ритуалу и осматривать себя – от макушки до пальцев ног, – очень, очень тщательно осматривать…

* * *

Брайан Ламли начал свою писательскую карьеру с подражания Г. Ф. Лавкрафту, а продолжил собственной оригинальной серией романов о вампирах «Некроскоп», которая снискала славу у множества поклонников по всему миру. В начале 1960-х годов, живя в Берлине, Ламли открыл для себя творчество Лавкрафта и решил попробовать себя в написании литературы в жанре хоррор, изначально основанной на известном лавкрафтовском цикле «Мифы Ктулху». Он прислал свои ранние работы Августу Дерлету, и принадлежавшее тому издательство Arkham House опубликовало два сборника рассказов Ламли – «Призывающий Тьму» и «Ужас в Оукдине», а также повесть «Под торфяниками». С тех пор он опубликовал огромное число романов и сборников, а за свой рассказ «Плодовые тела» был удостоен награды British Fantasy Award. Более поздние работы Ламли, опубликованные издательством Уильяма Шафера Subterranean Press, включают «Убийства Мебиуса», длинный роман, действие которого происходит в мире серии «Necroscope», и издание «Полный Кроу», включающее все рассказы и повести, посвященные Титусу Кроу. Ламли – обладатель наград World Horror Convention’s Grand Master Award и World Fantasy Convention’s Lifetime Achievement Award.

Русалка в пруду

Жил однажды мельник со своей женой, и жили они в полном довольстве. Были у них и деньги, и землица, и добра становилось все больше год от года.

Но беда настигает, когда не ждешь. Их богатство как прирастало, так стало и убывать года от года, и под конец у мельника не осталось ничего своего, кроме той мельницы, на которой он жил.

Он очень горевал и, даже ложась спать после дневных трудов, не находил покоя и все ворочался в своей постели, охая и тревожась.

Как-то утром поднялся он до восхода солнца и вышел во двор, думая, что на свежем воздухе станет ему хоть немного полегче. Когда он переходил через мельничную плотину, как раз вышел первый луч солнца, и он услышал какой-то плеск в пруду.

Он обернулся и увидел перед собой прекрасную женщину, которая медленно поднималась из воды. Ее длинные волосы, которые она отводила с плеч своими мягкими руками, падали по обе стороны и укрывали ее белое тело.

Мельник догадался, что то была русалка из пруда. От страха он не знал, то ли убегать прочь со всех ног, то ли стоять, где стоял. Но русалка сладким голосом окликнула его по имени и спросила, чем он так опечален.

Мельник сначала застыл, будто каменный, но, услышав, как ласково она с ним говорит, осмелел да и рассказал ей как на духу, что раньше жил в счастье и довольстве, а теперь вдруг обеднел, да так, что не знает, как дальше жить.

– Не тревожься, – отвечала русалка, – я тебя сделаю богаче и счастливее прежнего; да только ты должен пообещать, что отдашь мне то, что только что родилось в твоем доме.

«Что же еще это может быть, – подумал мельник. – Если не какой-то щеночек или котенок?» – и пообещал отдать то, о чем она просит.

Русалка опять ушла в воду, а он поспешил назад на мельницу, утешенный и радостный.

Не успел он еще до нее дойти, как из дверей вышла служанка и крикнула, что он может радоваться, потому что жена родила ему сына.

Мельник замер, как громом пораженный: понял он, что вероломная русалка знала обо всем и провела его. Понурив голову подошел он к постели жены. Когда же она спросила его: «Разве ты не рад такому пригожему мальчику?», – он поведал ей, что с ним случилось и какое обещание дал он русалке.

– На что мне богатство и достаток, – прибавил он, – коли я должен лишиться своего ребенка? Но что я могу поделать?

И никто из родни, которая пришла поздравить их, тоже не знал, чем помочь горю.

Тем временем удача вернулась в дом мельника. За что бы он ни взялся, все ему удавалось. Казалось, будто шкафы и сундуки наполнялись сами собой, а деньги в комодах прирастали за ночь.

Прошло совсем немного времени, а его состояние значительно умножилось против прежнего. Но мельник не мог всему этому радоваться: клятва, данная русалке, терзала его душу. Каждый раз, проходя по берегу пруда, он боялся, что русалка вот-вот всплывет из воды и напомнит ему о долге.

А сына своего он вообще не подпускал к воде.

– Берегись, – говорил он ему, – стоит тебе только коснуться воды, как оттуда высунется рука, схватит тебя и утащит вниз.

Но шел год за годом, а русалка больше не показывалась, и мельник начал уже успокаиваться.

Мальчик стал юношей и был отдан в ученье к егерю. Окончив ученье, стал он превосходным егерем, так что помещик взял его к себе на службу.

В той деревне жила красивая и честная девушка, которая понравилась егерю. Заметив это, господин подарил ему небольшой домик. Молодые повенчались и стали жить в мире и радости, и любили друг друга всем сердцем.

Вот как-то погнался егерь за косулей, а ее выгнали из леса в чистое поле, егерь помчался за ним и застрелил. Он даже не заметил, что все это происходило вблизи опасного мельничного пруда, и, выпотрошив косулю, подошел к воде, чтобы смыть кровь с рук.

Но стоило ему окунуть ладони в воду, как из воды поднялась русалка, с хохотом обхватила его мокрыми руками и стремительно утащила его на дно.

Когда наступил вечер, а егерь не вернулся домой, жена его забеспокоилась.

Она отправилась его искать. Муж много раз ей рассказывал, что опасается русалки и должен остерегаться пруда, так что жена уже догадалась, что случилось.

Она поспешила к воде, а когда увидала на берегу пруда мужнину охотничью сумку, то уже не сомневалась в постигшем ее несчастье.

Плача и ломая руки от горя, она стала звать своего любимого, но напрасно. Тогда она перешла на другой берег пруда и вновь стала звать его. Она бранила русалку ужасными словами, но никто не отвечал ей.

Поверхность воды оставалась гладкой, только неподвижный лунный серп отражался в ней.

Но бедняжка не отходила от пруда. Быстрыми шагами она ходила и ходила вокруг него, не останавливаясь, – то молча, то с громкими криками, то с тихим плачем.

Наконец силы ее покинули, опустилась она на землю и забылась тяжким сном.

Вскоре приснилось ей, что она карабкается по узким ходам между больших камней. Шипы колючих и ползучих растений цепляются ей за ноги, дождь хлещет ей в лицо, а ветер треплет ее длинные волосы.

Когда же она поднялась на вершину, ее взору предстала совсем иная картина.

Небо было чистое и голубое, воздух теплый, а пологий склон покрыт мягкой травой, и на зеленом лугу, покрытом пестрыми цветами, стояла хорошенькая избушка.

Подошла она к избушке и отворила дверь. А там сидит седая старушка и с улыбкой манит ее к себе. В тот же миг несчастная женщина проснулась…

Солнце уже поднялось, и она сейчас же решилась сделать все так, как видела во сне.

С большим трудом она поднялась на гору и увидела в точности ту же картину, какую видела ночью во сне. Нашла она и избушку, и старушку, которая приняла ее ласково и усадила на стул.

– Тебя, верно, постигло большое горе, – сказала старушка, – раз ты решила проведать мою одинокую хижину.

Обливаясь слезами, женщина рассказала старухе обо всем, что случилось.

– Не печалься, – сказала та, – я тебе помогу. Вот тебе золотой гребень. Дождись, пока взойдет на небе полный месяц, а тогда иди к пруду, сядь на берегу и расчесывай свои длинные черные волосы. А как расчешешь, положи гребешок на берегу и увидишь, что будет.

Вернулась женщина от старухи, но время до выхода полной луны шло очень долго. Наконец в небесах показался светлый круг луны, женщина вышла к пруду, села на берегу и принялась расчесывать свои длинные черные волосы золотым гребнем, а закончив, положила его у самой воды. Вскоре в глубине пруда что-то задвигалось, зашумело, поднялась волна, накатила на берег, да и унесла с собой гребень.

Прошло времени не больше, чем было нужно гребню, чтобы опуститься на дно, тогда водяная гладь расступилась и голова егеря показалась над ней.

Он ничего не сказал и печально посмотрел на жену.

В то же мгновение набежала еще одна волна и скрыла голову егеря. Все исчезло – пруд снова лежал тихий, как зеркало, и только лик луны отражался в нем.

Безутешной вернулась бедняжка домой, но сон опять указал ей путь в избушку старухи. Снова отправилась она туда и стала жаловаться на свое горе.

Старушка дала ей золотую флейту и говорит:

– Дождись полуночи, а тогда возьми эту флейту и сядь на берегу пруда. Заиграй на ней красивую мелодию, а как сыграешь, положи флейту на песок и смотри, что случится.

Женщина сделала все, как ей сказала колдунья. Как только флейта оказалась на песке, в глубине что-то зашумело, забурлило, поднялась волна, набежала и унесла флейту с собой.

Сразу же после этого из воды снова появился егерь – теперь он поднялся до пояса. Он радостно протягивал руки к жене, но тут поднялась другая волна и унесла его.

– Ах, какая радость мне в том, что увижу я любимого на миг, – сказала женщина, – если после того я снова его теряю!

Тоска вновь наполнила ее сердце, но и в третий раз она увидела во сне домик старухи.

На этот раз колдунья дала ей золотую прялку, утешила ее и сказала:

– Еще не все выполнено; дождись, пока наступит полнолуние, бери прялку, сядь на берегу и напряди полную катушку. А когда окончишь, поставь прялку у самой воды и смотри, что будет.

Женщина выполнила все в точности. Едва вышла на небо полная луна, она пришла с золотой прялкой на берег пруда и пряла на ней прилежно до тех пор, пока не вышла у нее кудель, а катушка не была полна пряжей.

Как только положила она прялку на берег, в глубине пруда зашумело, забурлило сильнее прежнего в глубине, накатила на берег большая волна и унесла прялку.

И тогда поднялся из пруда егерь в полный рост, выпрыгнул проворно на берег, схватил жену за руку и побежал.

Не успели еще отбежать подальше, как весь пруд с ужасным шумом поднялся и потоком устремился в чистое поле за беглецами. Несчастные уже приготовились к неизбежной смерти, когда женщина в ужасе стала взывать о помощи к колдунье, и в то же мгновение они превратились: она – в жабу, а он – в лягушку. Воды пруда больше не могли причинить им вред, но они разлучили их и унесли далеко друг от друга.

Вода стала мало-помалу убывать, и к обоим беглецам, стоило им оказаться на суше, вернулся человеческий облик. Да только не знал ни один из них, где сейчас другой.

Они оказались на чужбине, и тамошние жители слыхом не слыхивали про их родину. Меж ними пролегли высокие горы и глубокие ущелья. Чтобы заработать на пропитание, оба они нанялись пасти овец, много лет подряд гоняя свои стада по полям и лесам; и тоскуя по родине.

Однажды с наступлением весны егерь и его жена одновременно выгнали стада свои в поле, и случай заставил их встретиться. Он первый увидел чье-то стадо на отдаленном склоне горы и погнал своих овец в ту сторону. Встретившись в долине, они не узнали друг друга, однако обрадовались тому, что больше не одиноки.

С той поры они всякий день пасли своих овечек рядом. Они мало говорили меж собой, но на душе у них становилось легче.

Как-то вечером, когда в небе сияла полная луна, а овцы уже уснули, вынул пастух из кармана флейту и заиграл на ней красивую, но грустную песню.

Доиграв, он заметил, что пастушка горько плачет.

– Почему ты плачешь? – спросил он.

– Ах, – отвечала она, – точно так же светила луна, когда я в последний раз играла на флейте эту самую песню, а из-под воды показалась голова моего любимого.

Он взглянул на нее, и словно пелена спала с глаз: он узнал свою любимую жену! И в тот момент, когда муж вглядывался в ее лицо, месяц ярко осветил его – и жена его тоже узнала!

Они обнялись, поцеловались – а о том, как они были счастливы, и говорить не стоит…

Реджи Оливер

Парчовый барабан

Демон, лети! Над Западным морем За тобою несутся ненавидящих крики из мира теней!

«Ая-но Цудзуми, Парчовый барабан», пьеса для японского театра Но[14].

– Она японка, – сказала Карен из агентства по недвижимости. Я заметил в ее голосе беспокойную нотку, словно она считала, что вынуждена предупредить меня.

– Прекрасно, – отозвался я. У меня не было предубеждения против японцев. Это же отец, а не я, пострадал от их рук на войне, а отец уже умер.

– Значит, я могу привести ее посмотреть домик завтра утром часов в десять, мистер Уэстон? – Карен явно повеселела. Я ответил согласием и повесил трубку. Когда я сказал своей жене, что квартиранткой в коттедже на нашем участке может оказаться японка, она не слишком заинтересовалась.

– Думаю, она будет содержать дом в порядке и чистоте, – сказала она.

Карен привезла ее на своей машине, в назначенное время. Моя жена Даниэль наблюдала за ними, сидя у окна в коляске. Ей не хотелось сразу встречаться с приехавшей женщиной. Даниэль не была робкой, но прогрессирующая болезнь усилила ее природную замкнутость.

Я вышел посетителям навстречу. Карен представила мне свою спутницу как миссис Нага. Миссис Нага добавила: «Просто Юкиэ», и с тех пор она стала для нас Юкиэ, а после более близкого знакомства Юки.

Она высокая для японки, подумал я: примерно пять футов восемь дюймов, стройная, с тонкой талией и поразительным, почти абсурдно правильным лицом. Черты его были мелкими и изящными, губы цвета спелой малины не нуждались в помаде. Я не уверен, что мог бы назвать эту женщину красавицей – у каждого свои представления о красоте, далекие от объективности, – однако ей, несомненно, были свойственны обаяние и шарм. Улыбалась она не только губами, а всем лицом, и выразительные миндалевидные карие глаза при этом сияли.

Единственным, на мой взгляд, что ее портило, были волосы. Черные как вороново крыло и блестящие, они при этом были довольно редкими и безвольно свисали со лба, так что под ними легко угадывались очертания черепа. На макушке они были уложены в плоскую прическу и напоминали черное озеро, прорезанное единственной седой прядью, которая струилась, подобно водяной змее, около ее левого виска. Допускаю, что это была работа стилиста, хотя мне почему-то так не показалось. У японки была шелковистая кожа нежнейшего персикового цвета, гладкая, без единого пятнышка, словно новый отрез шелка.

Влекло ли меня к ней? Эта тема до сих пор для меня странно болезненна. Могу сказать только, что когда она находилась в одной комнате с моей женой, я старался не смотреть на нее слишком подолгу. Моя жена Даниэль была очень наблюдательна.

Тогда, в день нашей первой встречи, я обратил внимание на то, как она элегантно одета – во все черное, но с ярко-алым платком, небрежно переброшенным через плечо. Я не удивился, услышав, что она связана с индустрией моды. Юкиэ сообщила, что она дизайнер, но в какой области – разрабатывала ли она ткани, одежду или аксессуары, осталось неясным.

В нашу страну она приехала, чтобы ее девятилетний сын Ли мог учиться в английской школе. В Японии, по ее словам, образование было слишком традиционным, и она решила, что для Ли нужно нечто иное. Она слышала о школе «Спрингфилд» в Суффолке, всего в каких-то нескольких милях от нас. Основанная еще в 1920-е годы, школа эта отличалась крайне либеральными взглядами и снискала себе популярность во всем мире благодаря своим эксцентричным порядкам и подчеркнутому неприятию авторитарности. Ученики могли посещать уроки по своему выбору, вставать и ложиться, когда захотят, и тому подобное. Нужно ли говорить, что ходили различные слухи и о более скандальных происшествиях.

Так или иначе, Юки была твердо намерена отдать туда Ли. Судя по всему, мнение отца – кем бы он ни был и где бы ни находился – не бралось в расчет. Юкиэ Нага была дамой решительной.

Я повел Карен и Юки по дороге, чтобы показать им коттедж. Это был переделанный под жилье амбар, из кирпича, обшитого черными досками, одноэтажный, но со спальней и ванной на чердаке. Я не уверен, что в коттедже было хоть что-то японское, однако свободная планировка, лаконичное сочетание дерева и простых беленых стен могли, вероятно, прийтись японке по вкусу. Юки, кажется, там и правда понравилось, особенно же она восхитилась, обнаружив рядом с коттеджем прудик со склонившейся над зеркальной водой плакучей ивой.

Наверное, в этом было что-то японское, тем более что рядом росло еще и цветущее вишневое деревце. Юки с удовольствием любовалась уголком, хотя и не подходила слишком близко к берегу. Осмотрев все вокруг, улыбающаяся Юки кивнула нашему агенту Карен, из чего я заключил, что сделка состоялась. Японка сняла коттедж Мэнор Фарм, согласившись на назначенную нами цену.

Они с сыном Ли переехали на следующей неделе, и в первый вечер я пригласил их поужинать с нами. На этот раз Даниэль проявила к новым соседям больше интереса.

Тогда я познакомился с Ли, и мальчик произвел на меня впечатление. У нас с Даниэль не было своих детей, и не в моем обычае сюсюкать и восторгаться чужими отпрысками, но Ли был необычным ребенком. Необычайно похожий на мать, с правильным овальным лицом и безукоризненной шелковистой кожей. Волосы, такие же редкие, как у Юки, были у него довольно длинными, так что издали легко можно было бы принять его за девочку. Ли был на удивление вежлив и покладист и поражал своей сдержанностью, почти неестественной для девятилетнего ребенка. Это, пожалуй, единственное, что меня в нем смущало.

Мальчик говорил немного, так как владел английским еще хуже, чем Юки, но один короткий диалог мне запомнился. Я рассказал Юки, что был когда-то актером, а она перевела это сыну. Через мать он спросил меня:

– Вы были ваки или ситэ?

Японский театр, в частности Но, имеет строгую каноническую структуру, и амплуа актера, насколько я понял, может быть либо ваки, либо ситэ, что произносится как «стэ». Каждое амплуа наделено строго определенными характеристиками, и ситэ, как правило, играют ведущие роли. Я ответил, что в разное время бывал и ваки, и ситэ. Это явно озадачило Ли, но больше он не сказал об этом ни слова.

Английский язык Юки оставлял желать лучшего, но она была очень обаятельна и по-своему интересна как собеседница. Она проявляла интерес к нашему дому и к картинам на стенах и очень тактично помогала Даниэль, если это требовалось. И Юки, и Ли держались с Даниэль совершенно естественно, будто не замечая ее инвалидности, и за это я был им очень благодарен. Я стал уже подумывать, что можно бы пригласить Юки на званый ужин и представить ее с небольшому кружку наших друзей. Хотя из-за недостаточного знания языка Ли оказывался исключенным из большей части наших разговоров, его, казалось, это не волновало, тем более что он приглянулся нашей черно-белой кошке Лауре. После ужина они резвились вдвоем, пока мы с Юки и Даниэль пили кофе в гостиной. Над камином там висит большое зеркало в стиле английский ампир, и, предложив Юки место рядом с коляской жены, напротив зеркала, я обратил внимание на то, что она решительно уселась к нему спиной. Это мимолетно заинтересовало меня, как и то, что наша Лаура, всячески демонстрировавшая расположение к Ли, определенно старалась держаться от Юки подальше.

После их ухода я обменялся с Даниэль несколькими замечаниями о Юки, заметив, что нам повезло с квартиранткой. Лаура вспрыгнула на колени Даниэль и, мурлыкая, принялась тыкаться носом, требуя, чтобы Даниэль ее гладила.

– Да, она очаровательна, – сказала Даниэль тем подчеркнуто нейтральным тоном, к которому в последние годы прибегала, если хотела на что-то намекнуть, но не была настроена на долгие разговоры. Я промолчал и принял это к сведению.

Мои дни, не считая забот о Даниэль, проходят в праздности. Я не могу оставлять жену одну и потому больше не подвизаюсь в качестве актера, но делаю кое-какую работу для рекламной фирмы. Работаю я на дому, так что у меня была возможность удовлетворить свое любопытство, наблюдая за Юки.

На неделе, пока Ли жил на пансионе в Спирнгфилде, Юки целыми днями отсутствовала, но появлялась дома всегда в разное время. Один раз, заметив, что ее дверь отворена, я спустился к коттеджу и постучал. Для визита я воспользовался традиционным предлогом домовладельцев – поинтересовался, все ли в порядке и не нужна ли помощь. Юки как раз вешала картину, и я предложил помочь. Улыбнувшись, она пригласила меня войти.

Меня удивило то, как ей удалось превратить интерьер коттеджа в японский. Турецкие ковры были сняты, вместо них на полированном полу лежали японские циновки. Мягкая мебель была покрыта простыми накидками из белой или небеленой материи. Все западные картины и украшения были убраны. Я не возражал против этого – Юки все делала с моего разрешения, даже несмотря на то, что платила за коттедж с меблировкой, – просто удивился масштабам превращения.

Молотком я вбил в стену крюк для картины. Это была японская гравюра, изображавшая старика, подметающего опавшую листву за прудом, обрамленным лаврами и другими растениями. Небо на картине было темным, и в нем висела большая луна, на фоне которой пролетала летучая мышь.

Несмотря на это, основная часть картины не была затемнена или скрыта в тени, и это придавало ей странный, нереальный вид. Она походила на одну из картин Магритта с ярким дневным небом и темными, тускло освещенными улицами, только здесь все было наоборот. Вообще-то довольно красиво, подумал я, все, кроме старика. Его изборожденное морщинами лицо было искажено мукой, так что он походил на душу грешника в аду. На ветке дерева за озером висел какой-то плоский круглый предмет, похожий на тамбурин. Когда картина заняла место на стене, Юки поблагодарила меня за помощь, а затем спросила:

– Как случилось, что ваша жена Даниэль в коляске?

Вопрос застал меня врасплох. Спрашивать об этом вот так, без преамбул и извинений… Максимально кратко и сухо я дал ответ, ожидая изъявлений сочувствия, которые и жена, и я сам терпеть не можем, но они не были произнесены. Юки просто улыбнулась (улыбка была совсем некстати – подумал я) и кивнула, как если бы диагноз (рассеянный склероз) подтвердил ее предположения.

– Когда она умрет?

Второй вопрос поразил меня до такой степени, что я даже не обиделся. Я пробормотал что-то неопределенное, чувствуя вину за то, что вообще отвечаю.

Потом Юки произнесла:

– Пожалуйста, можно мне еще спросить?

– Прошу.

Я приготовился к новому вторжению в личную жизнь.

– В вашем саду есть озеро. Можно мне гулять вокруг него?

– Конечно.

Помимо маленького пруда рядом с коттеджем, у нас есть еще и озеро, подпитываемое ключами.

– Больше вам спасибо, Уэстон-сан! – И она вежливо поклонилась.

Расценив этот жест как намек, что пора убираться с ее территории, я откланялся.

Я довольно долго возвращался в мыслях к странному поведению Юки, вспоминая, как бесцеремонно она поинтересовалась состоянием моей жены и при этом спросила разрешения гулять по нашей земле около озера. Очередное подтверждение того, что «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись». Я заметил и еще одну странность: Юки сняла со стены зеркало в большой комнате, а вместо него повесила несколько японских театральных масок, вылепленных и раскрашенных очень искусно. Одна из них показалась мне почти точной копией лица Юки, разве что цветом чуть побелее. Улыбка, ямочки на щеках были совершенно те же, но пустота на месте глаз придавала маске неприятно расплывчатое выражение.

Меня самого раздражало, что Юки не выходит у меня из головы. Заметив, что снова о ней думаю, я отбрасывал эти мысли, но она вызывала столько вопросов, на которые не было ответа. Я даже купил в букинистическом магазинчике японский разговорник, чтобы хоть немного понимать ее язык. Даниэль я книжку не показал, зная, что она не одобрит это приобретение. Часто я ловил себя на том, что смотрю в окно, из которого хорошо был виден коттедж Юки, но большую часть времени шторы были задернуты.

Озеро на нашем участке лежит у подножия склона, на котором раскинулся наш сад, и обрамлено зарослями ольхи и ивы. Его хорошо видно из нашего дома, но не из коттеджа. По берегу я выкосил тропу и в погожие деньки, когда под ногами сухо, вывожу туда Даниэль в коляске.

Обычно я встаю рано, чтобы побыть наедине с собой, прежде чем начать ухаживать за Даниэль. В этот тихий ранний час я гуляю вокруг дома, кормлю кошку Лауру и отдергиваю занавески, впуская день. В это время я забываю об инвалидности Даниэль – да и она, по-своему, забывает о ней, пока спит.

Как-то утром я, помнится, стоял у окна гостиной, откуда открывается дивный вид на озеро. Солнце только вставало и еще не высушило росу, которая тускло поблескивала на траве. Над озером протянулись нити тумана. У воды я увидел женщину, стоявшую спиной ко мне. Она была обнажена, и кожа ее в утреннем свете была белой, будто лист бумаги, так что я даже засомневался, не мираж ли это. Длинные распущенные черные волосы с тонкой белой прядью падали, закрывая ее тело до самых ягодиц, так что тонкая талия была почти не видна. Это была Юки. Уверенной, неторопливой поступью, словно жрица, выполняющая ритуальное погружение, она сошла в озеро. Вот она окунулась по бедра, лишь чуть всколыхнув воду. Еще несколько шагов, и волосы черным веером разошлись по поверхности. Когда вода поднялась ей до пояса, Юки плавно подняла руки и поплыла брассом, все так же мягко, почти не тревожа гладь воды, если не считать немногих тихо расходящихся кругов.

Я не сводил с нее глаз, твердя себе, что озеро, в конце концов, принадлежит мне, а значит, я имею право смотреть спектакль. Кроме того, как мне казалось, мои чувства и переживания в эти мгновения были далеки от сексуальных. Меня переполняло желание обладать ею, но в том смысле, как может человек захотеть обладать какой-то изящной вещицей – например, статуэткой из слоновой кости, которую увидел в витрине антикварной лавки.

То утро было поразительно тихим, и в полном безмолвии я, кажется, слышал, как кровь бежит по венам, а сердце отстукивает барабанный ритм. Лаура, утолив голод, подошла и стала тереться о мои ноги. Я не шевельнулся и продолжать смотреть.

Между тем Юки, заплыв на глубину, нырнула, не потревожив воду, похожую на темное, без единого пятнышка зеркало. Она не поднималась на поверхность пятнадцать секунд, потом тридцать, так что я начал сомневаться, не привиделась ли она мне.

Тридцать секунд превратились в минуту, а мои сомнения – в лихорадочное возбуждение. Я был готов нестись к озеру и спасать ее. Наконец, она вынырнула и тихо поплыла в мою сторону. Странно, но она позволила мокрым волосам целиком облепить лицо, так что я не мог его разглядеть. Когда она вышла на берег, вода стекала, казалось, облегая ее, как вуаль. В какой-то момент она вдруг резко остановилась и вскинула голову, по-прежнему со всех сторон закрытую волосами. Невольно напрашивалось сравнение со зверьком, внезапно почуявшим опасность – я был уверен, что она как-то поняла, что я за ней наблюдаю. Порывисто – с проворством, в котором тоже было что-то от животного – она присела и отвернула от меня лицо.

Выпрямившись, она повернулась ко мне спиной, сжимая в руке что-то белое. Это была одежда – или, может быть, полотенце. Накинув его на плечи, Юки так припустилась бежать по берегу, по траве к своему коттеджу, словно за ней гнались семь бесов. Я отвернулся от окна, не желая быть замеченным и уличенным. Я успел увидеть ее груди: маленькие, но совершенной формы, а соски, как и губы, были цвета спелой малины.

В последующие несколько дней я всячески избегал общения с Юки. Я пытался занимать себя работой: писал заметки для торгового журнала и тому подобное. Даниэль, наблюдательность которой от болезни не притупилась, а, наоборот, обострилась, сразу заметила мое необычное, рассеянное состояние. Как ни старался я скрыть его, это мне не удалось. Острый, интуитивный ум Даниэль подсказал ей способ встряхнуть меня и помочь успокоиться. Она предложила созвать гостей и напомнила, что мы собирались познакомить друзей и соседей с нашей очаровательной квартиранткой Юки. Я согласился, понимая, что любые возражения с моей стороны тут же возбудят новые подозрения.

В деревне порой можно привязаться к людям довольно заурядным просто потому, что они живут по соседству и при этом достаточно симпатичны и милы. Так что мы пригласили Гавардов и Спенсов. Я назвал их заурядными, но, положа руку на сердце, не могу не признать, что мы с Даниэль и сами с годами стали ничуть не менее заурядными, чем они. Выбор гостей был почти неизбежным, потому что, помимо прочего, мы сами не раз пользовались их гостеприимством. Было довольно трудно найти свободного мужчину в пару Юки, но Даниэль со странным упорством настаивала, что за столом должно быть четыре пары. В конце концов, чтобы соблюсти все приличия, мы пригласили Джастина.

Джастин жил в нашем городке в небольшом домике, он был художником. Точнее было бы сказать, он что-то малевал и называл себя художником, но я ни разу не слыхал, чтобы кто-нибудь купил хоть одну его картину. Жил он за счет полученного в наследство небольшого состояния. В общем и целом, его образ жизни мне импонировал. В отличие от многих художников он никогда не жаловался, что его гений недооценен – вероятно, по той причине, что никогда не пытался навязать его окружающим. В то же время я уважал его за то, что он обрел цель жизни. Джастину было лет пятьдесят. Высокий и худощавый, он был не лишен привлекательности, но слишком застенчив, чтобы волочиться за женщинами. Его отличала та легкая небрежность, что нередко бывает свойственна холостякам не первой молодости. Он был неглуп – по крайней мере, в наших краях подобных необычных людей скорее принято считать интересными.

Юки прибыла первой. Был теплый июльский вечер, и мы решили подавать напитки на террасе, с которой открывался вид на озеро. Мы с Даниэль сразу отметили, как улучшился за прошедшие две недели английский нашей квартирантки. Странно, но из-за этого она лишь казалась еще более экзотичной, еще более японкой, поскольку ей удавалось переводить церемонные обороты своего языка на не менее церемонный английский. Войдя в дом, Юки сначала вручила Даниэль карликовое деревце-бонсай в горшочке, потом протянула мне что-то, завернутое в черную шелковую бумагу.

– Это имеет отношение к театру и будет интересно вам как знаменитому и популярному артисту, – сказала она.

Я и раньше сталкивался с подобными неоправданно-льстивыми оборотами японцев и понял, что не нужно отнекиваться, уверяя, что никогда не был ни знаменитым, ни популярным. Мы оба знали, что это чепуха, просто часть игры.

Развернув бумажный сверток, я обнаружил внутри книгу «Старинные пьесы японского театра Но в переводе Госпожи». Томик, датированный 1867 годом, был переплетен в джутовую ткань и напечатан на бумаге, по всей видимости, изготовленной вручную. Книгу украшали полностраничные черно-белые иллюстрации. Я рассыпался в благодарностях за столь необычный раритет, а Юки в ответ отвесила мне поклон. Она пояснила, что отыскала книгу в местном букинистическом магазине. Следующим гостем был Джастин с лохматым букетом цветов из своего сада, который он презентовал Даниэль. Оделся он в типичной для себя манере: рубашка и пиджак выглядели почти щегольскими, зато джинсы, в которых он явно работал, сплошь перепачканы красками. Юки, казалось, была смущена этим проявлением британской эксцентричности.

Эгоисты, подобные Джастину, могут быть невероятно обаятельными, и в течение примерно двадцати минут он демонстрировал нам троим свои лучшие качества, но, как только появились Спенсы и Гаварды, полностью переключил внимание на Юки. С этого момента и до самого конца вечера он, можно сказать, монополизировал ее. Трудно сказать, он ли заворожил ее или она его, но между ними определенно проскочила искра взаимной симпатии. Должен признаться, что поначалу это меня задело, однако я ничего не предпринимал, чтобы помешать им – в некоторой степени из-за того, что мое вмешательство возбудило бы подозрения Даниэль. Кроме того, я никак не мог решить, как именно поступить: предостеречь Джастина относительно Юки или наоборот.

Когда гости разошлись, я сказал Даниэль: «Ну, как будто все прошло неплохо». В другое время это банальное начало послужило бы отправной точкой для обсуждения наших гостей и отношений между ними. Такие беседы мы с Даниэль пока еще с удовольствием поддерживали, но на сей раз жене не хотелось перемывать ничьи косточки. Довольно резким тоном она попросила помочь ей лечь. Мне было любопытно, в чем тут дело, но не хотелось ее раздражать.

Устроив Даниэль, я прошел к себе в кабинет, чтобы в одиночестве выпить заключительный стаканчик виски. Часто мне кажется, что самое лучшее в приемах гостей – тишина, наступающая после. За окном в темноте прокричала сова. Я чуть не подскочил и неприятно удивился собственной взвинченности: нервы были напряжены до предела. Взяв в руки подарок Юки, я стал листать страницу за страницей.

Пьесы театра Но не очень похожи на драмы в нашем понимании. Они состоят в основном из повествования и режиссерских ремарок, перемежающихся стихами, песнями и танцами. На взгляд западного читателя, они больше походят на ритуальное действо или богослужение с возгласами и лирическими вставками и, несмотря на довольно легковесные сюжеты, отличаются большой выразительностью. Действие происходит словно во сне, все кажется таинственным и зыбким. Жестокость и грубость, порой свойственные им, их ничуть не портят и даже прибавляют очарования.

Я рассеянно переворачивал страницы и с удивлением узнал в одной иллюстрации картину, висевшую на стене у Юки. Гравюра была не цветной, а черно-белой, все линии толще и грубее, и все же это было то же изображение. Старик, подметающий опавшие листья за прудом. Серпантин извилистых черных морщин на лице, просто, но выразительно передавал и возраст старца, и его душевные муки. На ветвях дерева, склонившегося над прудом, висел предмет, похожий на тамбурин.

На соседней странице размещалось начало пьесы под названием «Ая-но Цудзуми, парчовый барабан». За списком действующих лиц была первая реплика персонажа, обозначенного как СУДЕБНЫЙ ЧИНОВНИК (ваки):

«Перед вами чиновник из Дворца Луны, что в провинции Чукудзэн. Позвольте мне поведать вам историю этого места. Давным-давно во Дворце Луны, окруженном чудесным садом, жила прекрасная принцесса. Старик-садовник часто приходил сюда и подметал опавшие листья вокруг Лаврового Пруда. Однажды он встретил здесь принцессу и воспылал к ней страстью. Старик был очень глуп, потому что однажды не сдержался и осмелился признаться принцессе в любви, но она была рождена от духа воды, и потому у нее не было сердца, а когда она оставалась одна, у нее не было и лица. Принцесса как будто сжалилась над стариком. В ветвях лаврового дерева у пруда она повесила барабан и сказала, чтобы он бил в барабан, когда захочет ее увидеть. Барабанный бой донесется до Дворца Луны, она услышит и придет. Но, когда старик попытался ударить в барабан, оказалось, что принцесса зло над ним подшутила. Вместо кожи барабан был обтянут парчой и потому не издавал ни звука. Напрасно старик снова и снова бил в барабан. В конце концов он сошел с ума от отчаяния и бросился в Лавровый Пруд. И теперь его злобный дух бродит вокруг Лаврового Пруда, страдая от невыносимых мучений, а те, кто приходит сюда ночью, слышат, как в голове у них стучит парчовый барабан».

Остальная часть текста была, как мне показалось, разработкой этой странной короткой истории, совсем не выразительной, не считая нескольких стихотворных фрагментов, исполняемых хором:

Парчовый барабан висит на лавре,

Бьет он ритмично в такт увядшей страсти,

Как будто дождик по листве опавшей,

Иль стрекоза упала в пруд полночный.

Той ночью я долго не мог уснуть, все думал о прочитанном, об этом странном, необычном сюжете. История не выходила у меня из головы, несмотря на ее жестокую бессмысленность, а может быть, именно из-за нее. В беспокойных снах я, казалось, постигал что-то важное, но когда просыпался, оно ускользало. В конце концов я не выдержал и решил вставать.

Лаура была очень довольна тем, что ее покормят раньше обычного. Нежно потершись мордочкой о мою руку, она нетерпеливо тыкала носом пакетик корма, который я открыл. Я вышел в гостиную, решив прибраться после гостей. Подойдя к окну, я открыл шторы.

Трава была мокра от росы. Край солнца едва показался над горизонтом в тонкой облачной дымке. Туман над озером, будто скопище привидений, свивался в причудливые фигуры. Я – да, признаю – надеялся снова увидеть, как обнаженная Юки погружается в воды озера, но ее не было. Конечно, не было! С чего бы ей там быть? Глупейшая мысль.

На берегу пруда я увидел фигуру, но полностью одетую и принадлежавшую мужчине. Сразу узнать его мне не удалось из-за тумана. Человек расхаживал вдоль берега, сунув руки в карманы и приподняв плечи. Какой-то странный нарушитель границ. Что он здесь делал? Ждал кого-то? Я сходил за очками и всмотрелся снова. Теперь я ясно видел, что это Джастин.

Видя, как этот бездельник, мнящий себя художником, спокойно вышагивает по моей земле, я вспыхнул от гнева. Я даже собирался спуститься и вежливо (разумеется!), но твердо его отчитать, но в это время Даниэль окликнула меня из своей спальни. Проделав все обычные процедуры, я вернулся в гостиную, но Джастина уже не было.

Несомненно, между ним и Юки что-то происходило. Я часто видел, как Джастин шагает по тропинке к ее коттеджу. Если я махал ему или окликал, он делал вид, что не замечает, или отвечал небрежным кивком. Часто в руках он нес то кисть и ведерко с краской, то ящик с инструментами – вероятно, с целью как-то оправдать свои частые появления в доме Юки. Я мог бы возразить, что ремонт или починка – это мое дело, а не его, но почему-то не стал этого делать. Когда дома был Ли, можно было видеть, как Джастин играет с мальчиком на лужайке, перебрасываясь с ним теннисным мячиком или предаваясь другим детским забавам. Художник, казалось мне, стал рабом Юки и ее сына.

Помню, однажды я наблюдал, как Джастин катает Ли по лужайке на тележке, в которую он для удобства набросал подушек. Стоял жаркий августовский день, и по лицу Джастина струился пот. Каждый раз, как он останавливался, Ли гневным окриком требовал, чтобы его провезли еще один круг. Юки смотрела на них из своего окна. Лицо ее было бесстрастным, глаза казались темными прорезями. Мне вдруг показалось, будто вместо своего лица она надела маску со стены. Шло время, а мое беспокойство – и даже страх – касательно Юки и Джастина усиливалось. Но и теперь я не могу до конца объяснить, что меня так тревожило. Я даже поделился этим с Даниэль, хотя и понимал, что не найду у нее сочувствия. В последнее время она все больше погружалась в себя. Быстро развивающиеся болезни и инвалидность иногда так действуют на людей. Когда я упомянул про Юки и Джастина, постаравшись, чтобы голос звучал беспечно – я сказал что-то вроде: «Просто не пойму, что у них за отношения», – Даниэль посмотрела на меня своим пристальным, изучающим взглядом, проникавшим прямо в душу.

– А ты лучше совсем выбрось их из головы, – посоветовала она. – И поблагодари судьбу, что не в тебя она воткнула свои коготки.

Другими словами, я не должен совать нос не в свое дело, – и Даниэль, конечно же, была права.

Я старался о них не думать, но это было трудно. Однажды вечером, в середине сентября – к нам уже начала подкрадываться осень – я устроил Даниэль перед телевизором, подав ей легкий ужин, а сам отправился на прогулку. Я спустился по дороге к ручью, отделявшему нас от соседней деревни, и направился к броду, любуясь светом, сочившимся с неба сквозь черные деревья. Когда я возвращался, стемнело сильнее, чем я рассчитывал. Поднявшись по дороге, я взглянул вниз, на коттедж Юки.

Шторы одного из окон в гостиной были отдернуты, открывая интерьер, залитый желтым светом лампы. Сзади на стене я различил театральные маски, повешенные туда вместо зеркала. Перед ними были двое. Юки стояла, а Джастин сидел или стоял на коленях перед ней, я не мог рассмотреть.

Лицо Юки было почти полностью занавешено длинными черными волосами. Они закрывали и всю ее фигуру почти до бедер – она была обнажена. Хотя женщина стояла ко мне вполоборота, я разглядел очертания ее груди и малинового соска. Лицо Джастина было хорошо видно, и его выражение потрясло меня. Он смотрел на нее снизу вверх в смятении и ужасе. Я просто не мог не подойти поближе.

Юки подняла руку и стала лить из чашки какую-то жидкость на голову Джастина. Страх художника сменился мукой, будто от острой боли, и он закрыл лицо руками. Я услышал, что Юки смеется. Это был жуткий смех, визгливый, словно крик зверя, – то был не смех, а жестокая насмешка, без тени веселья или человечности.

Я сделал еще шаг, почти решившись вмешаться, но в это мгновение что-то ударилось о мою голову и с тонким писком забилось в волосах. Смахивая, я коснулся чего-то – это были не перья, не птица. Все продолжалось лишь секунду-другую, но мне кажется, что рука ощутила шерсть и кожистое крыло летучей мыши. Я со всех ног бросился прочь.

После этого случая я еще больше ушел в себя. К счастью – а может, к несчастью, – Даниэль этого не замечала. Она в то время была полностью поглощена ухудшением своего состояния. Теперь я регулярно приглашал сиделку для ухода за ней, а это освобождало больше времени, чтобы предаваться домыслам.

Прошло несколько дней, и я, выйдя на прогулку, незаметно дошел до домика Джастина. Во мне зашевелилось болезненное любопытство, и я подошел поближе, желая его удовлетворить.

Это был домик из числа тех, где жили рабочие, места в нем едва хватало для одного – стандартный домик, с двумя комнатушками внизу, двумя наверху и кухонькой в пристройке. Входная дверь была прикрыта, и я решил поискать Джастина в мастерской – кирпичном сарайчике в глубине сада. Дверь там была распахнута, и я рассмотрел внутри хозяина, стоящего ко мне спиной, лицом к одному или двум мольбертам со стоящими на них холстами. Я не хотел дольше оставаться незамеченным и осторожно постучал в дверь.

Джастин сильно вздрогнул и обернулся.

– Господи, откуда вы выскочили?

Меня потрясло то, как сильно он постарел с тех пор, как мы виделись в последний раз. Сейчас его лицо покрывали глубокие морщины, которых я не замечал раньше. Глубокие борозды бежали по щекам и спускались от ноздрей к углам рта, серо-фиолетовые обводы вокруг глаз говорили о бессоннице. Нечесаные жидкие волосы торчали во все стороны, в них заметно прибавилось седины, а уж на висках она просто бушевала, словно пена на штормовых волнах. В первый момент я решил, что передо мной сумасшедший, но, возможно, мне просто показалось из-за освещения или из-за дурных мыслей.

– Простите меня, – заговорил художник, стараясь взять себя в руки, – Просто я не люблю, когда меня отвлекают во время работы.

Работа, так он это называл: несколько самонадеянно, на мой взгляд.

– Любопытно, – заметил я, кивая на холсты.

Живопись Джастина отдаленно напоминала сентиментальный полуабстрактный стиль Виллема де Кунинга – этим художником он восторгался. Два холста, стоящих передо мной, показались мне более… организованными, что ли, и не такими абстрактными, как другие его работы. На обоих была изображена примерно одна и та же сцена: женщина, стоящая у пруда, окаймленного деревьями. На женщине, изображенной схематично, но достаточно выразительно, было японское кимоно. На одной из картин женщина склонялась над водой, а ее длинные черные волосы с единственной белой прядью струились, полностью закрывая лицо. Но в воде не было ее отражения. На втором полотне она стояла во весь рост, а ее лицо, обрамленное черными волосами, не имело черт: просто гладкий белый овал, вроде яйца. Позади в кустах висел похожий на тамбурин предмет, покрытый узорчатой тканью.

– Вы хотели изобразить Юки?

– Убирайтесь! Слушайте, это же… убирайтесь!

Так я и сделал. Увидев ярость на лице Джастина, я понял, что разговаривать с ним сейчас бесполезно. Когда я вышел на улицу, холодный осенний ветер начал срывать с деревьев листья. Вечером того же дня я снова мельком увидел Джастина из своего окна. Граблями он сгребал сухие листья с газона перед коттеджем Юки. В окне смутно белело лицо, и я понял, что она за ним наблюдает.

Как-то утром, примерно через неделю, я увидел женщину, которая брела по дорожке. Перед этим она, вероятно, спускалась к коттеджу и возвращалась оттуда, вид у нее был какой-то нерешительный. У дороги была припаркована ее машина. Увидев меня, она вздрогнула, но успокоилась, когда я, улыбаясь, спросил, не могу ли чем-то помочь.

– Я – Леони, – представилась женщина, произнеся имя с ударением на второй слог. – В школе Спрингфилд я работаю заместителем директора и отвечаю за быт и здоровье учеников.

На вид Леони была лет сорока, с бесформенной фигурой в серо-зеленом платье из ткани, сотканной вручную. Длинное лицо обвисло, на шее самодельные бусы из медных дисков.

Я подумал (возможно, наивно), что вид у нее чересчур измученный для сотрудника так называемой свободной школы.

– Я звонила вчера и договорилась с миссис Нага о встрече сегодня утром, но, кажется, ее нет дома.

– Ее машины на стоянке нет. Видимо, она уехала.

– Жаль. А вы?..

– Я Джон Уэстон. Сдаю ей этот коттедж. А сам живу вон там, в доме побольше.

– Понимаю, – сказала Леони с едва заметной ноткой неодобрения в голосе. – Вы не знаете, когда она вернется?

– Увы, понятия не имею. Миссис Нага сама себе госпожа.

– М-да, – откликнулась Леони. Мои последние слова, кажется, чем-то задели ее за живое. – Знаете, я хотела бы подождать, вдруг она скоро вернется. Вы позволите?

– Конечно! – И я пригласил ее в дом, выпить кофе. Сначала Леони держалась натянуто, но, увидев Даниэль в инвалидном кресле, немного расслабилась. Пока я готовил кофе, Леони о чем-то разговаривала с моей женой. Общение в умеренных дозах все еще было приятно Даниэль, но она быстро уставала, особенно если ей самой приходилось что-то говорить гостям. Каждую минуту Леони подходила к окну проверить, не появилась ли машина Юки на стоянке за коттеджем.

Когда, наконец, мы уселись пить кофе, Леони сказала:

– Скажите, миссис Уэстон – Даниэль, если позволите, – могу я быть с вами откровенной?

– Разумеется, – откликнулась Даниэль, посмотрев на меня вопросительно. Она начинала утомляться.

– Это касается Ли, сына миссис Нага.

– А, да. Чудесный мальчуган.

Нейтрально-вежливые слова жены удивили Леони.

– Ну, как вам сказать… С ним бывает трудно. Я не хочу сказать, что это его вина. У нас в Спрингфилде не принято осуждать, но здесь явно была какая-то психологическая травма. Нельзя исключить насилие со стороны отца. Вот почему я просила миссис Нага встретиться со мной. Ли способный мальчик, но он может вести себя очень агрессивно. Я обязана заботиться обо всех детях, а не только об одном. Как вы знаете, этика Спрингфилда не строится на авторитарности. У нас нет строгих правил, но какие-то, минимальные требования все же имеются. Понимаете? Ли часто ведет себя ужасно, особенно по отношению к девочкам.

– Да ведь ему всего девять лет!

– Я знаю! Знаю! Но это не все. Есть и другие вещи. Гораздо хуже. Я, конечно, не могу об этом говорить. И еще эти его игры с огнем. Дважды он пытался поджечь шалаш на дереве, на территории школы. И не просто, а когда внутри были дети! А еще он бросает дохлых лягушек в нашу вегетарианскую еду – по крайней мере, они были дохлыми, когда мы их там находили… Вы знаете, за восемьдесят с лишним лет существования Спрингфилда ни разу не приходилось исключать ученика. Но, боюсь, сейчас нам придется это сделать. Простите, Даниэль, что я обременяю вас всем этим. – Когда Леони поставила кофейную чашку на столик, рука у нее дрожала.

– Все в порядке, Леони, – ответила Даниэль усталым голосом.

– Поверьте, я не хочу быть нетерпимой… но этот мальчишка – просто мерзкий злобный дьяволенок! О, простите меня, миссис Уэстон! Я не должна была так говорить…

Взволнованно ломая руки, Леони встала и подошла к окну. Юки до сих пор не появилась. Отвернувшись от окна, Леони увидела, что Даниэль, которую неожиданно сморила усталость, уснула прямо в коляске. В последнее время такое с ней случалось все чаще.

– Простите, – повторила Леони и выскользнула из дому. Вскоре раздался шум мотора – она уехала.

Юки вернулась домой только к шести часам. Я услышал, как ее автомобиль въезжает на стоянку, когда готовил ужин. Я счел, что нужно рассказать ей про приезд Леони, и после того, как мы поели и Даниэль устроилась перед телевизором, спустился к коттеджу и постучал в дверь. Шторы были задернуты, свет включен, так что Юки определенно находилась дома, но на стук никто не отозвался. Возможно, она не слышала. Я постучал громче, но ответа по-прежнему не было. Тогда я обошел коттедж и негромко стукнул в окно гостиной. Почти сразу же занавеску отдернули, и передо мной возникло лицо Юки с почерневшими, словно от ярости, глазами. Потом выражение ее лица изменилось, я понял, что она узнала меня и показала, чтобы я подошел к входу. Юки, которая открыла мне дверь, улыбалась с наигранной скромностью, но я не мог отделаться от ощущения, что передо мной лишь маска, скрывающая истинные мысли. Шелковое кимоно нежного персикового цвета вилось вокруг ее щиколоток, а по плечам рассыпались черные волосы. Куда только девался западный шик ее дизайнерских нарядов, сейчас она обратилась к более древнему архетипу.

– Вы что-то хотели мне сказать?

Я вкратце пересказал ей все, что мы услышали в тот день от Леони. Юки слушала бесстрастно, с застывшей, как маска, улыбкой на губах. Потом она сказала:

– Это неважно, я все равно забираю Ли из Спрингфилда. Дурацкая школа, и он ее ненавидит. Думаю, мы поедем домой, в Японию.

– Когда?

– Скоро. Очень скоро.

Я напомнил, что меня, как домовладельца, она должна за месяц известить об отъезде.

– Все будет в порядке, – заверила она беспечным тоном. Ее безразличие выводило меня из терпения. Мне захотелось во что бы то ни стало сбить с нее маску.

– А как же Джастин? – спросил я. – Вы ему сказали о своем отъезде?

На краткий миг я заметил на ее лице удивление. Вот я и сломал твою маску, подумал я. Но тут она начала хохотать, тем самым визгливо-пронзительным смехом, который и на смех-то не было похож. Ее рот был широко раскрыт, позволяя видеть ее мелкие острые зубы совершенной формы и ярко-алое нёбо. Хохот все продолжался, пока, почувствовав, что это становится невыносимым, я не вышел вон. Уже стемнело, в чистом ночном небе висела полная луна. Юки перестала смеяться, и больше я ничего не слышал, кроме тихого писка в водосточном желобе коттеджа. Там, почти на углу дома, висело нечто, похожее на черный кожаный мешок. Некоторое время я вглядывался, не решаясь подойти поближе и тем более потрогать его. По слабому подрагиванию я понял, что передо мной живое существо, и тут нижняя часть мешка приподнялась. Я увидел голову. Это была летучая мышь, теперь у меня не осталось в этом сомнений. Они устраивались на ночевку у нас на крыше, и я симпатизировал этим зверькам. Но та, что висела здесь, была намного крупнее привычных нам нетопырей. Вот-вот станет видна ее темно-бурая курносая мордочка с выпуклыми черными глазами. Я хотел уйти, но не мог. Наконец, я увидел ее морду. Она была вовсе не темной, а, наоборот, белой, почти как маска, почти как человеческое лицо, но черные глаза светились бессмысленной, дикой ненавистью.

Как только я добрался до дому, Даниэль попросила ее уложить. Обязанности сиделки помогли мне отвлечься от происшествий этой ночи, забыть о ее странной жути. Я даже почти поверил, что стал жертвой обмана чувств или розыгрыша. Наутро я позвонил в агентство Карен и попросил уладить все с отъездом Юки. Сам я решил держаться от японки подальше. Прошло несколько дней, и за это время я, к большому своему облегчению, ни разу не встретился ни с Юки, ни с Ли, ни с Джастином.

Я живу в тихом уголке тихого небольшого городка в тихой части Суффолка. Ночи здесь обычно почти бесшумные, разве что иногда прокричит сова или затявкает лисица. Та ночь, через пять дней после последнего моего разговора с Юки, тоже была тихой и спокойной. Луна в безоблачном небе только-только пошла на убыль. Мы с Даниэль оба рано легли. С тех пор как она заболела, мы занимали разные спальни: так было удобнее нам обоим. Ее комната располагалась в передней части дома, а моя в тыльной, ближе к коттеджу Юки.

Около трех часов ночи я проснулся от шума, который спросонья принял за гром. Но за ним не последовало дождя. Звук повторялся ритмично, будто кто-то бил в барабан. Такое предположение казалось еще более абсурдным. Но шум не утихал: он мне не приснился.

Я встал, набросил халат, сунул ноги в тапки. В гостиной потревоженная Лаура то бегала, то принималась терзать когтями ковер. Я выглянул в окно. У дверей коттеджа с трудом можно было различить темную фигуру, колотящую в дверь. За плотно закрытыми шторами загорелся слабый свет. Человек у дверей продолжал барабанить. Это становилось невыносимым.

Взяв фонарик, я выскочил из дома и побежал вниз, к коттеджу. Луч фонаря осветил лицо Джастина. Это он, стоя перед дверью, дубасил по ней кулаками. На художнике лица не было. Черные тени залегли вокруг глаз, рот был искажен гримасой боли и отчаяния. Он был похож на душу грешника в аду.

Увидев меня, он не остановился. Бросил на меня косой, полный страдания взгляд и снова принялся колотить в дверь, как будто должен был выполнять эту обязанность несмотря ни на что.

– Ради Бога, прекратите! – крикнул я ему.

– Отстаньте!

– Перестаньте немедленно.

– Оставьте меня!

– И не подумаю. Это моя земля. Вы не даете нам спать своей выходкой.

– Ладно, я больше не стучу. – Он опустил руки. – А теперь уходите.

Получив заверение, что он больше не станет поднимать шум, я ушел. Я ничем не мог помочь Джастину. Он был просто не в себе.

Еще не меньше часа я лежал без сна, ожидая, что грохот вот-вот начнется снова, но этого не случилось. Все было тихо, только уже засыпая, я вдруг услышал вдали тонкий пронзительный вскрик – словно где-то мучали животное. Но это могло мне померещиться.

Проснулся я рано, хотя совсем не выспался, и начал утро с простого дела, покормив Лауру. Когда после этого я выглянул в сад, над озером спиралями вился туман, и мне показалось, что на поверхности плавает что-то темное.

Кажется, интуитивно я уже понимал, что там обнаружу. Я отпер балконную дверь и по поросшему травой склону сбежал к озеру. На поверхности воды покачивалось тело мужчины, обращенное лицом вниз. Я зашел в воду и подтянул его к берегу. Конечно же, это был Джастин. Конечно, он был мертв. Его рот был разверст, как в безумном крике.

Бегом я вернулся в дом, чтобы позвонить, по дороге минуя маленький пруд за коттеджем Юки. Там на берегу я и увидел второе тело, тоже лежащее ничком, одетое в кимоно из персикового шелка. Шелк был изорван и залит кровью. Все тело было в кровоподтеках и ранах, но, перевернув женщину на спину, я увидел, что голова не пострадала. Это было странно, но куда более странным и жутким было то, что на лице ее, обрамленном такими знакомыми черными волосами, блестящими и с одной белой прядью, не было не только синяков, но и каких-либо признаков собственно лица. Весь правильный овал, где должны были бы располагаться ее глаза, нос, рот, подбородок, представлял ровное пространство, покрытое нежной персиковой кожей. Кожа, казалось, была туго натянута, будто на барабане.

Реджи Оливер профессиональный сценарист, актер, а с 1971 года театральный режиссер. Помимо пьес, он является автором биографии Стеллы Гиббонс, Out of the Woodshed, опубликованной в 1998 году издательством Bloomsbury, и пяти сборников рассказов о сверхъестественном ужасе, последний из которых, «Миссис Полночь», получил награду Children of the Night Award за лучшее фантастическое произведение 2011 года. Вскоре ожидается выход еще одного сборника, «Цветы Моря». Издательство Tartarus Press переиздало его первый и второй сборники – «Сны кардинала Витторини» и «Все симфонии Адольфа Гитлера», – с новыми авторскими иллюстрациями. Опубликован его роман The Dracula Papers I – The Scholar’s Tale, первый из четырех запланированных, а также полное собрание рассказов Оливера под названием «Драмы из Глубин» (издательство Centipede в рамках серии Masters of the Weird Tale).

Разбойник-жених

Жил-был один мельник, и была у него дочь-красавица. Когда она выросла, отец задумал ее пристроить и выдать повыгоднее замуж. И решил он так: «Пусть только явится подходящий жених и посватается, я тотчас отдам ее за него».

В скором времени явился жених. Все говорило о том, что человек он очень зажиточный, и у мельника не было причин ему отказывать, так что он пообещал, что выдаст за него дочь.

А вот девице он не так понравился, как должен бы нравиться невесте жених, и надежным он ей тоже не казался. Только, бывало, на него глянет или подумает о нем, и сразу чувствует в душе какой-то страх.

Вот как-то говорит он ей:

– Ты же моя невеста, а сама даже в гостях у меня ни разу не побывала.

Отвечает ему девица:

– Я ведь не знаю даже, где находится ваш дом.

Тогда жених говорит:

– Дом мой там, в дремучем лесу.

Девица принялась отнекиваться, мол, ей нипочем не найти туда дороги. А жених возражает:

– В ближайшее воскресенье придется тебе ко мне прийти. Я уже гостей пригласил; а тропку я усыплю золою, так ты без труда найдешь дорогу.

Вот настало воскресенье, пора девице отправляться в дорогу, но тут вдруг сделалось ей очень страшно. Она сама не понимала, в чем причина, но на всякий случай насыпала полные карманы гороху и чечевицы.

Тропка из золы вела с опушки леса, и девица пошла по ней, но на каждом шагу кидала на землю горошинку-другую. Шла она почти целый день, пока, наконец, не забралась в самую чащобу, где в темном лесу стоял там один-единственный дом. Не понравился девице этот дом, показался он ей слишком мрачным и зловещим. Входит она в дом, а в нем никого и стоит мертвая тишина.

Вдруг раздался откуда-то голос:

Долго-коротко ль ты шла,

В дом к разбойникам пришла!

Девица обернулась на голос и увидела птицу в клетке, висевшей на стене. Птица снова закричала:

Долго-коротко ль ты шла,

В дом к разбойникам пришла!

Тогда юная невеста стала обходить дом, шла она из комнаты в комнату, пока не обошла все, но там было пусто, ни единой души человеческой. Наконец спустилась она в подпол, а там сидела древняя старуха с трясущейся головой.

– Не скажете ли, – заговорила с ней девица, – здесь ли живет мой жених?

– Ах, бедное дитятко, – отвечала старуха, – куда же ты попала! Очутилась-то ты в логове разбойников. Думаешь, что ты невеста и вот-вот сыграешь свадебку, да придется тебе играть свадьбу со смертью. Вон, гляди, заставили меня держать здесь, наготове, котел с кипящей водой. Как только ты окажешься в их власти, разрежут они тебя на куски без всякой жалости, сварят и съедят. Им ведь человечина уже не в диковинку. Если только я не сжалюсь над тобой да не спасу, ждет тебя верная гибель.

И велела ей старуха спрятаться за большую бочку, где ее было совсем не видно.

– Сиди тихо, как мышка, – велела старуха, – замри, не шевелись, а не то пропадешь! Ночью уснут разбойники, тогда-то мы с тобой и убежим; я давно уже выжидаю такого случая.

Не успели они обо всем договориться, как шайка ввалилась в дом. Разбойники притащили с собой еще какую-то девушку. Все они были пьяны и не обращали внимания на ее стоны и крики. Они заставили ее выпить три стакана вина: стакан белого, стакан красного, и стакан желтого, и после этого сердце у ней разорвалось на части. Тогда они сорвали они с нее нарядное платье, положили ее на стол, разрезали на куски ее белое тело и присыпали солью.

Бедняжка невеста, сидя за бочкой, вся трепетала, ведь теперь она своими глазами видела, какой удел ждет ее саму.

Один разбойник приметил на мизинце убитой девушки золотое колечко, а снять его с пальца не сумел, тогда взял он топор да и отрубил палец. А палец отскочил от удара, да и упал за бочку, прямо за корсаж невесте.

Разбойник схватил свечу, хотел отыскать палец, да так и не нашел его. Тут крикнул один из его товарищей:

– А за большой бочкой ты искал?

Но старуха сразу закричала:

– Идите-ка лучше поешьте, а поискать можно и с утра. Авось палец от вас не убежит.

– Старуха права, – сказали разбойники, перестали искать и уселись к столу. Старуха же подсыпала им в вино сонного зелья, так что скоро они улеглись в подполе, вповалку и захрапели.

Когда невеста это услышала, то потихоньку выбралась из-за бочки. Ей пришлось переступать через спящих, ведь они лежали прямо на полу. Как же боялась девушка разбудить хоть одного из них. Но с божьей помощью удалось ей благополучно выбраться наружу. За ней вышла и старуха, отворила двери, и они бросились бежать во весь дух, подальше от притона разбойников. Ветер развеял рассыпанную по дороге золу, но горох и чечевица пустили ростки, взошли и указывали дорогу в лунном свете. Шли они всю ночь и под утро добрели до мельницы, а там девица поведала своему отцу обо всем, что случилось.

Когда подошел день свадьбы, явился жених, а мельник созвал на пир всю свою родню и друзей. Когда гости сели за стол, каждому предложили рассказать какую-нибудь историю. Невеста сидела тихо и не подавала голоса. Тогда жених и говорит невесте:

– А ты, родная, ничего не знаешь? Расскажи нам тоже что-нибудь.

Она отвечала:

– Коли так, расскажу-ка я вам один сон. Будто бы шла я одна по лесу, долго, пока не дошла до какого-то дома. И не было ни единой живой души, только на стене висела клетка с птицей, и крикнула птица:

Долго-коротко ль ты шла,

В дом к разбойникам пришла!

Потом птица прокричала эти слова еще раз. Милый, все это мне только снилось. Стала я тогда обходить все комнаты, и всюду было пусто, а уж так там было страшно!.. Потом спустилась я будто бы в погреб и сидела там древняя бабушка, у которой голова тряслась. Спросила я: «Не здесь ли живет мой жених?» А она мне: «Ах, бедное дитя, да ведь ты попала в логово разбойников! Твой жених живет здесь, но он разрежет тебя на куски, а потом сварит да съест».

Милый, все это мне только снилось.

Но старушка спрятала меня за большой бочкой, и не успела я туда юркнуть, как вернулись разбойники, волоча с собой какую-то девушку. Ей они дали ей выпить трех сортов вина – белого, красного и желтого, – и от этого разорвалось у ней сердце на куски. Милый, все это мне только снилось.

Тогда сорвали они с нее нарядное платье, уложили ее на стол, разрезали на куски ее белое тело и засыпали солью. Милый, все это мне только снилось.

А один разбойник увидал у нее на мизинце золотое колечко, но не смог стащить его с пальца. Схватил он тогда топор и отрубил ей палец; но отскочил палец вверх, упал за большую бочку и попал прямо мне за корсаж. Вот он, этот палец с колечком.

С этими словами она вытащила его и показала гостям.

Разбойник – а он во все время рассказа сидел белый как мел – вскочил из-за стола и хотел бежать, но проворные гости его схватили и отдали на суд.

И был он, а с ним и вся шайка казнены за их ужасные злодеяния.

Энджела Слэттер

У Плакучих Ворот

ВИДИТЕ, ВОН ТАМ?

Вот он, этот дом у нас в Брейкуотере, тот самый, у Плакучих Ворот, куда мужчины и женщины приходят ждать и оплакивать тех, кого забрало у них море. Очень красивый дом, просто прекрасный, особенно если учесть дурную славу округи, в которой он стоит, – да, по правде говоря, и дурную славу тех, кто в нем проживает.

Парадную лестницу ежедневно подметает девица, которой это занятие по душе (но о Нел поговорим позднее), фасад затейливо украшен цветным камнем разных оттенков, от сливочного до охры, попадаются даже красные, как рубины. Каменная мозаика изображает цветы и вьющиеся ветви (для которых использованы малахитовые изразцы). Во всем портовом городе больше не встретить ничего подобного, а кое-какие злые языки даже судачат, что тут-де не обошлось без колдовства. Окна в доме всегда чисто вымыты и сияют, будто хрустальные, но рассмотреть, что внутри, невозможно: они всегда плотно занавешены тяжелыми штофными гардинами.

Подойдите к двери, рассмотрите все завитушки, резьба-то по эбеновому дереву, рельефы с русалками и сиренами, сидящими на утесах и прыгающими с них прямо в море. Дверной молоток на удивление прост – кажется, в этой детали создатели вспомнили на миг о хорошем вкусе: самая обычная медь (конечно, превосходно отполированная), с изящным рельефным узором, придающим ему сходство с обрывком каната. Дом был построен не теперешними обитателями – эти в него вселились, расползлись, как рак-отшельник быстро растет, заняв новую раковину. Построил его старый морской капитан, вскоре после того оставивший все свое состояние в океане с его змеями и пиратами, штормами и водоворотами, вихрями и обманчиво тихими берегами, подойдя к которым так легко напороться на рифы. Потом дом приобрел другой человек, скандально известный «поп без прихода», проводивший свои дни в изучении темных мистерий, говорящий с духами и пытавшийся создать часы души, которые дали бы ему возможность если не жить вечно, то, по крайней мере, удвоить время земной жизни. Ему пришлось убраться из города, спасаясь от недовольства народа. А его обиталище пустовало долгие годы, пока не явилась эта женщина.

Далита.

Высокая и эффектная, с черными как смоль волосами, кожей золотистой, словно спелое зерно, и карими, блестящими, как камешки, глазами. С собой она притащила трех маленьких дочерей, внешне достаточно похожих на нее и достаточно непохожих одна на другую, чтобы понять, что отцы у них разные. Никто не знал, купила она дом или только открыла в нем лавку – через пару месяцев явился-таки стряпчий, обнаружив ее присутствие, но она к тому времени уже прочно обосновалась и как следует развернула дело (что заняло у нее всего-то неделю).

Агент с недовольным лицом уверенно стукнул молотком и вошел в дом, едва приоткрылась дверь. Через некоторое время он вышел с совсем другим выражением лица, на котором отражалось непривычное для него блаженство. Он удалился, слегка пошатываясь, впрочем, это явно его ничуть не беспокоило. С тех пор он зачастил в дом, а Далиту оставил в покое (как и ее отпрысков, число которых продолжало увеличиваться), а если после каждого визита его мошна становилась капельку тяжелее, а мошонка, наоборот, чуть теряла в весе, ничего дурного в том не было.

Роскошно выглядит дом, зато не может похвалиться живописным видом на море. Есть в этом какая-то несправедливость. Конечно, если высунуться из одного окна, сильно перегнуться влево и плотнее прижаться лицом к стеклу, то сквозь узкую арку Плакучих Ворот можно увидеть мелькающую воду. Точнее, нечистую, маслянистую жидкость, плещущую в порту, загрязненную множеством людей и их отходами. Но покажите того, что рискнул бы назвать это видом на море.

Вокруг дома нет ни кованой ограды, ни даже намека на садик вокруг – он просто торчит посреди своей улицы, порой грязной от дождя, а иногда пыльной без него. Ничто не приглушает здесь крики чаек и запахи свежей, сохнущей и гниющей рыбы.

Зато внутри все благоухает – ароматы и благовония, пьянящая, наркотическая смесь нейтрализует рыбный дух (как и другие, более интимные запахи), и любой, вступивший в пунцовое великолепие вестибюля, мгновенно забывает обо всех своих страхах и заботах. Богатое убранство, красивые девушки, их шарм, улыбки, голоса (приглушенные, но беспечные) – рядом с ними все кажется несущественным, кроме одного. После первого посещения даже самый робкий лавочник, колесный мастер, портной, моряк, князек или лицо духовного звания, – короче говоря, любой, кому по карману заломленная Далитой цена, – будет снова и снова блуждать по темным закоулкам, ведущим к дому у Плакучих Ворот.

Да сказать по правде, со временем округа-то стала на удивление безопасной – матросы из тех, кто не прочь заработать лишнюю монету, с удовольствием взялись приглядывать за порядком на улицах. Воры и грабители быстро усвоили, что не стоит задевать тех, кто направляется в определенную сторону этакой особой походкой – если только они не хотят неприятностей на свою голову. Портовые грузчики, говорят, время от времени расчищали улицу у дома от завалов мусора. Ни к чему пугать клиентов.

Постепенно клиентура Далиты росла, и теперь она все реже обслуживала завсегдатаев сама, становясь разборчивее и более скупо даря свои милости. Но, по мере того, как дочки подрастали, входя в возраст, росло число тружениц в доме: сначала Сильва, затем близняшки Яра и Нанэ, следом Карин, за ней Исха, потом Таллин и, наконец, Киззи.

Ашу не занимали, ее приберегали для другого случая.

Нел тоже не занимали, она пропадала на кухне.

Исха, рискнув распорядиться своей судьбой, сбежала и, похоже, исчезла навсегда.

Нел никогда не боялась улиц. Улицы всегда казались ей более приветливыми, чем дом женщины, – она не думала о Далите как о матери, может, потому, что от нее этого никогда не требовали.

Нел обыкновенная, просто на удивление. Возможно, Далита простила бы, уродись она дурнушкой, ведь это было бы хоть что-то – но такая обыкновенная, как она, Нел… почти что никакая. Пустота, на которой не задерживается глаз. Наверное, это казалось самым оскорбительным: все остальные дочери так или иначе переняли материнскую яркую красоту, искусно подчеркивая ее притирками и пудрами, платьями и корсетами – лишь бы произвести наилучшее впечатление на всех, кто их видит.

Но Нел… время от времени сестры пытались приукрасить ее, подправить, но казалось, попадая на ее кожу, краски блекнут, производя не больше изменений, чем легчайший ветерок. Розовое шелковое платьице поникало, как будто не найдя опоры. Волосы тоже отказывались курчавиться и виться, даже после целой ночи на тугих папильотках. Стоило их снять, как на плечи Нел падали густые прямые пряди, не каштановые, не черные, не светлые, а неприметная смесь всех трех цветов. Среднего роста, со средненькими серыми глазами, вся она была средненькая и сливалась с окружением не хуже хамелеона.

На проспектах, авеню, полузаброшенных улочках и в тайных проулках она нашла подобие дома и обрела собратьев среди обитателей этих мест. Такие же невидимки, они распознали родственную тень. Кое-кто даже помогал. Не бросаться в глаза означало не привлекать внимание, и в этом была их безопасность. Матушка Магнус, мудрая женщина, поделилась с Нел частицами своей магии – показала, как приглушать звук шагов и как заставить самые темные тени льнуть и облегать, служа камуфляжем. Самый ловкий вор по прозвищу Чуток научил ее договариваться со сложнейшими замками, так что они открывались, но девушка вовсе не собиралась использовать это умение в нечестных целях. Каждая крупица знаний бережно сохранялась ею, если не находила мгновенного применения.

Но в последние несколько месяцев улицы стали не такими приветливыми: тени казались более глубокими и мрачными, по ночам повисала тяжелая тишина, и Нел больше не была уверена в том, что найдет, совершая свои вылазки по утрамбованной земле или по гравийным дорожкам.

Нел нашла первую девочку.

Она тогда отправилась за недельным запасом угля, таща за собой недавно вычищенную красную тележку (Далита всегда требовала безупречной чистоты, и ее не волновало то, что уголь иногда портил картину). Нел всегда приходила к Угольному двору Билсона еще до открытия, но она умела справляться с замком на расшатанных деревянных воротах, а мистер Билсон ничуть не возражал, когда она оставляла мешочек с медяками и бронзовыми монетами в крохотной выемке за дверью заднего хода. Нел вошла, тележка каждый раз громко протестовала, подскакивая на выбоинах, но девушка ее не бросила. Она прошла к огромному угольному баку (высотой в человеческий рост, в длину в два, а в ширину в три), закрытому металлической крышкой, и, отодвинув ее, обнаружила, что изнутри на нее смотрят. Вглядевшись в полумрак, Нел различила тело, распростертое на черном, ничем, кроме пыли, не покрытом ложе из угля, и выражение растерянности, навеки застывшее на лице мертвой девочки.

Констебль, тучный и краснорожий, сильно рассердился на Нел за то, что она не смогла сказать ему, кто это сделал, чем сильно осложнила его работу. Обычно ему приходилось иметь дело с кражами да пьяными драками. На беглянок он старательно закрывал глаза, утверждая, что все они вернутся, когда как следуют проголодаются. Он спокойно брал взятки от тех, кто ведал городским «дном» – они отлично сами справлялись с поддержанием порядка, и констебль это ценил. Любые трупы, появлявшиеся в результате криминальных разборок, имели обыкновение бесследно исчезать. Ему не приходилось иметь с ними дела. Но… это было что-то новое.

– Никого я не видела, – в третий раз повторила Нел. – Я просто ее нашла.

– А ты что там делала в такую рань? – вопросил он.

Нел закатила глаза.

– Покупала уголь для дома, а теперь Мадам Далита меня уже, наверное, обыскалась.

При упоминании имени ее матери Констебль догадался, наконец, что эту девушку не стоит задерживать надолго.

Все надеялись, что это убийство – просто случайность, но не тут-то было. С тех пор было еще пять трупов – по крайней мере, пять было найдено. Два из них Нел видела, но только издалека, потому что их поспешно убирали, чтобы не сеять панику. Один достали из фонтана на городской площади, второй вынесли из сада старого Дома Фентона (много лет пустовавшего), еще один нашли в плодовом саду вдовы Хендри на окраине города, но следующий лежал на ступенях городской ратуши, а последний был привязан к носу самого большого судна в порту – каравеллы, принадлежавшей торговой компании «Антифон». Молодая женщина была плотно примотана к носовому украшению, она будто цеплялась за него, спасая жизнь.

Все девушки оказались бедными, почти ни у кого из них не было семьи, но все были очень, очень миловидными в свое время. Это, впрочем, было не так уж важно, когда их безжизненные тела лежали на мраморных плитах в Брейкуотерской покойницкой, плотно завернутые в черную ткань, чтобы души не смогли найти выхода, в ожидании гробов, оплаченных городским советом, – все девушки были без гроша за душой, да, но ничто не вселяет такого ужаса в народ, как мысль о неупокоенных мертвецах. У горемык, бесприютных и обездоленных при жизни, при ненадлежащем захоронении имеется, видимо, больше оснований обратиться в неприятных, обиженных и беспокойных призраков. Поэтому совет из десяти человек, состоявший из четырех представителей самых знатных семей, трех самых богатых торговцев, двух самых громогласных проповедников и Вице-короля, порылись в своих глубоких карманах и выложили денежки на приличные гробы и достойные похороны.

Вице-король поднял было шум на счет девушки номер два, найденной в фонтане – люди, мол, пили эту воду! – так что Констеблю придали двух помощников для проведения расследования. На беду, опросы пришлось проводить в тавернах, и вскоре выяснилось, что сотрудники не могут справиться с искушением и нагружаются во время работы так, что помощи от них маловато. Констебль ежедневно являлся пред ясные очи Вице-короля, с выражением собачьей преданности на физиономии. Голову он все сильнее и сильнее втягивал в плечи, так что у людей возникало опасение, не провалится ли она вовсе и не придется ли ему тогда делать прорези в груди, чтобы выглядывать сквозь них наружу. Констебль молча стоял навытяжку, пока Вице-король кричал.

Это был красивый, лет тридцати пяти, светловолосый человек с нежно-голубыми глазами поэта. Высокий и хорошо сложенный, он одевался безукоризненно и с блеском, что выгодно отличало его от предыдущего Вице-короля. Он возмущенно кричал на Констебля. Он устраивал гневные разносы членам совета. Выглядел он при этом блестяще. Он ласково беседовал с родителями, потерявшими дочерей, и выплатил пособия тем, кто попросил, несмотря на то что – как с одобрением замечали люди – это не входило в его обязанности. Он даже присутствовал на похоронах убитых девушек, произнося восхваления в адрес каждой из них, тепло воспевая их красоту и юность, выражая скорбь об их безвременной кончине. Когда Нел впервые появилась в дверях зала заседаний совета, с первой запиской от матери, Вице-король прервал тираду, обращенную к Констеблю, и широко ей улыбнулся. Потом он себя этим не утруждал, будто ее обыкновенность отводила ему глаза и он просто перестал ее замечать. Нел было интересно – уж не кажется ли ему, что записки плывут к нему сами, по воздуху. В самом деле, ее приход до того не привлекал внимания, что нередко, застав его врасплох, она ловила на его лице выражение, не предназначенное для чужих глаз. В другие моменты ей казалось, будто это вообще не его лицо, а маска, поспешно натянутая поверх другой. Нел тогда трясла головой, понимая, что ее глаза ее обманывают.

Она покашливала, и тогда он бросал свое дело, каким бы ни занимался, и протягивал изящную руку с ухоженными ногтями, чтобы она положила письмо ему на бледную, без единой черточки ладонь. Эта ладонь поражала Нел – такая гладкая, будто у него не было ни прошлого и будущего. Будто он просто явился в мир, как явился в Брейкуотер, шестью месяцами раньше, имея при себе все нужные письма со всеми нужными печатями. С ним были только два человека с картофельными физиономиями, которые редко подавали голос, а если открывали рот, то изъяснялись односложным мычанием. Он аккуратно сместил действовавшего вице-короля – человека, известного своей бездеятельностью, пьянством, пристрастием к молоденьким, а также к мздоимству. Замена была встречена горожанами с радостным удивлением. Новый Вице-король оказался превосходным организатором и весьма талантливо сумел заткнуть рот оппозиции, так что впервые за много лет город вздохнул спокойно и заработал как часы. На смену недовольству его диктаторскими замашками пришли одобрительные кивки, когда почта начала прибывать вовремя, поставщиков продуктов обязали навести чистоту в кладовых и на кухнях, а штрафы за брак или несоблюдение сроков стали больно бить виновных по карману.

Когда Далита в первый раз отправила ее с таким поручением (так и не дождавшись визита нового Вице-короля в свое заведение), Нел решила, что женщина печется о своем деле. Она предположила, что Далита боится, как бы новая власть не принялась искоренять разврат – от них такого можно было ожидать. Как еще объяснить, что Вице-король так ни разу и не появился в доме у Плакучих Ворот? Товар Далиты не нуждался в рекламе, слава бежала впереди него, дом привлекал клиентуру даже и без небольшой дополнительной ворожбы вроде заколдованного слушка, запущенного на многолюдной рыночной площади, или крохотной гирлянды из заговоренных ромашек, украдкой положенной в карман или корзину.

Но потом Нел поняла – это не просто продвижение продукции, подымай выше. Предложение Далиты состояло не в разовой услуге, речь была кое о чем куда более солидном и постоянном.

Далита была твердо намерена занять более заметное место в обществе.

Вначале Нел просто ждала, что Вице-король сейчас чихнет, высморкается и отошлет ее прочь со смехом, который будет эхом отдаваться у нее в ушах – но он не сделал ничего подобного. Он прочитал записку, открыл медальон, прикрепленный к конверту, некоторое время внимательно рассматривал портрет Аши, потом кивнул и проронил: «Я рассмотрю это предложение».

Нел слово в слово передала ответ матери, и та с удовлетворенным видом откинулась на спинку массивного кресла. Глаза у нее блестели. Стремительность, с которой было проделано это сватовство, больше напоминающее сделку, никого не удивила.

Теперь Нел чуть ли не через день посещает по утрам Вице-короля по разным вопросам, связанным с подготовкой к свадьбе. Он не дает ей прямых ответов, но ближе к вечеру присылает одного из своих людей с письмом.

С Нел он передает традиционные подарки невесте (с которой ни разу не виделся), по одному каждый день в течение недели перед свадьбой. Все это странные, нелепые вещицы, кажется, имевшие в начале своей жизни другое назначение. Ржавая железная монета, вставленная в изящную филигранную оправу и висящая на толстой золотой цепи. Тряпичная кукла, наряженная в прекрасное изящное платье и обутая в искусно сделанные миниатюрные туфельки, но вот запах у куклы… скверный, затхлый, немного отдающий мертвечиной. Браслет из старых, потерявших цвет бусин, нанизанных на длинную нить из кованого серебра. Медный перстенек с розовым кораллом. Осколок зеленого бутылочного стекла, вставленный в позолоченную раму, будто картина. Траурная брошь[15], вся помятая и в пятнах, а волосы в ней пыльные, совсем истерлись и пересохли, зато с обратной стороны прикреплена новая крепкая булавка – теперь не отстегнется. И, наконец, сегодня серьги.

Это крупные, чистой воды бриллианты, хотя и покрытые грязью. Такие камни под силу оценить только знатоку (а Далита из их числа).

Висят они на простеньких серебряных крючках.

Выглядят серьги довольно уродливо, а Вице-король требует, чтобы на предстоящей свадьбе невеста была в них.

Чердак протянулся на всю длину дома. Там шесть кроватей – узеньких, деревянных, зато на них пышные и мягкие матрасы, толстые пуховые одеяла, шелковые покрывала, а подушек столько, сколько смогло уместиться. С одной стороны у каждой кровати свой платяной шкаф, из некрашеной светло-желтой сосны, покрытой только лаком. Дверцы с трудом закрываются, так набиты шкафы изнутри: дневные платья, вечерние туалеты, костюмы для клиентов с особыми запросами, легчайшие пеньюары для тех, кто не любит лишних препятствий на пути к цели. С другой стороны прикроватные тумбочки – и чего только в них нет: драгоценности, украшения для волос, чулки, панталоны, обереги и амулеты, случайные церковные свечки, пудры, румяна и духи. Тощий тюфяк Нел не здесь, на кухне, заваленный старыми стегаными одеялами сестер.

А есть еще пространство, где больше не стоят кровать, шкаф и тумбочка, но следы их ножек все еще заметны. Напоминание об Исхе, которая вечно говорила о побеге и однажды сбежала. Пространство, зачарованное взглядами, что бросают на него другие девушки, и незримым присутствием той, о ком теперь говорят редко и только шепотом, чтобы не услышала мать. Пространство, наполненное надеждой.

Деревянный пол сплошь покрыт коврами из пушистой шерстяной пряжи – по ним можно ходить только босиком, поэтому вся обувь девушек хранится в комнатке, занимающей половину крохотной прихожей чердака (во второй половине располагается ванна за занавеской) и уставленной рядами полок со всевозможными тапочками, сапожками, туфельками на каблучках, сандалиями из позолоченной и посеребренной кожи, замысловатыми конструкциями из лент и бантов, которые приходится долго прилаживать по ноге, чтобы можно было сделать хоть шаг.

У дальней стены длинной комнаты священное место: одна большая кровать с четырьмя столбиками, такая широкая, что на ней могут запросто улечься три взрослых человека, с балдахином из плотного узорного гобелена – он не пропустит свет, если захочется поспать днем. По обе стороны кровати стоят шкафы из красного дерева, тоже полные доверху. По левую сторону от них – туалетный столик и пуфик с мягчайшей подушкой, чтобы ягодицы избранной не пострадали. На столике рядами, горками, стопами разложены ожерелья, браслеты, сережки и кольца, все они сверкают и переливаются, точно крохотная вселенная с небрежно раскиданными по ней звездами. А между ними – вазочки и бутылочки (хрустальные, все разной формы), краски и помады для того, чтобы оттенить глаза, подчеркнуть скулы, придать губам чуть больше пухлости, чем предназначено Природой, а еще масло (дорогое, редкостное), заставляющее черные волосы блестеть, будто мокрый обсидиан.

Это место отведено для любимицы Далиты, самой красивой из ее дочерей, самой прелестной – для той, которая, как считает Далита, больше всех на нее похожа.

Грива Ашиных волос ниспадает до талии, а их кончики щекочут ей бедра, когда она встает. Нел, когда не занята на кухне, подолгу, часами моет их, втирает в них масла, снова промывает, а потом расчесывает, расчесывает, пока не заблестят.

Глаза у Аши, может быть, чуть-чуть великоваты (как у куклы), карие, и в обществе мужчин она часто сидит, потупив взгляд, как учила ее Далита. Кожа у нее цвета сливочного масла и чуть заметно сияет – это снова Нел: часами напролет она умащает эту кожу кремами, содержащими частицы золота и серебра. Лицо у Аши сердечком, нос тонкий и прямой, рот похож на прелестный бутон, пунцовые губы всегда кажутся влажными. Она чувствует себя уверенно, зная, что предназначена для чего-то большего. Но это знание не делает ее бессердечной. Аша – самая большая драгоценность Далиты, ее жемчужина, единственное ее незапятнанное и совершенное дитя, и у Далиты на эту дочь далеко идущие планы. Аша остается нетронутой, непорочной – эта награда достанется первому из первых. Сейчас ее нет в этой комнате, наполненной шумом голосов юных женщин, которые просыпаются, наряжаются, бранятся и снова мирятся.

– Не тяни так!

– Сиди тихо.

– Вот Аше ты никогда так волосы не дергаешь, – хнычет Нанэ.

Яра – она сидит напротив – кивает: «Да, никогда не дергаешь».

– Я не дергаю, – возражает Нел, – но зачем ты позволяешь гостям так запутывать себе волосы? Честно, это прямо птичье гнездо – и что только они с ними делают?

– Этого тебе никогда не узнать! – Нанэ хохочет и показывает язык. Нел видит ее в зеркале и сильнее дергает черные пряди, улыбаясь, когда сестра вскрикивает. Яра прыскает и получает от своей близняшки пинок.

От одной из кроватей доносится недовольное рычание. Сильва садится и озирается.

– Заткнитесь же, наконец. Кое-кто здесь пытается выспаться, чтобы хорошо выглядеть.

– Кое-кто надеется, что это поможет? – елейным голоском замечает Таллин, и кровать Сильвы взрывается хихиканьем и летящими в цель подушками. Рука у Сильвы верная, а способность поражать сразу несколько целей достойна восхищения. Только Нел в безопасности. Будто чувствуя, что пренебрежение Далиты само по себе пытка для их невзрачной кухонной сестры, они всегда нежны с ней и ласковы.

– Ну вот. – Нел в последний раз проводит щеткой в серебряной оправе по покорным теперь локонам, удовлетворенно улыбается, глядя, как они блестят. – Яра, ты следующая, поторопись, пока не пришла Аша.

– Ну как же. Сама Аша вот-вот явится нам. Видно, ее покарают боги, если хоть раз она просто тихонько зайдет в комнату, – Киззи скатывается с постели на пол с недовольным выражением на фарфоровой мордашке. Она немного упитаннее, чем другие сестры, очаровательная и аппетитная. Она младшая и поэтому инстинктивно чувствует, что это ее должны ублажать и холить, – но по милости Аши она всего этого лишена и потому постоянно возмущается.

Яра проскальзывает на пятачок, который только что освободила ее близняшка, и жмурится, как кошка, когда щетка принимается за работу. Яра столь же аккуратна, насколько неряшлива Нанэ – при том, как похожи их лица, трудно представить, какие разные они по натуре. Нанэ бойкая, грубоватая, а Яра тихоня, прямо-таки невинная девчушка (это, разумеется, исключено в силу ее занятия, но и внешнего впечатления порой бывает достаточно, чтобы порадовать особых клиентов).

– Помогите же мне кто-нибудь с этим корсетом, – скулит Карин. – Боги, Нел, неужели нельзя было стирать аккуратней? По твоей милости мой корсет сел! – Она сражается с бельем, натягивает так и этак, дергает завязки так, что они вот-вот порвутся. Нел откладывает щетку и пробирается к извивающейся, как червяк, сестре.

Спокойно отводит в сторону руки Карин и прилаживает корсет, разгладив складочку с одного бока, выправив косточки с другого, наконец, стягивает ленты и зашнуровывает их. Потрепав сестру по подбородку, она целует ее в щеку.

– Мне кажется, корсет совсем не сел, а вот ты изменилась. Сколько времени прошло с…

– О нет, – причитает Карин, – Снова? Только не это!

– Ты так беспечна, – говорит Таллин, натягивая через голову зеленое в оборках платье. – Этого матушка прикажет тебе оставить, она же сказала: больше ни разу.

Карин тяжело опускается на кровать, опустив голову и пряча в ладонях лицо. Но она не плачет – никому из девочек Далиты не позволяется плакать, от слез краснеют глаза, опухает лицо, кожа дубеет, а из носа дурно пахнет – это никого не красит.

– Может быть, – шепчет Карин сквозь пальцы, – Может быть, все еще обойдется?

– Что это за жизнь? – сердито бурчит Киззи, – Что за жизнь?

Нел искоса глядит на младшенькую и хмурится, прижимая к губам палец. – Тшш, тише, Карин. Мы об этом позаботимся, не переживай. Далите об этом знать не обязательно.

– Может, – говорит Карин, – может, я смогла бы разыскать Исху?

Надежда на лице Карин ранит Нел в самое сердце. Уж не подозревают ли другие сестры, что она помогла Исхе?

– Я могла бы уйти к ней? Как ты думаешь, Нел? Мы смогли бы ее найти?

– Я думаю, что договорюсь о тебе на следующую неделю. Матушка Магнус обо всем позаботится. А пока старайся есть поменьше и дай мне брошку, которую подарил тебе на той неделе жирный коротышка Констебль.

– Зачем? – Карин оскорблена мыслью, что у нее могут отнять что-то из побрякушек.

Нел закатывает глаза.

– Надо же будет как-то заплатить ей за услугу, а где, по-твоему, у меня деньги? – едко спрашивает она.

Карин смиряется и, сунув руку в верхний ящик тумбочки, достает квадратную перламутровую шкатулку, набитую блестящими штучками. Она протягивает Нел камею, изображающую голову Медузы, прекрасной и змееподобной, потом продолжает прерванный разговор:

– Ты можешь ее найти, Нел?

– Я думаю, она хотела от всех убежать, а уж если она решила скрыться, ее не найти.

Нел гладит ее по плечу и возвращается к волосам Яры, чтобы, коснувшись их напоследок щеткой, свернуть в тугой элегантный пучок.

– Ну вот, теперь вы все опрятные и аккуратные! А то, неровен час, зайдет она, а вы не прибраны.

Не успевает Нел закончить, появляется Далита, как всегда, внушительная и статная, словно императрица. Она шарит по комнате взглядом, не находя, к чему придраться: все дочери одеты и причесаны, на лицах пудра и краски, на коже духи и благовония. У нее в руках (неожиданно грубых, мужеподобных, очень умелых, безжалостных – эти руки умеют все!) шкатулка, старинная, гладко отполированная и все-таки потрескавшаяся под бременем лет, с золотой застежкой. Уже почти четыре часа пополудни, скоро в дверь начнут стучать клиенты, но это следует сделать в первую очередь, это важно, пока не наступило завтра.

За ее спиной стоит Аша, со спокойным достоинством, в свадебном платье. Белое, воздушное, оно светится в последних лучах солнца, проникающих в потолочное окно у них над головами. Мать старательно учила ее тому, как всегда показывать себя в наилучшем виде, она знает все, что нужно, об освещении, постановке, композиции, походке и осанке, о том, как, войдя в комнату, оставаться в центре внимания с первого мига и до самого ухода.

Впрочем, трудно избавиться от ощущения, что она пока не развернулась во всю мощь, а играет вполсилы, как на тренировке. Она бережет себя, хранит до времени, когда нужно будет засиять полным светом.

Платье – плод семи бессонных ночей семи рукодельниц-белошвеек – очень похоже на свадебный торт, столько на нем оборочек и лент, рюшей и украшений. Белоснежное, сияющее, так густо расшитое стразами, что даже смотреть больно. Она впервые показалась в платье, и Нел приходит в голову, что оно похоже на доспехи.

Никто, кроме Далиты, не удостоен чести готовить Ашу к свадьбе, потому что Далита не доверяет никому кроме себя. Она безусловно знает свое дело: Аша так хороша, что дух захватывает. Ее сестры, даже Киззи (слегка позеленевшая) любуются ею с восхищением и восторгом – и не без зависти. На волосах у Аши – тщательно причесанных, перевитых и уложенных в замысловатую форму, напоминающую крученые нити из черного сахара – красуется диадема, тончайшая работа ювелирных дел мастера. От нее вниз струится шелковая вуаль, тонкая, как паутинка. Вуаль спадает почти до пола, но в ней чувствуется какая-то незавершенность. Диадему венчают семь лучей, веером развернувшихся над головой Аши, как павлиний хвост, семь тонких полых пик, но на концах у них нет наверший из драгоценных камней, как можно было бы ожидать.

Далита оглядывается через плечо, пропускает Ашу вперед, в середину чердачной комнаты, так что она стоит в окружении сестер (только не Нел, Нел пятится назад, зная, что ее место не здесь, и подпирает стенку, тихо, как мышка). Пальцы Далиты вцепились в шкатулку, они дрожат от нетерпения, пока она возится с застежкой.

– Этот ларец, – начинает она, замолкает, колеблется. – Его ни разу не открывали сорок лет, со дня свадьбы вашей бабушки. Внутри подарок невесте, который может преподнести только семья: и приданое, и дары на будущее.

Она поднимает крышку и подносит сначала Сильве, потом Таллин, за ней Яре и Нанэ, затем Киззи и, наконец, Карин. Сама она вынимает последний оставшийся предмет. Теперь у них в руках что-то, напоминающее очень длинные (длиной с руку), шляпные булавки, на концах у них драгоценные камни, все разных цветов. Далита подходит к Аше со своей, увенчанной бриллиантом, булавкой, бережно прикрепляет ее к среднему лучу диадемы.

– Долголетия тебе, дочь моя. Процветания и благоденствия твоей семье.

Все сестры проделывают то же, и вот уже над диадемой Аши словно радуга загорелась: синий, красный, зеленый, фиолетовый, оранжевый, розовый и бриллиант, ясный, как луч света.

Серьги, дар жениха Аши, висят, как крупные капли мутной воды. Далита поправляет ей волосы, слегка, пытаясь прикрыть оскорбляющее глаз украшение. Она хмурится, мысленно отметив, что завтра нужно будет об этом позаботиться.

Далита осматривает других дочерей, не говорит ни слова, только взмахивает рукой.

Следом за ней они спускаются с чердака по лестнице, минуют два этажа дома со спальнями, каждая из которых, с прочной кроватью и ванной в уголке, оформлена в своем стиле. Их путь сейчас вниз, к трем гостиным на первом этаже, где они устраиваются в креслах и на длинных диванах. Яра и Нанэ отдергивают шторы на окнах и, усевшись на мягкие сиденья, высматривают клиентов. Они улыбаются, зазывно машут, приветствуя завсегдатаев и приглашая новых посетителей зайти. Киззи и Таллин проверяют, чтобы в каждой комнате были тележки с разнообразными напитками, а хрустальные бокалы и фужеры всех размеров и форм стояли наготове. Сильва следит за тем, чтобы открывать дверь на третьем ударе молотка (именно третьем, не очень поспешно, но и без лишнего промедления: три удара – как раз то, что нужно, чтобы обострить чувства клиента, но не заставлять его, или ее, слишком долго томиться в предвкушении). Карин ждет рядом с ней, готовая принять пальто, шляпы, трости и аккуратно разместить их в просторном гардеробе у входа. Завтра у них выходной, но не сегодня.

– Ты, – говорит Далита, пальцем указывая на Нел, но не глядя на нее. Нел ломает голову, не догадалась ли женщина о чем-то. – Отнесешь это Вице-королю.

Нел кивает, прячет письмо в карман.

– Но сначала помоги сестре снять платье. – Потребность Далиты властвовать распространяется только на создание иллюзии, но не на ее разрушение.

Нел снова кивает, хоть и знает, что это не обязательно, этого от нее не ждут.

Далита, шелестя бордовым платьем, поворачивается, легонько касается сливочной щеки Аши. Краем глаза она ловит свое отражение в одном из зеркал, висящих по обе стороны коридора, и замирает, как громом пораженная. Нел интересно, сколько ночей проводит эта женщина, изучая свое отражение, наблюдая, как годы касаются кожи, как начинают разрушать ее красоту. Далита встряхивает головой, на миг закрывает глаза, уходит. Девушки, услышав стук каблуков по ступеням, приходят в себя.

– Оно тяжелое? – спрашивает Нел. Аша кивает осторожно, чтобы случайно не повредить произведение искусства на голове. Нел начинает с головного убора, прежде всего она отстегивает вуаль и бережно кладет на ближайшую кровать. Потом очередь диадемы, она ложится рядом.

– Он красивый? Вблизи? – неожиданно спрашивает Аша.

Нел – она поглощена расстегиванием двух сотен крошечных жемчужных пуговок, бегущих по спине платья – прерывает работу. Нел спрашивает себя, не рассказать ли сестре о тех моментах, когда ей кажется, что Вице-король выглядит иначе, но решает, что не нужно.

– Да. Ты же видела его из окна.

– Но только издали. Он добрый? Ты с ним разговаривала.

– Нет, я носила ему письма, а это другое. – Нел раздумывает. – Он… решительный. Он знает, чего хочет. Он учтивый.

Аша вздыхает:

– Видимо, это лучшее, на что я могу надеяться.

Нел обнимает сестру, прижимается своей заурядной бледной щекой к ее щечке, розовой, как бутон. Они молчат, понимая, что все лучшее, на что Аша могла надеяться, у нее уже было, в доме у Плакучих Ворот.

Матушка Магнус работает и живет в длинной узкой комнате, в ветхой заброшенной пристройке, вклинившейся между двумя домами побольше. Ее кровать и умывальник в дальнем конце, а мастерская и лавка впереди. Посередине – обветшалая кухонька. На вид Магнус – вылитая ведьма, горбатая и скрюченная, с шаркающей походкой. Пол-лица у нее покрыто шрамами, вторая половина пока довольно гладкая. А вот волосы ее удивляют: белые, как серебро, длинные, мягкие, густые и пышные, они заставляют думать, что матушка знавала другие времена. От нее пахнет лавандой.

Нел поднимает бутылку и банки, потом снова ставит вниз. Она перебирает стопки исписанных пожелтевших листов в коробках на скамье – это рецепты и заговоры, которыми торгует Магнус. Дожидаясь, Нел нетерпеливо раскачивается вперед-назад, рассеянно таращит глаза на сушеные травы, свисающие с низкого потолка.

– Стой смирно, пока я ворожу, детка, – голос у нее нежный, медоточивый, глубокий.

– Я опоздаю. У меня еще письмо для жениха.

– Магия не терпит спешки, дитя. Поспешное колдовство – это небрежное колдовство. А небрежное колдовство – это опасное колдовство.

Матушка Магнус указывает на изуродованную половину лица, потом берет ступку и пестик и всецело отдается перемалыванию трав. Когда-нибудь Нел расспросит ее, что тогда произошло, но она понимает: сейчас не время. Спины мудрой женщины всем видом показывает, что ей не до расспросов. С сухим потрескиванием размолотые ингредиенты сыплются в бутылку сквозь узкое горлышко, с бульканьем льется следом пурпурная жидкость. Магнус закрывает бутыль пробкой и запечатывает черным воском. Она протягивает снадобье Нел, а та, в свою очередь, отсчитывает пять золотых четвертаков в морщинистую ладонь.

– Благодарствуйте, Матушка, – говорит Нел.

Этот настой для Аши, чтобы ускорить зачатие. Далита убеждена, что совсем скоро ее дочь прочно войдет в жизнь Вице-короля.

Нел ловит себя на том, что рассматривает разрушенную щеку Магнус, и от смущения вдруг выпаливает:

– А моя мать к вам когда-нибудь приходила?

Магнус мотает головой. Если вопрос ее и удивил, она не подает виду.

– Никогда. Хотя уж если кто-то из женщин и должен был бы искать моей помощи, так это она.

– Зачем? – Но Нел кажется, что она знает ответ.

Магнус усмехается:

– Ну как же, за снадобьем от смертельного врага женщин.

– От времени. – Нел кивает, слегка улыбается, радуясь, что ее-то не коснется тревога и страх потерять красоту.

– Уж если есть на свете женщина, которая нуждается в зельях – уж если есть женщина, которая бы металась в поисках часов души или чего-то подобного…

– Часы души?

– Похищают жизнь – лучше молодую, и все, что с этим связано. Если все сделать правильно, они смогут подарить тебе вторую жизнь, возможно.

– Возможно?

– Я ни разу не видела, чтобы все было сделано правильно. – Магнус потирает лицо и отворачивается. Больше она ничего не скажет. – Пока, Нел.

Нел выходит на улицу и направляется в богатую часть Брейкуотера, где дома стоят у подножия гор, и тут вспоминает, что забыла поговорить о Карин и ее беде. Ничего. Послезавтра у нее будет времени хоть отбавляй.

Вице-король, занятый подготовкой к свадьбе, весь день не появлялся в залах совета. Управление городом может подождать, все равно народ радостно ожидает праздника и никто не обращается с жалобами. Таверны распахнули двери и предлагают дармовую выпивку – благодаря толстому кошельку Вице-короля – и бордели тоже обслуживают бесплатно (только не девочки Далиты – в их жизни ничего не меняется). На улицах слышится смех и веселые дружеские разговоры. Перебранки и скандалы отложены на время, долги прощены и забыты, пусть всего на несколько дней. Город кутит, забыв о бдительности.

День постепенно превращается в лиловый вечер, когда Нел обнаруживает, что кованые ворота дома Вице-короля заперты. Она достает из кармана отмычку (ее подарил Чуток), и в мгновение ока замок, радостно звякнув, открывается. Девушка входит и неторопливо бредет по дорожке, ведущей чуть вверх к оштукатуренному и облицованному гранитом зданию. Большой дом на двадцать спален занимает один человек и два его лакея. Скоро к ним присоединится Аша, а у Аши скоро будут дети. Нел мечтает о том, как уйдет из дома у Плакучих Ворот и будет нянчить Ашиных малышей.

Тропинка вьется среди буйных зарослей, растительность вокруг дома напоминает настоящие тропики, да и воздух здесь горячий и влажный. Пахнет гниющими стеблями травы и чем-то непонятным. Нел мимоходом думает, что саду нужен уход, удивляется, почему тот, кто так щедр и не жалеет денег для горожан, кто так заботится о чистоте и порядке в городе, почему он так запустил собственный дом. В траве, за деревьями и кустами, что-то движется, и спина у Нел прямо-таки гнется под тяжестью взглядов невидимых глаз. Девушка прибавляет шаг.

Каменная лестница, ведущая в дом, грязно-белого цвета (никто не моет и не подметает ее ступени), а кое-где грязь забилась в глубокие извилистые трещины, и они стали похожи на вены, наполненные черной кровью. Нел проходит по ним на цыпочках, останавливается перед парадной дверью. Подняв руку, она стучит – и от толчка дверь тихо отворяется.

– Добрый вечер, – подает она голос.

Вокруг только тишина. Она входит в обширный вестибюль. Пол выложен черными и белыми плитками, как шахматная доска, справа и слева вверх поднимаются две лестницы, между ними – на необычном месте – камин, в нем не горит огонь, и только ветерок, повеявший из-за ее спины, шевелит остывший пепел. Слева и справа резные двери, покрытые серо-голубой краской, с золотыми филигранными украшениями вокруг ручек. Нел выбирает левую. Гостиная пуста, в ней царит тишина, воздух затхлый. Она идет дальше и находит еще дверь, на этот раз непарную. Толкнув, Нел открывает и ее: комната заставлена книгами, а в дальнем конце два кресла (с изогнутыми подлокотниками, тонкими ножками и вытертой обивкой), стоят наготове. Перед каждым серебряная чаша. В чашах собралась пыль: две основательные горки серой пыли. При ближайшем рассмотрении оказывается, что там есть и мусор, что-то похожее на змеиную чешую. На изящном столике между креслами два оловянных кувшина, наполненные водой, а за креслами ворох одежды: ливреи двух прислужников вице-короля.

Нел сует руку в карман и трогает пальцем толстую бумагу Далитиной записки. Сердце у нее – как жаркий молот, но его ритм постепенно становится увереннее, будто отмечает каждую секунду, проведенную здесь. Нел пятится, оборачивается и замечает то, чего не приметила сразу: занавешенную нишу. Не раздумывая она шмыгает за портьеру и останавливается, затаив дыхание.

Здесь тесно и никого нет, кроме нее, узкой заставленной полки и сундука, морского сундука. Крышка поднята, какая-то материя свешивается через край. Нагнувшись, Нел, вытягивает одну из тряпок: это платье, старое, грязное, с разводами угольной пыли на подоле. Еще платье и еще. Старые, такие выношенные, будто владелицам не на что было купить обновку. Всего их одиннадцать. На полке стоят бутылки. Большие склянки, длиной в половину ее руки. Нел насчитывает двенадцать, и только дна из них пуста. В остальных клубится красно-серый туман, кажется, он так и льнет к стеклу, стремясь выбраться наружу.

Внимание Нел привлекает звук шагов. Шаги и бормотание – различить слова невозможно, но голос звучит уверенно. Прижавшись глазом в щелке между портьерами, она видит, как Вице-король, к ней он повернулся спиной, решительно подходит к креслам с чашами и кувшинами. Охая и кряхтя, как старый дед, он опускается на колени и аккуратно переливает содержимое кувшина в чашу, не переставая что-то шептать.

Поднимается туман, он образует высокую колонну, а та принимает очертания человека. Вице-король подходит к другой чаше и, пока первая фигура, мерцая, затвердевает, проделывает то же во второй раз. Он поднимает голову, и Нел видит его лицо: это Вице-король, да, она узнает каждую черточку, но до чего же старый, куда старше, чем представляется. Глубокие морщины бороздят лицо, бугристое от пятен и бородавок, обезображенное злобой. Нел, понимая, что времени у нее совсем мало, выбирается из ниши и проскальзывает в открытую дверь.

Когда ей удается выбраться из дома, во рту у нее совсем сухо, а горло перехватило. Внезапно дохнувший ветер выбивает дверную ручку из ее онемевших пальцев и захлопывает дверь. Нел привычна к небольшому колдовству, мелким заклинаниям, что служат подспорьем в работе, безобидным фокусам. Но то, что сделал – делает – Вице-король, не поддается ее пониманию. Она сбегает вниз по выщербленным ступеням, слыша, как за спиной снова хлопает парадная дверь и шаркают две пары ног, – по всему видно, обитатели дома только что проснулись. Нел ныряет в темноту, ужас перед тем, кто ее преследует, пересиливает страх перед непонятным чем-то что копошится в саду. На цыпочках она пробирается по сырому щебню, глядя под ноги, и вдруг спотыкается о какой-то тюк, завернутый в заплесневелое одеяло.

Запах чего-то непонятного теперь становится еще сильнее, он исходит от этой штуки, этого свертка цилиндрической формы, мягкого и податливого под ее трясущимися руками. Пока она собирает в кулак волю, решаясь развернуть сверток, звук шагов становится громче, увереннее, они приближаются, движутся по ее следам. За миг до их появления, этих големов Вице-короля, раздается легкий шепоток и вздох – нет, шепотки и вздохи – и Нел окружают серые женщины, легкие и тонкие, как дымка, бледные, изнуренные смертью. Сквозь них Нел хорошо видит обоих прихвостней, их уродливые лица-картофелины, оба крутят головами, растерянно озираются, как потерявшие след ищейки. Они ее не видят, женщины создали для нее охранный щит. Лакеи удаляются, выходят на тропу, направляются к дому.

Нел выдыхает слова благодарности, но девушки не отвечают, только глядят на нее грустными-грустными глазами. Она глядит на них, всматривается в клубящиеся туманом лица, стараясь отпечатать их в своей памяти, пока взгляд не останавливается на одном лице, слишком хорошо ей знакомом. Это та, для которой Нел собирала узелок с теплыми вещами, едой и питьем; для которой – не прошло еще и полугода с тех пор – бесшумно открыла дверь и смотрела вслед, пока та не исчезла в тумане раннего утра. Та, которая, как она думала, сумела освободиться от Брейкуотера и от дома у Плакучих Ворот.

Нел бегом бросается к матери, не к Констеблю, не к кому-то из членов городского совета. Она бежит к матери, и призрак Исхи следует за ней по пятам. К Далите, потому что она самая сильная и могущественная из всех, кого только знает Нел. Неважно, что между ним нет любви, Далита любит Ашу и не допустит, чтобы ее обожаемой дочери причинили вред.

Нел, пролетев несколько метров вперед от толчка сильных рук Далиты, с трудом удерживает равновесие на последних ступеньках. Здесь она спотыкается и растягивается.

Влажная ткань смягчает ее падение – войлок, насквозь пропитанный водой. От него исходит острый, пряный запах соли.

– Я не дам тебе помешать и все испортить! – вопит Далита, как кошка, в которую ткнули раскаленной кочергой. Надо было видеть ее ярость, ее исступление, когда Нел рассказала обо всем, что видела, и поделилась своими страхами.

Поначалу Нел решила, что гнев матери направлен на Вице-короля, но звонкая оплеуха и последовавшая за ней пощечина убедили, что она ошибалась. Пока она пыталась опомниться, мать схватила ее за волосы, волоком протащила по всему дому, на кухню и втолкнула в подпол. Нел не могла понять, что больше разъярило женщину: мысль о том, что Нел хочет сорвать свадьбу, или то, что она помогла Исхе бежать.

– Лгунья! Неблагодарная! Подлая! Мерзавка!

Далита рывком открыла еще одну дверцу, в полу – трюм.

Ужасная истина о том, что это за место, открылась через несколько жутких часов, проведенных Нел в сырой, темной комнате: сюда достает прилив.

Она рассмотрела дыру в основании стены, куда приходит море. Но спастись через нее невозможно: отверстие забрано решеткой. Вода поднимается, поднимается, поднимается.

Крики и плач не помогли – никто их не слышит сквозь толстую каменную кладку стен и потолка. Да и вообще, сестры сейчас поглощены подготовкой к празднованию – накануне вечером они не отдыхали, работали, как обычно, но сегодня надели нарядные платья и изображают примерных дочерей, хотя на улицах будет полно мужчин, которые станут тыкать в них пальцами и смеяться за их спинами.

За прошедшие часы ничего не случилось, но Нел замерзла и уже близка к отчаянию. У нее зуб на зуб не попадает и так трясет, что ей все труднее стоять и стучать кулаками в деревянную дверцу люка на потолке – дерево разбухло, но не прогнило и все еще прочное. Из-за этих бесплодных попыток Нел в кровь разбила себе кулаки и пальцы. И замка здесь нет, который она могла бы уговорить поддаться.

А вода продолжает подниматься неумолимо, неотвратимо, неуклонно.

Волны поднимают Нел, выталкивают вверх, так что она тычется посиневшими губами и носом в каменный потолок. Во рту у нее вкус соли и металла, она чувствует запах гниения и смерти. В считанные минуты море вытеснит и последний крохотный кармашек воздуха, и тогда она утонет. Не важно.

Теперь все уже не важно.

Осознав это, Нел чувствует, как тело вдруг тяжелеет, а на душе становится легко-легко. Она перестает биться, пытаясь удержаться на плаву, предает себя воде и покачивается, безвольно, как водоросль. Прилив подталкивает ее раз, другой, третий, и она понимает, что это конец.

Руки.

Руки, сильные и настойчивые, много рук – и голоса, злые крики, крики облегчения. Много голосов, все кричат разом, и Нел тянут наверх. Дверца люка захлопывается за ней, засов брякает оглушительно, как удар грома.

А сестры, ее сестры, все, кроме одной, собираются вокруг нее, возмущаются, настаивают, охают от страха и облегчения, требуют рассказать, что случилось, где она была, почему пропустила свадьбу?

И Нелл им рассказывает, давясь морской водой, желчью и рвотой. Она дрожит, трясется и отчаянно пытается вернуть душу – которая только что собиралась улетать, – вернуть ее назад в тело.

Ей верят сразу, верят, потому что она никогда не лгала, и потому, что отлично знают свою мать и им известно, как далеко протираются ее амбиции.

Нел надеется, что Аша в безопасности, что еще есть время.

– Вице-король настоял, чтобы после церемонии они отдали дань уважения тем убитым в морге, пока город празднует.

Покойницкая, думает Нел, полная заблудших душ и прожитых жизней, сколько же там неиспользованной силы.

И, пока они сидят вот так, всемером, до них вдруг издалека доносится звучный голос погребального колокола. Не ритмичные удары, а отчаянный трезвон, крик о помощи. Он заставляет их остановиться, заставляет замереть голоса, лица, руки, пытающиеся обсушить Нел. Он приводит в порядок их души и мысли, заставляет вспомнить, что дорога каждая секунда.

И они бросаются бежать, все они, даже Нел бежит, задыхаясь и прихрамывая. Они взбегают по ступенькам, несутся по опустевшим комнатам. Они скатываются по парадной лестнице, как котята, которых выпустили из коробки. Они мчатся по булыжным мостовым, быстрые, проворные, и прозрачные ткани длинных шлейфов развеваются за ними, как знамена. Они несутся по ночным улицам, как стайка переполошенных призраков, мелькают в окнах и проемах открытых дверях, вспыхивают в лучах фонарей, выскакивая из темноты на свет и снова исчезая в тенях.

Почти уже добравшись от места, они чуть не врезаются в черную карету и в четверку с развевающимися в воздухе черными, как смоль плюмажами. На какое-то мгновение перед Нел мелькает Вице-король, скорчившийся внутри – его белый свадебный наряд окровавлен и изорван, и истинный возраст явно проступил на лице. В следующий миг экипаж проносится мимо них, мчит к городским воротам, но увиденное наполняет Нел новыми силами.

Сестры бегут, пока не добираются до толпы, окружившей черно-мраморный и красно-кирпичный морг Брейкуотера, проталкиваются среди людей, которые вот только что еще праздновали и веселились, ни о чем не догадываясь.

Девушки бегут вверх, отталкивая жирного Констебля, его помощников с изумленно отвисшими челюстями, по коридорам, пропитавшимся запахом смерти: разложения и бальзамирования. Наконец, они толпой врываются в комнату, в комнату, где рано или поздно оказываются все, заставленную белоснежными столами с желобами по краям и серебристыми трубками, ведущими к стокам в полу, порыжевшим от телесных жидкостей, долгие годы стекавшим по ним. Это комната, чем-то напоминающая их собственную, чердачную. Комната с окнами, расположенными очень высоко, чтобы нескромные взгляды зевак не оскорбляли умерших. Комната с грубо очерченным алым кругом у их ног, звездой, вписанной в него, со склянками, венчающими одиннадцать из двенадцати ее лучей. Склянки заполнены пенящейся красновато-серой дымкой, некоторые из них повалены на бок, как случайные жертвы чужой схватки, но разбитых среди них нет, кроме единственной пустой, что лежит возле Аши, облокотившейся об один из столов.

Ее свадебное платье выглядит кошмарно, диадема сбита набок и лишилась нескольких лучей. Приблизившись, сестры видят, что лицо у нее в пятнах, тени для век потекли, помада размазана, щеки исполосованы краской для бровей, из-за разводов туши кажется, что под глазами синяки. Мочка одного уха надорвана и кровоточит, серьга из него пропала.

Другие сестры останавливаются – пройти эти несколько шагов они не могут. Но Нел идет вперед, ступает босыми, грязными ногами (свои туфли она оставила в глубинах подпола), с насквозь мокрого платья до сих пор капает вода на холодный мраморный пол. Она замечает, что Аша дышит с трудом и с каждым выдохом изо рта у нее появляется алый дымок. Нел поднимает сестру, не обращая внимания на кровь, сочащуюся из разорванной груди. Нагнувшись к ней, Нел успевает услышать последние слова: «Я вижу Исху».

Смерть разглаживает черты Аши, и Нел выпускает ее, позволяет опуститься на пол. Она выпрямляет ей руки и ноги, поправляет одежду, бережно закрывает устремленные вперед глаза, пытается расправить спутанные локоны. В правом кулаке Аша судорожно сжимает один из недостающих лучей диадемы, с бриллиантом на конце. Его длинная острая ось покрыта сворачивающейся кровью. Нел не верит, что это кровь сестры, она заворачивает украшение, оторвав лоскут от свадебного платья, и засовывает поглубже себе в карман.

Тут она замечает вокруг Аши ореол, серебристое свечение, исходящее от мертвого тела, внутренний голос кричит, чтобы она этого не делала, но Нел не слушает и снова касается мертвенно-бледной кожи.

Ничего не происходит. Не грохочет гром, ее не пронзает мучительная боль, не слышно ни воплей, ни криков, ни стона. Ничего. Правда, Нел чувствует легкое покалывание у себя на голове, на коже, на лице. Но это совсем не больно и даже не то чтобы неприятно, – просто по телу очень медленно крадется ощущение перемен.

– Часы души, – говорит Матушка Магнус, и ее голос гулко разносится по темному вестибюлю дома у Плакучих Ворот. Все комнаты в доме погружены в темноту вот уже несколько недель, все дела отложены на неопределенное время, все звуки приглушены. Нел, стоя у окна, выглядывает на улицу сквозь щелку в плотных шторах. Там ничего не изменилось, а впрочем – вон там остановился и ждет кого-то экипаж, не слишком роскошный, не слишком бедный, просто экипаж, не привлекающий внимания. Старуха продолжает свои объяснения, Нел ее не прерывает. Время от времени она задает ей вопросы и задумывается над тем, замечает ли – заметила ли – мудрая женщина перемены.

– Почему девушки? Почему не мальчики?

– Тщеславие? Готовность? Нежная кожа? Кто ищет одиноких девушек с сомнительной репутацией?

– А Аша? Почему Аша? – Голос Нел дрожит, но не прерывается. – Кто был красивее Аши?

Нел замечает, что заламывает руки, она расслабляет их, заставляет себя прекратить.

– Он дряхлел, я видела его. Мне кажется, он был в отчаянии. Он забыл об осторожности, даже не давал себе труда прятать их. – Нел трет лицо, она так и не отвыкла от этой привычки. – Хотела бы я знать, где он сейчас, что делает.

– Я уже говорила, цыпленочек, ты можешь выследить его этой штукой, если на ней его кровь.

Нел кивает, она в этом уверена. Она хочет, чтобы это было так. Она берет вещицы у Магнус.

– Ему тебя не узнать, но прятаться тебе теперь будет труднее.

– Я знаю, – говорит Нел, по телу у нее бегут мурашки от мысли, что кто-то ее увидит.

– А как другие? – спрашивает старуха.

Нел поворачивается. Матушка Магнус показывает на одиннадцать склянок, которые теперь пусты. Нел отвезла их в гавань и там выпустила их содержимое наружу. Души, шелестя что-то, разлетелись в разные стороны, каждая (безошибочно, как надеялась Нел) к своему телу, к месту его упокоения. Она молилась, чтобы Исха нашла, куда они поместили ее тело, выкопанное, как и другие, из заросшего сада Вице-короля.

– Домой, – отвечает она. – они отправились домой.

Сверху до Нел доносятся возбужденные крики матери, и она прощается с мудрой женщиной. Далита, которая куда-то исчезла, когда ей сообщили новость о любимой дочери, была найдена несколько часов спустя в дома Вице-короля. Она выла, во все горло выкрикивала ругательства, барабанила чем попало в двери и окна. Потом она слегла, и с тех пор она была прикована к постели.

Впервые открыв глаза и увидев Нел, она вздрогнула и принялась неразборчиво бормотать. С того момента она принимает пищу только из рук этой своей дочери.

Потому что это Нел, но не только Нел.

Обыкновенная дочь преобразилась. Она не такая невероятная и убийственная красавица, какой была Аша, но что-то от умершей сестры ей передалось. Волосы стали черными, глаза увеличились, но остались серыми. Рот расцвел бутоном и притягивает взоры, а фигура округлилась, бедра и грудь увеличились, совсем чуть-чуть, а талия стала тоньше, без помощи корсета. Она носит теперь платья Аши, потому что свои больше не годятся.

Это другая девушка, но магия, исходившая из кожи Аши, слегка ее коснулась. Теперь Нел уже не та девушка, что могла жить в тени, и она жалеет об этой потере. Она больше не чувствует себя в безопасности, потому что не может укрыться от охочих до ее красоты глаз.

Этим утром, одевшись в дорожное платье из серого бархата (когда-то Ашино любимое), повесив расшитую бисером сумочку на одно запястье и черный лакированный веер (на котором, если развернуть, видны русалки и матросы) на другое, Нел дает наставления Карин, которая ее то и дело перебивает.

– А что нам делать, – спрашивает Карин (сейчас она круглее, чем была, и собирается округлиться еще больше), – если она спросит о тебе? Если она откажется есть?

– Подмешивайте ей в еду валерьянку, это ее успокаивает. Скажите, что я делаю то, что должна сделать, а ей нужно набраться терпения. – Нел натягивает серую замшевую перчатку с блестящими черными пуговками.

– Когда ты вернешься домой?

– Когда дело будет сделано.

Ее единственный саквояж ждет у дверей. Когда Нел окажется в темном экипаже, почувствует, как качается и подскакивает он на дороге, и поймет, что они выехали за пределы города, она достанет из ридикюля спицу, увенчанную бриллиантом. Нел положит ее на ладонь и будет наблюдать, куда та повернется, пока не определит, в каком направлении нужно следовать.

Нел глубоко вздыхает, собираясь с духом, чтобы выйти наружу, во внешний мир, чтобы ее увидели.

Видите, вон там?

Видите ту девушку?

Прекрасная девушка, просто прекрасная.

Энджела Слэттер – австралийская писательница, работающая в жанрах темного фэнтези и хоррора. Она автор книг «Девочка без рук и другие истории» (получившей награду Aurealis Award), «Закваска и другие истории» (получившей World Fantasy Award), а также сборника повестей «Midnight and Moonshine» (в соавторстве с Лизой Л. Ханнетт). Энджела Слэттер имеет ученую степень в области исследования литературного творчества. Она является обладателем British Fantasy Award за рассказ «Дочь Гробовщика» (из сборника «Книга ужасов»). Ее произведения входят в различные австралийские, британские и американские литературные антологии и публикуются в журналах Fantasy Magazine, Lady Churchill’s Rosebud Wristlet, Dreaming Again и Weirder Shadows Over Innsmouth.

Фрау Труда

Жила-была маленькая девочка, очень строптивая и любопытная. Когда родители велели ей что-нибудь сделать, она их не слушала – разве мог выйти из этого для нее толк?

Как-то раз она сказала родителям:

– Я столько всего слышала о фрау Труде! Непременно как-нибудь ее навещу. Говорят, что она такая странная и необычная и что будто бы в дому у нее такое множество разных диковин, что мне не терпится на все это взглянуть.

Но родители ей строго-настрого это запретили, сказав:

– Фрау Труда – дурная женщина и занимается темными делами. Если только ты к ней пойдешь, то ты нам больше не дочь.

Но девочка не послушала запрета родительского и все-таки отправилась к фрау Труде. Приходит она к ней, а фрау Труда и спрашивает:

– Отчего ты такая бледная?

– Ах, – отвечала она, дрожа всем телом, – я сильно испугалась того, что увидала.

– Что ж ты увидала?

– Увидала черного человека у вас на лестнице.

– Так то был углежог.

– Потом увидала я зеленого человека.

– Был то охотник.

– Потом увидала я красного человека.

– Так то был мясник.

– Ах, фрау Труда, до чего же мне было страшно! Посмотрела я в окошко, а вас не увидела, и сдается мне, был это сам дьявол с огненной головой.

– Ох-ох! – сказала та. – Стало быть, видела ты ведьму в истинном обличье. А я-то давненько тебя дожидаюсь, хочу, чтобы ты мне послужила и немного посветила.

Тут превратила она девочку в деревянный чурбак и кинула его в огонь.

А когда пламя как следует разгорелось, подсела поближе, стала греться и сказала:

– Вот теперь-то стало светло!

Брайан Ходж

Лохматый Питер и его друзья

Про особняк, где они размещались, говорили, что за долгие годы не случалось, чтобы над ним хоть раз засияло солнце, а когда шел дождь, он был ледяным, как на Северном полюсе. Что ж, так и должно было быть, ведь в их жизни солнце тоже не светило невесть как давно, а может, его лучи и вообще никогда не касались их несчастных лиц.

Они не были предназначены для солнечных дней и парков, для лодочных прогулок и пикников. Упаси бог. Они были другими детьми, чей удел – грозы с градом, зловещие и мрачные закоулки, кораблекрушения и бедствия.

При этом они все же были востребованы. Посетить их означало увидеть будущее, свою судьбу в конце неверного пути и схватиться за голову в надежде, что еще не все потеряно. Взглянуть на них значило понять, что для большинства, почти для любого другого ребенка в мире, не зашедшего так далеко, как они, есть еще шанс исправиться и покончить с заблуждениями.

И потому, каким бы мрачным и зловещим ни было их обиталище, люди сюда приходили. Прямо рвались сюда. Приезжали полные машины, порой даже полные автобусы. Одну экскурсию для них проводили утром, одну днем и (видимо, для тех, кто хотел обеспечить своему ребенку бессонную ночь, полную кошмаров) еще одну вечером. Плату у входа принимал мистер Крауч с суровым лицом или, даже чаще, миссис Крауч с еще более непроницаемым лицом, и экскурсия начиналась. Можно было задерживаться сколько угодно, где только захочется – иногда такие лишние минуты необходимы, чтобы идея достигла сознания особо упрямого или тупого ребенка, – хотя, топчась на одном месте, вы рисковали упустить часть полезных разъяснений мистера Крауча. Питер слушал его болтовню уже очень долго. Наверное, если бы старик заболел или – еще лучше – свалился с лестницы и сломал свою мерзкую цыплячью шею, он, Питер, смог его заменить и ни разу бы не сбился.

Вот и сейчас он прислушивался – слух у него был удивительно острым, – отмечая, что с прошлого, да и позапрошлого раза не изменилось ни словечка.

– Этого хмурого паренька зовут Каспар, – доносился снизу голос мистера Крауча, всегда начинавшего свой тур с комнаты Каспара. – И трудно найти более подходящее имя для таких, как он, потому что если только он не возьмется за ум, то скоро превратится в привидение, вот увидите.

– А что с ним не так? – спросила женщина из толпы. – Выглядит терпимо.

– Он вообразил, что еда, которую ему подают, слишком плоха для него. Уж как пытались его бедные родители впихнуть в него хоть кусочек, но он только плотнее сжимал губы. Что же им оставалось делать, как не привезти его сюда, а? А ведь он был когда-то здоровым мальчуганом. Можно даже сказать, пухлым мальчуганом. А сейчас? Вы только посмотрите.

На этом месте всегда была драматичная пауза.

– Ну-ка, покажи свои ребра, малыш. Продемонстрируй свои ребра этим добрым людям.

Тут публика всегда начинала дружно ахать.

– Хотите попробовать его покормить? – обращался к кому-нибудь мистер Крауч.

– Нет, нет, спасибо… может, не надо, – отнекивался кто-то.

– Ерунда. Идите-ка сюда и просто протяните ему вот это. Увидите сами, что будет.

Раздавался щелчок и лязганье дверцы такой ширины, чтобы передать то, что не пролезло бы между прутьями решетки. Например, миску.

Питер знал, что за этим должно последовать. Но этого не произошло. Сегодня. Иногда и так бывало.

– Говори свои слова, малыш! – пророкотал мистер Крауч. – Скажи слова!

– Уберите прочь этот гадкий суп! – крикнул Каспар, но голос его звучал неубедительно. Так тоже бывало, иногда.

Снова раздался щелчок, а мистер Крауч захихикал:

– Видите? А я вам говорил, так-то. Неисправим, и ему недолго уж осталось. Не дотянет и до конца месяца, если хотите знать мое мнение.

Если слушать мистера Крауча, Каспару оставалось жить не больше месяца вот уже несколько лет.

– А теперь мы идем к Паулине! – восклицал мистер Крауч, перекрывая шарканье подошв, а затем раздавался новый изумленный вздох, опережающий даже пояснения хмурого старика.

– Любила баловаться со спичками, так-то. Любой котенок знает, что это опасно, но только не она. И вот, полюбуйтесь, что с нею сталось. Больше похожа на ящерицу, чем на девочку, вот как побаловался с ней огонь.

На этом месте мистер Крауч протягивал Паулине коробок с единственной деревянной спичкой, не больше, чтобы она не принялась за прежние шалости, а гости не получили бы больше впечатлений, чем ими было оплачено.

– Держи, дорогуша, – говорил он обычно. – Поглядим на твои фокусы.

Чирканье, потрескивание, потом шипение. Слышался очередной общий вздох, а иногда возмущенный ропот.

– Пусть вас это не тревожит, господа, – успокаивал мистер Крауч. – Она же ничего не чувствует. Если в этом почерневшем огрызке языка осталось хоть одно нервное окончание, то я – король Сиама!

Стадо покорно (как и полагается стаду) продолжило движение, топоча, поднялось по лестнице на следующий этаж, и люди, как часто случалось у следующей двери, начали переговариваться и ворчать, что комната пустая, они ничего не видят.

– Так ли? – спросил мистер Крауч. – А если постараться и вглядеться получше?

Постепенно, спустя некоторое время, стал доноситься одобрительный шепот.

– Их тут трое, так-то, но в глаза не бросаются. Думали, что это очень весело дразнить темнокожих, скажем, тех, у кого кожа немного темней, чем их собственная. Вернее, темнее, чем была их собственная. – Тут мистер Крауч всегда подпускал смешок, радуясь собственной шутке. – Вот и подкрасили их, окунули в чернила, так что сейчас разглядеть можно только белки глаз. Сдается, вы бы лучше рассмотрели проказников, поулыбайся они чуток, но мы все не можем дождаться этого события.

Мистер Крауч постучал по прутьям решетки:

– Не до смеху вам теперь, верно, бедолаги?

Экскурсия продолжалась, группа шла по коридору и снова вверх, и к этому времени уже кто-нибудь непременно плакал, может, даже многие юные посетители заливались слезами и пищали, и обещали – о, как они обещали! – Питер слышал все обещания, которые давали испуганные дети, тысячи таких обещаний. Обещания быть хорошими: исправиться. Обещания никогда больше так не делать и не забывать вести себя как полагается.

Дальше была очередь Филиппа, неугомонного вертлявого мальчишки, который не мог спокойно усидеть на месте и носился по комнате, пока весь не покрылся кровоподтеками, почти такими же темными, как чернильная кожа Черных Мальчиков.

За ним следовал глупый Летающий Роберт, который опрометчиво пошел гулять с зонтом в страшную непогоду и был унесен налетевшим порывом. Еще глупее было то, что он не догадался выпустить из рук зонтик и поднимался все выше, выше, над крышами домов, а потом рухнул на мостовую – видать, даже ветер и тот от него устал, а уж как устали родители от такого слабоумного сынка.

– Уверен, люди добрые, вы и не знали, что руки и ноги могут гнуться под такими углами, – услужливо, как всегда, показывал мистер Крауч.

Затем шел Фред, которого не любил никто, даже среди одиноких и несчастных обитателей этого дома, над которым никогда не сияло солнце, а дождь всегда был холодным. Фред был злым и жестоким, вредным и противным, готовым поиздеваться над каждым живым существом, четвероногим или двуногим. Окажись на его месте кто угодно другой, Питер сходил бы с ума от жалости каждый раз, слыша, как мистер Крауч спускает и натравливает собаку, слыша битву за колбасу, которая никогда не доставалась плачущему мальчишке… но для Фреда Питер делал исключение.

Наконец, экскурсия добиралась до соседней двери, еще одна комната, и будут здесь.

Голос мистера Крауча становился вкрадчивым и лукавым:

– Помаши этим добрым людям, Конрад. Вот так. Как следует маши, еще, еще. А теперь двумя руками.

Когда Конрад исполнял требование, раздавались крики и визг уже не толпы, а отдельных людей. Это были голоса отцов и матерей, девочек и мальчиков, писклявые и басовитые. И всегда хотя бы кто-то один пронзительно визжал. Всегда.

– Что с ним случилось? – желала знать какая-нибудь напористая мамаша.

– Никто не мешает младенчикам сосать пальцы. Но настает день, и ребенок расстается с этой привычкой. Только не Конрад. Родители жаловались, что им приходилось чуть ли не штангу привязывать, чтобы помешать ему тянуть пальцы в рот, – пояснил мистер Крауч. – Когда дело заходит так далеко, лучше навсегда устранить искушение.

– И кто же это сделал? – мрачно пробурчал какой-то папаша, словно сам не мог решить, интересно ему или противно.

– О, его зовут Портной Вжик-Вжик. И лучше вам с ним не встречаться.

А потом случилось нечто неожиданное – самое, пожалуй, неожиданное из всего, что здесь когда-то случалось. В тишине прозвучал тоненький голосок маленькой девочки, в котором не слышалось ничего, кроме искренней любознательности: «Какими ножницами он пользовался?»

– Дженни! – В голосе одернувшей ее матери явственно слышались стыд и негодование. – Что за вопросы ты задаешь?

– А что? – Дженни явно не понимала, в чем ее преступление. – Я просто хотела узнать!

Мистер Крауч закряхтел, очевидно недовольный тем, что упустил инициативу.

– Острыми, вот какими, – ответил он, наконец, и изобразил звук стригущих ножниц. – Такой ответ вас устроит, дотошная барышня?

– Извините ее, – попросила мать. – Но она хотя бы обратила внимание, это же хорошо, правда? Обычно она витает в облаках и не замечает даже того, что у нее под носом.

– Скажите на милость, – задумчиво протянул мистер Крауч. – Видал, видал я таких, как же.

Восстановив порядок, экскурсия могла двигаться дальше, все было в порядке, слез и всхлипов как раз столько, чтобы удостовериться, что назидания не пропали даром, уроки усвоены, но не слишком много, чтобы помешать мистеру Краучу приступить к следующему рассказу:

– А самое ужасное мы приберегли на конец…

По другую сторону решетки появилась толпа, состоящая из множества любопытных глаз и вытянутых шей, локтей, плеч и ног, теснящих и отпихивающих друг друга. Взрослые с каменными лицами проталкивали своих отпрысков поближе, чтобы смотрели и набирались ума. И хотя пора бы уже, давно пора, Питер так полностью и не привык к первой волне отвращения, пробегающей по их лицам. Так бывало всегда, каждый раз одно и то же – они всматривались, потом отшатывались, – и каждый раз это причиняло ему боль.

– Трудно поверить, я вас понимаю, но это мальчик – скрывается там, под этой копной, под всеми этими зарослями, – говорил мистер Крауч. – Только посмотрите на него! Видно, у него были занятия намного интереснее, чем уход за собой, иначе он выглядел бы хоть немного пристойней. Да-с, это его ногти, настоящие. Так отросли, что начали закручиваться в кольца, кошмар. А если его волос когда-то и касался гребешок, мне об этом неведомо. Лохматый Питер, так мы его зовем. Такого неряхи, как этот мальчишка, белый свет не видывал. Даже мне трудно выносить его вид. На все, что хотите, готов согласиться, лишь бы с Питером Лохматым рядом не садиться. А о том, как от него воняет между поливками из шланга, я уж лучше помолчу.

На него глазели из-за решетки, тыкали пальцами, и Питер тоже смотрел, потому что как ни ненавидел он это место, но не мог даже помыслить о том, чтобы уйти отсюда. Потому что за все время, что он жил здесь, среди бесчисленных посетителей, толпящихся у его двери, он ни разу не увидел отца или матери, с которыми ему захотелось бы пойти домой. Даже если бы они его забрали.

– Ну а теперь давайте двигаться к выходу. Детям пора отдыхать. Вы это увидели и, уверен, не скоро это забудете, – говорил мистер Крауч, понемногу тесня свое стадо к лестнице. – Но на тот случай, если младшие все же забудут, я буду не я, если не расскажу вам, ответственные и серьезные родители, о хорошеньких книжечках с картинками, которые ждут вас внизу, у входа. Гарантирую, они отлично освежат все в памяти. Для их же пользы, конечно. Вы только подойдите к моей славной хозяюшке, а уж она обо всем позаботится в лучшем виде.

Они топали по исцарапанным деревянным половицам, а Питер сидел к ним спиной, дожидаясь, пока все не уйдут. Часто ему приходил в голову вопрос – как бы они отреагировали, узнав, что своим видом они вызывают у него ничуть не меньшее отвращение, чем он у них?

– Эй! – едва слышный звук, такой тихий, что грубые уши взрослых не улавливали его в топоте множества ног. – Эй!

Питер обернулся, и все снова изменилось, еще раз, потому что снова произошло нечто совершенно неожиданное, чего здесь никогда не случалось.

Никто и никогда не останавливался поговорить. Никогда.

– Ты меня не испугал, – прошептала любопытная девочка Дженни, прижавшись лицом к отверстию в двери и вцепившись в прутья решетки. – Нисколько не испугал.

Потом ее потащило к выходу, девочка смешалась с толпой, и Питер больше не видел и не слышал ее. Но из его мыслей она не скрылась, и ему почему-то казалось, что они еще увидятся.

Так оно и было, они увиделись. И недели не прошло, как Дженни вернулась.

Но на этот раз она пришла не за наукой. Видимо, кто-то счел, что учиться ей уже поздно. Нет, она пришла, чтобы учить. Дженни, как и все они, должна была стать для других детей устрашающим примером. Она пришла, чтобы остаться.

Мистер Крауч привез ее глубокой ночью. В такие холодные предрассветные часы сюда всегда доставляли новичков и убирали тех, кто больше не работал. Ночь, в конце концов, была неофициальным временем, свободным от экскурсий, когда с дверей снимали засовы, и они могли бегать по всему особняку… нельзя было только спускаться в вестибюль и заходить в кое-какие комнаты внизу, которых они никогда не видели и которые мистер и миссис Крауч звали домом.

Единственная свободная комната, известная Питеру, располагалась напротив него через коридор, туда-то мистер Крауч и принес Дженни. Раз уж ходить было разрешено и поскольку такие события нечасто случались в их жизни, все ребята снизу пришли познакомиться. Они взбегали по лестнице, но никто не поднял шума, кроме миссис Крауч с ее толстыми, как у слона, ногами. Все здешние дети умели двигаться тихо, даже Жестокий Фред.

– Я хочу представить вам Дженни, – пролаяла миссис Крауч, столь же краснолицая и мощная, насколько бледным и тощим был ее супруг. – Кое-кто из вас, возможно, помнит, как на прошлой неделе во время экскурсии она перебила рассказ необдуманным вопросом. Какие ножницы, подумать только! Но ужаснее всего то, что она, по всей видимости, не сознает, какая трагедия с ней произошла. Вы можете себе это представить?

На лице у миссис Крауч всегда было написано брезгливое недовольство, будто какие-то вредные невидимки постоянно совали ей под нос вонючие пальцы, заставляя морщиться.

Однако она говорила правду. Дженни, с гладко причесанными темными волосами и глазами любознательной мечтательницы, явно не боялась – ни Питера, ни остальных. Наоборот, вид у девочки был такой, словно она переживает захватывающее приключение.

– Но я уверена, что вы не будете терять времени и посвятите ее в курс дела, – закончила миссис Крауч, после чего глянула на часики и заохала, что ей пора. – Хороших вам снов, проказники! Или дурных. Это одно и то же!

С этим она их покинула. Лестничные пролеты долго протестующе скрипели под ее внушительным весом. Наконец, дети услышали, как хлопнула громадная зарешеченная дверь внизу и зазвякали ключи.

Все окружили Дженни, чистую, с иголочки, чьи грехи и преступления против обидчивых взрослых не были заметны с первого взгляда.

– Что с тобой не так? – спросил первым Конрад, чье несчастье, отсутствие больших пальцев, бросалось в глаза сразу же. – На вид как будто все в порядке.

– Ага, – ухмыльнулся Жестокий Фред и ткнул ее в плечо. – Ты вроде не отсюда. Ты не одна из нас.

Дженни, нахмурив брови, посмотрела на свое плечо, потом на Фреда.

– Не толкай меня больше. Если не перестанешь, – и она указала на Конрада, – и у тебя будет такая же рука.

По коридору пронесся шепот. Никто и никогда не противоречил Фреду. Вообще. Они просто приспособились и научились терпеть его обиды и приставания, дожидаясь, пока ему самому не надоест.

– И куда тебе тогда деваться? – продолжала Дженни, она еще не закончила. – Будешь просто копией Конрада, только похуже. А тогда зачем ты им будешь нужен? Ты же не сможешь даже сжать как следует кулак.

По грубому, злобному лицу Фреда пробежала тень растерянности. Потом, сообразив, кажется, что ничего другого не остается, он отмахнулся от нее и, что-то ворча и ухмыляясь, стал спускаться вниз, к себе.

Неслыханно.

– Я не знаю, – сказала Дженни, повернувшись к Конраду, – не знаю, что со мной не так. Мне кажется, все в порядке. Я знаю только, что думают по этому поводу мои родители.

Питер невольно придвинулся поближе. Все остальные тоже. Конрад и Каспар, Черные Мальчики и Паулина, даже Непоседа-Филип притих. Все, кроме Летающего Роберта, который и не мог бы здесь оказаться, потому что его бедные переломанные ноги не одолели бы подъем на лестницу, он и вообще-то почти не ходил, если на то пошло.

– Дженни, которая вечно витает в облаках… так они меня звали. Им просто казалось, что я невнимательная.

– Ох, – проговорила Паулина серьезно и торжественно. – Этого они не любят. Прямо-таки терпеть не могут.

– И ни разу не задумались над тем, нет ли их собственной вины в том, что облака куда интереснее, чем они.

Лицо Паулины в это мгновение, кажется, приобрело мечтательное выражение. Но поскольку бровей у нее не было, трудно сказать наверняка. «Как языки огня», – прошептала она.

Каспар глотнул воздух и пожевал тощие щеки.

– Ты им об этом не сказала, да?

– В том-то и дело, что обмолвилась нечаянно, – призналась Дженни, – Потому-то они и привели меня сюда в первый раз. Не знаю, как им в голову пришло, что это может быть мне на пользу. Они говорили, что вы ужасные, но мне вы показались совсем нормальными. Я подумала, что вы все замечательные! Ну… с Фредом придется повозиться. Но даже он не совсем безнадежен.

Это было еще удивительнее, чем то, что она не побоялась Фреда. Никто и никогда еще не разговаривал с ними вот так.

– Даже ты, с нечесаными вихрами, – сказала она Питеру. – Но скажи что-нибудь. Скажи, что ты разговариваешь. Было бы куда приятней жить напротив кого-то, кто разговаривает.

– Я разговариваю, – сообщил Конрад чуть более поспешно, чем хотел.

– Вот и молодец. Потому что, скорее всего, в мяч ты играешь не так уж хорошо.

Прозвучи это из уст Фреда, Конраду стало бы до слез обидно, но Дженни произнесла это так, что он только посмеялся. Ведь она говорила правду. Мячику с ним ужасно не везло.

После знакомства Дженни обустроилась на новом месте, благо это было недолго: пройтись по пустой комнатушке и ощупать стены, попрыгать на кровати да понюхать полученный кусок мыла. Остальные разбрелись по своим комнаткам, ведь была ночь, так что у всех начинали слипаться глаза, и им не терпелось поскорее удрать из этого дома хотя бы во сне. Впрочем, Питер немного задержался в дверях.

– Вот еще что, – заговорил он. – Когда нас кормят, откладывай немного, если нетрудно. Мы все так делаем, кроме Фреда. Только следи, чтобы тебя не застукали.

Он выглянул в коридор, хотя и знал, что никто не подслушивает.

– Это для Каспара. А то его кормят так, чтобы только не протянул ноги. Он должен иметь соответствующий вид, понимаешь?

– Договорились, – ответила Дженни.

– А… ты была не против отправиться сюда? – спросил он. – Правда не против?

– Видишь ли, я не любила танцевать и не очень хотела заниматься спортом, и мне не нравилось, когда указывают, что и как мне петь, – объяснила она. – Им казалось, что я не вписываюсь. Так что, возможно, оказаться здесь было не так уж и плохо.

– Посмотрим, что ты скажешь через месяц. – Питер еще раз убедился, что они разговаривают с глазу на глаз. – Тебе не должно здесь нравиться. И если они об этом догадаются, ничего хорошего не будет.

– Значит, буду следить, чтобы на лице было написано то, что нужно: горе и тоска, – сказала Дженни. – Знаешь, для ребенка, который не может поковырять собственным пальцем в носу, ты удивительно добр.

Питер не нашелся, что ответить, ведь ее слова прозвучали как комплимент, а он к ним не привык.

Уже собравшись уйти к себе, он увидел, что девочка запрокинула голову и рассматривает что-то на потолке. Он решил подождать и ждал довольно долго, но ничего не происходило.

В конце концов он был вынужден задать вопрос:

– Что ты там рассматриваешь?

– Звезды, что же еще.

– Но у тебя же нет окна.

– Но они же все равно там, – сказала Дженни.

Вот тогда он понял, по-настоящему понял, за что ее назвали Дженни, Витающей в облаках, и почему они ее боялись. Эта девочка видела звезды там, где все остальные видели только старые обои. Разве могли они с таким справиться?

Именно поэтому через пару недель, увидев Дженни утром, Питер не сразу заметил, что в ней изменилось. Ночью в коридорах слышалась какая-то возня, бормотание и тихое хныканье, но Питер не обратил на это внимания, потому что подобные звуки не редкость, во всяком случае, в этих стенах. Он перевернулся на другой бок и снова заснул.

Он встал рано, задолго до первой экскурсии, даже до завтрака, а Дженни что-то долго не показывалась из своей комнаты, а когда вышла, глаза ее были устремлены на потолок. Питер, наблюдая, как она ощупью идет по коридору, подумал, что, кажется, она слишком далеко зашла со своим витанием в облаках.

– Что? – спросил он. – Ты не хочешь даже посмотреть на меня и поздороваться?

Говоря так, он и вправду подумал, что ей, должно быть, все-таки стало противно глядеть на такого грязнулю.

– Я не могу, – прошептала Дженни.

– Я тут, внизу. Просто перестань задирать нос и сразу увидишь.

– Серьезно, – шепнула она, и на этот раз Питер заметил, что голосок у нее дрожит. – Я не могу.

Пальцем она показала себе на плечо.

– Здесь что-то мешает.

Питер зашел ей за спину. На первый взгляд все выглядело как обычно, поэтому он ногтями попытался откинуть в сторону блестящие темные волосы (ему вдруг стало до слез жалко, что у него такие когти и что они мешают ему погладить ее пальцами по волосам).

У него перехватило дыхание – но по другой причине.

– Что они с тобой сделали?

– Не знаю. – Теперь в голосе Дженни слышалось нетерпение. – Это ты можешь рассмотреть, а я нет.

Отодвинув волосы Дженни в сторону, Питер изучил картину. Они придумали, как показать публике то, что нельзя было увидеть. Сначала откинули ей голову назад, а потом закрепили так, чтобы девочка смотрела только вверх, полностью лишив ее подвижности. Множеством грубых черных стежков подтягивали кожу на затылке к коже у основания шеи. Выглядело все это просто убийственно. Когда Питер описал это Дженни, от ее рыданий у него чуть не разорвалось сердце – а ведь он даже не был уверен, что оно у него еще сохранилось.

Он бережно уложил ее волосы на место и пообещал, что ни за что не бросит ее, хотя сейчас ему и придется отойти совсем ненадолго, – он скоро вернется и, если она не против, поможет ей с завтраком.

После этого Питер бросился бежать вниз по лестнице, с четвертого этажа на третий, на второй, а оттуда на первый – к границе, за которую им было строго-настрого запрещено заходить. Здесь его задержала массивная дверь, зарешеченная не простыми вертикальными прутьями вроде тех, через которые на них глазели экскурсанты, а еще и поперечными и такими частыми, что даже дети не могли просунуть сквозь них руку.

С такими длинными ногтями Питер не мог как следует сжать кулак, но он постарался и принялся стучаться в дверь. Он колотил в нее, лягал ногами и снова колотил, и что-то орал сквозь решетку, пока в коридоре по ту сторону не распахнулась дверь и из нее не выскочил мистер Крауч.

– Что такое, что такое! – заскрипел он. – С чего весь этот шум и гам?

– Как вы могли такое устроить? – крикнул Питер в ответ (тоже неслыханное дело, так давно забытое, что он уже и не помнил, что такое возможно). – Она пришла сюда такая, как есть. Зачем было делать с ней такое!

Мистер Крауч в выцветшем фиолетовом халате, висевшем поверх пижамы, как парус, кряхтя, вплотную подошел к решетке и долго всматривался, а потом мерзко захихикал.

– Да ты к ней неровно дышишь, что ли? Да?

– Так нечестно! – кричал Питер. – Это неправильно!

– Следил бы ты лучше за собой, мой мальчик. Не заставляй меня позвать к тебе Вжик-Вжика, понял? Ты ведь не хочешь, чтобы он за тобой пришел, – зловеще произнес мистер Крауч, и в его тихом голосе слышалась угроза. – Он умеет отстригать не только пальцы, так что попридержи лучше свой длинный язык.

Питер захлопнул рот. Такое ему никогда не приходило в голову. Но потом он подумал, что отступить без боя хуже, чем лишиться языка, которого у него и так все равно что не было, поскольку никого не интересовало, что он говорит.

По крайней мере, до сих пор.

А еще он пожалел, что отросшие волосы полностью закрыли ему лоб и лицо, так что мистер Крауч не видит его презрительной усмешки.

– И какие ножницы он возьмет для этого? – спросил Питер.

Мистер Крауч издал утробное рычание, которое перешло в усталый вздох.

– Ты еще не понял, что это за место? За все это время ты так и не понял, где твое место, малыш? Твое и остальных убогих? Тебе объяснить, что вы такое?

Он сделал паузу, давая Питеру обдумать услышанное.

– Вы – отбросы, от вас отказались, когда не было больше никакой надежды. Когда у ваших родителей не оставалось другого выхода, как в отчаянии воздеть руки и отступиться.

Он медленно выплевывал каждое слово, каждое в отдельности.

– Неприятно? Что поделаешь. Ты бы должен был задуматься об этом раньше. Порядочные люди не зря тратят свои кровные денежки, когда привозят сюда своих собственных деток, чтобы показать им вас и напустить такого страху, чтобы они исправились.

Мистер Крауч распрямил спину, став даже повыше ростом, и победно глядел на Питера поверх своего длинного носа.

– Вы больше не мальчики и девочки. Вы просто вещи, на которые можно посмотреть, и если нужно вас слегка подправить, это делается. Но, конечно, не без причины. – Он выкатил глаза. – Кого напугает какая-то Дженни, Витающая в облаках, если она даже не смотрит на эти дурацкие облака? Если она смотрит прямо на вас?

Питер попятился.

– Так что, не будешь держать язык за зубами, мы мигом устроим тебе встречу с Портным Вжик-Вжиком. Здесь у нас разговор короткий. Мы знаем, как пригладить колючки. – Мистер Крауч был очень доволен собой, он упивался своей речью, вплотную подойдя к решетке и бросая на Питера злобные взгляды. – А напоследок добавлю еще кое-что: я говорил тебе, что надежды больше нет? Но она может появиться… хотя такое случается не очень часто. Вот наш Вжик-Вжик… Он доказал, что даже у неисправимых мальчиков, таких, как ты, все же есть шанс вырасти и стать человеком. Даже у мальчиков, которые любили бегать с ножницами. Поразмысли об этом… и следи за языком.

Экскурсии приходили и уходили бесконечной процессией шаркающих ног, тычущих пальцев и жадно глядящих глаз, а Питер пытался убедить себя, что в жизни все не так уж плохо. Да только поверить в это больше не удавалось. Казалось, они все это чувствовали, даже Жестокий Фред, которому, пожалуй, доставляло удовольствие пугать собравшуюся публику.

Что-то должно было случиться.

Рано по утрам и поздними вечерами, а иногда и днем, если удавалось улизнуть, Питер крадучись спускался на первый этаж, все дальше, пока не останавливался у большой зарешеченной двери. Он не колотил в нее, не лягался, ничего не выкрикивал, только смотрел, внимательно смотрел на дверь по ту сторону, в конце коридора.

Там был дневной свет, не слишком яркий и все же помогавший вспомнить о днях без страха и об открытом небе. Порой шел дождь, и холод чувствовался даже внутри, но Питер представлял себе, как чиста дождевая вода и как она может омывать. Там снаружи была улица, а за ней другие, много улиц, а за ними дороги, потом поля, а еще дальше – ох, кто же мог это знать?

Не потому ли, что Питер ждал, что случится еще что-то неслыханное? Или оттого, что даже мерзкий старый мистер Крауч потерял интерес к игре? Непохоже на него, но, видимо, годы делают рассеянными даже таких.

Последняя группа еще не разошлась, экскурсанты все еще толпились в закутке, который миссис Крауч величала сувенирным магазином, приобретали книжки с картинками, перешептывались насчет жалкого вида несчастных деток, когда Питер (дверь в его комнату как раз открыли) прокрался вниз, чтобы посмотреть им вслед. Он простоял там довольно долго, а когда случайно опустил взгляд, то сперва не мог поверить глазам.

Там, по другую сторону двери, большой зарешеченной двери, лежал ключ.

Торопясь продать побольше книжонок, неуклюжая толстуха сунула его мимо кармана.

Подобное могло никогда больше не повториться.

Питер присел на корточки, потянулся, но как ни выворачивал, как ни изгибал руку, она никак не проходила в отверстия между прутьями решетки. Все они были одинаковы, узкие, маленькие, слишком тесные, и он чуть не заплакал от бессилия.

Но тут, лихорадочно соображая, он вдруг понял, что делает все не так. Рука не пролезала, но ногти, его длинные, безобразно отросшие ногти – они-то уж, конечно, смогут это сделать.

Самый длинный был на указательном пальце левой руки, и Питер, загнув, как мог, остальные пальцы, принялся орудовать им, как волшебник своей палочкой, но – нет, нет, нет, нет, нет! Даже этот ноготь оказался коротковат, кончик его царапал кафельный пол в каком-то сантиметре от ключа, хотя Питер так прижимал руку, что ободрал ее до крови.

Признавая поражение, он вытянул палец и слизал кровь с костяшек пальцев.

Обессиленный, несчастный Питер поплелся по лестнице вверх и уже дошел до третьего этажа, когда сообразил, что делал все неправильно, а сообразив, припустил вниз, перескакивая через две ступеньки. Конрад протестовал и отбивался, а кто бы не стал, когда какой-то ненормальный вдруг бросается, хватает вас и тащит куда-то, еще и зажимая рот, не давая крикнуть. Но все обрело смысл, когда они оказались у двери, огромной зарешеченной двери, и Питер показал.

Оказалось, что мальчику, у которого не было больших пальцев, ничего не стоит просунуть руку сквозь прутья.

Питер ждал неделю. Он ждал две.

Такое дело нельзя было делать в спешке. Такие дела требуют тщательной подготовки.

И еще оно требовало мужества, потому что кое-чего Питер не знал наверняка и мог только надеяться, что рассчитал правильно. Мистер Крауч, в свою очередь, был начеку. Несомненно, старик знал о потерянном ключе и, скорее всего, винил во всем трясущуюся, как студень, миссис Крауч, однако не мог не знать и того, что потерял его по свою сторону двери. Оставалось надеяться, что рано или поздно ключ попадется на глаза, а пока воспользоваться запасным.

Что до Питера, он держал это в строжайшем секрете, только он и Конрад – больше не знал никто. Раз другие не знали, то не могли даже невольно выдать себя, а лица самого Питера мистер Крауч, хоть и был крайне подозрителен по натуре, почти не мог рассмотреть, тем более что запах немытых волос стоял между ними, как вторая решетчатая дверь. А Конрад – сами посудите, ну кто будет опасаться ребенка без больших пальцев?

Так что со временем мистер Крауч успокоился и снова стал самим собой, раздражительным и брюзгливым. Это означало, что время пришло.

Питер решил, что начинать нужно вечером, чтобы успеть управиться до начала обычной утренней программы. Он вернулся на свой наблюдательный пункт возле большой зарешеченной двери и, как никогда прежде, забарабанил в дверь и колотил, и лягал, и колотил какое-то время.

Предсказуемый, как сила тяготения, в коридор выскочил мистер Крауч с развевающимися полами рубахи.

– Что такое, что такое, с чего весь этот шум и… – На миг он затих, уставив на Питера взгляд, от которого скисло бы молоко. – Снова ты. Разве я тебя не предупреждал, малыш?

– Я думаю, что никакого Вжик-Вжика нет, – заявил Питер уверенно, как только мог. – Я считаю, что вы его придумали.

Глаза разгневанного мистера Крауча сузились и превратились в две щелки.

– Ах вот оно что, мерзкий блохастый крысеныш! Так погоди, скоро узнаешь, что есть, а чего нет.

Больше сказать было нечего. Питер вытянул руки перед собой, ободранными костяшками кнаружи, а потом резко выбросил к потолку оба средних пальца.

Принимая во внимание длину его ногтей, оскорбление прозвучало внушительно.

На случай если дальше все пойдет не по его плану, Питер предупредил остальных ребят, чтобы спрятались, особенно Конрад. У него один вид Вжик-Вжика мог вызвать болезненные воспоминания. Потом Питер уселся на краешек кровати. Долго ждать ему не пришлось.

В самом низу зазвякали дверные засовы. Потом застучали шаги на лестнице, этаж за этажом. Тот, кто к ним поднимался, шел не как другие взрослые – не топал, не шаркал. Его шаги были размеренными и целенаправленными. Они звучали равномерно, как тиканье огромных часов, отстукивавших мгновение за мгновением. Вот он широкими шагами прошел по коридору, вырос в дверном проеме, вступил внутрь – неестественно высокий и до ужаса худой, особенно ноги, похожие… да-да, на ножницы. Высокая шляпа почти касалась потолка, а лицо состояло из острых костей, обтянутых землистой кожей, хотя он не казался таким уж дряхлым.

На носу у него красовались очки, увидев которые, Питер обрадовался – необычные очки в медной оправе, с круглыми стеклами, одно прозрачное, другое темное. «Да! – подумал Питер со вздохом облегчения. – Я так и знал».

Вжик-Вжик остановился, взглянул на Питера, и его руки задвигались изящно и проворно, словно пауки. Он откинул полу длинного сюртука, открыв целый сверкающий арсенал ножниц и ножничек, развешанных по ранжиру. Бегло осмотрев их, Вжик-Вжик сделал выбор. Он пощелкал ими в воздухе: вжик-вжик-вжик.

– Средний палец, стало быть, – произнес он. – Мистер Крауч так добр, что позволил тебе самому выбрать, который. Ему показалось, что они одинаково оскорбительны.

Питер протянул обе руки, растопырив пальцы пошире.

– Давай все десять. Но только ногти.

Брови Вжик-Вжика поднялись выше очков, почти до края шляпы.

– Ногти?

– Ага, а потом волосы. И еще кое-что, только не сразу, ладно?

На полноценную улыбку Вжик-Вжик, видимо, был неспособен, но все-таки сумел изобразить некое подобие кривой ухмылки.

– Ты ведь знаешь, кто я и зачем я здесь. Или нет?

Питер положил руки на колени.

– Собственно говоря, я долго об этом думал. Ты был одним из нас, разве нет? Тебя ведь тоже держали здесь взаперти? А за что – уж не за то ли, что ты всего-навсего любил бегать с ножницами? И все?

– Дело прошлое.

– Может, и так, но я уверен, что ты и сейчас жалеешь о потерянном глазе.

Вжик-Вжик опустил ножницы и заинтересованно склонил голову набок.

– Готов поспорить, это не было несчастным случаем. Ах, конечно, все говорили, что такое может случиться, но не случалось же. Потому что ты всегда смотрел под ноги и никогда не падал. Но тогда выходило, что они ошибаются, а им ведь нужно, чтобы всегда было по-ихнему? Они должны быть правы, а для этого нужно сделать так, как будто они оказались правы.

Питер ткнул пальцем в темное стекло.

– Это они сделали, да? Отняли у тебя глаз.

Медленно, задумчиво Вжик-Вжик снял очки. Зрелище было не из приятных. Вообще-то Питеру не доводилось видеть выколотых глаз, только отрезанные пальцы, но он предполагал, что пустая глазница будет прикрыта зашитыми веками, как шторами. Но нет, разрушение выставлено напоказ: ярко-розовые складки, нависающие над высохшей пористой массой.

Вжик-Вжик снова распахнул сюртук и водрузил первую пару ножниц на их место, в аккуратную петлю из ткани. Вместо них он взял другие, потускневшие, в пятнах, совсем маленькие и короткие – первые детские ножницы, которые дают малышам после тупоконечных.

– Я храню их все эти годы, – сказал Вжик-Вжик, не отрывая от них здорового глаза. – Все еще годятся в дело.

И он воткнул свое детское сокровище прямо в центр того, что осталось от глаза. Было понятно, что это не причиняет ему боли, зато было больно на это смотреть, и Питера чуть не стошнило. Когда Вжик-Вжик так и оставил их на месте, довольный, что носит их снова, как в былые дни, Питер заставил себя посмотреть.

Вжик-Вжик наклонился вперед и придвинулся ближе, чтобы Питер ничего не упустил.

– Скажи то, что нужно, – зашептал он нетерпеливо. – Скажи же мне правильные слова.

Что за загадки? Питер чуть не утратил всю свою уверенность. Он мог сказать только то, что чувствовал, и, когда заговорил, голос у него дрожал.

– Что ты хотел сделать с ними после того, когда они сделали это с тобой? – спросил он. – Что бы это ни было… мы все здесь в таком же положении.

Вжик-Вжик выпрямился во весь свой невероятный рост. Скрестив руки на груди, он надолго задумался, потом выдернул ножницы из глаза и милосердно вернул очки на место. Отвернув полу сюртука, он снова поменял ножницы.

– Это правильно.

Питеру, больше не лохматому и не растрепанному, было удивительно странно сидеть на краешке кровати и смотреть, как его куски и кусочки падают и сыплются на пол. Длинные, грязные ногти, один за другим, буйные, спутанные волосы, прядь за прядью. Он не чувствовал такого облегчения, какого ждал, не было и чувства освобождения, ведь все это было частью его самого, щитом, за которым он так надежно укрывался.

Кем он будет без этого?

Вжик-Вжик отступил на шаг, чтобы оценить работу, и, кажется, остался доволен.

– Еще что-то, ты говорил?

– Верно. Правда, это не для меня.

Питер проводил его по коридору в комнату Дженни, где она сидела, глядя на звезды через потолок, потому что ей не оставили выбора. Он потрепал ее по плечу, отбросил в сторону густые волосы – сегодня он смог потрогать их пальцами, своими пальцами – и обнажил уродливые черные стежки.

– Я знаю, тебе нетрудно это сделать, – сказал Питер. – Главное, сможешь ли ты убрать все это, чтобы не сделать ей больно?

– Я тоже здесь, между прочим, – обиженно фыркнула Дженни. – Нехорошо говорить обо мне так, как будто меня тут нет.

Вжик-Вжик сложился пополам и уперся ладонями в колени, пытаясь рассмотреть получше. Он долго хмыкал и мычал. Когда он снова выпрямился, на его лице не было колебания. Только решимость.

– За это с тебя причитается, – заявил он.

Этого-то Питер и боялся.

Но – зато ему оставили право самому выбрать палец.

Ключ входит в скважину, замок щелкает, дверь тихонько растворяется… Таким мелочам суждено было положить конец всему, что было в прошлом, и начать все заново.

Питер впустил Черных Мальчиков и выждал время, чтобы они успели занять места, хотя ночь еще не кончилась и кругом было темно, только в вестибюле первого этажа виднелись тусклые отблески света, так что впотьмах было ничего не разобрать. Затем он снова запер за ними дверь.

– Как следует, погромче и без остановки, – наставлял Питер Жестокого Фреда. – От души.

Фред взглянул на него презрительно и после стольких-то лет не смог удержаться: «Не тебе меня учить, как бузить и скандалить».

Питер отошел от него в сторонку, а Фред с таким рвением принялся колотить в дверь и орать, что было ясно: никогда еще никто не поднимал такого шума в особняке, где не светило солнце, а дождь всегда был ледяным.

Дверь квартирки приоткрылась, и мистер Крауч выскочил в коридор в последний раз.

– Ну, ты у меня получишь, косматый выродок! – кричал он. – Если ты совсем выжил из ума и желаешь лишиться остальных девяти пальцев, я тебе помогу, понял?

Увидев, что буянит Фред, он остановился как вкопанный.

– Это ты? Что за муха тебя укусила?

И тут Черные мальчики, действительно черные, как чернила, выскочили из чернильно-черных теней, а мистер Крауч так их и не увидел. Они бросились на него, повалили на пол, а Питер тем временем снова пустил в ход ключ и выпустил Жестокого Фреда, так что Фред мог теперь заняться тем, что у него лучше всего получалось.

Они решили, что в коридоре лучше не пачкать, поэтому, оглушив мистера Крауча, они втащили его в комнату, где он жил со своей славной хозяюшкой и собакой, которая каждый божий день изводила Фреда. Вновь поднялся шум и гам, но теперь приглушенный, так как доносился из-за закрытой двери, и хорошо, потому что звуки были крайне неприятными.

Это длилось недолго… хотя, пожалуй, все же намного дольше, чем того требовала необходимость.

Прошло несколько часов, и заведение открылось, как обычно, у входа сидел Питер, приветствуя злорадных взрослых и перепуганных детей, явившихся на утреннюю экскурсию, а Дженни выглядывала из окошка кассы и, ослепительно улыбаясь, принимала плату.

Хотя и неожиданно юный, Питер тем не менее выглядел достойно. Вжик-Вжик как-никак был по профессии портным, и ему не составило труда подогнать один из старых костюмов мистера Крауча. Правда, в нем у Питера зудела кожа, не столько из-за материи, сколько при мысли о прежнем хозяине – но он и не собирался носить костюм долго.

– Если вы уже бывали у нас раньше, то наверняка уже заметили небольшие изменения, – обратился Питер к публике, стараясь не размахивать левой рукой и прятать повязку на том месте, где раньше у него был мизинец. – Это лишь временно, могу вас обрадовать. Бывает, что и таких чудесных людей, как мои дядюшка Эбен и тетушка Лиззи, не минует приступ малярии. Но пусть вас это не волнует! Вы увидите все, за чем пришли!

Питер не обманывал. Он столько раз слышал речи мистера Крауча, что теперь шел впереди процессии по лестнице, уверенный, что повторит все и ни разу не собьется.

– Итак, имя этого угрюмого паренька Каспар, – начал Питер, когда они поднялись на второй этаж. – И трудно найти более подходящее имя для таких, как он, потому что если только он не возьмется за ум, то скоро превратится в привидение, вот увидите.

– А что с ним не так? – спросила женщина с лошадиным лицом. – Он не кажется больным.

– Он вообразил, что еда, которую ему подают, слишком плоха для него. Уж как пытались его бедные родители впихнуть в него хоть кусочек, но он только плотнее сжимал губы. Что же им оставалось делать, как не привезти его сюда, а? А ведь он был когда-то здоровым мальчуганом. Можно даже сказать, пухлым мальчуганом. А сейчас? Вы только посмотрите.

Питер помолчал – здесь полагалась театральная пауза.

– Ну-ка, покажи свои ребра, малыш. Продемонстрируй свои ребра этим добрым людям.

В этот раз, когда Каспар задрал рубашку, это только озадачило публику.

– Смотрите, какой у него тугой живот, – возмущался чей-то папаша. – Чем он только его набил?

– Что бы это ни было, уверяю, что у него не будет больше шанса это повторить, – пообещал Питер… он счел за благо не упоминать о миссис Крауч, которая никогда не весила так мало за долгие, долгие годы.

Отперев дверь Каспара, он распахнул ее и ворвался в комнату, яростно бранясь и топая ногами – при этом ему с трудом удавалось сохранять серьезное лицо. Да и Каспару тоже, даже когда Питер ухватил его за ухо и притворился, будто против воли выволакивает в коридор.

– А ну, пошевеливайся, несчастный воришка! – кричал Питер. – Воротишь нос от прекрасной еды, которую тебе предлагают, а потом таскаешь с помойки всякую гадость?

Торжественно, сурово расступались перед ними добрые родители. Они понимали. Они встречали таких деток, будьте уверены. Питер тащил Каспара сквозь толпу, визжа и изрыгая проклятия.

– И ты думал, что останешься без наказания? Как же нам проучить нашего Каспара, а?

Один папаша закивал что есть силы и облизал губы.

– Как следует. Побольнее.

– О, я обещаю, что так и будет, сэр. Но я никогда себе не прощу, если не приглашу самых юных гостей взглянуть на это. Смотрите и учитесь, так мы всегда говорим. – Питер переводил взгляд с одного детского лица на другое и продолжал: – Остальные могут постоять здесь, мы вернемся через пять минут. Считайте это бонусом! За свои деньги вы сегодня получите больше, кто же от такого откажется?

Спустившись с детьми вниз, Питер вывел их через большую зарешеченную дверь, вышел сам, запер ее за собой и зашвырнул ключ подальше, чтобы никто не смог его найти.

Потом все они собрались на улице – все те, кто называл постылый особняк домом, кого так долго держали за решеткой и выставляли напоказ за проступки до того мелкие, до того ничтожные, что невольно возникал вопрос: у кого таких нет?

Питер вручил Паулине коробок спичек, который прихватил с кухни Краучей, громадный коробок, спички из которого ей перепадали по одной три раза в день. Никто, ни одна девочка, никакой мальчик не могли быть счастливее, чем она, заполучив их сейчас все разом.

– Чудненько, – процедила она сквозь почерневший огрызок языка и устремилась обратно в дом, ни разу не оглянувшись.

Они подождали пять минут. Потом десять.

– По-моему, она не собирается выходить, – сказала Дженни.

Но когда Питер бросился туда за Паулиной, Дженни схватила его за рукав и помотала головой – нет, жаль, но нет, и, хотя ему это было совсем не по душе, он знал, что Дженни права. Как бы ему ни хотелось, он не мог спасти каждого от самого себя.

Каспар и непоседа-Филип ушли первыми, поспевая за длинноногим Вжик-Вжиком, который решил, что лучше убраться до того, как станут видны языки пламени. Филип, которому нужно было только найти, в какое русло направить безудержную энергию, ловко помогал перекраивать костюм для Питера, и поскольку Вжик-Вжику всегда могла понадобиться помощь в его ателье, он предложил Филипу пойти к нему в подмастерья. Не совсем понятно, почему он предложил то же и Каспару. Но если вспомнить, с каким аппетитом изголодавшийся мальчик уплетал накануне это блюдо – огромных размеров филе Крауч, – казалось, что ему и самому передалось что-то от чудовища. Так что, возможно, Вжик-Вжик, который знал о чудовищах не понаслышке, решил, что безопаснее будет за ним присмотреть.

Прочие? Жестокий Фред и Конрад смотрели, пока пламя не показалось в окнах, а потом тихо улизнули вдвоем, потому что даже Фред понимал, что мальчику без больших пальцев нелегко было бы прожить в одиночку. Летающий Роберт с искалеченными в результате падения руками и ногами был совсем беспомощен… но Черные Мальчики втроем стащили его вниз по лестнице и, судя по всему, не собирались бросать на произвол судьбы. Вскоре и они растаяли в утренней дымке.

Огонь разгорелся настолько, что вокруг начала собираться толпа зевак. Дети, приведенные сюда для назидания, сейчас его определенно получали. Все они смотрели на пожар, словно не вполне веря в увиденное, некоторые промокали глаза и терли носы, однако быстро утешились благодаря свойственной им природной жизнестойкости. Но вот даже они начали постепенно расходиться с места происшествия…

Пока там не остались только двое, Питер и Дженни, Витающая в облаках, которая сейчас смотрела отнюдь не на небо.

– В том виде ты нравился мне больше, – заметила она. – Теперь ты кажешься таким же, как все.

Он понял.

– Но я чувствую не так, как все.

Он смотрел на улицу и дальше, туда, где были другие улицы, и еще дальше, где бежали дороги, ведущие в разные стороны, только не сюда, и столько всего им можно было предпринять, что у него закружилась голова.

Они могли делать все, что угодно.

Например, он мог бы быть тем, кого сделали из него взрослые. Или кем-то совсем другим, им наперекор.

Время покажет.

Брайан Ходж – автор одиннадцати романов в жанре хоррор с элементами криминала и исторического жанра. Он написал также более ста рассказов, новелл и повестей и выпустил пять сборников. Его последние работы – коллекция криминальных новелл «Все законы нарушены», повести «Вес мертвого тела» и «Кого бы боги уничтожили»; недавно был издан его эпический постапокалиптический роман «Dark Advent» и новейшее творение – «Листья Шервуда». Ходж живет в Колорадо и почти все время отдает работе. Но все же он увлекается еще музыкой, звукоинженерией и фотографией, интересуется всем (за исключением вороватых белок), что имеет отношение к садоводству с использованием органических удобрений, а также крав-мага, борьбой и кикбоксингом, что, впрочем, не спасает от белок.

Домовые

Сказка вторая

Жила как-то бедная девушка-служанка, трудолюбивая и чистоплотная. Каждый день чисто подметала в доме полы, а мусор сбрасывала в большую кучу перед входом.

Как-то раз утром она собиралась приняться за работу и вдруг увидала под дверью письмо. Читать девушка не умела, поэтому поставила метлу в уголок и отнесла письмо своим хозяевам. А было в том письме приглашение от домовых: они просили девушку участвовать в крестинах их ребенка.

Девушка не знала, что ей делать. Однако после долгих уговоров, когда хозяева ей сказали, что от такого приглашения не следует отказываться, все же согласилась.

И вот явились трое домовых и отвели ее в глубь пустой горы, где жили эти человечки. Все там было крохотным, но до того изящным да красивым, что словами и не описать.

Мать младенца лежала в кровати из черного дерева, украшенной жемчугом, под расшитыми золотом покрывалами, колыбелька была из слоновой кости, а купель из чистого золота.

Стала девушка крестной, а потом собралась домой, Но маленькие домовые принялись упрашивать да уговаривать ее пожить у них хоть три денечка. Она осталась и прожила это время весело и радостно, а маленькие человечки старались ей угодить. Наконец собралась она уходить. Но сперва домовые наполнили ей карманы золотыми монетами, а потом вывели ее опять на гору.

Пришла она домой и хотела за работу взяться. Взяла в руки метлу – она так и стояла себе в углу – и принялась подметать комнату. Вдруг вошли в комнату какие-то люди и стали ее спрашивать, кто она такая и что здесь делает.

Оказалось, что пробыла она в горах у маленьких человечков вовсе не три дня, а целых семь лет, а прежние ее хозяева за это время умерли.

Питер Кроутер

Цепь Артемиды

«Выкрали раз у одной матери домовые из колыбели ребенка, а вместо него подложили оборотня с большой головой да пучеглазого, и знал он только одно – есть да пить».

– Братья Гримм (Домовые, Сказка первая)

«У фей есть магическая сила… они убьют тебя раньше, чем ты успеешь убить их».

– Карен («В меньшинстве»[16])

Пролог

Чарльз Кавана свернул с шоссе и выехал на прямую дорогу, местами, казалось, слишком узкую даже для одного автомобиля. До этого они побывали в доме уже два раза. Резко повернув направо, на мостик, ведущий к широким воротам и саду, Чарльз остановил машину и вышел. Присвистнув, он помотал головой.

– Приехали?

Джеральдина Кавана стянула с головы наушники и шлепнула брата по руке.

– А что, разве похоже, что приехали?

Ответа не последовало, и Джерри буркнула: «Тормоз».

Подняв голову, Том увидел, что сестра выводит имя «Джулиан Тиббетс» и рисует вокруг сердечки. Он делано кашлянул и тихонько шепнул «проститутка», заслужив от сестрицы новый удар.

– Джеральдина! – окрикнула с переднего сиденья Труди Кавана.

– Он меня обозвал. – Джерри спрятала тетрадь под мышку, пока мать не увидела, чем она занималась.

– Ну да, – невинно вытаращился Том, – уткой.

В этот раз Джерри пошире размахнулась и отомстила наглецу.

– Ай! – Он разделил это слово на слоги, растянув как мог: «Ай – йииии», – и потер руку.

– Джерри, я не буду повторять!

Отлично, меня это устраивает, подумала девочка.

– Ладно, извини, – сказала она вслух.

– Не мне говори, брату.

– Извини, Брат, – произнесла Джерри. Прозвучало неубедительно.

– Мне надо отлить, – заявил Том.

– Том! – настала очередь отца принять участие в дебатах. Том пожал плечами и самым послушным голосом, каким мог, попросил:

– Тогда скажи, чтобы она на меня не смотрела.

– Мы там будем через минуту, солнышко, – отозвалась Труди. – Ты уж потерпи, все будет хорошо.

Том уже зажал между ног кулак, и сестра, заметив это, брезгливо поморщилась и отвернулась к окну.

– Гадость какая.

– «Весь этот нескончаемый пасмурный день, в глухой осенней тишине, под низко нависшим хмурым небом, я одиноко ехал…»[17]

– Дорогой?

– Пап, с тобой все в порядке?

– Это из «Падения дома Ашеров», – пояснил Чарльз и опустил стекло.

– Ну пап, – заныл Том, – Холодно.

– «Я одиноко ехал верхом по безотрадным, неприветливым местам – и наконец, когда уже смеркалось, передо мною предстал сумрачный дом Ашеров».

Чарльз тряхнул головой и уставился на дом за полем, как будто ему открылось нечто удивительное.

– Разве он не прекрасен?

Никто не ответил.

– Все в точности, как написано у По.

Труди протянула руку и ласково потрепала мужа по колену. Том, привалившийся к спинке переднего сиденья, заметил это и, хотя тогда не смог бы внятно объяснить, что именно произошло, тем не менее увидел в этом, казалось бы, незначительном жесте нечто, что запомнил на всю жизнь… воспоминания об этом возвращались, когда он меньше всего ожидал этого. И, честно говоря, хотел этого.

– Грусть разлита здесь повсюду, правда. – Чарльз поднял руку, показывая пальцем на какие-то предметы, на которые никто, кроме него, не обратил внимания. – Но в этом есть прочность, и это история, и еще…

– Там есть кров, дорогой. – Она снова потрепала его, на сей раз намекая, что пора ехать. – А Томми хочет пи-пи.

– Мам! Это даже хуже, чем «отлить»!

– Том, сколько раз можно повто…

– Но ты же сам говорил… Ладно, проехали. – Том откинулся на спинку сиденья и состроил гримасу. Его поразило, когда Джерри нагнулась и шепнула ему на ухо: «Две минутки, и мы на месте», а потом потрепала брата по ноге, так же, как мама трепала папину ногу.

– Похоже, дождь собирается, – сказала Труди, когда они переехали мост и направились к Грейнджер Холлу.

Так оно и было. Небо на западе было похоже на разбитое колено сплошь в синяках – багровых и холодных зеленовато-желтых.

Том все сильнее хотел в туалет – потребность облегчиться росла, кажется, с каждым ярдом, приближавшим их к мощеной подъездной площадке и парадному входу.

Издалека Том заметил пугало, одиноко торчавшее сбоку от молодой рощицы. Тут машина вильнула вправо, Том схватился за ручку двери и придержал свои комиксы, чтобы не упали. Когда он снова выглянул в окно, пугало уже скрылось из виду, заслоненное деревьями.

Через несколько минут он уже был наверху, в туалете, облегченно повизгивая, когда столько времени сдерживаемая струя ударила в застоявшуюся воду в унитазе.

– Не забудьте вымыть потом руки, юноша! – крикнула Труди из кухни, заставленной – как и все комнаты, мимо которых они проходили, – пирамидами из коробок. Опершись руками о мойку, она глядела в окно. Местность казалась пустынной и унылой.

На втором этаже Том как раз повернулся к раковине, когда за дверью скрипнули половицы и раздался звук, как будто по коридору тащили что-то тяжелое. Звук, хотя и очень тихий, нарастал. Что бы это ни было, оно двигалось из западной части дома к восточной… прямо мимо комнатки, в которой сейчас был Том.

– Джер?

Том слышал голоса внизу, но на таком расстоянии не мог различить, кому они принадлежат.

Прямо за дверью послышался новый звук, теперь это было сопенье.

– Джерри, не смешно, слышишь? Вообще не смешно. Фх… фх-фх-фх…

– Джерри, может, хватит уже?

Шум внезапно прекратился. Том замер и тихо глядел на стеклянные вставки в двери туалета. В коридоре было темно – очень уж быстро стемнело, когда они приехали. Сколько времени с тех пор прошло? Пять минут? Семь?

– Джерри, кончай валять дурака!

Нет ответа.

– Пожалуйста, Джер.

Ответа по-прежнему не было. Возможно, она продолжала над ним издеваться, но вряд ли, какой ей смысл, в конце-то концов, она…

Что это?

Том закрутил головой, стараясь лучше расслышать.

Вот опять. Он проворно обернулся к двери, как раз вовремя, чтобы увидеть, что круглая ручка медленно поворачивается.

Потом в бачке что-то плеснуло. И тут ручка двери опять начала поворачиваться.

Джерри ввалилась в дом с охапкой курток и потащила их в гардеробную.

Чарльз бросил ключи от машины на массивный деревянный стол, у которого был такой вид, будто он стоял здесь целую вечность. Чарльз прошел на кухню, обнял жену и развернул ее к себе лицом.

– С новым домом, дорогая.

Труди обеими руками обхватила Чарльза, привстала на цыпочки, чтобы поцеловать.

– И тебя с новым домом, мой Чарли Великий.

– Довольна?

– Довольна? Господи, дорогой, да я счастливее, чем ты можешь представить.

Он кивнул.

– Я не кажусь счастливой?

– У тебя был немного грустный вид.

– Когда? Когда это было?

– Когда я вошел, прямо в этот момент. – Чарльз кивнул на окно. – Ты смотрела туда.

– А, я просто думала. Знаешь… вспоминала прошлое.

– Но воспоминания были счастливыми, да?

Труди кивнула и крепче обняла его.

– Да, я думала о хорошем… Но воспоминания… – Она понизила голос. – Как бы мы без них жили а?

– Как приятно слышать, что родители говорят хорошее о своих детях! – Это Джерри вернулась из гардеробной.

– Ну ты и размечталась, Джерри! – улыбнулся Чарльз – видимо, хотел ее поддразнить.

Джерри не отреагировала.

– Пойду переоденусь. Мои коробки в комнате?

– По идее, да, зайка.

Когда Джерри поднялась наверх, Труди повернулась к Чарльзу:

– Эта ерунда в машине…

– Ерунда в машине?

– «Падение дома Ашеров». Как ты все это запомнил? В смысле – ты же цитировал слово в слово. Декламировал, как… как артист.

– Ты же знаешь, как я люблю По, эту «ерунду», как ты выразилась. Я выучил наизусть только несколько отрывков – вот этот, начало «Падения дома Ашеров», кусочки из «Ворона» и «Преждевременного погребения» – и «Маску Красной смерти», конечно же…

Труди улыбнулась и притворилась возмущенной:

– Конечно же!

Чарльз заглянул ей в лицо. Пальцем коснулся одинокой слезинки, катившейся по щеке.

– Ты устала, – сказал он.

– Да, устала – вымоталась, как кляча, если хочешь знать правду.

Она прыснула, но тут же снова стала серьезной.

– Да нет, я просто думала – так, ерунда, на самом-то деле. О нашем прошлом, о вещах, без которых я теперь не смогла бы жить.

– О чем, например?

Труди набрала полную грудь воздуха и выдохнула, надувая щеки.

– Помнишь, когда я и Мо – Морин, из колледжа, не забыл ее?

Чарльз кивнул и огляделся, проверяя, не подслушивает ли Джерри на лестнице.

– Так вот – когда мы пришли к тебе в банк, где ты работал летом…

Он застонал.

– Да, кошмар!

– Ты был тогда таким приветливым и симпатичным – по-моему, тогда я впервые подумала, что у нас с тобой могло бы что-то получиться. Понимаешь?

Он ничего не ответил, только подмигнул и улыбнулся.

– Ты заплатил за наш ланч, – продолжала Труди. – у Мо тогда были проблемы в семье – а потом, уже после, мы с ней сходили в книжный магазин Остика и купили для тебя…

– «Городок и город», первый роман Джека Керуака!

– Ты помнишь!

– Конечно, помню. Я вообще не знал про эту книгу тогда, хотя «В дороге» прочитал еще лет в тринадцать-четырнадцать. До сих пор помню, как она начинается, – удивительная книга.

Он обнимал Труди за плечи, сцепив руки в замок, смотрел ей в лицо и видел, что глаза у нее на мокром месте.

– Если бы меня спросили, могу ли я точно назвать момент, когда почувствовал, что влюбился в тебя, я назвал бы этот. Когда вы с Мо вернулись в банк и вручили мне «Городок и город» Керуака в полосатом бумажном пакете – в такие тогда у Остика клали покупки.

Труди положила ладони на лицо Чарльза.

– Видишь, – сказала она, – а теперь представь, если бы тебя лишили этого воспоминания, убрали бы его из твоего… банка памяти. Из запоминающего устройства. Представь, что бы ты чувствовал.

Чарльз поцеловал жене руку.

– Могу только сказать, что я чувствую сейчас.

Труди нахмурилась.

– Я бы не огорчился, ни капельки. Я знаю. Знаю. Звучит как святотатство… но ведь если это изъяли бы из моей памяти, то я и знать не знал бы ни о книге, ни об обстоятельствах, при которых ее получил.

Он посмотрел на нее.

– Ты сейчас наверняка думаешь о своей маме, да?

– Да. Но я думаю и про нас тоже. О наших воспоминаниях. Когда я училась в университете, как-то на одной лекции нас попросили выбрать, без какого чувства мы могли бы обойтись.

– Обойтись?

– Да… понимаешь, мы как будто могли выбрать, от чего отказаться… Понимаю, звучит глупо, но представь, что тебе говорят: можешь оставить только одно из своих чувств: обоняние, вкус, слух или зрение…

– Примерно как в «Выборе Софи»[18], но о чувствах.

Труди кивнула:

– Выбор Труди.

Чарльз поцеловал ее в щеку, но Труди решительно отстранилась, недовольная, что муж держится с ней покровительственно. Он отстранился и серьезно кивнул.

– Так вот, я тогда чуть с ума не сошла, пытаясь выбрать, чем же пожертвовать. Отказаться от слуха – и никогда больше не услышать «Гобелен» моей любимой Кэрол Кинг – или от зрения, но тогда я никогда не увидела бы твоего лица.

Она отбросила волосы со лба и переступила с ноги на ногу.

– И вдруг Джереми, как же его фамилия – не помню, но все еще называли его Джем… Робертс! Это был Джем Робертс! Он поднимает руку и спрашивает, включил ли лектор память в этот список. А лектор выждал минуту, а потом говорит (весь из себя такой умник): «Это не чувство, это функция».

– Как-как? Что за хрень!

Труди с чувством закивала:

– Да, полная хрень.

Она замолчала.

Чарльз поторопил: «Что же было дальше?»

Труди пожала плечами:

– Ничего больше не было. Вернее, я не помню, чем все кончилось. Но он попал прямо в точку. Джем Робертс, да…

Труди рассеянно оглядела темный коридор, ведущий в гостиную, и попыталась улыбнуться.

– И с тех самых пор я панически боюсь лишиться памяти, забыть тебя или места, где бывала. Видишь ли, можно ослепнуть, оглохнуть, потерять обоняние или вкусовые сосочки – все это было бы ужасно и трагично, особенно как подумаешь про сэндвичи с беконом, – но в памяти… вот как сейчас, – и она прикрыла глаза, – я думаю о твоем лице и могу его увидеть. Я думаю о песне Кэрола «Ты будешь любить меня завтра» и могу ее услышать. Ты понимаешь, о чем я?

– Понимаю.

– И даже сэндвичи с беконом – если очень постараться, я могу вызвать в памяти их запах. Черт, знаю, что не могу, но я сохраню это воспоминание и смогу… смогу его вызвать. – Труди прищелкнула пальцами. – Легко, вот так.

– А вкус?

– Вкус – это индийская еда. Обходиться без нее было бы пыткой. Но я уверена, что смогла бы воспроизвести по крайней мере некоторые вкусы, вызывая из памяти те потрясающие блюда, которые я когда-то ела. – Труди потерла лоб. – По большей части вместе с тобой, дорогой мой Карл Великий.

Внезапно повисла тишина – как это иногда случается, – и Чарльз первым решился ее нарушить:

– Ну-ну, родная… Избави нас боже от чего-то подобного.

– Мама забывает одно за другим, в тот же день… иногда даже забывает фразу, еще не договорив.

– Но она счастлива.

– Как животное, – сказала Труди, и это прозвучало резко. – Как собака, которая даже не знает, что умрет. Не знает, что ее собачий друг умер.

– Ты об отце?

– Да, о папе. Она даже не знает, как его зовут.

– Ну и пусть, родная. Ей хорошо. Она же знать не знает, чего лишилась. Тебе трудно это осознать, я понимаю.

– Эмили Дикинсон сказала, что «искупится разлукой Рай, исчерпан ею ад»[19].

– Замечательно. Кто-кто, а она имела право так сказать!

Том подошел к раковине и открутил кран с горячей водой – но горячей воды не было. Все это время он ни на миг не спускал глаз с дверной ручки.

В коридоре раздались шаги, они приближались, становились громче. Он даже не успел ничего сказать, как ручка повернулась и вошла сестра.

– Господи, Томми, – сказала она. – Запирайся в следующий раз.

– Почему ты мне не отвечала, – спросил он, озираясь и ища, чем вытереть руки. – И зачем крутила ручку?

– Не крутила я никакую ручку. Просто вошла…

– У тебя есть полотенце?

– Разве похоже, что у меня есть полотенце?

– Может, принесешь?

– Сам принеси.

Том посмотрел на окно, но занавесок не было.

– Эй, может, выйдешь уже из туалета? Мне вообще-то нужно.

Том бочком вышел, и Джерри затворила дверь.

– Понимаешь, снаружи кто-то был, – сказал Том. – Сопел.

Он пересек коридор и обтер руки о неровную стенку.

– Я думал, это ты…

Было слышно, как Джерри спустила за собой, потом раздался звук льющейся из крана воды, и Джерри открыла дверь, стряхивая капли с мокрых рук.

– Слушай, эта стена… тут доска какая-то.

– Давай потом. – Сестра прошла мимо Тома. – Мы, кажется, едем ужинать.

Том захлопал в ладоши.

– Ура, я умираю с голоду!

– Мы едем ужинать? – спросил Том, влетая в кухню.

– В городе есть «Пицца-Экспрес», – сообщил Чарльз. – Как вы на это смотрите? Пицца и паста – что скажете?

– Я скажу «да», мистер По, – отозвалась Труди, направляясь к двери.

Том наморщил лоб. Мистер По? Пожав плечами, он выскочил следом. Непонятные они, эти взрослые, а родители непонятнее всех.

Взяв со стола ключи, Чарльз собирался выходить, когда с криком «Эй, подождите меня!» выбежала Джерри. Чарльз обхватил дочку за плечи и притянул к себе.

– Куда едем? – спросила она.

– В город.

– Ужинать?

Он кивнул:

– Пицца. И паста, – добавил он, закрыл дверь и подергал, проверяя, надежно ли заперто.

Через минуту взревел «Ягуар», вскоре шум мотора стих вдали, и остался только шум ветра в листве деревьев. Внутри дома закипела работа.

I. Шкаф в стене

Как раз перед тем, как закричала Джерри, снаружи раздался громкий треск. Труди решила, что кто-то что-то сломал.

Это был второй день в Грейнджер Холле, их новом доме – не новом в смысле возраста, но новом для их семьи. Итак, они прибыли сюда, на побережье Северного моря, после двадцати пяти лет сухопутной жизни в Йорке и четырех месяцев, проведенных в Манчестере. День был в разгаре, а здесь уже будто смеркалось и обещало стать еще темнее.

Джерри оповестила о своем открытии: «Здесь потайной шкафчик!» – но ее слова почти утонули в шуме ливня, забарабанившего в окна нового дома.

– Идите сюда, посмотрите!

Том оторвался от разматывания перепутанных проводов от антенны, телефона и кабелей, побросал их на некрашеный пыльный дощатый пол и стремглав бросился в комнату сестры. Одиннадцатилетний сорванец вечно носился во весь опор. Даже лодыжка, которую он сломал в Харрогите, спрыгивая с баскетбольного кольца, закрепленного на крыше гаража, его не остановила, он и в гипсе бегал по дому и мощеным дорожкам с непостижимой скоростью.

– У него высокий болевой порог, когда-нибудь это сыграет с ним плохую шутку, – так Чарльз всегда отзывался о «способностях» сына.

– Ну-ка, поглядим! – пронзительно крикнул Том, тормозя рядом с сестрой.

– Томас, успокойся, пожалуйста, – воззвала снизу Труди. Она пыталась дозвониться до местного мастера-умельца, рекомендованного их риелтором. Эсси была массивной женщиной – на весах она тянула больше двадцати стоунов[20], вдобавок с неправильным прикусом и такими редкими зубами, что между ними, пожалуй, легко проскочила бы сосиска.

Труди долго слушала телефонные гудки и уже собралась дать отбой, как трубка рявкнула: «Да?»

Грубость на том конце провода застала ее врасплох, и она попыталась собраться с мыслями:

– Мистер Блеймир?

– По-вашему, я похожа на «мистера»? – произнес голос (теперь было ясно, женский), за этим последовал довольный смешок.

– Я Черити Блеймир. Вам нужен Кэрол.

– Не дергай, – услышала Труди крик дочери и тоже чуть не хихикнула.

– Кэрол? – переспросила она.

– Да, так зовут моего мужа. – Последовавший за этим смех не показался веселым. – Как песня, ясно?

– Какая песня?

– Ух, тут тесновато, – послышался теперь голос Тома, как будто сквозь стиснутые зубы.

– Ну, тот малый, что поет кантри, у него еще есть песня о парне по имени Сью?

– А… – откликнулась Труди, высовываясь в коридор, чтобы лучше слышать, что там происходит. – Джонни Кэш?

Повисло молчание, и Труди ясно представила, как женщина качает головой и смотрит на телефон со смешанным выражением жалости и разочарования. Однако все, что сказала женщина, было:

– Неважно… – И добавила: – Его нет, он уехал…

– Когда он вернется?

Том слетел вниз по лестнице через две ступеньки.

– Не имеет значения, – сказала Труди, знаками показывая сыну, чтобы не шумел. – Я перезвоню позже.

Она положила трубку, вздохнула и рукой перекрыла дорогу сыну.

– А ну, притормози-ка, дружище.

– Ничего там не видно, – объяснил Том, не обращая внимания на неодобрительно насупленные мамины брови. – Я вставал на цыпочки и дотянулся почти до конца, но…

– До самого конца чего? Ничего не видно где?

Мальчик повернулся и посмотрел вверх.

– Там шкафчик. В стене, – добавил он, в таком возбуждении, что голос упал почти до шепота.

Когда Труди зашла в спальню (Джеральдины или Томми? – она не помнила точно), Том уже был у стены, безуспешно пытаясь забраться в большой встроенный шкаф, футах в пяти над полом.

– Джер, подсади меня! – пыхтел Том, барахтаясь и стараясь опереться обо что-нибудь, чтобы залезть повыше.

– Там ничего больше нет.

– Я просто хочу посмотреть еще раз!

Со вздохом Джерри подсадила братишку, так что он смог опереться локтями об узкую деревянную кромку.

– Да, пусто, – подтвердил он через несколько секунд уже обычным своим голосом.

– Я же тебе говорила.

Том громко фыркнул и скорчил рожицу. Обернувшись к Джерри, он сказал:

– Ну и запах. Ты, похоже, пукнула?

Джерри метнулась к нему, Том увернулся. Скользнув вниз по стене, он свалился на кучу мусора под проемом шкафа.

– Ну, вы даете, просто молодцы, оба! – Труди подошла и осмотрела стену, ощупала квадратный проем по периметру.

– Это все Том, – объяснила Джерри, кивая на мальчишку, который, морщась, тер бок.

– Она точно пукает, – огрызнулся Том.

– Я не пукала!

– Нет, было, было, скажешь, нет? – Он повернулся к Труди и заныл: – Мам, пусть скажет!

– Хватит об этом, давайте-ка лучше поскорее приберем тут. Папа вернется через… – Она не договорила и отвернулась от шкафа, поперхнувшись. Потом помахала рукой перед носом и сморщилась. – Фу, здесь и впрямь пованивает.

Она вопросительно взглянула на дочь, подняв бровь.

– Ну, мам! – возмутилась было Джерри, но Труди уже была занята другим. Она подняла стопку бумаг и сосредоточенно их перебирала.

– Гм… Да, долго же он простоял запертым. В том-то все и дело.

Забыв о своем «ранении», Том вскочил на ноги, переводя взгляд с матери на шкаф.

Труди положила бумаги на стул. Она потянула за нижнюю кромку шкафа, и вдруг, как по волшебству, та поехала вверх, а навстречу ей сверху спустилась другая такая же.

– Ух ты, вот это да! – воскликнул Том. – Дверцы! Да еще и закрываются как интересно – съезжаются сверху и снизу, а не с боков – круто!

– Это кухонный лифт, – сказала Труди.

– Что еще за штука?

– Маленький подъемник между этажами. Их использовали, чтобы подавать еду из кухни в комнаты наверху.

Труди смотрела на оклеенный обоями кусок фанеры, стоящий у стены. – Люк был закрыт этим?

Джерри кивнула.

– Я простукала стенку и заметила, что в одном месте, – она показала на шкаф – звук был пустой. И он двигался.

– Двигался?! – У Тома округлились глаза.

– Не сам по себе, балда. Он сдвинулся, когда я нажала.

– А как же ты умудрилась отодрать фанеру?

Джерри пристально разглядывала свои тапки.

– Прорезала монеткой по швам – их можно было нащупать под бумагой.

– Хм-м, не успели приехать, как придется делать ремонт.

Замечание было бы строгим, но она смягчила его интонацией. Том и Джерри воздержались от дальнейших комментариев, к тому же, Труди уже отвернулась и набирала номер на мобильнике.

– Я вниз, на кухню, – объявил Том.

Слушая, как на другом конце линии раздаются гудки, Труди рассматривала кухонный лифт и прислоненный к стене кусок фанеры. Вряд ли лифт переносил только еду, слишком уж велик для этого. Ничего себе, да он смог бы поднять даже…

– Алло? – прозвучал голос, и Труди отвернулась.

Джеральдина углубилась в свои записи.

Ни одна из них не заметила двух толстых веревок, проходивших сквозь крышу кухонного лифта и убегавших вниз сквозь его днище.

II. Пугало

Том проворно повернулся и выбежал из комнаты. Издалека было слышно, как он – через две ступеньки – сбегает вниз по лестнице. Вот он на нижнем этаже, подошвы звонко стучат по плиточному полу, который обнаружился в прихожей под потертым ковром. Он предупредил сестру: «Я тебе покричу. Стой там. Около лифта».

Джерри неодобрительно поцокала языком и покачала головой, подражая матери.

Какая ворчунья, а ведь всего четырнадцать. Труди сама прищелкнула языком и отвернулась, скрывая улыбку.

– Да, алло. Это Труди Кавана из Грейнджер Холла. – Она подождала. – На Ханипот-лейн, сразу за Клифтон Роуд.

Новая пауза.

Издалека раздался голос, окликающий Джерри: «Я на кухне, но не могу найти лифта!»

Труди вышла из спальни, объясняя собеседнику на том конце линии, что ей до сих пор не доставили новые шкафы, хотя уже стемнело и надвигается ночь.

Когда мать вышла из комнаты, Джерри посмотрела в окно, на поле и дорогу за Кайндлинг Вуд. Посреди поля виднелась одинокая фигура на покосившемся шесте, одна рука вытянута вверх, ветер полощет одежду. Джерри подалась вперед, загораживаясь ладонью от света отраженной в стекле лампы. Ей вдруг показалось, что фигура повторила ее движение – передразнила.

– Джер, иди сюда! – звал Том.

– Да-да, я еще здесь. – Труди продолжала телефонный разговор, когда Джерри прошла мимо. – Нет уж, лучше я подожду у телефона.

– Там на поле пугало, – сказала Джерри, подходя к лестнице.

– Хм-м? (Труди вернулась в спальню и посмотрела в окно.) Что там делает пугало? – пробормотала она. – Это же пастбище, так зачем… Да, алло! – Она отошла от окна. – Да, миссис Ка-ва-на. Грейнджер Холл. Ханипот-лейн. На съезде со старой Клифтон Роуд!

На кухне Том ощупал стену в месте, соответствовавшем отверстию кухонного лифта этажом выше, но ничего не нашел. Он простучал стенку, прислушиваясь к звуку костяшек.

– Вот здесь шахта, верняк, – заявил он, подтверждая свои слова тремя гулкими ударами, а затем тремя глухими ударами в том участке, где стена явно была кирпичной. – Но выхода наружу тут, похоже, нет.

– Дай-ка я посмотрю! – Джерри оттолкнула брата, медленно пробежала пальцами по гладкой стене, стараясь обнаружить хоть какой-то намек на что-то скрытое за обоями, но там ничего не было.

В дверях появилась Труди, явно не в духе. Дети прижимали головы к стене и к чему-то прислушивались.

– Что слушаем?

– О господи! – Джерри встала, досадливо поджав губы.

– Нельзя ли повежливее, юная леди. Если не хотите провести вечер, простукивая стенки в своей комнате.

Джерри фыркнула и свирепо взглянула на Тома, показавшего ей язык.

– Том!

– Извини, мам.

– Я все видела.

– Знаю. Извини, мам.

Мгновение все трое стояли молча, потом Труди вздохнула.

– Не заказать ли нам ужин с доставкой?

– Да!

– Только не рыбу с картошкой фри, – добавила Труди, роясь в груде рекламок, оставленных риелтором, и пытаясь найти меню единственного в городке индийского ресторана.

– Бе-е! – протянул недовольный Том, выражение лица у него было соответственное.

Труди отыскала меню и приступила к опросу.

– Тикка из курицы, – начала Джерри, – и суп тарка дал.

– И картошку Бемби, – с восторгом добавил Том.

– Бомбей, а не Бемби, – поправила Джерри и выдохнула еле слышно: – Невежа.

Том ее проигнорировал.

– Не забудь про картошку Бемби, – настойчиво повторил он.

– Ты еще не сказал, какое выбрал основное блюдо, – откликнулась Труди. Она еще хмурилась, хотя суровость в голосе была напускной.

– Карри, – последовал ответ. – Из курицы. Вкуснотища!

Потирая живот и облизываясь, Том подошел к высокому табурету. Взгромоздившись на него, мальчик посмотрел в окно на темнеющее небо.

– Ого, – сказал он.

Труди закончила набор номера и почти мгновенно заговорила:

– Добрый вечер, могу ли я заказать ужин на дом? У вас есть доставка? – Она отошла от детей, а Джерри подошла к брату и прошипела: «Что?»

Том ткнул пальцем в дорогу, идущую между Черрифилд-роуд справа и Кайндлинг Вуд слева.

– Поле, – пояснил он.

– Что с ним такое?

– Грейнджер Холл, – говорила Труди в трубку. – Да… что?

– Ты вроде сказала, что там было пугало? – сказал Том.

Джерри посмотрела на свое отражение, которое приблизилось к стеклу, и ладонью прикрыла глаза.

– Было, – прошептала она.

– Почему? – недоумевала Труди.

– Значит, кто-то его забрал, – заявил Том.

– Хорошо, – говорила Труди, – Большое спасибо.

– Кому могло понадобиться пугало? – недоумевала Джерри.

– Как странно, – сказала Труди, вешая трубку и не обращаясь ни к кому конкретно. – Они отказывались доставить нам заказ.

Том взвыл:

– И что же нам теперь делать?!

– Все в порядке. Я выразила свое неудовольствие, так что они все-таки согласились. Но сначала не хотели.

– Почему?

Труди взъерошила Тому волосы.

– Может быть, это слишком далеко, – предположила она.

Том немного помолчал, а потом обратился к сестре:

– Не могло же оно просто встать и уйти?

Входная дверь с шумом распахнулась, так что они вскочили от неожиданности.

– Прошу прощения, – сказала Чарльз, нагибаясь, чтобы собрать бумаги, разлетевшиеся по полу по обе стороны двери. – Это все проклятый ветер.

Ногой он захлопнул дверь и вошел в прихожую.

– Есть хочу, умираю, – сообщил он, бросая на стол бумаги и свою папку.

– Привет, Чарли Великий, – сказал Труди. – Скоро прибудет индийская еда. Устал?

III. Звонок в дверь

В ожидании доставки из ресторана Том вымерял шагами и отмечал на стене место, где должен был бы открываться лифт. Но лифта не было.

– Ее тут нет, – в который уже раз сообщил он матери.

Снаружи тьма поглотила последние остатки дневного света. Внутри дома атмосфера была сонной, напряженной, даже тревожной… недобро поскрипывали половицы. По окнам хлестали струи дождя.

– Чего нет, где? – спросила Труди.

– Дурацкой дырки для дурацкого лифта. В стенке ее нет, а должна быть. – Нахмурившись, мальчик прикусил губу. Потом оживился снова: – Ой, а подвал у нас есть?

– И не один. – Чарльз добавлял последние штрихи к статье о Натаниэле Готорне. – Вход за углом.

Он показал на дверь в кладовую.

Труди сперва промолчала – она сосредоточенно изучала газету, – но, поняв вдруг, что сын до сих пор ждет ответа, взглянула на него и сдвинула очки с кончика носа. – Прости, милый. Что?

– Кухо́нный лифт, – пояснил Том. – Его нет.

– Ку́хонный лифт, – поправил его отец. – Ударение на «у». У нас есть кухонный лифт?

– Это я его нашел, – гордо сообщил Том и добавил: – А теперь его нет.

– Не мог же он исчезнуть, Томас. – Труди поднялась из-за стола.

– Вообще-то его нашла я, – уточнила Джерри. Последние несколько минут она развлекалась, нажимая кнопки на своем телефоне, не обращая внимания на разговоры за столом.

– А почему бы вам, молодые люди, не постелить себе постели?

– Так мы ж не ужинали! – возмутился Том, уперев руку в бок. – И никто так и не объяснил, куда подевался лифт.

– Я не предлагаю вам ложиться спать голодными. Просто хотела сэкономить время.

– А история на ночь будет?

– А как же! – Чарльз с вызовом уперся обеими руками в бока и улыбнулся сыну. – Будто вас когда-то лишали истории. Как вы могли подумать!

– Только недолго, дорогой, – попросила Труди. – Я хотела, чтобы ты мне помог разнести по комнатам хоть некоторые коробки.

– История будет страшная? – осведомился Том.

– А, сказки братьев Гримм, – уточнила Джерри. – Я тогда, пожалуй, воздержусь.

Чарльз встал со стула, потянулся.

– Тебе они не нравятся?

– Она боится, – презрительно скривился Том.

– Не боюсь я.

В дверь позвонили.

– Еда, еда! – Том изобразил радостный танец. – Ура!

Труди отошла от раковины, взяла полотенце:

– Я открою.

– Обжора, дурында! – Джерри хотела было огрызнуться на братишку, но, подумав, что ссора может осложнить ей жизнь на ближайшие несколько дней, придержала язык и только состроила рожу. Том ответил тем же.

В коридор ворвался сильный порыв холодного воздуха.

Чарльз приоткрыл кухонную дверь и крикнул: «Ну что, есть у нас ужин, наконец?»

Труди выглянула в темноту. Когда Чарльз подошел с приготовленными деньгами, она растерянно сообщила: «Там никого нет».

Отстранив жену, Чарльз высунулся в ночь.

– Что за идиотизм, – буркнула Труди, ни к кому не обращаясь.

Дети сбились у нее за спиной, толкая друг друга. Чарльз, сунув деньги в карман, подошел к калитке, выглянул на улицу, посмотрел влево, вправо. Фонари не горели, но светила полная луна, так что видимость была прекрасная. Пожав плечами, Чарльз повернулся к ним.

– Никого, – сообщил он. – Но я же ясно слышал звонок. Вы тоже слышали?

– Я еще удивилась, что еду привезли так быстро, – сказала Джерри. – Они сказали, что приедут через час, а прошло от силы минут пятнадцать.

– Ой, глядите! – Том замахал рукой. – Пугало.

Обтрепанная шляпа на голове у чучела покачивалась на ветру, и на какую-то секунду всем показалось, что его застали врасплох, пока оно за ними шпионило… стоя в чистом поле прямо против их окон, с торчащими из рукавов пиджака растопыренными руками в перчатках.

Джерри попятилась с крыльца назад, в дом и больно стукнулась о подставку для зонтиков, ту, что миссис Финч подарила родителям, когда они уезжали из Манчестера.

– Его тут не было, – сказала девочка, тряся головой.

Том посмотрел на сестру, потом опять на пугало, которое гордо возвышалось в поле за дорогой, ярдах в десяти-двенадцати от рыхлой и растрепанной живой изгороди.

Чарльз хмурился, не зная, что сказать.

– Его тут не было, – повторила Джерри.

– Я тоже слышала звонок, – сказала Труди.

Все четверо уставились на пугало.

Никто не мог произнести ни слова – честно говоря, Том уже думал, что его семья навсегда лишилась дара речи. Сестрица время от времени изрядно его донимала, но сейчас, видя, как она испуганно сжимается в комок, Том невольно ощутил сочувствие. А заметив, что мать подняла воротничок на блузке, будто прячась в доспехи, он и сам поежился от внезапного страха. Нужно было что-то предпринять.

– Я слышал, – сказал Том. – Я слышал звонок.

Чарльз вглядывался в пугало. Он прищурился и прикрыл глаза от лунного света. Потом шагнул вперед. Том прыгнул за ним и пристроился рядом.

– Останься, побудь со своей матерью.

Со своей матерью! Похоже, дела серьезные. Том попытался было спорить, но следующей репликой отец пресек все возражения.

IV. Не образец элегантности

– Слышишь, Том. Вернись в дом, – прикрикнул Чарльз. Он был реалистом и обычно не предавался фантазиям, но сейчас чувствовал, что что-то не так. Сама дорога казалась странно пустынной, хотя с чего это сельская ночная дорога без машин и прохожих вдруг вызвала его подозрения, Чарльз и сам не понимал.

Не снимая руки с плеча сынишки, Чарльз обернулся. В глазах жены он увидел тревогу и безмолвную мольбу – скорее вернуться в дом, где за занавесками горит свет, а один из лучших ведущих на Радио-4 ведет перепалку, вполне пристойную, с каким-то политиком.

– Беги! – Он подтолкнул Тома как раз вовремя, пока мальчик не успел завести ну почему мне нельзя с тобой, вдвоем веселей.

– Томми, скорее домой, – позвала Труди строгим голосом, который в совершенстве отработала за четырнадцать лет в роли родителя.

Увидев, что сын благополучно переступил порог и его без церемоний втащили в дом, Чарльз испытал двойственное чувство облегчения и одиночества. Он со вздохом повернулся к дороге, живой изгороди и пугалу, которое по-прежнему торчало на слегка покосившейся палке, растопырив руки в парусящих на ветру перчатках.

У изгороди он остановился. До пугала оставалась всего пара футов (отсюда было видно, что голова под шляпой – всего-навсего колготки, набитые тряпьем). На месте глаз были пришиты две пуговицы, полоска черного фетра изображала улыбающийся рот, а в центре «лица» красовался деревянный колышек. Чарльз чуть не рассмеялся, но подавил смех. Вот ведь чушь, что таинственного может быть в этом «посланце ночи». С чего это он…

А потом он разглядел поле, на котором был воткнут шест с пугалом. Это было типичное пастбище: ни у кого не было причин распугивать птиц на этом участке земли, потому здесь не было никаких посадок. Скорее всего, здесь вообще никогда ничего не сеяли и не сажали. Продолжая осматривать поле позади пугала, Чарльз вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Он проворно развернулся так резко, что пугало, маячившее у него на периферии зрения по правую руку, теперь оказалось с другой стороны, слева. Чарльз скосил глаза. Вопрос, который у него напрашивался, был настолько диким, что хотелось о нем тут же забыть. Но он все же задал его себе, почти беззвучно, чтобы никто не услышал и не посмеялся над ним: Уж не пугало ли меня рассматривает?

И Чарльз повернулся к пугалу лицом.

– У тебя там все в порядке? – окликнула Труди.

– Пап, иди уже в дом, – позвала Джерри.

Том ничего не кричал. Это была необычная ночь, он чувствовал это, как дети чувствуют, что кто-то или что-то действительно прячется под кроватью, когда выключат свет. Или что кто-то дожидается, пока родители, сказав спокойной ночи, закроют дверь детской и можно будет неслышно войти в тихую комнату и пройтись на пальчиках (если только у них такие же пальцы, как у нас) по залитому лунным светом ковру, отбрасывая уродливую тень.

Чарльз подошел к изгороди и немного в сторону, чтобы поравняться с пугалом. Перескочив через кусты, он оказался на пастбище. Пугало оказалось тщедушным и кренилось на сторону, будто отвешивало поклон. Вся конструкция представляла крестовину из двух палок, накрепко перевязанных пучком травы. На пугале был твидовый пиджак, рубаха без воротника и замусоленная шляпа с обвисшими бесформенными полями. Не образец элегантности. Может, виной был ветер, шевеливший и качавший пугало, но сейчас Чарльз ясно видел вместо пуговиц два черных углубления – небрежный штрих, нанесенный черным углем, казался крохотной слезинкой в углу одного глаза. Как, удивился Чарльз, он мог принять это за пуговицы?

А в середине уродливого лица – лица, полюбить которое (да и просто смотреть на него без отвращения) смогла бы, честно говоря, только пугалова мать – торчал не колышек, а странная конструкция: шарнирное сочленение, прорвавшее ткань и согнутое под неестественным углом вниз, к косому рту, один угол которой поднимался вверх, а другой убегал вниз.

– Дорогой?

– Все в порядке, – крикнул Чарльз. – Это просто пугало.

Так ли это? То ли оно, чем кажется? Простая штука, поставленная, чтобы птицы улетали прочь? Он вытянул шею, снова посмотрел за изгородь, на землю за ней. Ничего не изменилось, все то же, просто луг, где пасут коров. Только кругом ни одного животного… и не было, когда они приехали.

– И пугал не было, – сказал он тихо. – Не было здесь пугал.

– Иди домой! – снова позвала Труди.

Чарльз обернулся, собираясь вернуться в дом – и заметил это. За другой живой изгородью, проходившей под прямым углом к первой, шедшей вдоль дороги, тянулась какая-то длинная прямоугольная конструкция (кормушка для скота, решил Чарльз), хотя животных и так не было видно. А видно было другое пугало, почти точно такое же, как стоявшее перед ним. Он сравнивал, переводя глаза с одного на другое. Да, они были совершенно одинаковыми.

– Там еще одно, – сообщил Чарльз и был раздосадован тем, что не смог скрыть беспокойство и растерянность в голосе.

– Что? Что ты сказал? – крикнула Труди.

– Папа… скоро ты…

– Я говорю, там еще одно. Еще одно чертово пугало.

Налетел ветер, и пугало на шесте жалобно скрипнуло. Чарльз увидел, что пугало за кормушкой покосилось направо, будто нагнулось за чем-то.

Чарльз бросил взгляд на поле за изгородью и на первый взгляд ничего особенного не обнаружил. Но, потирая ободранные после атаки на изгородь руки, всмотрелся внимательнее и заметил одинокую фигуру, стоящую сразу за тем местом, где начинался спуск к Кайндлинг Бек.

Еще одно пугало.

Три пугала – как минимум, подумал он. Их могло быть и больше – и все торчали посреди поля, на котором явно ничего не росло.

– Папа?

Почему это его волнует? Какие-то пугала…

– Чарли, иди же домой.

– Я иду домой, – шепнул Чарльз ближайшему пугалу. Он почти верил, что эта груда тряпья с перчатками на руках-палках наклонится к нему и шепнет грубым хриплым голосом: И я с тобой… Устроим вместе вечеринку.

Но пугало не ответило.

Чарльз глубоко вздохнул и резко повернулся на месте. Со стороны, наверное, его можно было принять за танцора, странного человека, который на холоде, среди ночи выписывает пируэты перед пугалом, рядом с живой изгородью.

Впереди что-то хрустнуло, Чарльз инстинктивно согнулся, ожидая нападения. Его не последовало.

– Пугало свалилось! – закричал Том. В его голосе звучало нескрываемое удивление, как если бы он просто крикнул: «Оно живое!»

Чарльз посмотрел через плечо – разумеется, пугала за изгородью не было. Оно упало, конечно… деревянный шест не устоял и треснул. И ничего зловещего. Ветер – больше ничего, прошептал голос в голове у Чарльза. Прокаркал ворон…

– Ну, вот и все, – объявил он, хлопая в ладоши. – Ужинаем, а потом время историй.

V. Марш наверх и баиньки

Было уже почти девять, когда, наконец, прибыл ужин в большом пакете из коричневой бумаги. Его доставил парнишка лет девятнадцати или двадцати, который горделиво встряхивал гривой угольно-черных волос, жевал какой-то корешок и все время улыбался.

– Очень хорошо, – нараспев повторял разносчик, пока Чарльз отсчитывал купюры и клал ему в протянутую руку. А когда Чарльз, поразмыслив, добавил сверху три фунтовых монеты, юноша молитвенно сложил руки и поклонился. «Очень хорошо, – снова сказал он. – я вам очень благодарен».

– Не стоит благодарности. – Чарльз сдерживался, стараясь не подражать напевным интонациям парня, но, закрыв за ним дверь, расплылся в улыбке.

В окошко под лестницей Том наблюдал, как разносчик оседлал свою видавшую виды «Хонду» и завел ее ножным стартером. Машина встала на дыбы, и целую минуту Том ждал, что седок опрокинется на спину, но «Хонда» взревела и метнулась к старому сараю. Парень помахал, выкрикнул что-то очень похожее на «Очень хорошо!», хотя Том и не был уверен, и поехал куда-то в сторону от дома.

Чарльз задвинул засов на входной двери.

– Куда это он? – спросил он.

– Обратно на работу. Ку… Том! – Труди шлепнула сына по руке, которой он пытался выудить кусок курицы из соуса масала.

– Он перемазал все пальцы, мам, – сообщила Джерри.

Том передразнил сестру, качая головой: «Ах, мамусечка-пупусечка, какой ужас, он перемазал все пальцы, ах…»

Чарльз тряхнул головой. «Какая разница?» И присоединился к суматохе, всегда царившей перед едой в семействе Кавана. Они устраивались за большим столом, двигали коробки по кухне.

– Я поставлю музыку, – предложила Джерри, но мать положила руку ей на плечо и устало улыбнулась.

– Не сейчас, – попросила Труди.

Тысячу раз в подобных ситуациях Джерри поднимала скандал, жалуясь, что мама ненавидит музыку, и убегала к себе в комнату, чтобы немного позже, после уговоров, вернуться, уладив вопрос. Но не в этот вечер.

– Радио? – предложил и Том, уплетая сложенную вчетверо лепешку с чесноком и кориандром.

– Ммм. – Труди благодарно кивнула.

– Радио-3? Классик-FM?

Он откусил еще кусок лепешки, обмакнув ее в соус, и подошел к стойке. Скоро по кухне поплыли тихие звуки музыки, и постепенно все снова почувствовали себя в своей тарелке.

С едой было покончено, а по дому носились головокружительные ароматы экзотических пряностей.

Часы Тома с Капитаном Америкой на циферблате показывали 21:22, когда он, наконец, улегся и до подбородка натянул одеяло.

– А вам обязательно нужна сказка про фей? – интересовалась Джерри. Взглянув на нее, Чарльз был ошеломлен: его маленькая девочка, понял он, незаметно превращалась в женщину. Да нет, какое, подумал он, Джеральдина Кавана уже женщина – четырнадцатилетняя, конечно, но тем не менее женщина. Боже, когда же это случилось?

– Тебе не нравится про фей? – спросил Том.

– Эй, – Чарльз погладил дочь по плечу, – пожалуйста, не становись слишком взрослой для сказок про фей, не торопись с этим.

Джерри со вздохом забралась на свободную кровать.

– Хочешь, я приду к тебе и почитаю в твоей комнате?

Подумав несколько секунд, Джерри мотнула головой.

– Да нет, – сказала она, – все нормально. Я остаюсь.

– Ну что ж, – сказал Чарльз, – тогда я начну.

И он начал.

«Выкрали раз у одной матери домовые из колыбели ребенка, – читал Чарльз, – а вместо него подложили оборотня с большой головой да пучеглазого, и знал он только одно – есть да пить. И пошла она по случаю такой беды за советом к соседке. А соседка сказала ей…»

Дальше у братьев Гримм следовала история о кипячении воды в яичных скорлупках; о том, как уродец признал, что хоть он и стар, как гора Вестервальд, однако никогда не видывал ничего подобного. Потом он начал хохотать, чем привлек внимание домовых, которые вернули похищенного ребенка, а оборотня забрали с собой.

– Так мать с ребенком снова стали жить вместе, – закончил Чарльз.

– Как домовые услышали? Смех, я имею в виду.

– Домовые слышат все, на любом расстоянии. – Чарльзу показалось, что таким объяснением он ловко увязал все концы.

Джерри не согласилась.

– В этом нет никакого смысла. – И, подумав, она прибавила: – И нет смысла в том, что я в моем возрасте должна слушать детские сказочки.

После секундного размышления Чарльз решил не реагировать на ее слова. Он хотел привлечь к обсуждению Тома, но услыхав тихое посапывание сынишки (из-под одеяла виднелся только хохолок его волос), не стал этого делать.

– Ладно, – шепнул он дочери. – Пойдем, пожалуй, пусть спит.

Прошедший день утомил его, и напала вдруг такая неудержимая зевота, что Чарльз даже испугался, что голова распадется на две половинки, как у кукол из «Маппет-шоу».

Он крепко обнял дочку.

– Как ты?

– Нормально. – Она пожала плечами. – Что мне сделается?

Где-то в недрах дома загудела труба, скрипнула половица.

– Что это? – Хотя Джерри старалась этого не показать, сказка отца ее испугала. Выглянув в окно, она с облегчением увидела, что небо очистилось и светит луна.

– Да ты что, испугалась?

Дочка решительно мотнула головой:

– Не-а.

Когда она легла, Чарльз сказал:

– Ты же знаешь, иногда бояться – это нормально.

– Я. Не. Боюсь.

– Вот и хорошо. – Он поднял руки и потянулся. – Не бояться, наверное, тоже нормально.

Чарльз улыбнулся.

Успокоенная Джерри натянула простыню на лицо так, что не было видно рта.

Но она тоже улыбалась.

VI. То ли берег, то ли море

Том находился в том странном состоянии медленного парения, какое возникает между сном и бодрствованием, в те волшебные мгновения, когда мозг осознает происходящее, но не может или не хочет ничего с этим делать.

«То ли берег, то ли море», как называл это дедушка Тома по отцу. Это выражение очень нравилось Тому, но неведомо почему пугало его сестру. В ту ночь он ясно чувствовал сразу две вещи: океан, распростертый у его ног, мокрые холодные волны, набегающие и отступающие, игривые и ласковые, и совсем другое – песок, не мягкий, но и не твердый, просачивающийся сквозь пальцы правой ноги, пока левая ощущала холод и сырость. Но когда он уже начал склоняться к бесконечным волнам, в коридоре раздался какой-то звук.

Том широко раскрыл глаза и, не поворачивая головы, скосился в сторону коридора. Дверь спальни была приоткрыта. Там кто-то есть? Том превратился в слух. Мама и папа еще внизу, он слышал, как они негромко разговаривают, слышал, как радио играет тихую мелодию.

Он сел в кровати, завернулся в простыню и попытался расслышать еще что-нибудь. Для этого звуки надо было рассортировать.

Была музыка – струнные, валторны, гобой, цимбалы, – он узнавал эти звуки, с ними было уютно, спокойно. Мысленно Том отложил их в сторону. Не сводя глаз с приотворенной двери, он прислушивался к голосам отца и матери… разделял их мысленно: папин – с резким западно-йоркширским выговором, со сглаженными гласными и нечетким «т», и мамин певучий мидлэндский акцент. Том зевнул – и чуть не пропустил шум, донесшийся с лестничной площадки.

Глаза привыкли к темноте, но даже сейчас он не мог понять, что могло стать источником этого звука. Чем больше он всматривался в щель, чем больше сомневался, не ошибается ли. Может, звук раздался снаружи, а совсем не в доме, не на лестнице.

Очень медленно и осторожно Том перевернулся так, чтобы дотянуться до подоконника, и, вытягивая шею, выглянул в окно.

Что особенного можно увидеть ночью в деревне…

Дверь за спиной скрипнула.

– Джер? – шепнул Том. Может, это она его разыгрывает, как вчера, когда крутила дверную ручку.

Ты же не веришь в это, возразил внутренний голос Тома. Ты же не дурак. Тебе хотелось бы так думать, но ты знаешь, ту ручку поворачивала не твоя сестра.

По спине пробежал холодок. Даже не поворачиваясь, Том знал, что его внутренний голос прав: он уже не один в комнате.

Вдруг стало очень холодно и захотелось поскорее забраться в теплую постель, но Том был слишком занят: он увидел вереницу огородных пугал, уходящую за горизонт. Всего он насчитал их восемь, каждое со своим шестом, которые они волочили за собой. Тучи неслись по небу слева направо, то заслоняя луну, то открывая, так что местность на несколько мгновений заливал серебристый свет. Над пугалами вились птицы. Птицы? Ты и сам знаешь, никакие это не птицы, прошептал голос в голове у Тома. Это летучие мыши.

Летучие мыши! Том никогда в жизни их не видел, по крайней мере вблизи. Видел, конечно, по телеку, в передачах про природу, и все.

То, что заходило в комнату к Тому (что бы это ни было), теперь постукивало чем-то прямо в дверном проеме. Тому ужасно хотелось обернуться, особенно когда раздался звук падения. Что-то покатилось по полу и закатилось под кровать.

– Джерри? – повторил Том. Можно было бы закричать, позвать Джерри, маму, папу, и они тут же прибежали бы, спрашивая, что случилось, – и обнаружили бы, что он, как маленький, стоит в кроватке и таращит на них глаза и ничего не может объяснить. Потому что здесь уже ничего не будет.

А пугала как же? – спросил голос у Тома в голове.

Да, это был отличный довод. Как быть с пугалами? Теперь кто-то ощупывал его кровать. Том почувствовал, как коснулись простыни. Он едва слышно жалобно заплакал, и в то же мгновение все шевеления у кровати прекратились.

Далеко у горизонта, где поле шло под уклон, в сторону Кайндлинг Вудс, пугала развернулись лицом к дому. Над головами у них все так же вились летучие мыши. Но головы ли это на самом деле? Нет, конечно, нет. Даже отсюда, с расстояния больше ста ярдов…

(Матрас с одной стороны просел: теперь кто-то пытался залезть на кровать.)

… он видел, что это не головы… это были просто куски старой ткани и одежды, обрезки ношеных платьев и рубашек, одеял и тому подобного, носы из деревяшек, а улыбающиеся рты сделаны из разрезанных пополам круглых губок, вроде тех, которыми пользуется мама, когда пудрится. И глаза – тоже не глаза, а…

(Что-то как будто коснулось голой щиколотки Тома?)

… а пришитые пуговицы… и из-за крошечных отблесков лунного света на пуговичных глазах пугал он не должен терять самообладания…

(Самообладание? Это у тебя-то самообладание, тормоз? Том живо представил, как сестра говорит ему это. Ты даже не знаешь, что это такое – самообладание.)

… самообладания – и не позволять этой штуке, чем бы она ни была…

(Это существо забралось-таки к нему на кровать; Том чувствовал, как его под весом перекосился матрас.)

– Джерри, если это ты… – шепнул он комнате, хотя и знал, что это не сестра.

Прикосновение к лодыжке было осторожным, почти нежным. Том прислушался к своим ощущениям. Прикосновение не было противным, резким или агрессивным, только немного липким. Откуда ни возьмись (должна же она была откуда-то взяться… хотя от земли до окна спальни было, между прочим, не меньше двадцати футов) в окне показалась голова пугала и прижалась лицом к стеклу. Замусоленная шляпа залихватски съехала набекрень, руки торчали в стороны. Рот был пришит немного наискось, так что пугало насмешливо улыбалось, глаза-пуговицы тоже сидели косо, отчего оно смотрело с укором, словно собиралось наказать его за скверное поведение.

Это рука, думал Том, пока голова пугала медленно скрывалась из виду, шляпа на ней балансировала и качалась, пока не упала, обнажив матерчатый шар с торчащими из него соломинками.

Чья-то рука держит меня за ногу, думал он.

Потом:

Том, это я.

Джерри? Но на самом деле он не произнес вслух имени сестры. Ее голос звучал по-другому. И еще, прикосновение ее руки (это ведь была ее рука, разве нет?), сейчас оно было… любящим и теплым. А ведь его сестра не была – никогда в жизни не была – любящей и теплой…

Том стал поворачивать голову, медленно-медленно а рука тем временем…

(Господи, пожалуйста, пусть окажется, что это рука – ой, какие острые на ней ногти.)

… продолжала гладить его лодыжку.

Том пытался не обращать внимания на лицо пугала в нижней части окна, прижавшееся к стеклу носом-узелком… и вдруг – это было почти здорово! – черные пуговичные глаза подмигнули ему, почти дружески – держись, приятель! – и за грубыми стежками ниток на миг приоткрылось что-то совсем другое, темное и очень глубокое.

Больше Том выдержать не мог. Он еще повернул голову так, что теперь смотрел на стену рядом с окном. Когда глаза привыкли, он увидел тени, мельтешащие среди теней, и глубокую тьму, окутывающую приглушенно-темные рельефные очертания предметов. Он еще чуть-чуть повернул голову, почти не думая о том, кто гладил ему лодыжку.

А потом, наконец, он повернулся окончательно.

VII. Кто такой Джеральд?

– Они легли?

Чарльз кивнул и рухнул на диван.

– Боюсь я сегодня мало на что годен. – Он заметил на столе чайник, и ему ужасно захотелось чая из трав.

– Ничего страшного, Чарли Великий. Куда ты?

Он ткнул пальцем в чайник.

– За чашкой.

Он налил себе чаю и отхлебнул. Почти остыл, но все равно неплохо.

– Что с пугалами? – спросила Труди.

– А что с ними?

– Здесь не пахотная земля. Знаешь, да?

– У нас нет шоколадки? Мне надо подкрепиться.

Труди указала на груду неразобранных коробок.

– В верхней. – Она вздохнула и потянулась. – Завтра весь день буду распаковывать вещи – ох, только что вспомнила: завтра к нам придут.

– Кто? – спросил Чарльз, откусив большой кусок Сникерса.

– Кэрол Блеймир.

– Кто такая?

– Такой. Это он.

Что-то, оставшееся незамеченным, издало протяжный рокочущий звук. Шум прокатился прямо над их головами.

– Кэрол Блеймир – мужчина?

– Так поведала его жена, а я думаю, она точно знает. Что в имени, милый мой Чарли Великий?[21]

– Сущая правда, – согласился Чарльз.

Он слышал собственное чавканье. Но было и что-то еще. Другие звуки.

За стеной что-то двигалось.

Оба они насторожились и как по команде вскинули головы, прислушиваясь.

– Джеральди… – прошептала Труди.

Они отвернулись в груде коробок, послушали, как шелестят упавшие бумаги, дребезжат и постукивают предметы в коробках.

– Что ты сейчас сказала?

Труди нахмурилась.

– Что?

Они услышали на ближней лестничной площадке скрежещущий звук, похожий на скрип ногтями по доске.

– Ты что-то сказала. Что?

– Не знаю…

– Ты сказала «Джеральд и…» – кто такой Джеральд?

На лестнице что-то упало. Как будто уронили говяжий бок – что-то мягкое, большое… и тяжелое.

Что бы это ни было, оно задвигалось.

– Вроде бы… – начала Труди и остановилась.

Посмотрев на жену, Чарльз увидел, что она морщит лоб.

– Вроде бы это… ребенок. – Вид у нее был смущенный и растерянный.

– Ребенок?

– Ммм, – нерешительно прошептала она, – Томми…

– Томми… – повторил Чарльз.

Над ними что-то разбилось. Может, с прикроватного столика упал стакан.

– Пора ложиться, – пробормотала Труди.

Чарльз скомкал обертку от шоколада и швырнул в камин. Когда он поднял глаза на Труди, та уже крепко спала.

Он тихонько побродил по комнате и стал смотреть в окно.

Наверху открылась дверь. Чарльз не видел этого, но чувствовал.

Он прикрыл глаза и снова подумал: Джеральд? Кто такой Джеральд?

Кто-то спускался по лестнице, медленно… Том, подумал Чарльз. Не Джеральд. «Кто же такой Джер…» – он попытался было произнести это вслух, но просто не мог больше противиться сну, глаза закрылись сами собой.

Последнее, что услышал Чарльз перед тем, как дверь в гостиную со скрипом отворилась, было похрапывание Труди.

VIII. Ночной гость

На краю кровати Тома примостилось что-то кругловатое, похожее на нелепую, наспех слепленную куклу. Складки бледной, как тесто, одутловатой плоти набегали одна на другую, из них торчали узловатые лапки. Пальцами на конце одной лапки существо мягко, но прочно обхватило Тома за щиколотку.

В оконное стекло что-то ударилось. Томми хотелось обернуться и посмотреть – лишь бы только оторвать глаза от сидящего перед ним существа (брюхо у того шевелилось и раздувалось, одна нога чиркнула вниз по бедру), при взгляде на которое стыла в жилах кровь. Как только Том отвернулся, существо почему-то оставило его лодыжку в покое и замерло, как уродливый кролик-переросток в лучах автомобильных фар.

В этот миг Том был озадачен двумя странными вещами.

Первое было то, что он не закричал и не отдернул ногу, а просто опустился на колени, не снимая рук с подоконника и извернувшись всем телом к распахнутой двери. В коридоре он заметил четырех крошечных человечков, совершенно голых. За спиной у каждого были крылья – Том отчетливо видел это в зыбком лунном свете… он видел мертвенно-бледные, обтянутые кожей лица, длинные гениталии (все они были, кажется, мужского пола, хотя Том заметил, что кое у кого имелись также и обвисшие груди, доходящие почти до грязных ног с почерневшими растрескавшимися ногтями).

Второе – с ума сойти, Том даже чуть не захохотал – было то, что сидящее рядом уродливое существо оказалось очень-очень похоже на самого Тома, но не точно, а как если бы он смотрелся в кривое зеркало на ярмарке: заплывшие глаза, раздутые щеки, кожа в пятнах и рытвинах, мешки под глазами, двойной подбородок. Он моргнул, и человечки в коридоре отступили от двери. Ему даже показалось, будто он слышит, как они спускаются по лестнице.

Лодыжку неожиданно пронзила острая боль, но и сейчас Том не закричал, а постарался собраться. Он нанес удар ногой и почувствовал, что попал существу в грудь. Как только оно отшатнулось, мальчик резко подтянул к себе левую ногу, кривя лицо от боли. В окно опять что-то стукнуло, но Том не обернулся: он не решался отвести взгляд от странной сцены в дверном проеме, похожей на жутковатый перепев сказки о приключениях медвежонка Руперта в волшебном лесу близ Натвуда.

Два крылатых человечка, кряхтя от натуги, пытались снова втолкнуть раздутое чудовище в комнату. Существо тянуло вверх руки, похожие больше на цепочки из мягких шариков от подмышек до запястий и узловатых искривленных пальцев.

– О господи, – выдохнул Том. Лодыжку нестерпимо жгло как огнем.

Человечки в дверях вытягивали шеи в его сторону и разевали рты в опасливых улыбках, как будто их чрезвычайно веселило бедственное положение мальчика. Но, хотя и угрожающе шипя, они оставались на месте, не решаясь приблизиться. В это время Том заметил одну вещь, которая его не на шутку удивила: существа – и человечки, и это круглое чудище с кровати – оказывается, опасались его не меньше, чем он их.

Все это ему снится, разве нет? (Разве?) Так что никаких…

Грохот…

… никаких последствий все равно не будет.

Круглое чудище зарычало и выпрямилось. Раскачавшись всем телом, оно бросилось на дверь, и та ударилась о коробки с вещами. Вот уж теперь-то, – подумал Том, – теперь-то мама с папой услышат шум и прибегут, пусть даже все это просто ужасный, кошмарный сон.

Существо подняло голову и покрутило шеей, как будто пытаясь высвободить ее из слишком тугого воротничка. До этого черты существа постепенно приобретали более отчетливые очертания, но после того, как Том пнул его в грудь, голова и руки снова стали терять форму.

В животе у Тома возникло странное тянущее чувство, как будто из него…

Грохот…

… что-то вытаскивали. Он медленно поднял правую руку и прижал ладонь к животу, и тут внезапно осознал, насколько реально то, что происходило вокруг него, перед ним… Он подозревал, что то же самое происходит и позади него.

– Джерри, – позвал Том. Он старался не кричать слишком громко: ему все-таки не хотелось, чтобы родители услышали и прибежали, потому что это могло подтвердить его подозрения, что все происходящее не сон.

Он изменил положение тела, встав на кровати, но сразу же почувствовал себя совершенно беззащитным. Уж слишком упруг матрас. Если он свалится, это чудище – а за ним и человечки с крыльями набросятся на него со всех сторон.

– Джер-ри. – В этот раз Том постарался, чтобы голос…

Грохот…

… звучал нараспев и не настолько встревоженно: он вовсе не испугался, а просто, просто так зовет сестру.

Одутловатое чудище тем временем отпятилось к двери и присоединилось к человечкам, которые толпились в коридоре у самых дверей, но не решались войти в спальню к Тому. Все пятеро просовывали в дверь свои физиономии и громко рычали, размахивая грязными руками с когтями на концах пальцев.

Том сдвинулся на край кровати и…

Грохот…

… а это что еще такое?

Том как раз вовремя повернулся к окну, чтобы увидеть, как за спиной у него что-то двигается, в нескольких дюймах над полом, но когда он вгляделся, там уже ничего не было.

Снаружи кто-то бросил камешек в окно.

Грохот…

Том стремительно развернулся, и пятерка существ отскочила назад, ворча, плюясь и выставляя перед собой когти.

Он сел боком, так, чтобы можно было без особого труда контролировать и комнату, и окно. Но теперь нужно было заставить себя встать и на цыпочках подкрасться к окну, чтобы посмотреть, кто бросил камешек.

Внизу стоял человек, под ветром и дождем – не таким уж сильным, отметил Том, но холодным и неприятным, – и он махал Тому.

– Можно мне войти? – крикнул человек, сложив ладони рупором.

За спиной у Тома что-то снова задвигалось, на сей раз выше по стене – как будто разбегаясь. Он оглянулся на дверь, и человечки все еще были там, но он больше не был единственным объектом их внимания. Возможно, они тоже заметили разбегающееся нечто.

– Я говорю, – кричал человек снизу, но Том не слышал окончания фразы. Он увидел, что там двигалось, и существа в дверях тоже увидели. Это не был кто-то носящийся по стенам, а скорее…

– Можно?..

… сами стены.

Этого Том выдержать не мог: «Мама! Папа! – А потом, когда никто не ответил: – Джерри! Кто-нибудь… пожалуйста!»

Спальня Тома, казалось, в несколько раз увеличилась в размерах, и это пространство величиной с бальный зал продолжало растягиваться и двигаться. Между кроватью и дверью виднелись крошечные вихри из штукатурки и цементной пыли, они напоминали туманных призраков, кружащих и парящих в воздухе – в точности как паровые призраки по телевизору, которые вылезают из канализационных люков на улицах Нью-Йорка.

Том прикинул, сможет ли добежать от кровати до двери – но расстояние теперь было слишком велико. И он не представлял, что может подстерегать его там. Вместо этого он облокотился о подоконник и поглядел вниз, на человека, стоящего на улице.

На том была водонепроницаемая куртка, темная шапка – черная, решил Том, – прикрывающая уши, а в руке длинный посох. Но самым странным было то, что его сопровождало несколько пугал, которые стояли, держа руки почти по швам, как странные воины, готовые к атаке. Человек снял мокрую шапку и отряхнул ее, похлопав о свободную руку, а потом надел снова. «Ну?» – спросил он.

«Ну?» Том проворно обернулся, чтобы увидеть, что в дверном проеме опять никого нет… но путь туда по-прежнему очень далек. И еще он заметил, что стены кое-где поросли густой травой, как и пол, который в некоторых местах сильно вспучился.

– Так можно мне войти?

– Войти? – Том не мог сдержать облегченного вздоха. – Да, да, конечно, о Господи. Пожалуйста. Я сейчас спущусь…

Он уже хотел сказать, что спустится и откроет дверь, но понял, что ни за что не тронется с места и не пойдет туда, в темноту.

А человек как-то вдруг оказался здесь, в комнате Тома, а четыре пугала выстроились в ряд у его кровати и замерли неподвижно.

IХ. Что тебе известно о феях?

– Ну вот, – сказал человек, – это было не слишком уж трудно.

Он улыбнулся:

– Том, если не ошибаюсь.

Том кивнул.

– Том, – повторил он, все еще недоумевая, как человек очутился у него в комнате. Он прикрыл глаза и поморщился.

– Тебе больно?

Том кивнул и приподнял ногу. Глаза у него так расширились, что чуть не вылезли из орбит. Кожа на лодыжке в том месте, за которое его держало круглое существо, слезла полосами, и там были глубокие, до кости, раны.

– Ах ты, бедняжка, – сказал человек. – Том…

Он произносил имя так и этак, словно пробовал его на вкус.

Откуда-то из-за двери эхом отозвался громкий крик или стон, как будто блуждающий по лесу зверь плакал от голода и одиночества.

– Так я и предполагал, по запаху. – Человек потянул носом воздух и громко чихнул.

– По запаху?

Человек снова чихнул, еще громче.

– А ты его не чувствуешь, этот запах? Дерьма и ванили.

– Дерьма и ванили?

– Да, именно так. Феи. А где феи, там всегда одни неприятности. – Он показал на ногу Тома. – Вот такие, к примеру.

– Что со мной? – спросил Том. Он окинул взглядом комнату как раз вовремя, чтобы заметить, что кругловатая тварь тянет свои пухлые лапы, пытаясь уцепиться за простыню, а один из крылатых человечков – его отвратительное тело было прекрасно видно в льющемся в окно свете отмытой дождем луны – карабкался вверх (да-да, вверх!) по стене к верхушке шкафа.

– Секундочку, – сказал человек. Он быстро осмотрелся и приметил старую длинную палку с крючком для закрывания штор. Шагнув вперед, человек схватил палку и со всей силы огрел по спине крылатого человечка, ухитрившись заодно приложить и круглое существо, так что оно отлетело в другой конец комнаты. Крылатый взвыл во все горло и упал на пол, и человек одним пинком вышвырнул его за дверь.

– Кто вы? – спросил Том. – И что происходит?

Вдруг он испуганно открыл глаза.

– Джерри! – закричал он и спрыгнул с кровати. – Моя сестра Джерри.

Еще не закончив говорить, он почувствовал, что тут какая-то ошибка. Джерри – имя мальчика, он что-то напутал? На самом деле… на самом деле, уверен ли он, что у него вообще есть сестра?

Человек печально покачал головой:

– Боюсь, ее они уже захватили.

А когда жалобный стон раздался снова, добавил: «Это она».

– Тогда бежим, спасем ее, – предложил Том, но вяло и, сказать по правде, не совсем искренне. Весь этот сон слишком уж затянулся. И он по-прежнему сомневался, что у него когда-нибудь была сестра.

– Не так это просто. – Человек нагнулся к самому лицу Тома. – Спасти твою сестру, я хочу сказать. Особенно с такой ногой.

Незнакомец был прав: состояние ноги не улучшалось. Наоборот, с каждой минутой положение становилось все хуже. На икре мышцы ссохлись, и нога сейчас была не толще, чем оконная палка в руках у человека.

– Ничего, если я сяду? – А когда Том подвинулся, он добавил: – Хочу рассказать тебе одну историю.

Они уселись рядышком на кровати величиной с озеро, в комнате просторной, как собор двенадцатого века, и незнакомец начал:

– Меня зовут Кэрол – кошмарное имечко для мальчика, как думаешь?

Том не знал, что думать, и на всякий случай промолчал.

– Кэрол Блеймир. Язык сломаешь. – Он чихнул и с минуту, не меньше, молча смотрел на Тома. Потом он спросил: – Что тебе известно о феях?

Том нахмурился. Он, конечно, знал про эльфов, которые живут в лесу, летают, как бабочки, и носят платье из паутины, осыпанной звездной пылью, но что-то ему подсказывало, что сидящий перед ним человек имеет в виду не их.

– Ох, черт! – вырвалось у Тома, хотя папа за такие слова и наказал бы его на неделю. Но он просто не знал, что еще сказать, и ничего не чувствовал, только сильную боль. Боль распространялась по ноге и поднималась в живот.

В коридоре что-то загрохотало. Казалось, это было очень, очень далеко, а ведь дом, хоть и просторный, был не слишком велик. Звук не стихал несколько секунд, после чего послышалось решительное кряхтенье и хрюканье, сопровождавшееся топаньем множества ног, доносившемся пока издалека.

– Что это? – спросил Том тихонько.

– Тролли, – спокойно ответил Блеймир. – Это Цепь Артемиды.

– Арте… что?

– Цепь Артемиды.

– Что это?

– Это цепь из троллей, которая протянулась снизу, из Страны фей, вверх и прямо к вам в дом.

Том закричал, стал звать мать и отца.

– Боюсь, они не слышат тебя.

– Они… они умер…

– Нет, они не умерли. Просто спят.

– Легли спать? – Желудок полоснула такая резкая боль, что Том в испуге задрал футболку. По животу шла рябь, словно под кожу и в самом деле что-то пробралось и передвигалось там.

– Для начала нужно помочь тебе.

Том растерянно моргнул и опустил футболку.

– Где они? Мама и папа?

– Внизу.

Стук и топот перемежались теперь треском и грохотом, как будто что-то ломалось. Тому все это напоминало концерт труппы ирландских танцоров, когда они все дружно бьют и прищелкивают своими каблуками, подбитыми метеллическими пластиночками.

– Кто такие тролли? – Том смотрел однажды на DVD иностранное кино с субтитрами (Джеральдина вечно дразнила его за то, что он не любит фильмы с субтитрами… Джеральдина? Кто такая Джер… Но тут что-то сильно сдавило ему живот, и он вскрикнул), и там тролль был большущий, как Кинг-Конг, поэтому Том не понимал, как хоть один тролль может уместиться в их доме, даже несмотря на кутерьму со стенами и вещами.

– Это тоже своего рода феи, только совсем уж безмозглые, – ответил человек.

Кэрол Блеймир, что за дурацкое имя.

– И еще они не могут находиться далеко от воды. Потому-то часто и живут под мостами.

– Если они не могут быть далеко от воды, тогда что они делают здесь, – Том ткнул пальцем в сторону двери, – почему топочут здесь, в нашем доме?

Он оттянул ворот футболки и успел заметить, как что-то проползает по его ребрам. Мальчик ощутил ноющую боль и почувствовал, как что-то переворачивается у него под кожей и уходит вбок. Скорчившись от боли, он упал на кровать.

– Это Цепь Артемиды, – повторил человек. Он протянул руку и положил ладонь Тому на лоб. – Один из них стоит в воде и держится за другого. Тот, в свою очередь, держит еще одного… и так далее. Так, один на другом, образуя цепочку, тролли могут передвигаться на любые расстояния, главное – не терять связи и продолжать цепляться друг за друга, и…

– Мама! Папа!

– Я говорил тебе, они спят. Как и твоя сестра.

– Какая сестра? – выкрикнул Том и продолжал: – Нет у меня никакой…

– Джерри! – сказал Блеймир. – Ее зовут – звали – Джерри. Джеральдина.

– Ерунда какая-то. Но что с ней… что с моей сестрой – которой у меня нет? Что с Джерри?

– Джерри захватили. – Человек покосился на дверь. – Она открыла портал, потому и пришли именно за ней.

– Тролли уже забрали ее? Я слышал…

– Нет, тролли еще только на подходе. Они тяжеловесы. Что-то вроде вышибал у фей. – Блеймир наморщил лоб и немного подумал. – Ты знаешь, кто такие вышибалы? Например, в ночных клубах, что-то в таком роде?

– Вышибалы… а, понял. Такие громилы и задиры, которых нанимают, чтобы они били людей, – догадался Том, и человек просиял.

– Точно, – сказал он почти весело, – В самое яблочко. Вышибалы-тролли поддерживают порядок – что-то отдаленно похожее на порядок, – а феи и эльфы ими командуют.

Они разом повернули головы и посмотрели на дверь.

– Мне кажется или шум стал сильнее? – спросил Том.

– Он становится громче.

– Вы мне правда поможете? Дело в том, что я совсем не понимаю, что происходит, что случилось, что…

– Осталось четыре, – перебил Блеймир таким тоном, как будто все уже уладилось и нет никаких причин для беспокойства. (В комнате, снаружи за дверью и дальше, дальше, дальше по всему ставшему вдруг невероятно длинным коридору разносилось оглушительное мычание, как будто от стада коров, такого огромного, что не окинуть взглядом… но еще громче был звук щелкающих каблуков… он нарастал с каждой минутой.) – Четыре портала.

Ахххххум!

– Что это?

– Они идут. – Больше Блеймир не прибавил ни слова.

Том подождал немного и сам спросил:

– Порталы? Это вроде такие двери?

– Вот именно, двери. Через них можно войти – и выйти (и ни в коем случае нельзя забыть выйти, если уж вошли), это способ попадать в Страну фей и выходить из нее.

За перестуком каблуков последовал леденящий душу вой, от которого у Тома захолонуло сердце. Он и сам невольно заговорил громче:

– А где они, эти порталы? Один из них здесь?

Блеймир кивнул.

– Из четырех оставшихся один в грязном тупике, прямо за оживленным уличным рынком в провинции Чжэцзян, к югу от Шанхая, в дельте реки Янцзы. Второй – в неприметной кладовке для метел в заброшенном и заколоченном особняке на Бликер-стрит в Нью-Йорке. Третий занимает обширный участок в лесу у озера Чезанкук, в штате Мэн, а последний…

– …здесь, – прошептал Том.

– Да, здесь.

– Стенной шкафчик.

– Кухонный лифт. Так точно.

– Вы говорили, что… – Том поводил рукой в воздухе и поморщился от боли в ноге, – как же ее? Видите, я уже забы…

– Джеральдина. Джерри. Ты называл ее Джер.

– Вы сказали, что это она нашла кухонный лифт. Я этого не помню. Но сам-то этот маленький шкаф в стене помню.

– Это из-за того, что ее забрали феи. Мы обязательно займемся твоей сестрой, только не сейчас. И, скорее всего, не здесь.

Том скрючился на кровати и принялся растирать ногу, пытаясь унять боль в икре и лодыжке. Он поглядывал на дверь. Теперь до нее было далеко, как до другого края футбольного поля. Тогда мальчик скосил взгляд на гостя и заметил, что тот смотрит на него с печалью.

– У нас не так много времени, – сказал Блеймир. – А путь предстоит долгий.

Том наклонился и прислонился к плечу Блеймира. Тот обнял мальчика за плечи, защищая и успокаивая.

– Куда же… куда мы идем? – спросил Том.

– Вниз. К твоим родителям.

Том со стоном прикрыл глаза.

– Вы вроде сказали, что идти придется далеко.

– Это дальше, чем ты думаешь.

– А что со мной происходит?

– Оборотень – то существо, которое ты видел в самом начале… которое держало тебя за ногу… оборотень сейчас похищает тебя так же, как он, или другой точно такой же, похитил твою сестру.

– Значит, я умру? – вдруг спросил Том.

Человек ответил не сразу. Наконец, он отозвался:

– Оборотень крадет твою плоть… твое тело.

– За что? Что я сделал?..

– Ты не сделал ничего дурного, юный Том. Здесь игра не по тем правилам, не баш на баш, вовсе нет. Это просто выживание. Когда фея просыпается, в голове у нее пусто. Никаких мыслей, ничего. Все, что случилось с ней накануне, за день, за два до этого и так далее… все, что с ней было, даже самое малое, самое привычное… все стирается из памяти. Исчезает начисто. Как корова языком слизала. Они могут получить все, что только захотят. – Блеймир щелкнул пальцами, показывая, как это просто для феи, и смолк. Спустя минуту он продолжил: – Но они не могут иметь воспоминаний. Не знают даже, как их зовут. Не помнят своего любимого цвета или запаха, вкуса или книги. У них ничего нет. Они даже не помнят, как нужно стирать или подтереть грязную попу, они даже не умеют разговаривать. Так что в первые мгновения утра, как проснутся, они всему заново учатся, даже тому, как дышать. Вот почему они… – Бреймир помолчал, подыскивая верное слово. – Вот почему они стремятся поглотить тебя… съесть и выпить каждую крохотную деталь, связанную с тобой.

Он вытянул руки вверх ладонями.

– Ибо что есть эта замысловатая система из сухожилий и крови, костей и хряща, как не сложнейшее хранилище воспоминаний… мы становимся старше, растем, толстеем, худеем. Мы для них лакомая добыча. Temptatio[22].

– Тим Тацио, – шепотом повторил Том. Он никогда не слыхал про этого типа.

Тролли взревели Ахххххум! и ударили, снова взревели Ахххххум! и снова ударили.

– Они – как животные, да?

– Они просто чуют запах крови. И все.

Если это было сказано, чтобы хоть немного успокоить Тома, попытка не удалась. У мальчика голова шла кругом. Он чувствовал, что теряет сознание. Не просто засыпает – тут было что-то другое, более глубинное, но он не знал, как выразить словами то, что чувствует. Это было все нарастающее чувство отчуждения. Чувство, что он перестает существовать.

Не в силах удерживать глаза открытыми, Том только чувствовал движение вокруг себя, но еще он чувствовал, как крепкие и надежные руки-палки в грубых перчатках несут его тело легко, будто это тоненький рулон пергаментной бумаги, которой его мама пользовалась, когда пекла.

– Кажется… – начал он, сам удивляясь тому, как спокойно он это говорит, – кажется, я умираю.

Далеко в конце коридора топот ног и звериный хор стали, казалось, тише. Словно прочитав мысли Тома, Блеймир заметил: «Дом становится все больше. Он превращается в настоящую границу… на стыке между волшебным царством и миром людей».

– Людей, – улыбнувшись, тихо повторил Том, и тут боль прострелила все его тело, от живота до лопаток.

Хрупкая на вид рука-ветка погладила Тома по голове и взвалила его кому-то на плечо: Блеймиру? Он не знал. И не мог сделать даже малого усилия – открыть глаза и посмотреть. Он дышал, преодолевая боль, и чувствовал, как лицо задевают соломинки… а пахло и в самом деле ванилью и дерьмом. Он не смог бы объяснить, почему чувствует именно этот запах, но так оно и было.

– Пугала… – вздохнул Том. – Ну кто бы мог подумать?

А про себя подумал еще, что пугала – это, пожалуй, очень даже хорошая цепь.

X. Когда сирень цвела

Примерно на третий день после того, как отряд покинул спальню Тома, мальчик окончательно перестал цепляться за жизнь и угас, даже не открыв больше глаз.

Они уже многое повидали, и была надежда – например, разлитый в ночном воздухе аромат душистых левкоев, – что многое еще увидят.

Пугала по очереди несли тело мальчика (теперь уже совсем легкое), а человек по имени Кэрол Блеймир шел впереди. Коридор за дверью спальни был залит фиолетовым светом. Они по-прежнему слышали Цепь Артемиды, звуки то стихали, то становились громче… но, останавливаясь и прислушиваясь, они каждый раз их слышали. Впрочем, у них времени на привалы совсем не осталось. Вместо этого они упорно продвигались сквозь воспоминания.

– Это дурное воспоминание, Ринтаннен, – сказал, наконец, Блеймир. Они остановились на минуту, пока одно пугало передавало мальчика другому. Блеймир огляделся вокруг. Ландшафт и обстановка непрерывно менялись. – И кому только оно принадлежит? – пробормотал он, не обращаясь ни к кому конкретно.

Пугало поправило тело Тома на плече и замерло в ожидании команды. Человек похлопал пугало по спине.

– Вперед, Ринтаннен! – вскричал он.

Следующую остановку они сделали рядом с «Вэллансом», магазином электротоваров. Был вечер, и три ступеньки вели к запертым дверям – это были давно прошедшие времена, когда к шести вечера все магазины уже закрывались. Блеймир сел на верхнюю ступеньку рядом с пугалами и положил неподвижного мальчика себе на колени.

Ахххххум!

Блеймир не обратил внимания на выкрик, первый за довольно долгое время.

Любопытно, думал он, наблюдая, как приходят к месту свидания юные влюбленные, что юноши собираются слева от входа в магазин, а девушки сбиваются в стайку с правой стороны.

Какой-то человек опустился на ступеньку рядом с Блеймиром и положил голову ему на плечо.

– Я предложил Сильвии встретиться сегодня и вместе пообедать, – сообщил он. – Не надо было этого делать.

Не похоже было, чтобы он ждал ответа, поэтому Блеймир промолчал.

– Мы чуть не потеряли дом, – продолжал тот и вдруг разрыдался. – Потому я позвонил ей и пригласил на обед. Сильвию, я о ней говорю.

– Сильвия, – сказал Блеймир. – Красивое имя.

– Мы лишились дома. – Теперь его голос звучал тише и спокойнее. – Я не должен был обрекать ее на это.

Минуту-другую никто не говорил ни слова. Четыре пугала, что облокотились на огромную витрину «Вэлланса», два человека на ступеньке и чахлое тельце на коленях у Блеймира, все невидящими глазами смотрели перед собой, за дорогу с оживленным движением, на бесконечное пустынное поле по другую сторону. Блеймиру мало что было видно с того места, где он сидел.

– Это лишь воспоминание, – сказал, наконец, Блеймир. – Вовсе не факт, что это ваше воспоминание, и неизвестно даже, было ли – или будет ли – все это на самом деле.

Не оборачиваясь, тот человек снова затрясся в рыданиях.

– Я убил ее, – сказал он, – убил вот этим.

Он сунул руку в карман пиджака и вынул молоток на толстой ручке.

– Я бросил ее на железнодорожных путях.

– Может, да, а может, и нет. Возможно, она сейчас дома, ждет вас.

– Я убил ее. – Человек глубоко вздохнул и, внезапно выпрямившись, ударил себя молотком в лицо. Молоток перебил переносицу и застрял в глазнице. Человек вздрогнул, будто через его тело пропустили электрический ток.

Блеймир закрыл глаза и сложил руки на груди.

– Все это лишь обрывки чьих-то воспоминаний. Промельки, мимолетные видения из прошлого или будущего. Им необязательно сбываться.

Когда он вновь открыл глаза, мужчины на ступеньках не было. Мальчик, свернувшись калачиком, лежал под деревянным столом, за которым четыре пугала играли в «три листика».

Женский голос крикнул: «Почему? Я не понимаю».

Блеймир поднялся на ноги. Ринтаннен тоже встал. Место, где они оказались, напоминало сад за чьим-то жильем. Сверху на него со всех сторон смотрели дома. Блеймир, перешагнув низенький забор, оказался в соседнем саду. От детских качелей вдоль стены шла дорожка к приоткрытой двери. По ней прохаживалась женщина, она сжимала голову и непрерывно бормотала.

– Но что я такого сделала? – повторяла женщина. – Скажи мне – что?

Еще одно пугало, подойдя, зашагало рядом с Блеймиром, положив руку в перчатке тому на плечо. Из рукава пугала выпала игральная карта – четверка пик.

– Она встала сегодня утром, и жизнь была радостна и прекрасна, – проговорил Блеймир. – И вдруг все разом пошло под откос.

Ахххххум!

Женщина увидела их и поспешила к двери, открыв ее шире.

– Он не говорит мне, что я такого сделала! – крикнула женщина.

– Ложись спать, – шепнул Блеймир. – Попытайся снова.

Когда он от нее отвернулся, четыре пугала стояли на заснеженной дороге. Одно из них держало на руках мальчика и как будто пыталось что-то ему сказать. Или спеть.

Подойдя поближе, Блеймир расслышал: «…расскажу ему, что знал, о чем мечтал, когда сирень цвела»[23].

– Долго мы уже идем? – осведомился Блеймир, поравнявшись с отрядом пугал.

Пугала не шевельнулись и не сказали ни слова. Они никогда ничего не говорили. Честно говоря, Блеймир и сам не знал, умеют ли вообще разговаривать. Может, просто показалось, – подумал он. – Кому это «ему»? И где сирень цвела?

Ахххххум!

Они шли по дороге, время от времени замечая оклеенные обоями стены среди непрекращающегося снегопада, ветра и круговерти мелкого снега. Блеймир потрогал лоб мальчика. Серого цвета, как и вся кожа, он был совершенно твердым. Совершенно твердым? Можно ли здесь говорить о степенях сравнения или «твердый» является относительным прилагательным?

Он поднял голову от доски и увидел мистера Джонса, своего учителя английского языка. Тот уставился на него, подбрасывая в воздух кусочек мела и ловя его. Кэрол только что написал на доске несколько имен – ДИК ДЬЮИ, УИЛЬЯМ ДЬЮИ, ФЭНСИ ДЭЙ, ДЖЕФФРИ ДЭЙ, ФРЕДЕРИК ШАЙНЕР, ВИКАРИЙ МЕЙБОЛД – и как раз заканчивал фразу «Что за секрет вспомнила Фэнси, “который она никогда никому не откроет”?»[24]

– Вы задаете слишком много вопросов, мастер Блеймир, – ответил мистер Джонс.

– Сэр?

– Повторяю, вы задаете слишком много вопросов.

Он кивнул:

– Это был викарий, сэр. Викарий Мейболд. – Он окинул море лиц, глядящих на него, пока учитель продолжал подбрасывать мелок. – Вот какой секрет был у Фэнси Дэй.

Они шли по горбатому мосту. Машины ехали не по своей стороне дороги – а водители в них сидели не на своих местах, – и у Блеймира перехватило дыхание. Два пугала шагали перед ним, но мальчика не было видно. Он обернулся и посмотрел прямо в пуговичные глаза Ринтаннена, который нес парнишку.

– Почти дошли, – сообщил он пугалу. Пугало по имени Ринтаннен кивнуло. А когда Блеймир снова повернул голову, чтобы идти вперед, он увидел, что крутой спуск моста превратился в лестницу, ведущую в коридор перед спальнями.

А сами они были почти внизу.

Над ними, издалека, но неуклонно приближаясь, доносился звук Цепи Артемиды.

Ахххххум!

Блеймир шагнул в коридор и распахнул дверь в кухню.

XI. Воспоминания

Большие часы над дверью черного хода показывали почти шесть часов. Чарльз Кавана, видимо, спал неглубоко, потому что сразу вскочил, когда вошел Кэрол Блеймир.

– Кто вы? – спросил Чарльз.

Труди Кавана всхрапнула и от этого проснулась, удивленно глядя на незнакомца.

– Меня зовут Кэрол, – начал Блеймир.

– А, мистер Блеймир, – отозвалась Труди, пытаясь привести в порядок прическу. – Ох, раненько в ваших краях начинается день. Неужели я…

– Миссис Кавана, у нас совсем немного времени. Я предлагаю…

– Это ваши? – перебил Чарльз, кивая на четверку растрепанных пугал, торчащих на фоне упаковочных коробок и шкафов. На одном, стоявшем впереди, была засаленная фетровая шляпа, толстый вязаный шарф, порванный во многих местах, рубаха без воротника (которая сразу показалась Чарльзу знакомой), галстук-бабочка и куртка цвета хаки, вся в жирных пятнах. Глаза-пуговицы (как показалось Чарльзу) смотрели на него с мольбой. Внезапно пугало покосилось и бесформенной грудой приземлилось на пол. – Я не уверен, что им здесь…

Ахххххум!

Труди, нахмурившись, посмотрела на дверь, как раз за спиной у Блеймира.

– Что это значит? Я имею в виду шум.

Блеймир сделал глубокий вдох, заметно округлившись, потом выпустил воздух и так же заметно уменьшился.

– Нам нужно поговорить.

Труди чихнула и недовольно поморщилась:

– А это что, чем здесь пахнет?

– По-моему… – Блеймир сделал паузу и продолжил: – Это ваниль. И…

– Больше похоже на нечистоты, – перебила Труди.

– Как я уже сказал, нам необходимо поговорить.

– Поговорить?

И они начали… Говорил в основном Блеймир, хотя у Труди и Чарльза Кавана возникали вопросы, и прежде всего этот:

– Дети? Но у нас нет детей.

Чарльз включил электрочайник и, подойдя к жене, положил ей руку на плечо.

Блеймир достал из кармана куртки обтрепанный коричневый конверт и вынул из него пачку фотографий – старых, судя по состоянию. Блеймир перебрал их, потом, удовлетворенно хмыкнув, вытянул одну и протянул Труди.

Чарльз смотрел на то, что лежало на полу. Это было похоже на фигурку человека из папье-маше – может быть, ребенка – в такой позе, как будто он глубоко спит или даже умер.

– Что это? – заинтересовался Чарльз.

Он уже нагнулся было над принесенными Блеймиром бумажками, когда заговорила Труди:

– Где вы это взяли?

Чарльз снова спросил, что это такое.

Ахххххум!

– Откуда это у вас? – снова спросила Труди.

Блеймир подмигнул прямо-таки на иностранный манер – «ah, comme ci comme ca, madame»[25] – и чуть заметно пожал плечами.

– Ведь это же наш дом в Брэмпоре? – продолжала Труди. Она посмотрела на мужа, но Чарльз в это время отвернулся, разглядывая груду… рядом с которым (или даже на нем) устроилось пугало, явно охраняя и защищая.

– Что это за девочка? – полюбопытствовал Чарльз. Он испытующе посмотрел на Блеймира, на Труди. – Кто эта маленькая девочка?

У Труди вдруг ни с того ни с сего заколотилось сердце.

– Маленькая девочка, – повторила она слова напряженно и очень тихо. – Понятия не имею.

– Это ваша дочь, – объяснил Блеймир. Его голос прозвучал очень мягко.

– Я в жизни никогда ее не виде…

– Дорогая… – Чарльз показал пальцем на неясный силуэт в дверях, стоящий за спиной девочки на снимке.

Труди наклонилась, чтобы присмотреться получше, как вдруг лестницу сотряс удар.

На шум никто даже не повернулся, но Блеймир сказал, не отрывая взгляда от фотографии:

– Нам нужно спешить. Они идут за вашим сыном.

Труди вскинула голову:

– Кто «они»?

Блеймир развел руками, его терпение иссякало – но это было почти незаметно.

– Тролли.

Ахххххум!

– Это они, – добавил он, кивая в направлении грохота. – И еще феи – помните запах?

– Нечистот?

– Дерьма и ванили, простите за выражение. Да еще оборотни. Вся компания. Они захватили вашу дочь, а теперь идут за сыном.

Ахххххум! – опять раздался вопль, а следом за ним беспорядочный топот.

– Это они?

Блеймир кивнул.

– Феи… – повторила Труди. – Дерьмо и ваниль.

Она смотрела на Блеймира.

– Почему я так спокойна? – Она здесь, в новом доме, в их доме, где они провели от силы пару дней, и вот они оба заснули, сидя на стульях (Труди была уверена, что не ложилась в постель), а потом появился незнакомец и заявил, что у нее есть двое детей, что на них наступает армия троллей и фей, они приближаются к ним с криками и топотанием, идут неизвестно откуда и…

– Мне кажется, вам лучше уйти, – проронил Чарльз, вставая.

Труди схватила мужа за руку.

– Нет, Чарли Великий, – возразила она. Повернув к себе фотографию, она поднесла ее к его лицу, к самым глазам, ткнула пальцем на размытый силуэт в дверях. – Смотри сам. Это же я. Я смеюсь, глядя на какого-то… какого-то ребенка, которого никогда раньше не видела.

Чарльз поглядел на снимок, а потом на жену и снова на снимок. Потянувшись через стол, она выхватила еще одну фотографию из стопки. Повернула к себе и увидела ту же девочку, только здесь она была немного старше. Скрестив руки на груди, девочка изучающе смотрела на маленького мальчика, а тот явно пытался ее оттолкнуть. А на все это смотрело сверху все то же лицо: молодая женщина весело смеялась, держа в руке бокал с чем-то напоминавшим белое вино. (Боже, подумала Труди, вот бы мне сейчас этот бокал.) Все трое находились в саду в Брэмхоупе.

А еще там была тень на траве, тень человека с фотоаппаратом, который и заснял всю сцену.

– Это ты. – Труди погладила Чарльза по руке и улыбнулась ему. – Ты нас снимаешь.

Чарльз вырвал у нее фото и впился в него глазами.

– А теперь, мистер Блеймир, ответьте еще на один вопрос. – Труди махнула рукой в сторону завернутых в тряпье останков, лежащих у стены. Когда она так сделала, в окно, видимо, ворвался ветер (хотя Труди не заметила, чтобы хоть одно окно было открыто), потому что пугало, свернувшееся вокруг этих жалких останков, заерзало из стороны в сторону, точно готовясь отразить нападение. – Это мой…

Блеймир кивнул и отошел от стола.

– Они уже совсем близко, – сказал он, но обращаясь не к Труди. – Нам нужно приготовиться, Ринтаннен.

Самое большое пугало вскочило, за ним поднялись и остальные, растопырив руки, будто скривившиеся марионетки. Возможно, это было только воображение, но Труди показалось, что лица пугал посуровели – что глаза их сузились, тщедушные плечи распрямились, ноги окрепли и обрели устойчивость.

– Господи Иисусе! – только и смог вымолвить Чарльз.

Труди не хватило и на это. Она прижала ладони ко рту, стараясь скрыть внезапный восторг от того, что мир снова обретал утраченную радость, детскую радость. Да, в нем были опасности, в этом новом прекрасном мире, были и вещи, которых она не понимала… но в нем было еще и волшебство.

Ахххххум!

Грохот за кухонной дверью звучал все громче, от ударов посуда на столе подпрыгивала и дребезжала.

Дверь распахнулась.

– Они здесь, – объявил Блеймир.

XII. Битва на кухне

Блеймир сгреб фотографии и вручил Труди, вложив в ее ладони, точно это были бесценные сокровища. Труди задрожала, ее тело сотрясалось, словно под ударами тысячи кулаков.

– Сосредоточьтесь на мальчике. – Голос Блеймира был не громче шепота.

Все тело Труди содрогалось в конвульсиях, но не под физическим натиском, а от наплыва образов и картин.

– Моя… моя д-д-дочь, – вот все, что ей удалось вымолвить. – Гм… ээ… оооо… мммм.

Каждая попытка заговорить была похожа на реакцию на сильные удары в солнечное сплетение.

Блеймир погладил ее по плечу. Труди попробовала повернуться, и тут же одно из пугал склонилось над застывшим тельцем мальчика и, подняв, положило его на кухонный стол, сдвинув в сторону посуду и приборы.

– Сосредоточьтесь на мальчике, – повторил Блеймир, не сводя глаз с кухонной двери.

Этого всего просто не может быть, думала Труди. Она слышала слабый, отдаленный звук, похожий на стенание. Она видела, как остальные пугала поднялись на своих шестах и вперевалку, как пингвины, окружили мистера Блеймира. Труди стиснула зубы и проглотила комок… ее удивило и встревожило, когда стенание внезапно прекратилось.

– Дорогая, – прошептал Чарльз, – это все нам только кажется, правда же?

Она посмотрела на съежившуюся фигурку на столе и с любовью погладила личико.

– По-моему, нам не кажется, Чарли, – ответила она. – Это наш сын.

– Наш сын… – Он мог бы задать вопрос, но в этом больше не было никакого смысла. Такова была реальность – это реальность?! – с которой они столкнулись.

– Поговори с Томом, – сказала жена. – Расскажи ему все, что знаешь.

Блеймир вскрикнул, и Труди вовремя подняла голову, чтобы увидеть коренастого лысого человека, приоткрывающего кухонную дверь. Он крякнул, и за ним показались другие, целая вереница странного вида людей, крепко уцепившихся друг за друга.

Чарльз изумленно озирался, одну руку он положил на тельце на столе, другую вытянул вперед в защитном жесте, будто отгоняя злых духов.

Но существа, ломившиеся в дверь, не были духами, по крайней мере, не в привычном понимании этого слова – скорее, они напоминали заглавных персонажей «Трех балбесов»[26], только их было намного больше: высокие и коротышки, тощие и раздутые, как бочки на ножках. У одних были костлявые лица с темными кругами вокруг глаз, у других круглые физиономии, лоснящиеся от жира, с узкими прорезями ртов без намека на улыбку или приветливость.

Ахххххум! – вопили они, долгополые бурые одежды развевались на них, как плащи, когда они разом поворачивались и бросались вперед, держась за руки, кто топоча по дощатому полу сапогами, кто цокая когтями. От тех, кто находился в коридоре, на полу с мягким ковровым покрытием, звук шел более приглушенный.

– Посмотрите в ящиках, – распорядился Блеймир.

В кухню протиснулось еще несколько существ, они вытягивали перед собой цепкие лапы, но тут…

Ахххххум!

… несколько застряли в двери.

– Цепь Артемиды, – сказала Труди.

Два пугала бросились к кухонным шкафам и принялись выдвигать ящики, главным образом пустые, потому что Труди не успела еще распаковать вещи – впрочем, она все равно не представляла, что ищут ее странные гости.

– Оружием может стать все, что угодно, – отрывисто бросил Блеймир.

– Вы читаете мысли?

Блеймир не ответил ей, а только крикнул: «Да!», когда одно из пугал повернулось, размахивая большим разделочным ножом.

– Значит, нужно найти того, что в воде, и разрушить его соединение с остальными? – спросила Труди.

– Ну, можно, конечно…

Ахххххум!

… поступить проще – пробраться к кухонному лифту и разрубить цепь как можно ближе к нему.

– И что тогда?

Ахххххум!

– Они все равно будут прибывать, но мы выиграем время.

– Для чего?

– Чтобы вернуть мальчика.

Чарльз слушал их, а сам перебирал фотографии. Он хмурился. Может, эти снимки были сделаны в каком-то другом, параллельном варианте мира? Он уже начинал думать, что так оно и было. Он посмотрел на Труди.

Ахххххум!

– Он велел нам сосредоточиться на мальчике, – напомнила она.

Перебрав еще несколько фотографий (которые, казалось, все прибывали и прибывали, уж во всяком случае, сейчас их было намного больше, чем в начале), Чарльз откликнулся:

– Что я должен делать?

– Рассказывайте ему что-нибудь, – сказал Блеймир. – Обо всем, что видите на фотографиях… там на них много, много историй. В конце концов, разве не этого все мы хотим, разве не в этом нуждаемся? В рассказах и историях.

Чарльз наклонился над фигуркой на столе.

– Привет, Том! – Имя правильно легло на язык, как попкорн в кинотеатре. (Они с Труди водили когда-то этого мальчика в кино? Чарльз вообразил, что это было, что они делали это, много раз.) Он порылся в фотографиях, одну за другой выложил их перед лицом мальчика. Но у мальчика закрыты глаза… так ли? В самом ли деле закрыты? Чарльз был уверен, что заметил щелочку, похожую на полоску света под дверью. И тут, как раз собравшись перевернуть еще один снимок, он замер… на фотографии был мальчик, тот самый мальчик, что лежал сейчас перед ним, и он обнимал Чальза за ноги так крепко, как только сын может обнимать за ноги своего отца. – Это ты… – начал он хрипло.

Том, его зовут Том, – сообщил голосок внутри.

– Ты стоял рядом со мной. Ты был огорчен, – сказал Чарльз. Он сказал так, потому что помнил это. – Я помню… я это помню! – крикнул он и впился глазами в фотографию. Он не представлял, кто мог их снимать, потому что Труди тоже стояла в кадре, с огорченным видом.

Труди подняла на него глаза и…

– Хомяк, – сказал Чарльз, как будто напоминал ей про что-то само собой разумеющееся. Но Труди…

Ахххххум!

… безучастно смотрела на снимок.

– Том, – прошептал Чарльз и погладил лоб сына, наклонившись к нему как можно ближе. И он напомнил мальчику, как у них в гостях были Рэй и Джин, как Том хотел показать хомяка двум их дочкам, Ребекке и Лоре. Но был так возбужден и так торопился, поднимая деревянную дверцу клетки, что…

Чарльз помотал головой.

– Я никогда этого не делал, – проговорил он. – Никогда не… я никогда не мастерил клетку для хомяка.

– Расскажи до конца, – прошептала Труди. – Смотри.

Она показала на…

Ахххххум!

… мальчика – тот облекался плотью. В этом не могло быть никаких сомнений. И краска медленно возвращалась на его щеки.

– … в общем, ты уронил дверцу и придавил хомяка.

– Толстик, – вмешалась Труди, – Его звали Толстик… твоего хомяка.

Пораженный Чарльз воззрился на жену.

Ахххххум!

Повернув голову, он увидел, что одно из пугал размахивает лопаткой, обнаруженной в ведерке для угля у черного хода. Лопатка ударила двух троллей, и они расцепились, нарушив Цепь Артемиды, – и лучше всего было то, что они находились довольно близко к началу цепи, поэтому все тролли, стоявшие дальше, тут же разлетелись снопами искр.

Труди погладила мальчика пальцем по щеке. Ей показалось, или там была слезинка?

И разве не стало лицо мальчика мягче на ощупь?

– Продолжай, – сказала она.

На следующем фото мальчик сидел у Чарльза на коленях.

– Боже! – выдохнул Чарльз.

– Что такое?

Ахххххум!

Он начал цитировать по памяти: «Начнем с того, что стоял октябрь, месяц, особенный для мальчишек…»[27]

У них за спиной Блеймир ухватил тролля за голову и, крякнув, крутанул ее так, что раздался громкий треск. Продолжая слушать и глядя, как тролль рассыпается зеленым фонтаном искр, Труди подумала, что если у боксеров и борцов уши бывают похожи на цветную капусту, то у этих тварей целые физиономии, как цветная капуста.

Вокруг них вели бой Блеймир и пугала, размахивая предметами, найденными в коробках и ящике для кухонной утвари.

– «Июнь…» – говорил Чарльз, между тем как на стол упал тролль с искривленной от боли пастью и тут же исчез, превратившись в алое облачко пузырьков газа. – «Тут уж всякому ясно…» – продолжал он.

Веки дрогнули.

Ахххххум!

– «Июнь лучше всех: двери школы распахиваются настежь, и до сентября не меньше миллиона лет».

Труди схватил мужа за руку и сжала.

– Он вспоминает, Чарли.

Ахххххум!

На этот раз боевой клич прозвучал намного слабее.

Потом Ахххххум! раздался снова и Ахххххум! снова. С каждым разом все тише.

Блеймир и пугала швырялись в троллей стульями, ломая им шеи и выбивая из Цепи Артемиды. Наконец, хотя звук кличей еще слышался в кухне, но доноситься сюда стал совсем издалека, из прихожей.

Блеймир начал озираться во внезапном приступе паники.

– Ринтаннен!

В ответ раздался стон, и Блеймир кинулся к двери, распахивая ее на бегу.

– Ринтаннен!

– «И они пошли», – говорил Чарльз и гладил мальчика по руке.

Снаружи в коридоре – на удивление длинном коридоре, заметила Труди – на полу лежало одно из пугал. Ноги и руки были выдернуты из тела троллями, которым еще удавалось орудовать одной лапой, тем временем как сотоварищи держались за их шеи и головы. Пугало снова застонало и хотело было шевельнуть рукой, но не смогло. Тролли сцепились лапами, и раньше, чем Блеймир добежал до Ринтаннена, тварям удалось дотянуться и отделить голову пугала от тела. Один тролль оторвал пуговичные глаза и швырнул их о стену. Блеймир бросился вперед, воткнул два пальца в глазницы троллю и дернул. Тварь взвыла и, поскольку связь с остальными была нарушена, взорвалась. Второго тролля постигла та же участь, спустя мгновение он тоже бесследно исчез.

– «Но куда бы они ни пришли, – упорно продолжал рассказывать Чарльз, – и что бы ни случилось с ними по дороге…»

Блеймир поднял изуродованную голову пугала и поднес к лицу. Труди не было слышно, что он ей говорил.

– «Здесь, в Зачарованном Месте на вершине холма в Лесу, маленький мальчик будет всегда…»

– «… всегда играть со своим медвежонком»[28], – договорил Том последнюю фразу и закончил историю. – Привет, пап.

Эпилог

Блеймиру казалось, что сама земля, по которой они шли, устремляется ему навстречу, так что расстояние сокращалось вдвое быстрее, чем можно было ожидать.

Впереди перед ним простирался лес, казавшийся бесконечным.

Позади вид был точно таким же.

И по обе стороны он тоже ничем не отличался.

В этом пейзаже только одно пятнышко выглядело иначе, очень далекое пятнышко, но он знал, что это значит. Блеймир поднес к глазам бинокль, который дала ему Труди Кавана.

– Я верну, – пообещал он. И ушел. – Это там, – сказал он. Пугала промолчали, но хотя бы оказали ему любезность и посмотрели в том направлении, куда он вытянул руку.

Блеймир не представлял себе, как устроены эти существа и так ли они воспринимают мир, как люди. Ни разу он не замечал у них проявлений страха или волнения… зато верности и честности сколько угодно. Он отогнал непрошеное воспоминание о Ринтаннене с оторванной головой и руками, безжалостно отломанными от тряпичного тела.

– Идем! – Он снова пошел, а пугала вперевалку тронулись следом.

Он пообещал супругам – Чарльзу и Труди Кавана (хорошие люди, подумал он), что найдет их дочь. И ее я тоже верну, – уверял он Труди. Как хотите, сказали ее глаза, хотя на лице отразился интерес и даже благодарность. На самом деле никому из Кавана, казалось, не было до этого дела. Но вообще-то, рассуждал Блеймир, это вполне естественно, когда в дом является странный незнакомец в компании ходячих огородных пугал и рассказывает о феях и оборотнях, о Цепи Артемиды, составленной из шумных троллей, и – да, между прочим, они еще и увели у вас дочь… Кому угодно трудно переварить такое.

Слева от него тащились два пугала, переваливаясь, как всегда, с боку на бок, с торчащими в стороны руками. Справа шло еще одно, а в рюкзаке за спиной у Блеймира (его я тоже верну, обещал он Труди Кавана. Как хотите, отвечала она с милой улыбкой) – лежало все, что осталось от Ринтаннена.

Блеймир не знал, сумеет ли сделать хоть что-нибудь для погибшего пугала (умирают ли пугала? Он не знал и этого. Если вдуматься, он вообще много чего не знал), но хотел попытаться.

Как хотите, – вспомнились ему слова Труди Кавана.

На плечо Блеймира опустилась рука-палка в перчатке, и он остановился. Одно из пугал смотрело на дорожный указатель, торчащий из земли прямо перед ними. Из доски было вырезано подобие руки с тощими, почти как у скелета, пальцами, ногти были обломаны и растрескались. На ладони, ближе к кривым ногтям, красовалась надпись:

ЭТО ДОРОГА В СТРАНУ ФЕЙ

– Если кто-то передумал, еще не поздно повернуть, – сказал Блеймир.

Пугала поднялись, зашагали. Перед ним, теперь уже яснее, виднелась стена. Это была внутренняя стена дома, снизу обшитая деревянными панелями, сверху оклеенная обшарпанными обоями с прихотливым цветочным орнаментом. Подойдя поближе, Блеймир остановился и закрыл глаза.

– Черити? – окликнул он.

Мысленный ответ было получен мгновенно, как он и ожидал:

– Ты уже там?

– Почти.

Они помолчали, потом Блеймир спросил:

– Они еще там, Кавана?

– Обживаются. Но их только трое, имей в виду. Ты намерен это исправить?

Он кивнул, хотя и знал, что она не увидит.

– Тебе нужно починить кухонный лифт, вот и все, – сказала его жена.

Блеймир открыл глаза. В нескольких шагах перед ним из ниоткуда возникала стена со встроенным в нее кухонным лифтом.

– Ладно, – сказал он. – Может, и так.

Они снова помолчали, а потом другой голос сказал:

– Она там, да?

– Да, она здесь.

– И вы уже к ней близко?

– Да, мы совсем близко.

Одно из пугал постучало его по плечу. Дверцы кухонного лифта подрагивали в своих пазах.

Когда Блеймир снял со спины рюкзак, остальная часть коридора тоже начала обретать форму, стены, потолок и пол, и другие двери появлялись через каждые несколько шагов. Под его взглядом некоторые двери начали открываться очень медленно. Он расстегнул мешок, вынул топоры и раздал пугалам.

– Что ж, пойду, пожалуй, – сказал он, снова взвалив рюкзак на плечи и поправляя лямки.

– Будь осторожен, – сказала жена и хихикнула. – Я всегда это говорю, да?

– Каждый раз, это точно.

– Я вернусь.

– Да уж постарайся.

И она пропала.

Когда дверцы кухонного шкафа начали разъезжаться, Блеймир поднял топор, уперся ногой в оставшийся пятачок земли и глубоко вздохнул.

– Ммм, – заметил он, – сильнее, чем я ожидал.

– Дерьмо и ваниль, – ответило пугало сбоку от него. Блеймир повернулся, пораженный.

– Так вы можете говорить!

А потом дверцы открылись полностью.

* * *

Питер Кроутер получил множество наград за свою писательскую, редакторскую, а также издательскую (в рамках издательства PS Publishing) деятельность. Его произведения переводят на иностранные языки и адаптируют для телевидения по обе стороны Атлантического океана; они входят в сборники «Самая длинная нота», «Одинокие дороги», «Прощальные песни», «Слабые утешения», «Пространство между строк», «Земля в конце рабочего дня», а также готовящиеся к выходу «Сокровища в пыли». Он соавтор (совместно с Джеймсом Лавгровом) книг «Эскарди Гэп», «Рука, которая кормит», а также его перу принадлежат научно-фантастические циклы «Вечные Сумерки» и «У волшебного дуба». Кроутер живет и работает вместе со своей женой Ники, которая является и его партнером по PS, на Йоркширском побережье в Англии. В данный момент он работает над серией повестей, посвященных вторжению пришельцев и взрыву мультивселенной.

Лесная старуха

Однажды ехала бедная служанка со своими хозяевами, и лежал их путь через большой лес. Когда они заехали в самую чащу, из кустов вдруг выскочили разбойники и перебили всех, кого сумели догнать.

Все погибли, кроме девушки, которая со страху выскочила из кареты и успела схорониться за деревом. Когда разбойники ушли, унося добычу, девушка вышла из-за дерева и увидела, какое приключилось горе. Стала она горько плакать и приговаривать:

– Что же мне, горемычной, делать? Я ведь не знаю, как выбраться из лесу, а ведь тут никого нет. Видно, суждено мне умереть с голоду.

Стала она бродить да искать дорогу, но не нашла. Когда совсем стемнело, села девушка под дерево, предавшись божьей милости, и решила, что будет сидеть здесь и не сойдет с этого места, что бы ни случилось.

Сидела она так, сидела, и тут вдруг прилетел к ней белый голубок, а в клюве у него золотой ключик. Положил голубок ключик ей в руку и говорит человеческим голосом:

– Видишь вон то большое дерево? В нем есть замочек. Если отопрешь его этим ключиком, то найдешь там достаточно еды и не придется тебе страдать от голода.

Пошла девушка к дереву, отворила его и нашла молоко в мисочке и белый хлеб. Наелась девушка досыта и сказала:

– Время позднее, куры-то уже в курятнике да на насесте, да и я притомилась, ах, кабы лечь мне в свою постельку.

Тут прилетел опять белый голубок, принес в клюве другой золотой ключик и говорит:

– Отопри то дерево и там найдешь себе постельку.

Открыла она то дерево и нашла прекрасную белую постельку. Помолилась она, чтобы бог хранил ее ночью, легла и уснула.

Наутро прилетел голубок в третий раз, принес ей третий ключик и говорит:

– Отопри то дерево, и найдешь ты в нем платья.

Отомкнула она опять дерево, и были в нем расшитые золотом и драгоценными камнями платья, прекрасные, как у королевы.

Девушка жила там какое-то время, а голубок прилетал к ней каждый день и доставлял все, в чем только была у нее нужда; жизнь ее текла мирно и спокойно.

Как-то раз прилетел голубок и спрашивает:

– Сделаешь ли то, о чем я тебя попрошу?

– С радостью, – ответила девушка.

Тогда голубок говорит:

– Я отведу тебя к избушке, войди в нее и увидишь старуху у камелька; она с тобой поздоровается ласково, но ты – смотри! – не отвечай ни слова, что бы она ни делала. Справа от нее будет дверь, открой ее и войди в комнату. Там на столе множество разных колец, среди них и богатые со сверкающими каменьями. Ты их не бери, а найди одно, самое простое, да принеси его мне как можно скорей.

Пошла девушка к избушке, вошла в дверь, видит старуху. Та с удивлением на нее глянула и говорит:

– Здравствуй, дитя мое.

Однако девушка молча пошла прямо к двери в соседнюю комнату.

– Куда? – крикнула старуха и вцепилась ей в подол, пытаясь удержать. – Здесь мой дом, а против моей воли никто сюда не входит.

Но девушка, не проронив ни слова, вырвалась и вошла прямо в комнату. Там на столе было рассыпано множество колец, они ослепительно сияли и переливались. Стала девушка рыться в кольцах, пытаясь найти самое простое, но никак не могла его отыскать. Тут вдруг она заметила, что старуха крадучись выходит из комнаты, а в руках держит птичью клетку.

Девушка подошла к старухе, взяла у нее из рук клетку, подняла ее, стала разглядывать и видит, что сидит там птичка и держит в клюве простое кольцо. Схватила девушка кольцо, обрадовалась и пустилась бежать прочь, ожидая, что белый голубок вскоре прилетит за кольцом. А он все не прилетал. Прислонилась девушка к одному деревцу и стала ждать белого голубка. Вот стоит она у дерева, и вдруг стало оно мягким да гибким и склонило к земле свои ветви. Тут вдруг ветви обвились вокруг девушки и превратились в руки; смотрит она – дерево обернулось красивым юношей. Стал он обнимать да целовать ее и сказал:

– Ты сняла с меня чары этой старухи, злой колдуньи. Превратила она меня в дерево, но каждый день на два часа оборачивался я белым голубком. А пока кольцо было у нее, я не мог вернуть себе человеческий облик.

Тут же освободились от колдовских чар и его слуги, и кони, тоже превращенные ведьмой в деревья, стоявшие рядом.

Тогда поехали они к нему в королевство, ведь был тот юноша королевским сыном, и поженились они и зажили ладно да счастливо.

Джоанн Харрис

Скрытный народец

Жила-была однажды маленькая девочка, и жила она в деревне около леса. Была она очень любопытная и все время задавала вопросы. Вот как-то спрашивает она свою няню: «Как случилось, что осталась ты без глаза?»

Няня, у которой был фарфоровый глаз, голубой и белый, как китайское блюдо, отвечала: «Ох, я уж и не помню. Может, лежала да заснула, а Скрытный народец глаз и украл».

– Скрытный народец? – переспросила девочка.

– Все называют их насекомыми. У них так же много разных племен, как у людей в нашем мире. Они есть повсюду: в кушаньях, которые ты ешь, в спелом плоде, который срываешь в саду, на тропинке, по которой гуляешь, и в воздухе, которым дышишь. Есть они в доме, в твоей кроватке, под стрехой крыши, а как помрешь, они тоже тут как тут, кормятся тем, что от тебя останется.

– Какой страх! – вскричала девочка.

– Так устроена жизнь, – сказала няня. – Привыкай и учись с этим жить. Да смотри, никогда не обижай насекомых, дитя, не делай зла ни пчеле, ни осе, ни бабочке – не то придет за тобой король Шелковые Крылья и унесет как пить дать.

– А кто он, этот Король Шелковые Крылья? – спросила девочка.

– Одни зовут его Повелителем мух, – отвечала няня, – а другие – Королем фей. Он живет под горой и в болотной воде, и на деревьях, и его народ жил на этом свете всегда, даже до Первого Мужчины и Первой Женщины.

– А ты его когда-нибудь видела? – снова спросила девочка, широко открыв глаза.

– Никто не может его видеть, – ответила няня. – Если только он сам того не пожелает. Но ты бы его ни с кем не спутала, случись тебе его увидать. И еще ты горько пожалела бы о том.

Вы, конечно, обратили внимание, что на вопрос-то няня не ответила. Девочка тоже это заметила, но не стала допытываться. Вместо этого она спросила: «А как же он выглядит?»

– Иной раз он совсем как обычный человек, – сказала няня. – Высокий, с волосами шелковистыми, как бабочкино крыло. Но иногда он оборачивается пчелиным или осиным роем или танцующим в воздухе облаком мошкары. Иногда он приходит в наш мир, но об этом никто не догадывается. У него миллионы и миллионы лазутчиков, и никто не может от него скрыться.

– Можно мне его увидеть? – просила девочка.

– Нет, – отвечала няня. – Но он тебя видит. Скрытный народец видит все.

После этого девочка заинтересовалась насекомыми и подолгу наблюдала за ними. Она узнала, что муравьи могут таскать грузы в десятки раз тяжелее их самих, что бабочки первую жизнь проводят в виде гусеницы и лишь потом отращивают крылья для жизни в воздухе, что пчелы делают мед, что осы дерутся, комары кусаются, а милая божья коровка на самом деле – хищник свирепее любого волка и откусывает головы зеленым тлям, ползающим по цветочным стеблям. Она узнала, что самка богомола поедает своего супруга, а термиты строят себе гнезда, похожие на просторные подземные соборы. Она внимательно и подолгу рассматривала всевозможных насекомых, но так и не увидала ни Короля Шелковые Крылья, ни Скрытный народец.

– И неудивительно, – сказала толстая няня, когда девочка ей пожаловалась. – Скрытный народец умеет прятаться. Они даже тени не отбрасывают. Никто не видит их истинного облика, разве только, когда…

– Когда что?

– Говорят, иногда можно мельком заметить кого-то из них, когда только пробуждаешься от крепкого сна. Или краешком глаза, когда смотришь на что-то другое. Но они умеют от нас скрываться. Так повелось еще с той поры, когда наш род стал завоевывать землю. Они проворные – и умные – и выходят, только когда знают, что мы их ни можем увидеть.

– Как это? – быстро спросила любопытная девочка, которая уже решила, что попробует их увидеть, сколько бы времени для этого ни потребовалось.

– Дожидаются, пока мы закроем глаза, – объяснила няня. – У Скрытного народца нет век. Им не нужно моргать, как мне и тебе, или спать и дремать, как мы это делаем. Каждый раз, как ты моргнешь, они передвигаются, да так проворно, быстрее стрекозиного крылышка. А к тому времени, как ты глазки откроешь, они уже успевают попрятаться.

С тех пор девочка стала следить пуще прежнего. Но теперь она глядела исподтишка, краем глаза, прикрывая веки. Часы напролет проводила она в лесу, на берегу реки и все смотрела, стараясь не моргнуть. Разок-другой ей даже казалось, будто она видит какое-то мелькание – и часто замечала тучи комаров или мелких зелено-коричневых мотыльков, или летние пчелиные рои, кружащие в сонном воздухе.

Няню все это тревожило. «Это тебе совсем не на пользу, – говорила она, – проводить столько времени в лесу. Да и неразумно это. И с чего только тебе втемяшилось искать встречи с этим народцем? Они опасные, жестокие и не умеют любить, а Король Шелковые Крылья из них хуже всех. Оставила бы ты их лучше в покое».

Но девочка не слушала. Очень уж хотелось ей посмотреть на Короля Шелковые Крылья. Она уже не раз видела его во сне, в плаще из пчел и с глазами, как темный мед. Иногда, просыпаясь, она даже думала, что видит его сидящим на кроватке у нее в ногах, только проверить этого ей ни разу так и не удалось.

Но вот однажды летом та девочка – она выросла, и ей было уже пятнадцать лет – пошла на свое тайное место в лесу и встретила там незнакомца, человека с волосами шелковистыми, как крылья бабочек, и с глазами медового цвета. В солнечных бликах под ветками деревьев девушка заметила, что он не отбрасывает тени, и ее сердце забилось часто-часто, но она, набравшись храбрости, улыбнулась незнакомцу и решительно поздоровалась.

– Ты ведь один из них, да? – сказала она. – Ты из Скрытного народца.

Он усмехнулся:

– Ты слишком любопытна.

Девушка кивнула:

– Моя нянюшка всегда говорит, что я задаю слишком много вопросов. Но откуда же я узнаю, если не буду спрашивать?

– О чем? – спросил незнакомец.

– Обо всем, – ответила девушка.

Незнакомец рассмеялся.

– Вот это характер! – воскликнул он. – Прямой. Бесстрашный. Что ж, малышка, я, пожалуй, научу тебя всему, обещаю. Но есть вещи, которым я могу тебя научить, только если ты мне доверишься. Готова ли ты на это? Доверишься мне?

Снова кивнула девушка. «Обещаю», – сказала она.

– И никому не говори, что я здесь. А если скажешь, то никогда больше меня не увидишь.

– Обещаю и это. А теперь учи меня! – сказала девушка.

В то лето она ходила в лес каждый божий день и каждый день встречалась с незнакомцем. Он рассказывал ей истории, учил ее песням, и они целовались в тени буков. Девушка была так счастлива, что не знала, как скрыть свою радость, однако помнила, что ни с кем в деревне не должна она говорить об этом. Если бы только кто-то узнал, что она встречается со Скрытным народцем, для нее все было бы кончено – и для ее возлюбленного тоже.

Одна только няня заподозрила неладное. Она видела розы, расцветающие на щеках у девушки, видела искорки в ее глазах, и не так уж стара она была, чтобы не распознать Любовь в лицо. Как-то раз она тайком отправилась в лес следом за девушкой и увидела, что та сидит на земле и разговаривает с кем-то нездешним. Женщина вмиг поняла, что произошло, и с криком выскочила из укрытия, громко крича и предостерегая девушку…

Человек без тени повернулся на звук няниного голоса, и в тот же миг девушка увидела, как его лицо стало меняться, кожа потемнела, а тело закрутилось, будто завиток дыма, когда он опустился на колени на лесную траву. Девушка вспомнила, что Скрытный народец может превращаться в пчелиный рой, и закричала от страха, когда кожа ее возлюбленного начала кишеть и вмиг скрылась под толстым слоем пчел, сплошь покрывших его, как живые доспехи. Пчелы вырывались из-под манжет, вылетали из отворотов на сапогах. Девушке показалось, что перед ней стоит не живой человек, а просто многое множество пчел – а потом они устремились в небо, и скоро ничего не осталось, кроме смятой одежды да отдаленного жужжания.

Сказала старая няня девушке: «Ну, это был последний раз, больше ты его не увидишь. Да оно и к лучшему».

Няня не ошиблась. Много раз девушка возвращалась к тому месту, но ее возлюбленный так и не вернулся на их лужайку. Иногда ей все же чудилось, что она его видит, украдкой да исподтишка, краешком глаза или просыпаясь после сна, но как ни умоляла она его показаться или подать голос, он ни разу не ответил и даже не дал знать, что вообще ее слышит.

– Вот и славно, – сказала на это старая няня. – Скоро ты его позабудешь, помяни мое слово. Этот Скрытный народец опасен, так что лучше с ними не связываться и не стараться увидеть то, чего никто не видит.

Но девушка его не забыла. Шли месяцы, а любимый не шел у нее из головы. Она потеряла былую живость, а цветущие щеки побледнели и ввалились. Жители деревни теперь называли ее помешанной, потому что она все время бормотала что-то себе под нос, да к тому же старалась пореже моргать.

Няню все это очень беспокоило.

– Что у тебя на уме? – допытывалась она у своей любимицы.

– Я должна увидеть его снова, – отвечала та.

– Глупое, упрямое дитя, – сказала няня. – Ну на что он тебе? Ты ведь даже не знаешь толком, кто он такой. Он ведь ни разу так и не назвал тебе своего имени, верно? А почему, как ты думаешь?

Девушка устало посмотрела на нее глазами, покрасневшими от того, что она старалась не моргать: «Почему?»

Няня развела руками.

– У Скрытного народца нет имен, точно так же, как нет у них век. Точно так же, как нет у них тени, а можно сказать, что нет у них и души! Кто тот юноша, с которым ты познакомилась в буковом лесу? Это же был Король Шелковые Крылья, самый жестокий и самый ужасный из всего их народа. Разве не остерегала я тебя, когда ты была маленькой, разве не предупреждала, чтобы ты держалась подальше от Скрытных, чтобы не верила их льстивым вкрадчивым речам? Они потчуют тебя медом, но потом больно жалят. Никогда не забывай об этом, дитя. Они больно жалят.

Что ж, девушка и в самом деле была ужалена. И яд уже проник глубоко и разошелся по венам. Что бы ни говорила няня, она не обращала внимания и все так же бегала каждый день на лесную поляну и сидела там, без слез, не мигая, страстно желая вернуть возлюбленного.

И вот как-то раз девушка не вернулась домой. Днем, как всегда, ушла она в лес, но наступил уже вечер, а девушки все не было, и няня отправилась на поиски. К тому времени, как старая женщина добралась до поляны, над деревьями взошла луна, свет ее лился сквозь ветки и освещал фигуру девушки, которая сидела на пеньке и горько плакала. Слезы темными ручьями стекали по ее лицу, а когда старая женщина подошла ближе, увидала она, что сотворила с собой девушка, и закричала от страха и тоски.

Ведь слезы, которые текли по лицу девушки и капали на ее белое платье, были кровавыми слезами и казались черными в свете луны. Тут девушка повернулась к своей няне, и на ее лице спокойствие смешалось с безумием, и только теперь старушка няня поняла окончательно.

Девушка обрезала себе веки.

В ужасе няня упала на колени, и в тот же миг ее сердце перестало биться. Больше никто не видел ее живой, и никто не видел, как девушка – которая теперь не отбрасывала тени – встала в лунном свете и посмотрела вниз, на старую няню, своими круглыми немигающими глазами.

– Ах, теперь-то я все ясно вижу, – сказала она и ушла в ночь. Больше ее никто не встречал. По крайней мере, никто из человеческого рода.

Джоанн Харрис широко известна в основном как автор международного бестселлера «Шоколад», по которому был снят номинированный на «Оскар» фильм с участием Жюльет Бинош и Джонни Деппа. Однако первой ее книгой был роман о вампирах «Небесная подруга» (в оригинале – «Семя Зла», The Evil Seed). За ней последовала история о призраках в духе викторианской готики – «Спи, бедная сестра». Впоследствии она написала еще десять романов, в том числе в жанре фэнтези, такие как «Рунная магия» и «Рунный свет»; ее истории, полные ужасов, фантазии и магии, получили широкую известность. На данный момент она пишет «Евангелие от Локи» – роман в жанре фэнтези, основанный на скандинавской мифологии.

Румпельштильцхен

Давным-давно жил-был бедный мельник, и была у него красавица дочь. Случилось ему однажды разговаривать с королем, и он, желая придать себе важности, сказал ему:

– Есть у меня дочка, да такая рукодельница, что спрядет тебе из соломы золотую пряжу.

Король говорит мельнику:

– Хорошее это дело. Если твоя дочь и впрямь такая рукодельница, как ты говоришь, то приведи ее завтра ко мне в замок, хочу я взглянуть на ее работу.

Мельник привел свою дочь, а король отвел ее в каморку, полную соломой, дал ей прялку да веретено и сказал:

– Принимайся за работу; если же за ночь к рассвету не спрядешь золотую пряжу из всей этой соломы, то будешь казнена.

Затем он сам запер каморку, и осталась она там одна.

Сидит бедняжка мельникова дочь и не знает, что бы придумать, чтобы спастись от смерти. Она не ведала, как можно из соломы спрясть в золотой пряжи. И так ей было страшно, что она, наконец, принялась плакать.

Вдруг дверь отворяется, к ней в каморку входит маленький человечек и говорит:

– Здравствуй, дочь мельника, что ты так горько плачешь?

– Ах, – отвечала ему девушка. – Велено мне из этой соломы напрясть золотой пряжи, а я знать не знаю, как бы это!

Человечек говорит:

– А что ты мне дашь, ежели я за тебя все сделаю?

– Дам тебе монисто, – отвечала девушка. Взял человечек монисто, присел к прялке да – круть, круть, круть! – повернул ее трижды, и готов моток. Вставил он другую – круть, круть, круть! – повернул трижды, и второй готов. Так он и прял всю ночь, так что к рассвету перепрял всю солому, а кругом лежали мотки золотой пряжи.

На утренней заре явился король. Увидев золото, он удивился и обрадовался; но сердце его воспылало жадностью. Велел он отвести дочь мельника в другую комнату, больше прежней и тоже полную соломы, и строго приказал ей перепрясть и эту солому за одну ночь, если дорога ей жизнь.

Девушка не знала, что делать, принялась она плакать, тут дверь снова отворяется, входит тот же маленький человечек и говорит:

– Что ты мне дашь, ежели напряду я для тебя золота и из этой соломы?

– Дам тебе перстенек с моего пальца, – отвечает девушка. Взял человечек перстенек, принялся опять крутить прялку, и к утру вся солома была перепрядена в блестящую золотую пряжу.

Обрадовался король, увидав столько золота, но и этого показалось ему мало. Велел он отвести дочь мельника в новую комнату, еще больше двух первых, полную соломы, и сказал:

– Перепряди все это в золото в одну ночь. Если управишься, возьму тебя жены.

А про себя думает: «Что ж с того, что она дочь мельника, зато жены богаче ее мне в целом свете не сыскать!»

Как осталась девушка одна, в третий раз приходит к ней человечек и говорит:

– Что ты мне дашь, ежели и в этот раз спряду я для тебя золота из всей этой соломы?

– Не осталось у меня ничего, что бы я могла тебе дать, – отвечает девушка.

– Тогда обещай отдать мне первенца, когда станешь королевой.

«Кто знает еще, как все сложится?» – подумала дочь мельника. Да и не знала она, как еще помочь своему горю, вот и пообещала человечку то, о чем он просил. Тогда он и в третий раз еще раз перепрял для нее всю солому в золотую пряжу.

Явился наутро король и увидел, что его желание выполнено. Тогда сыграли свадьбу, и красивая дочь мельника стала королевой.

Год спустя родила королева прелестного младенца, а о человечке, что выручил ее в беде, даже не вспоминала.

Вдруг он явился к ней в покои и говорит:

– Что ж, пришла пора, отдавай мне, что обещала.

Королева замерла от ужаса и стала сулить ему все сокровища королевства, лишь бы оставил ей дитя. Но человечек сказал:

– Нет, живое для меня милее всех сокровищ в мире.

Стала тут королева плакать и стенать так горестно, что человечек над ней сжалился.

– Так и быть, даю тебе сроку три дня, – сказал он. – Если за это время сумеешь ты узнать мое имя, можешь оставить своего ребенка себе.

Всю ночь королева глаз не сомкнула, вспоминала все имена, какие ей когда-либо приходилось слышать, и отправила гонца, чтобы разузнал по всей стране, какие имена еще есть.

Назавтра пришел человечек, а она принялась перечислять все имена, какие только знала, начиная с Каспара, Мельхиора и Бальтазара, и перечислила по порядку все, какие могла. Но человечек всякий раз говорил ей:

– Нет, не мое это имя.

Тогда королева приказала разузнавать по соседям, какие там бывают имена, и стала называть человечку самые редкостные и удивительные имена, говоря:

– Уж не зовут ли тебя Риннебист или Гаммельсваде, или Шнюрбайн?

Но он всякий раз отвечал:

– Нет, не мое это имя.

К третьему дню возвратился гонец и сказал:

– Не мог я, как ни старался, отыскать ни единого нового имени. Но вот вышел я из лесу к высокой горе, куда никто и не захаживает, кроме лис да зайцев, и увидал там маленькую избушку, а перед ней горел маленький костер, а вокруг плясал смешной человечек. Он прыгал на одной ножке и распевал:

Нынче пеку, завтра пиво варю,

У королевы дитя заберу;

Ах ведь, к счастью, никто не знает,

Что Румпельштильцхен меня прозывают.

Можете себе представить, как обрадовалась королева, услыхав это имя. А когда в скором времени явился к ней человечек и спросил:

– Ну, госпожа королева, так как же меня зовут?

Королева спросила сначала:

– Тебя зовут Кунц?

– Нет.

– Или Хайнц?

– Нет.

– Тогда, может быть, твое имя Румпельштильцхен?

– Не иначе как сам дьявол тебе подсказал, сам дьявол! – вскричал человечек и в гневе топнул правой ногой, да так сильно, что ушел в землю по пояс. Тогда в ярости ухватил он себя за левую ногу обеими руками, да и разорвал сам себя надвое.

Юн Айвиде Линдвкист

Приидите ко мне

I

Второй раз за этот месяц Анника шла рука об руку с Робертом по проходу в церкви. Не доходя до алтаря, они свернули в сторону и протиснулись на небольшую отгороженную скамью. То место, где они совсем недавно приносили друг другу обеты любви и верности, было теперь занято черным гробом.

В гробу лежал Альберт, отец Роберта, бывший при жизни директором-распорядителем компании «Аксрид», крупнейшего производителя хлеба в Швеции. Церковь была полна. Среди собравшихся были друзья, но, кроме того, похороны привлекли многих – тех, чье благосостояние в том или ином смысле зависело от успехов «Аксрида»: представителей заокеанских филиалов, акционеров, руководителей субподрядных организаций…

Люди посматривали на Роберта, обменивались взглядами, перешептывались. Он был единственным сыном и наследником. Теперь все зависело от него. Роберт рассеянно постукивал по обложке сборника церковных гимнов, и Анника провела пальцем по его обручальному кольцу, потом взяла его руку в свою и нежно пожала.

Она не могла бы сказать, что хорошо знает Роберта. Познакомились они через сайт знакомств, который выявил в их анкетах общий интерес к литературе в целом и творчеству Сельмы Лагерлеф в частности. Они списались. Оказалось, что у них масса тем для разговора: прочитанные книги, фильмы, которые они посмотрели, страны, в которых побывали. У них часто совпадало мнение и казались смешными одни и те же вещи.

Ему было сорок пять, ей сорок один. У каждого из них за спиной осталась череда неудачных романов и браков, обоих страшила перспектива одинокой старости. Много общего было между ними, включая этот страх. Когда через полгода Роберт сделал предложение, Анника не увидела причин для отказа. Им ведь было так хорошо и весело вместе.

Роберт избегал разговоров о родственниках и о компании, и только после того, как они объявили о помолвке, Анника осознала, как богата, оказывается, его семья. Отец Роберта взял на себя все расходы и не поскупился: карета, запряженная четверкой белых лошадей, симфонический оркестр, замок, банкет на пятьсот персон, который обслуживали известные на всю страну рестораны. Свадьба была сказочная, и Анника чувствовала себя на ней незваной гостьей.

Щедрость Альберта, впрочем, не пошла ему на пользу. Во время банкета с ним случилось то, что в конце концов окончилось черным гробом.

«Выше звезд на небесах…»

Горестный голос певчего отдавался под сводчатым потолком, собравшиеся вторили ему, повторяя слова. Не теряя достоинства, соблюдая дистанцию: эти слова были паролем, пропуском в чужой мир, куда Анника попала благодаря замужеству. Роберт стоял, плотно сжав губы и не отрывая глаз от моря непомерно дорогих венков перед алтарем, этого последнего «прости» незаурядному человеку.

Трудно было даже поверить, что все эти почести воздаются тому тщедушному старичку, который тогда на их свадьбе встал и начал произносить тост. Пытаясь стоять прямо, Альберт опирался о стол обеими руками и, не успев сказать и пары фраз, лишился сознания.

По просторному залу пронесся общий вздох, а Роберт упал на колени рядом с Альбертом и, обеими руками приподнимая голову отца, крикнул: «Вызовите “скорую”!»

Альберт схватил Роберта за запястье и шепнул: «Нет».

– Папа, нужно скорее отвести тебя в больницу.

– Сначала нам необходимо поговорить.

– После поговорим, папа. Нужно…

– Сейчас! – прошипел старик. – Мы должны поговорить сейчас!

Щуплый старец был непреклонен, так что в конце концов Роберт поднял отца на руки, отнес в соседнюю комнату и уложил на диван. Анника принесла стакан воды и поставила его на стоящий возле дивана стул.

– Ну, – обратился Роберт к отцу, – что ты хотел мне сказать?

Альберт раздраженно махнул рукой в сторону Анники.

– Не ей. Только тебе, тебе одному.

– Папа, – возразил Роберт. – Анника теперь мне жена, и все, что ты хочешь сказать мне…

– Пусть выйдет. Я хочу, чтобы она вышла.

Роберт вздохнул и хотел было выйти, но Анника дотронулась до его плеча.

– Все в порядке. – сказала она. – Поговорите наедине. Я ухожу.

Она нежно поцеловала Роберта в щеку и вышла из комнаты. Не успела она прикрыть за собой дверь, как ее окружили гости, желавшие знать, как себя чувствует Альберт. Именно тогда она и начала понимать, сколь важное значение имела для присутствующих компания.

Анника и раньше слышала про «Аксрид». Истории о том, как простой мельник, прапрадед Роберта, начал выпекать хлеб, как его товар оказался вне конкуренции, завоевав лидирующие позиции на рынке в Тингсриде. Под руководством его сына, деда Альберта, фирма продолжала строить пекарни в разных местах и покорила половину провинции Смоланд, а впоследствии расширилась и на север, и на юг страны.

Ряд мудрых стратегических решений в сочетании с изрядной долей прагматизма и беспощадной жесткости привели в тому, что рост компании продолжился и в последующих поколениях. Был ли Роберт подходящей кандидатурой для того, чтобы встать у руля?

Открылась дверь, и Роберт, выглянув, дал знак медикам, что они могут зайти. Когда он вышел, плечи у него дрожали, голова была опущена, на Аннику он даже не взглянул.

Вокруг каталки толпились люди, они проводили Альберта до самой машины «скорой помощи», потом махали вслед, как будто провожали корабль, пускавшийся в дальнее плавание, прочь от родного дома. Роберт стоял, сунув руки в карманы, и внимательно рассматривал гравий на дорожке.

Анника подошла, взяла его под руку.

– Привет.

Роберт поднял взгляд. Глаза у него ввалились, а губы слегка дрожали, но он ответил:

– А… Да. Привет.

– Как ты?

Он сделал судорожный глоток и посмотрел на нее так, словно хотел что-то сказать. Потом, явно передумав, тряхнул головой и сказал: «Думаю, нам нужно… ненадолго сделать перерыв». С этими словами он оставил ее и широко зашагал к увитой зеленью беседке позади замка. Анника смотрела, как он удаляется от нее, но сама вынуждена была вернуться в дом к гостям, потому что нельзя же было допустить, чтобы с праздника исчезли одновременно и невеста, и жених.

Через полчаса она тайком пробралась к беседке и заглянула в окно. Роберт неподвижно сидел на каменной скамье. Руки его лежали на коленях, на лице застыла мука.

Анника коснулась обручального кольца. «Во что я только ввязалась?»

Тогда она этого еще не знала, как не знала и сейчас. Альберт скончался через неделю, и с тех пор до самых похорон Роберт постоянно был занят, участвовал в различных совещаниях с агентами, юристами, бухгалтерами и советниками. Анника вернулась к работе консультанта у стойки фирмы «Ланком» в большом универсальном магазине «Оленс», но вечером теперь возвращалась в пустую пятикомнатную квартиру на Страндвеген.

Она полюбила плейбоя, а оказалась замужем за директором компании, которому теперь приходилось проходить закалку огнем, дабы соответствовать своей роли. Роберта воспитывали в любви. Он был волен делать что хочет, чего бы он ни попросил, выполнялось. Пока был еще жив Альберт, Анника несколько раз по разным поводам бывала с Робертом в их имении в Дюрсхольме, где он рос. Всего десяток миль отделял имение от городка Рокста, где в съемной квартире проходило ее детство, но Аннике казалось, что эти места расположены в разных странах. Или на разных планетах.

Пока Роберт был беззаботным бонвиваном, общие интересы и сходство вкусов заставили Аннику ошибочно думать, что они похожи. Со смертью отца в Роберте проявились совсем другие, затаенные аспекты его натуры – они касались крови, семьи, родовых традиций и ответственности. Проблемой оказалось то, что Анника отныне стала частью его семьи и этой ответственности. И она представить не могла, что ей со всем этим делать. К тому же она кое-что утаила от Роберта. Кое-что, имевшее прямое отношение к семье и генеалогическому древу. У нее не могло быть детей. С самого момента смерти Альберта она с ужасом думала о том дне, когда ей, наконец, придется заговорить об этом. Возможно, этот день настал – сегодня, когда родителя Роберта опустили в могилу, и пришло время подумать о продолжателе рода.

Чувствуя холодный ком в желудке от волнения, Анника поднялась со скамьи, чтобы подхватить последний гимн, а собравшиеся тем временем начали подходить к гробу для прощания с покойным. Анника взяла Роберта за руку, холодную как лед. Она поднесла ее к губам, подышала, чтобы согреть, и улыбнулась ему. Роберт словно не заметил этого, с окаменевшим лицом он все так же мрачно глядел в сторону гроба.

Проследив за его взглядом, Анника увидела мужчину, красивее которого не встречала никогда в жизни. Его не было среди гостей на их свадьбе, она бы запомнила. У нее была бездна времени, чтобы как следует его рассмотреть, потому что он надолго задержался у изголовья гроба. Стоял он совершенно неподвижно, пальцы лежали на дереве, губы двигались, как будто он нашептывал что-то покойному.

Анника посмотрела вокруг. Многие гости перешептывались, склонив друг к другу головы. Кое-кто из женщин замер с приоткрытым ртом, мечтательно уставившись на человека у гроба. Не думая о том, что ее вопрос может быть неверно истолкован, Анника не удержалась и спросила Роберта: «Кто это такой?» И, чтобы придать своему вопросу больше безразличия, добавила: «Я его раньше не видела».

Роберт нахмурился, сжал губы. Потом ответил: «Его зовут Эрик. Он был… правой рукой отца».

Эрик, наконец, отошел от гроба и шел по проходу церкви к своему месту в задних рядах. Поравнявшись с Робертом и Анникой, он кивнул в знак приветствия и улыбнулся. Анника ответила на улыбку, не без труда, потому что у нее мгновенно высох рот и язык прилип к нёбу.

Она не относилась к тому типу женщин, которые сходят с ума от смазливых парней. Она не раз удостаивалась внимания мужчин, внешностью не уступавших Клуни или Паттинсону, но никогда не реагировала на них так, как сейчас.

И не в том дело, что Эрик был наделен мужской красотой, в которой было что-то и от греческих статуй, и от моделей Пако Рабанна, нет. Важно было еще и то, как именно он носил свою красоту – так, как носят любимый свитер, давно растянутый и выцветший от стирок: абсолютно непринужденно, абсолютно естественно. Он был, пожалуй, примерно такого ж возраста, как Анника, если и старше, то на пару лет, и морщинки на лице только добавляли ему выразительности.

Не одна женщина проводила Эрика взглядом, пока он шел по проходу, но Анника держала себя в руках и ни на миллиметр не повернула головы.

В тот вечер Анника и Роберт устроились на диване с бокалами вина, и муж взял ее за руку.

– Дорогая, – сказал он. – Знаю, с этими делами я совсем не уделял тебе времени, но теперь будет полегче. В основном все уже улажено, и ты будешь видеть меня куда чаще. Если тебе этого еще хочется, конечно.

– Как ты можешь говорить такое? Конечно же, мне этого хочется!

– Кажется, на поверку я оказался отнюдь не самым занимательным спутником. Так что если ты передумала, я не стану…

Анника схватила Роберта за ворот сорочки и резко притянула к себе с такой силой, что несколько капель вина упали на обивку дорогущего дивана. Страстно поцеловав мужа, она произнесла:

– Успокойся, балда. Я ведь вышла за тебя как раз потому, что хочу быть рядом с тобой, понимаешь?

Она отставила бокал. Он отставил свой. После чего они подвергли дорогущий диван дальнейшему поруганию.

Потом они обнаженные лежали в объятиях друг друга, и Роберт сказал:

– К вопросу о детях…

Анника постаралась не напрягаться и ничем не выдать, что тема приводит ее в ужас. Она только кивнула и переспросила: «Так что?»

– Мне неизвестно, какую позицию ты занимаешь в отношении деторождения.

Несмотря на свербящий в груди страх, Анника невольно улыбнулась тому, как официально выразился Роберт, обсуждая столь интимную тему. Она вернула ему его же вопрос в тех же выражениях: «А какова твоя позиция?»

– Я полагаю… – начал Роберт, и Анника затаила дыхание, – Полагаю, что этому придается несколько преувеличенное значение.

Анника медленно выдохнула: «Ты уверен?»

– Да. Я уверен. Абсолютно уверен. Как насчет тебя?

Определенно Роберт не стремился обзаводиться наследником, так что Анника недолго думая решила выложить ему правду: она все равно не может иметь детей.

Роберт принял новость несколько неожиданно: он просиял, как будто на лицо вдруг упал солнечный луч, потом привлек ее к себе и шепнул: «Это прекрасно. Просто отлично. В таком случае мы можем… делать что хотим, без…»

Он нахмурился, явно удивленный собственным внезапным ребячеством.

Анника прыснула. Они целовались и прижимались друг к другу, но прежде чем отпустить тормоза, Роберт посерьезнел:

– Еще одно. Мы переезжаем. В Дюрсхольм.

– Ладно, – отозвалась Анника, – я не против. Чудесное место.

– Да, – подтвердил Роберт. – Да. Но только…

– Что? Боишься, что он слишком велик для нас двоих?

– Нет, – сказал Роберт. – Дело в том, что Эрик тоже будет жить там.

Он обрисовал Аннике ситуацию. Во время ее коротких визитов в Дюрсхольм она очень мало что успела увидеть, не считая дороги и нескольких комнат в доме. На самом же деле имение просто огромно: большой сад с разнообразными деревьями и кустарниками, озерцо, где разводили специально завезенных карпов, конюшня с шестью лошадьми и примыкающий к ней паддок. Если бы Аннику интересовали рысистые бега, клички двух жеребцов непременно показались бы ей знакомыми: они были чрезвычайно популярны и востребованы как производители.

Ответственность за все это лежала на Эрике, который также решал и другие, мелкие задачи по хозяйству.

– Он что же, мастер на все руки? – удивилась Анника.

– Хм, в каком-то смысле, – ответил Роберт, отводя глаза. – Он много чего делает. А кроме него, есть еще повариха и уборщица. Но они приходящие, в имении не живут.

– А Эрик живет?

– Да.

– А где именно он живет? У него свой дом?

– Нет, он живет в основном доме. У него своя комната.

В жизни Анники, конечно, был период, когда ей очень хотелось иметь прислугу. Сейчас, когда фантазии становились реальностью, оказалось, что это не приводит ее в восторг. Мысль о том, что кто-то чужой постоянно будет находиться рядом, спать в том же доме и может появиться в любой момент… Да еще тот факт, что этим человеком будет Эрик… нет, ей это совсем не нравилось.

– А нельзя устроить по-другому? – спросила она. – Я хочу сказать, если имение такое большое, наверняка же можно…

Анника осеклась, когда Роберт помотал головой. Он нежно взял ее лицо в свои ладони, и Анника услышала, как дрожит его голос, когда он заговорил:

– Нет. Мы ничего не можем изменить. Все должно быть именно так.

Последние слова прозвучали до того решительно и серьезно, что так и остались висеть в воздухе между ними, и больше они не сказали ничего, а молча снова легли на диван, рассеянно лаская друг друга. Украдкой посмотрев на мужа, Аника заметила, как изменилось выражение его лица: казалось, он вот-вот заплачет. Она не понимала этого. Правда, не понимала.

– Интересно, – заговорила она. – это имеет какое-то отношение к тому, о чем хотел поговорить с тобой отец? На нашей свадьбе?

Роберт отвернулся.

– Да, – сказал он, – можно сказать, что имеет.

* * *

Через несколько дней они начали паковать вещи. Одних книг Роберта набралось на пятьдесят коробок. Транспортная фирма вывезла мебель и бытовую технику. Кое-что отправилось на склад, кое-что – в Дюрхольм. Анника и Роберт поехали следом, чтобы проследить за разгрузкой, а потом приступили к знакомству с уголком земли, который отныне принадлежал им.

Анника могла испытывать определенные сомнения относительно Эрика, но трудно было бы отрицать, что работник он добросовестный. Стояла середина июля, и сад предстал перед ними во всем своем великолепии. Куда ни посмотри, везде обнаруживались приятные, радующие глаз сюрпризы.

Цветущие кусты были рассажены и по одному, и в обворожительных сочетаниях, а плодовые деревья росли на первый взгляд в случайном порядке, однако сад в целом имел вид чрезвычайно гармоничный. Куртины эффектных однолетников и многолетников чередовались со скромными луговыми цветами в выверенных пропорциях, а вьющиеся растения образовывали причудливые завесы, разграничивающие отдельные участки сада. На земле не было видно ни одного упавшего листа.

– Тебе нравится? – спросил Роберт.

– Не то слово. А тебе?

– Пожалуй.

По-видимому, Роберт уже настолько привык к саду, что перестал обращать на него внимание. Возможно, у него были связаны с этим местом какие-то тяжкие воспоминания, потому что выглядел он мрачно.

– А лошадей посмотрим? – спросила Анника.

– Лошади… – Роберт неопределенно помахал рукой. – Лошади там.

По засыпанной гравием дорожке они прошли сквозь туннель из кустов рододендрона. Дорожка вывела их к небольшому озеру, и Анника заметила всплески и полюбовалась плавными движениями округлых рыбьих спин у самой поверхности воды. Конюшня располагалась за озерцом, а выгул простирался почти до самой воды. До Анники долетели знакомые запахи сена, конского навоза и животных, и она спросила:

– Я тебе рассказывала, что занималась верховой ездой?

Роберт вздохнул и помотал головой:

– Нет, даже не упоминала.

– Я регулярно тренировалась с десяти до тринадцати лет, а потом уже не могла себе этого позволить.

Повисло неловкое молчание, как бывало всякий раз, если дело касалось финансового положения их семей в детстве и юности. Роберт словно не мог решить, как подступиться к этой теме и что сказать. Анника с самого начала решила воспринимать это как симпатичную неловкость, но сейчас ей стало досадно. Подавленное настроение Роберта омрачало этот солнечный день, так что она едко добавила: «После того как отец нас бросил, мама сидела на пособии».

– Понятно, – отозвался Роберт, открывая дверь.

Конюшня, в которую вошла Анника, мало чем походила на тесный сарай из металлоконструкций в Росунда, где она училась верховой езде. Это место больше напоминало собор. В высокий потолок, опирающийся на деревянные своды, были врезаны большие окна. В помещении был небольшой манеж и сеновал. Старые доски пола и стен и балки выглядели превосходно, без намека на плесень или гниль. Упряжь и вожжи сверкали, будто смазанные маслом.

Осмотревшись, Анника покачала головой:

– Неужели за всем этим ухаживает один человек?

– Да. – подтвердил Роберт, – Почему ты спросила?

– И как только он все успевает?

Роберт окинул взглядом конюшню, удивленно поднимая брови, словно ему раньше не приходила в голову эта мысль.

– Наверное, он просто много работает.

Ступая по опилкам, Анника подошла к денникам, жадно втягивая носом воздух. Она так давно не бывала в конюшнях и успела почти забыть, как ей все это нравилось.

Она уже была на полпути к манежу, когда отворилась дверь одного из денников и вышел Эрик, одетый в джинсы и красную клетчатую рубаху. В руке он держал мягкую щетку для чистки лошади. Шаги Анники, до этого момента уверенные и беспечные, вдруг застопорились, превратившись в сложную комбинацию дерганых, плохо скоординированных движений, и она чуть не упала, споткнувшись о какую-то невидимую преграду.

Пытаясь скрыть смущение, она остановилась, притворившись, что рассматривает какую-то архитектурную деталь, и засунула руки глубоко в карманы брюк. Эрик подошел к ней. Если в костюме он казался привлекательным, то сейчас был просто неотразим. Джинсы облегали мускулистые ноги, под тканью рубахи было видно, какая могучая и широкая у него грудь. Анника моргнула и проглотила слюну. Тело ослабело, как будто кто-то превратил его в студень.

Ну-ка, хватит! Не вынимая рук из карманов, она крепко сжала кулаки, когда Эрик подошел ближе. Хватит!

Что за идиотские мысли приходят ей в голову? О том, чтобы покувыркаться в сене, пока хозяин на работе? Мозолистые руки ласкают нежную шелковистую кожу, а потом: «Не угодно ли госпоже покататься сегодня верхом?» Она что, вообразила себя героиней дешевого пошлого романа?

Довольно.

Анника вынула кулаки из карманов и пошла навстречу Эрику, протягивая ладонь. Отложив щетку, он пожал ей руку. Прикосновение было самым обычным. Ничего особенного, вообще. Эрик что-то сказал, но в это время заржала лошадь.

– Простите? – Анника наклонилась к нему.

– Я говорю, добро пожаловать домой.

– Спасибо. – Она освободила руку и попятилась. Ее сильно смутили два момента, и она попыталась скрыть это, оглянувшись на Роберта, который бесцельно слонялся по засыпанному свежими опилками полу.

Во-первых: добро пожаловать домой. Разве не странное приветствие? Во-вторых, если бы она даже и питала бы какие-то фантазии относительно Эрика, запах его дыхания несомненно положил бы им конец. Это было омерзительно: как только она подошла ближе и на нее пахнуло этой смесью гниющего мяса и экскрементов, к горлу подступила тошнота.

Когда они с Робертом вышли из конюшни, Анника заговорила:

– Не знаю, может, дело во мне, но… этот запах у него изо рта…

Роберт злорадно хмыкнул – ее замечание, по крайней мере, немного подняло ему настроение.

– Ты права, – согласился он. – Даже не знаю, как лошади это терпят.

Они вместе посмеялись, и на душе полегчало. Анника взяла Роберта под руку, и они долго гуляли – муж и жена в дарованном им раю. На подходе к дому Роберт вдруг остановился и посмотрел на Аннику.

– Забыл спросить, – сказал он. – Ты не надумала ездить верхом?

– Не знаю. А что?

Роберт сплел ее пальцы со своими, как делал обычно, если его что-то беспокоило или вызывало недовольство.

– Я бы предпочел, чтобы ты не подходила к конюшне, – начал он. – И вообще, если уж говорить начистоту, хотел бы, чтобы ты не проводила время с Эриком.

– Что такое? Неужели ты ревнуешь? Он правда очень красив, но…

– Нет! – отрезал Роберт. – Мне кажется, на это ты едва ли… способна. Но мы можем условиться, что ты будешь держаться от него подальше?

Анника пожала плечами:

– Я и впрямь люблю ездить верхом, так что в конюшню, вероятно, могла бы и зайти. С затычками в носу.

Роберт даже не улыбнулся ее шуточке. Только печально покачал головой:

– Ты вольна распоряжаться своей жизнью. Я только предупредил.

Не взяв ее за руку, он зашагал к дому.

II

Прошло три месяца, прежде чем Анника снова оказалась поблизости от конюшни. В доме пришлось немало потрудиться, чтобы оживить его после запустения, в которое он пришел за двенадцать лет после смерти матери Роберта. Мебель рассохлась, обивка была обтрепана, ковры протерлись, обои на стенах пропитались сигарным дымом.

Первым делом Аннике пришлось подыскать новую уборщицу. Старая недобросовестно выполняла свою работу, и ее небрежность вносила заметный вклад в общую разруху. Все поверхности, если их не использовали ежедневно, были липкими, а полки и шкафы покрывал толстый слой пыли. Кухня превратилась в рай для бактерий, а унитазы заросли грязью настолько, что проще оказалось их снять и поставить новые.

Анника приняла решение уйти с работы, чтобы иметь возможность всю себя посвятить дому. Ее это не огорчило: ей давно казалось, что на работе в парфюмерном отделе она тупеет, а обустройство дома, наоборот, пробуждало в ней творческие силы и, что ни день, приносило новые и конкретные результаты.

То было счастливое время. Роберт был не слишком занят в офисе, и это давало им массу возможностей проводить время вместе. К этому времени они успели заняться сексом в каждой из четырнадцати комнат дома, кроме одной – комнаты Эрика.

Смутное недовольство Анники при мысли, что в доме все время будет присутствовать чужой человек, оказалось беспочвенным. Эрик крайне редко бывал у себя, а когда отсутствовал, его комната стояла запертой. Почти все время он проводил у лошадей или в саду, а Анника вскоре поняла, почему территория, по контрасту с домом, была так прекрасно ухожена: Эрик работал и по ночам. Несколько раз она случайно видела, как он бродит между деревьями и кустами, ориентируясь только по свету луны и звезд. Там разрыхлит, здесь подровняет, то полет сорняки, то разбрасывает навоз на цветочных клумбах. Трудно было понять, когда же этот человек спит.

Кроме работы в конюшне и по саду, Эрик еще ежедневно встречался с Робертом. Они вдвоем уединялись у Эрика в комнате как минимум на час – и так было каждый день, и хотя антипатия Роберта к Эрику скорее усиливалась, чем ослабевала, ничто не могло убедить его отказаться от этих встреч. Это имело какое-то отношение к управлению компанией, так было сказано Аннике.

Пришлось просто принять все как есть, и это не составило ей большого труда. Ремонт в доме продвигался, все вокруг становилось светлее, и Аннике даже казалось милым и загадочным то, что есть небольшая тайна, нечто такое, о чем она не знает.

В один прекрасный октябрьский день, когда небо было синим и совершенно чистым – для конной прогулки лучше дня не придумаешь, – она положила в рюкзачок термос с кофе и несколько сэндвичей, оставила записку Роберту, который уехал в город, и отправилась к конюшне.

Открыв дверь и направляясь к манежу, она вдруг ощутила странную неуверенность. Что, если она вообще все забыла и не сумеет оседлать лошадь? Остановившись, она взглянула на двух лошадей, высунувших головы поверх дверей своих денников. До нее донеслись слабые знакомые звуки: кто-то чистил копыта.

Ладно. Придется попросить Эрика помочь, только и всего. Она приблизилась к манежу под пристальным взглядом кошки, которая устроилась на кипе сена и подергивала хвостом. Когда Анника подошла ближе, кошка тихо мяукнула, спрыгнула с сена и скрылась за приоткрытой дверью денника.

– Эй, есть кто-нибудь? – окликнула Анника.

Появился Эрик. В одной руке он в с самом деле держал инструмент для чистки копыт, а на другой, полусогнутой, устроилась кошка, как младенец. Эрик пошел к Аннике, и она собралась с духом, готовясь встретить его запах – и красоту. Сегодня на нем была рубашка в голубую клетку, отчего пронзительные синие глаза казались еще ярче.

Желая нарушить неловкое молчание, Анника ткнула пальцем в животное: «Красивая кошка».

– Да, – сказал Эрик, опуская зверька на землю, – я подобрал ее несколько месяцев назад. Тогда она еще была подростком. Думаю, ее оставили, уезжая, дачники.

Он стоял в метре от Анники, и хотя зловоние изо рта все равно доносилось до нее, на таком расстоянии это было терпимо. Она сделала жест в сторону денников.

– Я хотела покататься.

– Понимаю. А для вас это занятие привычно?

– Я много ездила верхом.

– Понимаю. А когда мы можем ждать прибавления?

Анника решила было, что ослышалась.

– Простите?

– Прибавления. В семействе. Когда у вас и у Роберта будет ребенок?

Правая рука Анники дернулась вверх, пригладила волосы, а ладонь так и осталась у нее на затылке, как будто хотела удержать ее от падения.

– Позвольте, к вам-то какое это имеет отношение?

Эрик не ответил, только пристально смотрел на нее своими блестящими глазами, взгляд был изучающим, оценивающим. Потом он шагнул вперед, остановился прямо перед Анникой и втянул воздух, словно принюхиваясь. Кивнул каким-то своим мыслям, потом выдохнул. Через нос, на ее счастье. Поведение Эрика показалось Аннике таким скандальным и неподобающим для того, кто, в конце концов, был всего-навсего служащим ее мужа, что она уже собралась одернуть его и издевательски заговорить про полоскание для рта, «Листерин», зубную пасту.

Но она не успела промолвить ни слова, потому что в следующее мгновение Эрик резко выбросил вперед руку и засунул ей между ног.

У Анники расширились зрачки, а живот залила горячая волна. Стенки вагины сократились судорожно и так резко, как не бывает даже при самом сильном оргазме. Эрик приблизил свое лицо к ней, и от гнилостного зловония ее чуть не вывернуло наизнанку, и в то же время внутри все зашлось от какого-то исступленного восторга, а потом в глазах потемнело.

Когда Анника очнулась, она лежала на спине, в опилках, глядя, как свет, попадая в потолочное окно, преломляется, образуя радугу. Рюкзак с термосом больно впился ей в плечо. Она перекатилась на бок и сумела встать на ноги.

Она помнила, что произошло, – но что это было в действительности? Похолодев от внезапной страшной догадки, Анника поспешно проверила брюки, пояс. Ничто не указывало на то, что с нее стягивали джинсы. Она сунула руку за ремень и ощупала ягодицы. Опилок не было. Они бы точно остались. Она ощупывала себя в разных местах, проверяла все, что только могла придумать. Ничего.

Наконец, она догадалась взглянуть на свои часы. С того момента, как она вошла в конюшню, прошло всего пять-шесть минут. У Эрика просто не было времени на то, чтобы раздеть ее, сделать свое дело и снова ее одеть. Это подозрение можно смело отмести.

Но откуда такие странные ощущения, почему внизу живота все ноет и горит, как после бурной ночи любви? Неужели она втайне от самой себя воспылала к Эрику таким подавленным желанием, что одно его прикосновение привело к такому взрыву?

Рыжая кошка не сводила с нее своих бездонных глаз. Анника поправила рюкзак и, пошатываясь на неверных ногах, вышла из конюшни.

Снаружи стояла оседланная лошадь. Эрик заканчивал подтягивать подпругу. Увидев Аннику, он улыбнулся и жестом пригласил ее сесть в седло. Она постояла немного, покачиваясь из стороны в сторону, потом покачала головой и побрела к дому. Миновав рододендроны и оказавшись вне поля его зрения, она бросилась бежать.

В ту ночь они с Робертом занимались любовью дважды. Она будто чувствовала потребность удалить какой-то чужеродный элемент из тела, и прознающему ее пенису Роберта вполне успешно удавалось не только справиться с этой задачей, но и наполнить ее чем-то другим, желанным. Она любила его за это и продолжала любить все последующие дни и недели. Она постоянно желала близости, и дошло уже до того, что как-то ночью, когда она начала страстно покусывать Роберта, тот со смехом заявил: «Стоп, Анника. Я так больше не могу. У меня уже все болит».

Проигнорировав это заявление, она забрала его в рот. Через пару минут, когда она оседлала мужа, он и думать забыл, что у него что-то болело.

Так прошел месяц, и Анника не давала Роберту роздыха даже во время месячных, потому что месячные не пришли. Обычно у нее все шло точно, как по часам, и неудивительно, что после недельной задержки она занервничала. Ей сорок один год, слишком рано для менопаузы, возможно, у нее что-то не в порядке со здоровьем? Всякое бывает.

Еще через неделю, так и не дождавшись месячных, она записалась на прием к своему гинекологу. К тому же ее начало тошнить по утрам. Разумеется, Анника знала, что могут означать такие признаки, но поверить в это было просто невозможно. Ее яичники неспособны были производить яйцеклетки, о чем и сообщил ей гинеколог еще пятнадцать лет назад.

Тот же врач, осмотрев ее на сей раз, только развел руками. Да, она забеременела.

– Но вы же говорили, что такое невозможно, – сказала Анника.

– Было невозможно. И за двадцать лет работы я ни разу – да, ни разу не видел ничего подобного.

– Но вообще такое бывало?

– Видите ли, мне доводилось слышать о подобных случаях… Но теоретически такое абсолютно невозможно, и в свое время я мог дать вам единственный прогноз. Приношу свои извинения. Поздравляю.

– И какой… какой у меня срок?

– Приблизительно пять недель.

Выйдя в приемный покой, Анника вынуждена была посидеть и хоть немного прийти в себя. Она листала журнал, где рассказывалось о последних скандалах с Кристен Стюарт, а сама думала об Эрике.

Пять недель.

Это не может быть совпадением. Ее немыслимая беременность явно связана с происшествием в конюшне – чем бы оно ни было. И возникший сразу за этим неутолимый сексуальный голод, о результате которого ей только что сообщили… Кто такой Эрик?

Необходимо выяснить это, решила она, прежде чем сообщать о беременности Роберту.

Она начала шпионить за Эриком – сначала мимоходом, стараясь так устроить свой распорядок, чтобы краем глаза видеть, чем он занят. Это ни к чему не привело. Эрик выполнял свои обязанности конюха и садовника. Ей пришлось сделать следующий шаг.

В ноябре, выбрав погожий денек, она спряталась на сеновале в конюшне. Эрик отсутствовал, выгуливая одну из лошадей, и у Анники было достаточно времени, чтобы поглубже забраться в сено и проделать смотровое отверстие. Она чувствовала себя довольно глупо. Дело закончилось-таки дешевым пошлым романом – только жанр другой.

Полчаса спустя Эрик вернулся, и у Анники начало чесаться все тело. Единственное, что было видно с ее места, – рыжая кошка, которая бесшумно вошла в конюшню. Лежа в укрытии, Анника почувствовала легкий приступ клаустрофобии.

К чему было все это затевать? Следовало просто рассказать обо всем Роберту и радоваться, что…

Дверь распахнулась, и появился Эрик, ведя под уздцы черную кобылу. Он снял с нее уздечку, что-то негромко бормоча, но Анника не могла разобрать ни слова. Ничего необычного. В худшем случае придется пролежать в своей засаде несколько часов, чтобы не попасться, а потом уйти не солоно хлебавши.

Эрик произнес что-то вроде «Швайц!», и следом за ним лошадь вышла на середину манежа. То, что последовало, было очень странно.

Эрик выкрикнул «Майш!», и лошадь принялась крутиться вокруг себя с такой скоростью, что было удивительно, как она не упадет, неужели у нее не кружится голова. Эрик хлопнул в ладони и крикнул: «Хайч!», в ту же минуту лошадь перестала кружиться и пустилась в галоп так, будто за ней гналась стая волков.

Глаза у нее выкатились, в этом зрелище не было ни красоты, ни изящества: лошадь была явно испугана, ее тело передергивала мелкая дрожь, но галоп не прекращался, круг за кругом, круг за кругом. Эрик, стоя в центре манеже, довольно смеялся.

Вдруг он выкрикнул «Денш!», и лошадь встала как вкопанная, взбив копытами фонтаны опилок. Потом она поднялась на дыбы и снова опустила передние ноги, ударив ими о пол с такой силой, что Анника даже в своем укрытии почувствовала толчок. Смертельно испуганное животное повторяло этот трюк, пока Эрик не скомандовал «Гамм!», после чего оно начало лягаться и брыкать задними ногами, снова и снова.

Все тело кобылы покрылось пеной, она была обессилена и с трудом поплелась в денник по команде Эрика.

У Анники зачесался нос, и она чуть попятилась назад, чтобы потереть ноздри. Она чувствовала, что стала свидетельницей чего-то, не предназначенного для посторонних глаз.

Съежившись в сене, женщина сложилась почти пополам, пытаясь справиться с потребностью чихнуть, и это ей удалось. Когда же она снова подняла голову, Эрика не было видно. Она затаила дыхание. Уж не поднимается ли он по лесенке на сеновал? Нет, в конюшне было тихо, до нее не доносилось ни звука. Анника выждала еще пять минут и только тогда осмелилась спуститься и осторожно, чтобы ее никто не видел, вернулась в дом.

Вечером она уже готова была обо всем рассказать Роберту. Начала она с разговора о лошадях, и все шло прекрасно, но стоило ей упомянуть имя Эрика, как атмосфера в комнате изменилась, а Роберт внезапно вспомнил, что ему необходимо сделать несколько важных звонков.

Анника осталась сидеть в гостиной, глядя на огонь в камине – за минуту до этого он уютно потрескивал, теперь же вызывал у нее мысли о пожаре и всепоглощающих языках пламени.

Возможно, отношение Эрика к животным стало косвенной причиной тому, что недели через две у Анники появился новый друг. Рыжая кошка, жившая при конюшне, устроила себе дом под ступеням парадного крыльца особняка. Наступил декабрь, день ото дня становилось все холоднее, и Анника попробовала заманить кошку внутрь, но та упрямо оставалась на облюбованном месте. Анника подстелила ей тряпку и каждый день ставила у крыльца блюдце молока, которое кошка с удовольствием лакала.

Анника мучительно соображала, как и когда сообщить Роберту о своем состоянии. Ей хотелось рассказать ему обо всем до того, как станет заметно. Она вспоминала их единственный разговор о детях, и не только его слова, но и выражение невероятного облегчения, когда она созналась, что ни при каких обстоятельствах не может забеременеть.

Конечно, следовало поскорее открыть все карты, чтобы Роберт мог высказать свое мнение. Но, возможно, именно потому она и тянула. Хотелось как можно дольше не знать, каково оно, это мнение.

По-настоящему скверно ей было от того, что она не просто умалчивала: нет, она обманывала мужа, притворяясь, будто у нее до сих пор приходят месячные, использовала прокладки и воздерживалась от секса во время этих воображаемых критических дней.

А недели шли.

В январе нашлось объяснение странному поведению кошки. Как и Анника, она была в интересном положении. Живот у нее округлялся с каждым днем сильнее, а к февралю стал просто необъятным. Судя по всему, там готовился к появлению на свет немалый выводок.

Анника начала замечать первые изменения собственного тела, и состояние кошки ее очень заботило. С помощью удлинителя она установила под крыльцо обогреватель, а подстилку утеплила старым одеялом.

Роберт застал ее за работой, когда она устраивала гнездо для кошки – стояла на четвереньках, пытаясь сделать темный, холодный закуток хоть немного уютнее. Муж погладил ее по спине.

– Ты, я смотрю, не на шутку привязалась к этой киске? – спросил он.

Прежде чем Анника успела обдумать и взвесить ответ, у нее вырвалось:

– Мы с ней сестры по несчастью и должны держаться вместе.

Роберт в недоумении наклонил голову набок:

– Что ты хочешь сказать?

Анника выбралась из-под крыльца и прямо посмотрела на Роберта, который все еще выглядел озадаченным.

– Я хочу сказать… кошка и я – мы обе… Роберт, я беременна.

Роберт судорожно приоткрыл рот, закрыл, снова открыл, чтобы что-то сказать, но Анника его опередила.

– Я помню, что сказала тебе тогда, и никто не понимает, как это могло произойти. Это было невозможно, но вот, приехали – я жду ребенка.

– А когда…

– Четырнадцать недель.

– Нет, – сказал Роберт. – Я имел в виду, когда ты об этом узнала?

Ей хотелось солгать, но было бы непросто объяснить историю с выдуманными критическими днями и замалчиванием, поэтому она сказала правду. Роберт слушал, стоя на коленях на замерзшей земле. Он низко склонил голову, словно ожидая, когда на шею опустится топор палача.

Громко мурлыкала кошка, устраиваясь на новом месте. Роберт поднял голову, заглянул Аннике в глаза и сказал: «Ты должна от него избавиться».

– Но почему, Роберт? Это…

– Послушай меня. Ты должна от него избавиться. Ты еще кому-нибудь сообщала?

– Нет, хотела подождать, пока не поговорю с тобой. Но ты…

– Анника, избавься от него. – Роберт поднялся на ноги, отряхнул землю с брючин. – Не надо это обсуждать, здесь не о чем говорить. Избавься от беременности.

С этим словами он отвернулся от нее и пошел в дом. Анника осталась сидеть, глядя на кошку, толстую и безмятежную в своем удобном убежище. Ей-то никто не велел избавляться от детей. Но, правда, у нее и мужа нет. Пятнадцать лет Анника жила с постоянным ощущением собственной неполноценности, чувствуя себя в каком-то смысле ущербной: женщиной, неспособной исполнить свое главное предназначение. Теперь все изменилось.

Что поделаешь. Раз так, выбирать будет она.

* * *

В последующие несколько дней они почти не общались между собой. Роберт по телефону записал Аннику на прием, но когда он уже был готов отвезти жену в клинику, она отказалась ехать. Он настаивал на своем, сердился, но не объяснял причин, только повторял как заведенный, что она просто должна избавиться от беременности.

За несколько дней до того момента, когда делать легальный аборт было бы уже поздно, Анника нарушила молчание.

– Роберт, только ты можешь это прекратить. Не я все это затеяла. Если я тебе не нужна, так и скажи, я пойму. Мы разойдемся, я уеду. Это разобьет мне сердце, но все же будет хоть какая-то определенность.

Роберт долго пристально смотрел на нее, и, к своему удивлению, Анника увидела у него на глазах слезы. Он покачал головой и что-то прошептал, ей показалось, что она расслышала: «Не поможет». Его голос звучал хрипло от волнения.

– Что ты сказал?

Роберт вытер глаза, поднялся и сказал лишь:

– Ничего. Ничего.

Потом поднес ее руку к губам, спокойно кивнул: «Что ж, так тому и быть».

Выйдя из комнаты, он юркнул наверх, в кабинет. До его ежедневного свидания с Эриком почти не осталось времени.

Анника вышла на крыльцо глотнуть свежего воздуха. Термометры показывали минус десять, и землю покрыл тонкий слой снега. Она сделала глубокий вдох, до боли в груди. Принял ли Роберт в конце концов ситуацию? Кажется, впрочем, что «принял» – неверное слово. Смирился, вот это больше похоже на правду.

На дальнейшие размышления не было времени, потому что она вдруг услышала приглушенный крик боли из-под крыльца. Мгновенно сообразив, что это означает, Анника поспешила к кошачьему домику.

У кошки и правда начались роды. Она зашипела на Аннику и слабо взмахнула лапой, все ее тельце извивалось в конвульсиях. Не обращая внимания на протесты животного, Анника пробралась в тесный закуток и свернулась, подтянув колени к подбородку. Она хотела видеть.

Кошка тяжело и ритмично дышала, ее живот вздувался: новые жизни искали выход наружу, в этот мир. Анника села, сцепив пальцы в замок, и так сосредоточенно наблюдала за происходящим перед ее взором, что вскрикнула от неожиданности, когда в отверстии показалось лицо.

Эрик посмотрел на Аннику, потом на кошку и снова на Аннику.

– Да, – бросил он. – Пора.

Анника с трудом проглотила комок и сумела выдавить: «Да».

Смердящее дыхание Эрика заполнило тесное пространство, и даже кошка, смирившаяся, казалось, с присутствием Анники, на миг отвлеклась от своих усилий, чтобы зашипеть на него и замахать лапой. Улыбнувшись, он заметил: «А вы, кажется, неплохо поладили», после чего трижды постучал в стену и скрылся из виду.

Кошка заметно успокоилась и вернулась к своему делу – давать жизнь котятам.

Она произвела на свет шестерых. После того как появился первый, все было кончено за десять минут. Анника рассматривала копошащихся мелких, слепых и беспомощных существ со священным ужасом.

Десять минут на то, чтобы явить миру шесть новых жизней, – и вот уже кошка, лежа на боку, облизывает своих котят, как будто не может быть ничего естественнее. Так оно, конечно, и было, но Аннике в тот миг казалось истинным чудом.

Особенно ее тронул первенец. Он – или она – был мельче остальных, и если у остальных котят в помете угадывался оттенок цвета их редкой шерстки, первенец был совершенно белым, и это выглядело так, словно у него почти совсем не было шерстки. Тело его было покрыто светлым мягким пушком, и Аннике захотелось пригреть его, завернуть во что-то, позаботиться и защищать его от зла.

Она глубоко задумалась о том, можно ли этого достичь, когда услышала доносящийся из дома шум: громкие голоса, потом глухой удар, как будто что-то упало на пол. Когда она попробовала выбраться, оказалось, что все тело затекло в неудобной позе, и ей понадобилось какое-то время, чтобы распрямить онемевшие ноги. Тем временем голоса стихли.

Морщась от боли, Анника медленно выползла из-под крыльца. Перед ней стоял Эрик, протягивая ей руку. Скрепя сердце она все же приняла помощь и встала на ноги. На его лице было написано полное спокойствие, ничто не указывало на недавнюю ссору.

– Не надо бы вам мерзнуть, – сказал Эрик, глядя на ее живот. – В вашем положении это не полезно.

Вырвав руку, Анника поспешила в дом. Эрик отправился в сторону конюшни, а Анника погладила живот. Вот так, в одежде, еще ничего не было заметно, так откуда же Эрик…

Неужели ему рассказал Роберт? Не потому ли у них вышла ссора?

Она нашла мужа в кабинете, он сидел за столом, спиной к двери. Перед ним стояла бутылка виски. В отличие от многих своих друзей Роберт пил весьма умеренно и редко напивался. Анника никогда не видела, чтобы он пил среди бела дня.

– Роберт?

Он медленно развернулся к ней на вращающемся стуле и отпил из полупустого уже стакана. Бледный, он искривил рот в деланой улыбке: «Да, дорогая?»

– Из-за чего вы ссорились? Ты и Эрик?

Сделав еще один большой глоток, он мотнул головой.

– О, пустяки, пустяки. Так, одна старая тема. Все то же, все те же.

Крутнув стул, он повернулся к ней спиной.

Недели тянулись нестерпимо долго. Ясная холодная погода сменилась бесконечной чередой дождливых дней, над имением надолго повисло низкое серое небо. Роберт постоянно был в разъездах и командировках, а дома пил виски и, избегая общения с ней, часами сидел в гостиной у камина, не сводя глаз с огня.

Если бы не кошка с котятами, с которыми Анника постоянно возилась, ей ничего не оставалось бы, как поблагодарить, попрощаться, уехать и потом вспоминать брак с Робертом как странное приключение, которой, по крайней мере, помогло ей забеременеть.

Но сейчас у нее была кошка. После нескольких дней сопротивления она все же признала Аннику в качестве помощницы и няни для котят. Под крыльцом Анника установила лампу, и в теплую пасмурную погоду это позволяло ей проводить с кошкой и ее потомством по паре часов каждый день.

Женщина сознавала, что такое поведение не вполне адекватно. В ее распоряжении был просторный, красивый особняк, а она предпочитала проводить часы напролет в тесном холодном углу под лестницей. Она ждала. Чего именно, сама не знала. Перемен.

На ее мобильном телефоне были бесчисленные не отвеченные звонки от друзей и несколько от ее гинеколога. Еще немного, и она начнет приводить свою жизнь в порядок, но сейчас – она ждала. И убеждала себя, что это из-за малыша.

Белый котенок – Анника сочла, что это мальчик – нуждался в особой заботе. Он рос не так быстро, как остальные, и потому его часто отталкивали, когда весь помет толпился у материнских сосков. Анника стала подкармливать его из бутылочки, и в конце концов осталось пять котят у кошки и один на попечении Анники.

Возможно, так она готовила себя к материнству, о котором долгие годы вообще не думала, и теперь требовалось возродить этот инстинкт? Себе Анника говорила, что как только белый котенок начнет справляться сам, она вплотную займется собственной жизнью.

Как-то серым дождливым утром в начале марта, когда Роберт уехал на работу, Анника наполнила бутылку заменителем молока и уложила в корзинку рядом с кошачьим кормом и сухим полотенцем.

Как всегда, она постучала, прежде чем забраться под крыльцо. Это был своеобразный знак уважения, сигнал о том, что она собирается вторгнуться во владения кошки, где была всего лишь гостьей.

Поставив корзинку на пол, она вынула бутылочку. Белого котенка не было видно. Пятеро его братьев и сестер сновали вокруг и досаждали матери, кусая ее за уши, и таранили ее головами, пока она не начинала на них шипеть и не шлепала шалунов лапой.

Анника поискала вокруг, заглянула за кошку, приподняла одеяло. Подняв лампу, она посветила в каждый угол и тихо звала котенка. Минут через пять не осталось никаких сомнений. Ее белый котик пропал.

Дверь всегда оставалась чуть приоткрытой, чтобы кошка могла беспрепятственно выходить и возвращаться, когда захочет. С растущим чувством тревоги, от которого ее замутило, Анника выбралась наружу и принялась ходить по саду все расширяющимися кругами. Ни один из котят ни разу не покидал свое уютное жилище, а вот ее бедный малыш потерялся, беспомощный, чудный мальчик.

Она искала, звала, она плакала и ругалась, но ее любимчика и след простыл. Анника вернулась в закуток под лестницей, снова осмотрелась, хотя и знала, что это бессмысленно. Потом свернулась в клубочек и разрыдалась.

Почувствовав шевеление в животе, она погладила его и прошептала: «Успокойся. Все хорошо». Анника постаралась взять себя в руки. В конце концов, не ее же ребенок пропал. Что-то она совсем запуталась. Кошка лизнула ей руку.

– Где он? – обратилась к ней Анника. – Ты не знаешь, что с ним стряслось?

При звуке ее голоса кошка насторожила уши и посмотрела в сторону выхода. Анника подползла и толкнула дверь.

Теперь, когда она не искала котенка, ей в глаза сразу бросились следы на полузамерзшей грязи. Выбравшись, она склонилась над ними. Следы уже почти растаяли, расплылись и потеряли форму, но все же Анника различила очертания широких ромбов, как на подошвах тяжелых сапог.

Эрик был занят уборкой. Подхватив на вилы охапку соломы, он как раз бросил ее на телегу, когда в конюшню вошла Анника. Она торопливо пересекла манеж, не отрывая глаз от его сапог. Когда она приблизилась и остановилась перед Эриком, он воткнул вилы в землю и оперся на рукоятку, с улыбкой склонив голову набок, как если бы ее визит был для него приятной неожиданностью.

Анника злобно махнула рукой в сторону дома.

– Это вы взяли белого котенка?

Она ожидала чего угодно, но только не того ответа, который получила.

Дернув плечом Эрик спросил:

– А что, если так?

– В таком случае… в… – У Анники горели щеки, слова застревали в горле. – В таком случае извольте точно так же вернуть его обратно! Он вам не принадлежит!

Эрик поднял брови и взялся за вилы. Фыркнул и покрутил головой. Прежде чем вернуться к деннику, где он наводил порядок, он проговорил:

– Лучше бы вам переговорить с вашим супругом. И, между прочим, это была самка.

Одно слово билось в мозге Анники, когда она ковыляла назад к дому: была. И, между прочим, это была самка. Она не понимала, о чем говорил Эрик и какие права он себе приписывал в этом доме, но об одном она догадывалась, а в другом была уверена: она догадывалась, что Эрик убил котенка, и была уверена, что ублюдок должен убраться прочь.

Не снимая промокших туфель, она прошла на кухню и вынула из ящика шкафа монтировку. Без колебаний она поднялась наверх и вставила монтировку в щель между дверью в комнату Эрика и дверным косяком. При первом же нажатии замок сломался, и дверь отворилась.

Анника ни разу не поинтересовалась планом дома и никогда не задумывалась на эти темы, но сейчас вдруг поняла, что комната Эрика – самая просторная во всем доме. Стиснув монтировку в руке для храбрости, она шагнула вперед.

Книжные полки, шкафы, фотографии на стенах. Большие окна выходили на сад и конюшню. У окна стоял письменный стол со стулом. Несколько кресел были поставлены у камина – наверняка именно там Роберт с Эриком проводили свои совещания.

В комнате стоял неприятный тяжелый дух, как будто персидский ковер на полу отсырел. Анника, ступая на цыпочки, подошла к книжной полке. Книг на ней не было, только папки и снова папки.

АУДИТ 2011, БЮДЖЕТ 2011. Подняв глаза выше, она увидела СОГЛАШЕНИЯ О НАЙМЕ 1980–2010. На следующей полке стояли другие, более старого образца папки и скоросшиватели с этикетками: СЧЕТА 1945–1950 и СМЕТЫ НА СТРОИТЕЛЬСТВО 1931–1932.

Все этикетки были написаны от руки, и самое странное, что все они – даже те, что почти потеряли цвет от времени – были явно сделаны одним и тем же почерком.

Тогда-то странное подозрение и закралось впервые в голову Анники, и подтвердилось, когда она стала разглядывать фотографии. Эрик и Альберт стояли бок о бок перед конюшней; Альберт держал за руку маленького мальчика, по-видимому, Роберта. Были и совсем старые, черно-белые фотографии мужчин с усами, в старомодных шляпах, а в сторонке стоял Эрик в комбинезоне, опираясь на косу.

Анника увидела снимок, который был, видимо, самым старым из всех. Бумага пожелтела, фотоэмульсия потрескалась, фигуры были немного размыты, как будто люди пошевелились вместо того, чтобы стоять, замерев. На заднем фоне виднелась мельница и два человека, державшие сделанную от руки вывеску: ХЛЕБОПЕКАРНЯ АКСРИД.

Это означало, что фотографии никак не меньше ста лет, и только на ней Эрик выглядел чуть моложе, чем на остальных. Здесь он был на вид, может быть, лет тридцати.

Прижимая пальцы к вискам, Анника пятилась от стены.

«Лучше бы вам переговорить с вашим супругом».

Точно так же, как Альберт переговорил на свадьбе с Робертом, как отец Альберта переговорил с ним, и так далее, все эти годы, все поколения, – пятясь, Анника уперлась ягодицами в стол, повернулась к нему. И уронила ломик.

Ноутбук и телефон были сдвинуты в сторону, освобождая пространство для дела. На столе стояли бутылки и банки, рядом ящик с набором ножей всех размеров. Еще там была коробочка с черными стеклянными бусинами и другая, побольше, наполненная чем-то вроде опилок.

Посередине стола лежала шкурка существа, которое она считала своим. Череп был вскрыт и закреплен миниатюрными зажимами, мозг и глаза удалены. Сама шкурка, очищенная и выскобленная, была растянута на деревянной дощечке, подогнанной точно по размеру. Если бы не белый пушистый мех, Анника ни за что не узнала бы котенка.

Она зажала ладонью рот, с трудом проглотила подступивший к горлу комок и крепко зажмурилась, стараясь не расплакаться. Она не станет блевать, она не станет плакать. Но она избавится от этого проклятого психопата, кем бы или чем бы он ни был.

Поднося к уху телефон, она услышала за спиной негромкое деликатное покашливание. В дверном проеме стоял Эрик с глумливой усмешкой на губах.

– И кому же вы собираетесь звонить? – осведомился он.

Не опуская телефона, Анника присела и подняла монтировку. Загнутым концом она погрозила Эрику.

– Не приближайтесь ко мне!

Эрик поднял руки вверх, показывая, что такого у него и в мыслях нет, потом сложил руки на груди.

– Расскажите же. Мне интересно. Куда вы хотели звонить? В полицию? И что бы вы им сказали? Роберту? Он и так все знает. Так кому вы будете звонить?

Анника собиралась позвонить Роберту и сказать, что ни за что не останется в этом доме, если он сейчас же не придет сюда и не вышвырнет Эрика вон.

Он и так все знает.

Анника отложила телефон, чтобы можно было держать монтировку двумя руками. Потом сделала несколько шагов в сторону Эрика.

– Подвиньтесь.

– Зачем?

Чтобы голос не задрожал, Анника представила, что ее горло – это металлическая трубка, затем она еще раз шагнула вперед.

– Я ухожу. И если вы станете у меня на дороге, то, клянусь…

Она подняла перед собой ломик, давая понять, что именно она клянется сделать. Эрик покачал головой и не тронулся с места.

– Боюсь, ничего не выйдет.

Анника слегка покачала в руке монтировкой, чтобы приспособиться половчее и настроиться на решительные действия. Сможет ли она решиться? Способна ли она вообще ударить человека тяжелым предметом, ранить, возможно, убить?

Скорее всего, она не смогла бы, останься Эрик стоять на месте. У нее, пожалуй, не хватило бы пороху броситься вперед и нанести удар. Но он облегчил ей задачу, сделав несколько шагов к ней, и она действовала как на автомате. Размахнувшись, она занесла монтировку над его головой и со всей силы опустила.

В следующий момент рука почувствовала отдачу, как от удара о толстый ствол дерева. Эрик молниеносно поднял руку и перехватил монтировку у себя над головой. Вырвав инструмент у Анники, он швырнул его на пол. Когда он повернулся к ней, в его глазах была жалость:

– Вы не понимаете, что должны быть благодарны?

Анника даже не успела понять, что случилось следом. Только что она стояла, затем краем глаза успела заметить какое-то движение, возможно, взмах ладони Эрика, и от сокрушительного удара упала на пол. В голове оглушительно прозвонил огромный колокол, и мир перестал существовать.

III

Очнулась Анника на двуспальной кровати, где обычно они спали с Робертом, не представляя, сколько времени она была без сознания. Голова гудела, одна рука была вывернута под неестественным углом, и ей нужно было в туалет. Судя по тому, что за окном почти стемнело, прошло часа два, если не больше.

Не без труда ей удалось спустить с кровати ногу, но, попытавшись встать, она обнаружила, что это невозможно. Рука была пристегнута к изголовью кровати наручниками. Онемев, она изумленно всматривалась в блестящий металл на запястье, короткую цепь и второй браслет, пристегнутый к темному дубовому столбику. Потом громко засмеялась.

Просто бред. Подобное случается в каких-нибудь заброшенных хижинах, в лесной глуши, об этом можно прочитать в бульварной газетке, ужаснуться, разглядывая на фото жуткую комнату, грязный матрас и арестованного маньяка, которого ведут, набросив куртку ему на голову. Но в таких местах это не случается.

– Роберт! Роооообеееерт! – Извернувшись, Анника посмотрела на будильник. Начало четвертого. Роберт уже вполне может быть дома. – Рооообеееерт!

В дверях появился Эрик. Он постоял там, глядя на нее, и сказал:

– Он еще не вернулся домой. Могу ли быть вам чем-нибудь полезен?

– Немедленно снимите с меня эту дрянь. Мне нужно в туалет – вы отдаете себе отчет в том, что делаете?

– Сперва окажите мне любезность. – Он извлек мобильник Анники, присел на краешек кровати и стал просматривать историю звонков. От его зловонного дыхания головная боль еще усилилась.

– Оставьте в покое чертов мобильник, – потребовала Анника, – Вы что думаете…

Она смолкла не полуслове, когда Эрик приподнял руку в предостерегающем жесте, напоминая, что колокол может прозвонить и еще раз. Анника плотно сжала губы, а он кивнул и спросил:

– Вы кому-то рассказывали о своем состоянии?

Анника отрицательно помотала головой, а Эрик долго пристально всматривался в ее лицо. Потом откинулся и снова заговорил:

– Я вам верю. Но здесь есть несколько звонков, явно из гинекологической клиники. Это там вы обо всем узнали?

Анника кивнула. Эрик кивнул. Они поняли друг друга. Он нажал на кнопку и протянул телефон Аннике. Бросив взгляд на дисплей, она увидела, что выбран номер гинеколога.

– Позвоните им, – сказал Эрик, – Позвоните и скажите, что у вас случился выкидыш месяц назад, когда вы находились за границей. Вот почему вы звоните им только сейчас. Вы были в отъезде. Понимаете?

– Почему я должна это делать?

Эрик ссутулился и вздохнул.

– Что же с вами так трудно? Вы должны это сделать, потому что иначе я убью Роберта, как только он вернется домой.

Анника посмотрела Эрику в глаза. Они были уже не голубыми, а зелеными: темно-зелеными, как лес, твердыми и спокойными. Анника не сомневалась, что он не блефует. Она нажала кнопку вызова и сделала все точно, как он велел.

Гинеколог пособолезновал и сказал, что ей необходимо пройти обследование. Анника ответила, что уже обследовалась в… в Италии. Может, теперь, наконец, Эрик будет удовлетворен и отпустит ее? Анника поблагодарила врача и попрощалась. Эрик забрал у нее телефон и сунул его в нагрудный карман.

– Хорошо. По-большому или по-маленькому?

– Что?

– Туалет. По-большому или по-маленькому?

– Второе.

Он вынул из кармана брюк тонкую цепочку. На конце висел ключик. Эрик отстегнул наручник от изголовья кровати и жестом указал на дверь.

– Вы знаете, куда идти.

Он шел за ней следом на расстоянии метра. Добравшись до лестничной площадки, Анника бросила взгляд на соседние комнаты и на лестницу, ведущую к выходу.

– Я бы на вашем месте не стал, – посоветовал Эрик, – Вы и двух ступеней не одолеете.

Анника вспомнила, как непостижимо стремительно он парировал ее удар и нанес собственный. Понурив плечи, она доковыляла до единственного туалета наверху, Эрик услужливо придержал дверь, прикрыл ее, оставив щелку, и отошел в сторону.

Сидя на унитазе, Анника смотрела в окно. Способ побега. На крупную декоративную гальку под умывальником. Оружие. На флакон со снотворным, которое начал принимать Роберт. Еще один способ побега. Она встала и покачала головой. Только бы Роберт скорее вернулся, тогда…

Она спустила за собой воду, и Эрик открыл дверь, галантно подал ей руку и спросил:

– Где пожелаете пребывать?

– В каком смысле?

– В буквальном. Где вы хотите быть? В какой комнате?

– Мне обязательно решать это сейчас?

По выражению его лица Анника поняла, что Эрик раздражен. Четко, как будто говорит с ребенком, он пояснил:

– У меня много других дел. Я не могу быть рядом с вами целый день, словно горничная.

– Вас никто и не просил.

Эрик понизил голос, похожий теперь на угрожающее рычание.

– Анника, я с радостью могу снова приковать вас к кровати и оставить. Чтобы вы валялись там в собственном дерьме и звали на помощь мамочку, пока не охрипнете. Не будете ли вы так добры указать мне комнату, где вам будет удобно?

Проглотив комок, Анника сказала: «Библиотека».

Подхватив болтающийся наручник, Эрик потянул ее вниз по лестнице. Когда они были в вестибюле и направлялись к двойным дверям библиотеки, снаружи во входную дверь вставили ключ, и Анника подумала: «Слава богу».

Эрик остановился вплотную к Аннике. Стоя рядом, они ждали появления хозяина дома. Дверь медленно открылась, и вошел Роберт. Плечи у него потемнели от влаги, и Анника успела рассмотреть, что на улице сыплет частый мелкий дождь. Заметив Аннику и Эрика, Роберт дернулся и замер.

Эрик, потянув за наручник, поднял руку Анники до плеча, словно демонстрируя охотничий трофей:

– К несчастью, дело обстоит таким образом.

Устало кивнув, Роберт стал стаскивать ботинки. Он не поднимал глаз, а темные круги под глазами казались черными в неярком свете настенного светильника.

– Роберт? – окликнула Анника. – Роберт!

Даже не взглянув на нее, он продолжал переобуваться, а Эрик потащил ее в библиотеку. Анника оторопела и даже не сопротивлялась, когда Эрик подвинул кресло к батарее у стены и пристегнул к ней наручник. Поставив рядом столик с кипой журналов, он заботливо спросил: «Так хорошо?»

Анника тупо смотрела на журналы, пока ее мозг отчаянно пытался справиться с ситуацией. В ближайшее время ей предстоит решать только одну задачу: как ей изловчиться читать и переворачивать страницы одной рукой.

– В таком случае я пошел работать, как и говорил. – Эрик пошел к выходу.

– Кто вы? – спросила Анника. – Кто вы?

Эрик улыбнулся:

– О, думаю, вы это уже и сами поняли.

С этими словами он вышел.

Анника просидела в кресле больше двух часов. Время от времени она принималась звать Роберта. Она умоляла, проклинала, предлагала договориться, но единственным ответом было доносившееся до нее звяканье бутылки о стакан.

Гладя живот, Анника шептала: все будет хорошо, мы выпутаемся, но и сама не понимала, верит ли в это.

В седьмом часу вернулся Эрик и освободил ее. Он отвел ее на кухню и поставил перед ней еду – разогретые в микроволновке полуфабрикаты. Сам он сел напротив, подперев руками подбородок.

– Повариха больше приходить не будет. Уборщица тоже. И так, боюсь, будет продолжаться довольно долго.

– Сколько именно?

– Разве вы еще не поняли? Что ж, подумайте еще, я дам вам время. У меня есть определенные права: речь об этом, только и всего.

Анника клала в рот нечто, что, по-видимому, считалось треской с картофельным пюре, но на вкус было рыбьим жиром и золой. С трудом она проглотила горячее месиво и отложила вилку.

– Ты томте – уж не на это ли ты намекаешь? Треклятый домовой-томте?

Эрика состроил недовольную мину.

– Я предпочитаю зваться «хранителем очага». Другое название тянет за собой нежелательные ассоциации.

– Томте, – повторила Анника. – Где же твоя остроконечная шляпа, мерзкий томте?

У Эрика потемнели глаза, больше они не были ни голубыми, ни зелеными. Сквозь стиснутые зубы он процедил:

– Вы, видимо, до сих пор еще не поняли, что отныне всецело зависите от моего к вам расположения.

– Отчего же, отлично поняла. – Анника сунула руку в горячую еду на тарелке, так что она обожгла ей пальцы. Зачерпнув, она бросила комок Эрику в лицо. – Получи, жри свою кашу.

Вскочив со стула, она бросилась к выходу, но через пару метров увидела, что Эрик стоит впереди, с горячим пюре, стекающим вниз по лицу. Не говоря ни слова, он сжал ей руку повыше локтя, и она вскрикнула от боли. Ей показалось, что кость затрещала.

Он затащил ее по лестнице наверх, швырнул на кровать и вновь приковал к столбику. Выходя, он с грохотом хлопнул дверью.

Так она пролежала три дня. За это время Эрик появлялся у нее шесть раз. В первый раз он бросил на кровать банку тушенки и ложку и поставил на прикроватный столик бутылку воды. В последующие приходы только приносил консервы.

Роберт так и не появился ни разу, Анника не слышала ни его голоса, ни звука шагов. По-видимому, он ушел из дома. Она перестала звать его уже к вечеру первого дня.

На второй день ей кое-как удалось спустить джинсы, чтобы помочиться и опорожнить кишечник на коврик у кровати. Она беззвучно плакала, когда занималась этим. Когда вскоре после этого зашел Эрик с третьей банкой тушенки и сморщил нос, учуяв запах, Анника попросила прощения за то, что бросила в него еду, и пообещала никогда больше не называть его словом на букву «т». Эрик швырнул ей банку и молча вышел.

На третий день Анника в изнеможении валялась на кровати. Рука, прикованная к изголовью, онемела. Обессилевшая женщина лежала безучастно, не обращая внимания на вонь в комнате. Визиты Эрика проходили в полном молчании.

Ближе к вечеру, когда она выгребла из банки холодную волокнистую массу, к ней начало возвращаться сознание. В первый день она обдумала возможные способы побега и пришла к выводу, что бежать можно, только если перегрызть себе руку. Таким образом, о том, чтобы быстро выбраться на свободу, не было и речи. Сейчас Анника на полную катушку использовала вновь обретенную способность мыслить для разработки долгосрочного стратегического плана.

Если уж она приняла то, что Эрик – это не человек, а сказочное существо… хранитель очага… что он заботится о плодовитости животных и людей, а также о процветании и благосостоянии рода… Это абсурд, конечно, но сейчас здраво рассуждать невозможно, она не может позволить себе такую роскошь. Она оказалась персонажем волшебной сказки.

А что говорится в сказках о таких существах и способах избавления от них? Были сказки про леших, домовых-томте и злых фей, которых удавалось выгнать из дома, но Анника не могла вспомнить, что нужно делать. Скорее всего, в них упоминались христианские символы, но что-то подсказывало ей, что в данном случае это не сработает.

Сев на кровати и прикрыв глаза, она мысленно прошла по комнате Эрика, осмотрела стены, и – вот оно: старинное распятие висело над столом. Следовательно, об этом можно забыть.

Что же остается?

Вариант, который остается всегда, если все остальное испробовано, насилие. Эрик мог обладать сверхчеловеческой силой, но это не означало, что он совершенно неуязвим. Как там говорил Шварценеггер в фильме? «Если у него есть кровь, значит, мы можем его убить».

Анника снова легла, уставившись в потолок, и стала думать, что может сделать, чтобы пролить кровь Эрика.

Когда вечером он вернулся с очередной банкой консервов, Анника посмотрела ему в глаза и спросила:

– Тебе нужен мой ребенок?

Эрик, собиравшийся уже швырнуть ей банку, замер с поднятой рукой. Он отрицательно помотал головой, и все потеряло смысл. Она ошиблась.

Но потом он заговорил:

– Это не твой ребенок.

Анника скосилась вниз, на растущий живот.

– Разве?

– Да. Он мой. Первенцы принадлежат мне.

– Как котенок?

– Как котенок.

Эрик сел в изножье кровати. Может, он отпустит ее, если сказать правильные слова. Однако слишком явно прогибаться тоже нельзя.

– Когда ты сказал, что этот ребенок твой, что ты имел виду? Уж не хочешь ли ты сказать, что отец…

Эрик отмахнулся от вопроса, как от надоевшей мухи.

– Исключено, не льсти себе. Отец – Роберт, но без меня ты не понесла бы и не выносила его. Надеюсь, это ты понимаешь?

Анника кивнула:

– Я очень тебе благодарна. В самом деле.

Эрик впился в нее испытующим взглядом. Кажется, ей удалось убедить его в своей искренности. Выражение его лица немного смягчилось, и он осторожно дотронулся до ее ноги.

– У тебя будут еще дети. А иначе все равно ничего не получилось бы.

– Правда?

– Да.

– Ты уверен?

Эрик тонко улыбнулся:

– Можно сказать, в этом я непревзойденный специалист. Да, я уверен.

Анника выждала паузу, вдумчиво рассматривая его руку на своей лодыжке. Потом вздохнула:

– Ладно.

– Что ладно?

– Можешь забрать ребенка.

Эрик снова подозрительно уставился на нее. Потом усмехнулся:

– Я и так забрал бы его. Он мой. Рано или поздно, но я всегда получаю свое. Но если ты решила облегчить дело, для себя же… тогда это мудрое решение.

– Да, я и сама это поняла.

Эрик вытянул из кармана цепочку с ключом и расстегнул наручник на кроватном столбике. Анника растирала руку, пытаясь вернуть ее к жизни, а Эрик говорил:

– Это еще не значит, что я вам поверил. Пока мы вернемся к тому, как все было до неприятного происшествия. Не хотите ли принять душ?

– Да, очень.

– Тогда идем.

В течение двух недель Анника переходила из комнаты в комнату, а живот рос. Ребенок толкался, шевелился. Ей стоило больших усилий удерживаться от крика, когда подходил Эрик и требовал дать ему пощупать ребенка. Она проводила дни напролет, прикованная к разным предметам. Если под рукой не было ничего подходящего, вроде столба или трубы, Эрик ввинчивал в пол массивные стальные кольца и привязывал ее, как беременную корову в стойле.

Не раз Анника слышала, как Эрик разговаривает по ее мобильнику, объясняя, что хозяйка дома отдыхает и не велела ее беспокоить. По его просьбе она сообщила ему свой адрес электронной почты и пароль, так что он, вероятно, установил автоответ, сообщающий, что она уехала отдыхать. Анника была полностью отрезана от внешнего мира.

Но Роберта она видела. Непостижимо, но он продолжал ежедневно являться на совещания с Эриком. Пару раз, когда она случайно оказывалась рядом, он бросал на нее виноватые взгляды, но и пальцем не шевельнул, чтобы ей помочь.

Анника не могла этого понять, как ни старалась. Она не разбиралась в делах, и у нее не укладывалось в голове, какой бизнес мог заставить Роберта вести себя таким образом.

Она пыталась представить себе гостей на их свадьбе, жизнь которых зависела от успешности компании, думала о долгой череде предков, с надеждой и ожиданием взирающих на Роберта, который возложил на себя обязанность продолжать славные традиции Аксрида, но всего этого было недостаточно. По крайней мере, для нее. Единственное, что она понимала, был старый глупец-мельник, который поддался на соблазны томте и навлек вечное проклятие на весь свой род.

Скорее всего, Роберт просто был смертельно испуган. Это, по крайней мере, имело некоторый смысл. Анника знала, что он был не из храбрецов, но лишь теперь осознала, насколько простиралась его трусость. Она осталась совсем одна с ребенком. С ее ребенком.

* * *

Светлым апрельским вечером Анника стояла у окна гостиной и заметила Эрика, который возился с какими-то кустами. Вдруг он устремился вперед и резко наклонился. Когда он выпрямился, в руке у него была извивающаяся крыса, он держал ее за загривок.

Быстрое движение пальцев, и крыса обвисла. Эрик быстро осмотрел ее, поднес ко рту, откусил голову и стал жевать. До Анники даже донесся тихий хруст. Засунув всю тушку в рот, так что наружу торчал только хвост, он поднял голову и поглядел на Аннику, прежде чем проглотить крысу и втянуть в рот ее хвост, словно макаронину. Встретившись с ним взглядом, Анника даже сумела изобразить на лице улыбку.

Кажется, реакция была неправильная, не исключено, что Эрик хотел шокировать ее или вызвать отвращение. Поэтому, когда он вырыл ямку под кустами, выудил из земли пару жирных дождевых червей и помахал ими у лица, прежде чем бросить в рот, Анника старательно сморщилась. Посмотрев на нее, Эрик кивнул и скрылся из виду.

Ребенок принялся толкаться с такой силой, что Анника видела бугорки на животе даже через просторную футболку, которую носила. Она погладила живот и шепнула: «Не бойся. Никто тебя не заберет».

Время настало. Она взвесила все доводы за и против разных вариантов и, наконец, остановилась на самом простом из них. План был небезупречен и целиком зависел от того, хватит ли ей мужества нанести удар, ранить или убить, когда дойдет до дела.

Ребенок снова толкнулся.

Она сможет. Она сделает. В этот самый вечер.

Не считая мытья в душе, Аннике снимали наручники только во время ужина. Она хорошо изучила, что и как делает Эрик на кухне, и выявила несколько слабых мест, которые и надеялась использовать.

В тот вечер Анника со смиренным видом сидела за столом, а сама ждала первой возможности. Эрик поставил перед ней тарелку с едой, стакан и приборы. В последнее время он ставил на стол еще и свечи и сейчас зажег их с видом заправского дворецкого, чтобы она, как настоящая хозяйка поместья, могла наслаждаться полуфабрикатом из микроволновки при свете свечей.

Потом Эрик отошел к холодильнику в кладовой, чтобы достать продукты на завтра. Это была первая его ошибка. Как только он повернулся к ней спиной, Анника тихонько поднялась со своего стула, двумя пальцами придерживая болтающийся браслет наручника, чтобы не звякнул.

Бесшумно она вынула из подставки самый большой разделочный нож и проворно вернулась за стол. Она как раз успела сесть и спрятать нож, прижав его рукой, когда Эрик выпрямился и вернулся в кухню, читая надпись на коробке.

– Бефстроганов, – сообщил он. – С лапшой. Вас это устраивает?

Анника пожала плечами. Она молчала, боясь, что голос дрогнет и выдаст ее. Ей было неважно, что он там выбрал. У всей еды был одинаковый вкус.

Она сжимала рукоять ножа и представляла себе, по какой траектории он пройдет, продумывала все еще и еще раз, сохраняя при этом безмятежно-спокойный вид. Ждать следующей ошибки оставалось недолго.

Эрик по-детски восхищался микроволновой печкой. Не каждый день, но часто бывало, что золотистое свечение и медленно вращающаяся упаковка еды будто завораживали его, обладали для него какой-то странной притягательной силой. Анника надеялась, что сегодня именно такой день.

Так и оказалось. Выложив еду на стеклянную тарелку и установив таймер на пять минут, Эрик, как зачарованный, продолжал стоять там, спиной к Аннике, опершись локтями о рабочую поверхность кухонного стола и не сводя глаз с крохотного окошка.

На миг прикрыв глаза, она вознесла безмолвную молитву, а потом вскочила на ноги и занесла нож. Вложив в дар всю силу, она воткнула его в спину Эрика, чуть правее его левой лопатки. Нож был такой длины, что мог без труда проникнуть в сердце, и Анника надеялась, что это у нее получится.

Она боялась, что попадет в кость, и налегла на нож что было сил, но лезвие, не встретив заметного сопротивления, вошло в плоть почти по рукоятку. Раздался вздох Эрика. Анника отступила на шаг-другой, ожидая, что он согнется и рухнет всем мускулистым телом на стол. На всякий случай она схватила еще из подставки один нож – при ближайшем рассмотрении это оказался нож для хлеба.

У нее вырвался нервный смешок, а зубы начали выбивать дрожь, когда Эрик повернулся к ней лицом. Его глаза стали совсем черными, но по осанке и лицу невозможно было представить, что его легкое проткнуто насквозь двадцатисантиметровым лезвием.

– Анника, – укоризненно произнес Эрик, и она занесла над головой руку с хлебным ножом. Выражение его лица говорило: И о чем только ты думаешь? Он дотянулся правой рукой до спины и вытянул нож с такой легкостью, как будто смахнул прядь волос. Когда он направил нож на Аннику, она увидела, что на лезвии нет ни капли. У Эрика не было крови.

– Полагаете, человеческие существа в силах нанести мне вред? – рявкнул он. – Так вы считаете?

Вопрос был риторическим, и отвечать на него Анника не стала. Она уронила хлебный нож. Растянув губы в хищной усмешке, Эрик нацелил кончик ножа ей в живот.

– Я думал, мы договорились, – сказал он. – Но теперь вижу, что ошибался. Как насчет кесарева сечения? Положим всему этому конец?

Анника пятилась от него, пока не уперлась спиной в стену. Безоружна, некуда бежать. У нее не было ничего. Эрик стоял прямо перед ней, дыша через нос, на скулах прыгали желваки. Постояв немного, он метнул нож в стену и оставил его торчать там.

Схватив Аннику за запястье, он потащил ее наверх.

Она догадывалась, что за этим последует, но ошиблась. На втором этаже Эрик открыл дверь своей комнаты, втолкнул Аннику внутрь и зажег верхний свет. Он заставил ее опуститься на пол, спиной к письменному столу, а к ножке стола наручником приковал ее руку.

У противоположной стены стоял массивный дубовый шкаф. Анника сидела метрах в двух от его широких двойных дверец. Эрик подошел к шкафу, держа в руке ключ.

– Уверен, вам интересно, – заговорил он, вставляя ключ в замочную скважину. – Вас изводит любопытство. До сих пор я держал вас в неведении, но в этом более нет смысла.

Распахнув дверцы, он продемонстрировал Аннике свою коллекцию.

Все полки были уставлены чучелами животных: кошки, собаки, поросята, ягнята и телята. Первенцы. Но то, что Эрик действительно стремился ей показать, стояло на нижней полке.

Это выглядело противоестественно. Новорожденные человеческие дети не могут стоять и ходить. Набив их и вставив стеклянные глаза, Эрик установил четырех новорожденных младенцев на металлические стойки, так что они как бы стояли на коротких кривых ножках.

На самых старых кожа ссохлась, побурела и была похожа на старый пергамент, а младенец справа – брат, с которым никогда не встречался Роберт – все еще был до тошноты похож на обычного новорожденного ребенка, с глазами призрака.

Эрик обвел взглядом свои трофеи, после чего указал на пустующее место справа от самого последнего экспоната и кивнул на живот Анники.

– Если только это не особое дитя, – уточнил он. – В чем я сомневаюсь.

Аннику даже не замутило. Ей хотелось одного – поскорее убраться из этой комнаты и не видеть того, что было перед ней сейчас. Пусть ей наденут железный ошейник и посадят на каменный пол в подвале, да что угодно. Хоть глаза выколют.

– Зачем?… – выдавила она хрип из пересохшего горла.

Эрик поскреб шею с таким видом, словно никогда не задавался таким вопросом.

– Ну… – ответил он. – Мясо я съедаю, конечно. Это самое главное. А это, – и он широко развел руки, – что ж, каждый может иметь хобби.

Он оставил ее там на ночь. Не выключив свет.

Наутро он пришел за ней, и она не сопротивлялась, когда он отвел ее в кровать и наручниками приковал обе руки к изголовью. Она мочилась в штаны. Позже днем, захотев в туалет по-большому, хотела было позвать его, но в конце концов передумала и просто сходила под себя.

Она хотела умереть. Если бы только была кнопка или рычаг, чтобы отключить себя. Она попробовала это представить, мысленно нарисовала четкую картинку, черный бакелитовый тумблер, указывающий на ЖИЗНЬ, а потом воображаемыми пальцами повернула его к надписи СМЕРТЬ. Ничего не произошло.

Она пыталась не дышать, но даже не потеряла сознания. Она пробовала проглотить язык. Бросалась из стороны в сторону, чтобы дотянуться и перегрызть себе вены, но не достала. Упала без сил на кровать, вонючее, скулящее, жалкое вместилище, сосуд, содержимое которого принадлежало не ей.

Она услышала звук отпираемой двери и закричала во всю мочь: «Роберт! Роберт! Помоги! Он меня убивает!»

Ничего. И снова ничего. Шли часы. Ребенок толкался, а она уже не шептала слов утешения. Ее последней надеждой было, что плод мог бы погибнуть от истощения и интоксикации еще внутри.

Чучела младенцев все время стояли у нее перед глазами. Они водили хороводы на своих сушеных ножках и окружали ее кровать. Они извивались от боли, когда нож резал их живую плоть. Когда они открывали рты, крича от боли, оттуда сыпались черви и полупереваренные крысы.

Младенцы карабкались на нее и прикладывали головы к ее животу, чтобы познакомиться со своим будущим братиком. Они не давали ей спать, позволяли только на короткое время провалиться в забытье, а потом опять начинали скрести ей веки своими пальчиками, как тонкими прутиками.

Иногда ее кормили, иногда в рот лилась вода, и она глотала. Иногда ее тащили в душ и поливали. Это не имело значения. Время шло, и все.

– Анника? Анника! Ты слышишь меня?

Она с трудом разлепила глаза. Ей показалось, что она знает человека, который склонился над ней, держа что-то в руках. Свет в комнате позволял предположить, что время было дневное.

Она услышала металлическое звяканье, и одна рука безвольно упала. Это было что-то новое. Такого прежде не случалось. Она посмотрела на человека, который перешел на другую сторону кровати и поднял штуку, которая называлась… болторез. Снова звякнуло, и другая рука упала. Обеими руками она ощупала раздутый живот и перекатилась на бок, чтобы снова погрузиться в забытье.

– Анника! Это я, Роберт. У нас мало времени. Вставай.

Роберт. Роберт. Почему ей так скверно от звуков этого имени? Он хватал ее за руку, тянул к краю кровати.

– Перестань, – пробормотала она. – Оставь меня в покое.

– Пожалуйста, Анника. Он может вернуться в любую минуту. Нам нужно убираться отсюда.

Она попыталась сделать усилие, чтобы понять, что ей говорят. Он. Может вернуться. Это про Эрика. Может вернуться. Эрика здесь нет. Сейчас. Но он может вернуться. Эрик. Томте. И ребенок.

Роберт.

Анника широко открыла глаза. Роберт. Отец ребенка. Ее муж. Сельма Лагерлеф и обивка дивана.

– Давай же. Я помогу.

Ее стянули вниз, поставили на ноги. Роберт закинул ее руку себе на шею, потому что ноги отказывались ей служить. Однако совсем недавно ее мыли в душе, и тогда она прошла несколько шагов. Когда они почти добрались до лестницы, она уже могла стоять сама и оттолкнула его.

– Ну и говнюк же ты, – сказала она. – Жалкий, бесполезный, сраный говнюк.

– Я знаю, – сказал Роберт. – Знаю. Но сейчас нам нужно…

– Это не твой ребенок. Ты его не получишь.

Роберт перестал тянуть ее вперед.

– Он мне не нужен, Анника. Я никогда его не хотел, если ты вспомнишь.

Анника попробовала плюнуть в него, но во рту не было слюны. Тогда она доковыляла до лестницы, схватилась за перила и поползла вниз, ступенька за ступенькой. Она кивком показала на дверь Эрика.

– Ты знаешь, что у него там?

Она обернулась, чтобы видеть Роберта. Он знал. Анника поняла это по выражению его лица и подняла руку.

– Отойди, – потребовала она. – Оставь меня.

Роберт начал было спускаться за ней, но она согнула пальцы, изображая когти.

– Я не шучу. Я выцарапаю тебе глаза. Стой – где – стоишь.

Роберт поник. Отвернувшись, чтобы не упасть с лестницы, она услышала за спиной его голос:

– Ключи в машине.

С каждым шагом Анника все увереннее стояла на ногах. Подходя к входной двери, она уже могла идти самостоятельно, ни на что не опираясь. От нее разило экскрементами, так что обивка в «БМВ» Роберта, которую он припарковал у ворот, видимо, будет безнадежно испорчена. Эта мысль заставила ее улыбнуться.

Спустившись с крыльца, она услышала звук мотора. Это был пикап Эрика, который ехал по улице. Она взглянула на «БМВ» – Эрику ничего не стоило сбросить его с дороги.

«Помоги, Господи», – пробормотала она и, не дожидаясь, пока появится пикап, свернула налево и юркнула за угол дома. Стараясь двигаться как можно проворнее, она шла через сад – было слышно, как хлопнула дверца автомобиля. Уже почти бегом она миновала туннель с рододендронами и вдоль берега озерца двинулась к конюшне.

«Пусть он меня не увидит, умоляю, пожалуйста…»

Анника была уже в нескольких метрах от входа в конюшню, когда сзади раздался звон, и она оглянулась на дом. На втором этаже было выбито окно, и в образовавшееся отверстие что-то пропихивали. Это выглядело так странно, что она застыла на месте.

Из окна показались растопыренные руки и деформированная голова. Роберт торчал из окна, как сломанная кукла, и Анника ахнула, поняв, почему он выглядит так… неправильно. Болторез пробил ему голову и вышел через затылок. Это кошмарное зрелище предстало перед ней лишь на секунду, после чего тело, потеряв равновесие, выпало из окна и рухнуло на землю.

В окне показался Эрик с вытянутой вперед рукой. И он смотрел на нее. Анника дернула дверь конюшни. Последний шанс.

– Я тебя не знаю. Не знаю даже, как тебя зовут. Но только ты можешь мне помочь, так пожалуйста, пожалуйста, помоги. Пойми, о чем я тебе говорю. Пожалуйста, пойми, о чем я говорю.

Анника гладила черную кобылу, а сама все шептала ей на ухо. Лошадь всхрапнула и мотнула головой, чуть не вырвав у нее из руки повод. Анника сжала его сильнее.

– Стой тихо, – сказала она. – Просто постой спокойно, вот и все, шшш…

Анника вытянула шею и посмотрела на дверь в трех метрах от себя. Кобыла стояла так, что задние ее ноги были в метре от двери, и Анника подтянула повод, заставив лошадь пройти на десять сантиметров вперед. Послышались шаги Эрика, и она поцеловала лошадь в шею. «Ну, давай, ласточка моя. Не подведи».

Полагаете, человеческие существа в силах нанести мне вред?

Только намек. И ее последняя надежда.

Дверь конюшни распахнулась, и Эрик ступил внутрь. Его руки были покрыты кровью. Заметив Аннику рядом с лошадью, он нахмурился. Не давая ему времени опомниться и осознать, что происходит, Анника выкрикнула: «Гамм!»

Эрик не успел открыть рот, как кобыла вскинула зад и копытом с силой ударила его прямо в лицо. Отброшенный назад, он вылетел через открытую дверь и упал неподвижно, раскинув руки и ноги.

Анника поцеловала лошадь в морду и выбежала наружу. Эрик все еще оставался неподвижным. Крови на лице не было, но скула и висок были вдавлены внутрь, как пластилиновые. Обшарив его карманы, Анника нашла свой мобильник.

Ей удалось набрать номер, когда стало что-то происходить с Эриком. Увидев, как изуродованная часть черепа вздувается, постепенно приобретая прежнюю форму, Анника сунула телефон в карман и стремглав бросилась в конюшню.

Эрик пришел в себя, как раз когда она покончила с последней цепью. На ее счастье, от первых признаков восстановления до полного завершения процесса прошло довольно много времени. Его лицо теперь выглядело, как обычно, каким оно было бог (или дьявол) знает сколько времени.

Взглянув на Аннику, он хотел подняться, но цепи не позволили ему этого сделать. По одной на каждом запястье и на каждой щиколотке. Не отрывая глаз от Анники, он заговорил:

– Ты всерьез полагаешь, что это вам поможет? Я выем это дитя прямо у тебя из живота, сейчас же.

– А может, и нет, герр Томте.

Эрик оглянулся, и в первый раз она заметила в его глазах страх. На конце каждой цепи была лошадь. Аннике пришлось запрягать их второпях, и она успела только накинуть обычную сбрую, а концы вожжей привязать к цепям. Чтобы это восполнить, она дала каждой лошади по несколько дополнительных метров свободы. Так у них будет возможность разбежаться и набрать скорость. Это обеспечит сильный рывок.

Она посмотрела Эрику в глаза.

И крикнула: «Хайч!»

Лошади рванулись не очень слаженно. Оторвалась только одна рука и одна нога. Другая рука казалась совсем неповрежденной, а другая нога изогнулась под немыслимым углом. Лошади заржали и рванули с новой силой – одна, поменьше остальных, упала, с такой силой остальные дернули ее назад.

Эрик открывал и закрывал рот, пытаясь отдать к оманду, из него наружу лезла зеленая пена. Анника подозвала двух лошадей, привязанных к его сохранившимся конечностям, позволив им подойти совсем близко, почти наступая на него копытами.

– Хайч!

Вторая рука была оторвана. Оставалась только искореженная нога. Лошадь, привязанная к ней, побежала, волоча за собой по двору остатки тела Эрика. Анника подошла посмотреть. Его голова болталась как на ниточке.

Зеленая пена исчезла, и Эрик вперился в нее черными глазами.

– Ты всерьез полагаешь… – выдавил он. – Всерьез?..

Из рваных дыр на месте оторванных рук и ног, где сквозь лоскуты одежды виднелась странная серая плоть, медленно начинали отрастать новые конечности. Неопределенной формы култышки пульсировали, увеличивались, меняли очертания. Из плеча, словно пучок щупалец, появились пальцы, из ягодицы наружу проталкивался зародыш ноги.

Анника подозвала кобылу и подвела ее вплотную к Эрику.

– Да, – ответила она. – Я всерьез полагаю. Денш!

Кобыла завертелась на месте, обрушив копыта на лоб Эрика. Его череп лопнул, разлетевшись во все стороны.

– Денш!

– Денш!

– Денш!

Только убедившись, что признаков регенерации нет и тело Эрика совершенно неподвижно, Анника отвела лошадей в стойла. Она насыпала и овса в кормушки и похлопала каждую по шее.

Выйдя во двор, она увидела, что Эрика больше нет. Его пустая одежда лежала на земле, а на месте тела осталась лишь горсть червей, спешно закапывавшихся в землю.

Анника была уже на полдороге к городу, когда начались первые схватки. Она стиснула зубы и, согнувшись вдвое над рулем машины, кричала от боли. Когда наступила передышка, она собрала в кулак волю и напрягла тело, чтобы следующий спазм не застал ее врасплох.

Она успела добраться до больницы Дандерюд раньше. Оставив машину на стоянке, она поковыляла ко входу. Ей даже удалось протиснуться в двери, и только тут боль заставила ее упасть на колени.

– Ох, малыш, – простонала она. – наверное, пора?

Ее отвели наверх, уложили на каталку и повезли по коридорам. С ней говорили ласково, и она, наконец, разрыдалась. Она оплакивала всех детей, которым не позволили жить, и это дитя, которое будет жить.

– Силы небесные, что с вами произошло?

Она была истощена, вымазана экскрементами, с пролежнями на теле. Ее вымыли, поставили капельницу, обработали раны, а тем временем схватки приходили и уходили. Так продолжалось несколько долгих часов, и она успела постепенно вернуться в реальный мир, прежде чем погрузилась в безумие процесса родов.

Они были невероятно болезненными. Они тянулись очень долго. Ей давали маску с газом и кислородом, чьи-то мягкие руки гладили ее по лбу, а она дико кричала, пока дитя прокладывало себе путь в мир.

Наконец, все закончилось. Ее тело освободилось от всего, мир вновь обрел краски, и только резкая боль коротко пронзила ее, когда акушерка подняла короткое, скользкое тельце. Сын. Анника родила сына.

Особое дитя.

Акушерка покачала мальчика, и он открыл ротик, чтобы издать самый первый крик. Комнату наполнило зловоние гниющего мяса.

* * *

Юн Айвиде Линдквист родился в 1968 году и вырос в стокгольмском пригороде Блакеберг. Возможно, он единственный шведский писатель, зарабатывающий на жизнь тем, что пишет в жанре хоррор. Бывший стендап-комик и эксперт по карточным фокусам, Линдквист в 2004 году написал роман «Впусти меня», который разошелся тиражом в миллион экземпляров в стране, население которой составляет девять миллионов человек. Книга была издана в тридцати странах, по ней было снято два фильма – шведский и американский, оба под названием «Впусти меня». Среди других романов автора такие, как «Блаженные мертвые», «Человеческая гавань» (по обоим уже снимаются фильмы) и «Звездочка». Сборник его рассказов, «Пускай старые мечты умирают, и другие истории» (в которые входят в том числе и продолжения «Впусти меня» и «Блаженных мертвых»), был недавно выпущен британским издательством Quercus. Как объясняет сам писатель: «Томте – это существо из скандинавского фольклора, отвечающее за благополучие и сохранность имущества; он приносит удачу и обеспечивает плодовитость людей и домашних животных. Взамен он обычно требует, чтобы его не забывали угощать кашей».

Маленький саван

У одной матери был мальчик лет семи, такой хорошенький и милый, что никто не мог взглянуть на него, не приласкав, а для матери он был милее всего на свете.

Вдруг ребенок заболел и Господь призвал его к себе… Мать неутешно по нем плакала день и ночь.

Но вскоре после того, как ребенок был погребен, он стал ночью являться на тех местах, где он при жизни сиживал и игрывал; если мать плакала, плакал и ребенок и с наступлением утра исчезал.

Но так как мать не унималась от плача, то ребенок пришел к ней однажды ночью в саване и с венком на голове, как был в гроб положен, присел в ногах ее постели и сказал:

– Матушка, да перестань же плакать, а то мне нет покоя в моем гробике, потому что мой саван не просыхает от твоих слез, а они все на него прямо падают.

Мать испугалась этих слов и не стала плакать более.

На следующую ночь ребенок пришел опять; он держал в руке свечечку и сказал матери:

– Видишь, теперь мой саван скоро совсем обсохнет, и мне будет спокойно спать в моей могилке.

* * *

Стивен Джонс живет в Лондоне. Он удостоен трех наград World Fantasy Awards, четырех Horror Writers’ Association Bram Stoker Awards и трех International Horror Guild Awards, а также был неоднократно награжден премией British Fantasy Award и номинирован на Hugo Award. Бывший кинопродюсер, режиссер, кинокритик и консультант по жанровому кино (первые три части «Восставшего из Ада», «Ночной Народ», «Доля секунды» и др.), он написал и издал более ста двадцати книг, в том числе «Книгу ужасов», «Curious Warnings: The Great Ghost Stories of M.R. James», «Horror: 100 Best Books and Horror: Another 100 Best Books» (совместно с Кимом Ньюманом), а также серии «Темные Ужасы», «Голоса Тьмы» (“Dark Voices”) и «The Mammoth Book of Best New Horror». Джонс был почетным гостем на World Fantasy Convention в Миннеаполисе (штат Миннесота) в 2002 году, и на World Horror Convention в Фениксе (штат Аризона) в 2004 г. Он выступал с лекциями в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса, Кингстонском университете в Лондоне, в колледже университета Сент-Мэри. Вы можете посетить его интернет-сайт www.stephenjoneseditor.com

Алан Ли учился в Школе искусств Илинга[29] и со временем стал художником-иллюстратором, оформившим десятки книжных обложек. Вместе с Брайаном Фраудом они выпустили иллюстрированную книгу «Феи» (1978). Среди книг, иллюстрированных Ли, можно назвать «Мабиногион», «За́мки», а также «Сны Мерлина» Питера Дикинсона. После того как Ли создал иллюстрации к юбилейному изданию «Властелина колец» Дж. Р. Р. Толкина, имена художника и писателя стали неотделимы друг от друга, что и стало причиной приглашения Ли к работе над экранизацией Питера Джексона, за которую он был удостоен премии «Оскар». В настоящее время Алан участвует в работе над фильмами серии «Хоббит» того же режиссера. Работы Алана Ли удостоены наград Kate Greenaway Award и World Fantasy Award.

Благодарности

Среди тех, кого я хочу поблагодарить за помощь и поддержку, Джо Флетчер, Никола Бадд, Алан Ли, Джон Хоу, Марлен Деларджи, Шила Алабастер, Питер Робинсон (издательство Rogers, Coleridge & White Ltd), Меррили Хейфец и Сара Нейджел (литературное агентство Writers House), Мэнди Слейтер, Дороти Ламли, а также все авторы этой книги.

Примечания

1

А точнее – по раздробленным немецким княжествам, которые еще ждали своего объединения в единую Германию. Здесь и далее прим. переводчика.

2

Игра слов: adventures – приключения, avengers – мститель.

3

Это был не Томас Гарди. Браун, скорее всего, вспоминает первую строку из стихотворения другого «известного и уважаемого» писателя, Джеймса Джойса («Lean out of the window, Goldenhair…»), послужившую названием этому рассказу.

4

Служба федеральных маршалов – старейшее подразделение министерства юстиции США, федеральное правоохранительное агентство США, созданное в 1789 году.

5

В переводе с английского Никс (Nix) – русалка, водяной, речной эльф.

6

Камилла Палья (род. 1947) – американская писательница, публицистка и феминистка, преподаватель университета.

7

Самая популярная и престижная марка кухонных плит в Англии.

8

Приблизительно 0,9 м^2

9

Сплэттер-хоррор (англ. splatter horror) – жанр фильмов ужасов с чрезмерными натуралистическими подробностями.

10

Действительно, высота памятника Битве народов в Лейпциге – 300 футов, или 91 метр.

11

Самый известный и один из самых древних ресторанов Лейпцига.

12

Перевод Б. Пастернака.

13

В английском языке одно из значений слова protean – многообразный, изменчивый, многоликий.

14

Автор пьесы «Ая-но Цудзуми, Парчовый барабан» – великий японский драматург и актер театра Но Дзэами Мотокие (1363–1443).

15

В викторианской Англии существовала традиция создавать так называемые траурные украшения, в том числе броши, со вставками и орнаментами из волос умершего человека.

16

«В меньшинстве» (Outnembered, 2007), британский сериал о супружеской паре, воспитывающей троих детей. Карен (Рамона Маркес) – один из центральных персонажей, маленькая девочка.

17

Перевод Норы Галь.

18

«Выбор Софи» (Sophie’s Choice, 1982), фильм режиссера Алана Пакулы по роману Уильяма Стайрона, в котором героине в концлагере велят выбрать, кто из двух ее детей будет убит, а кто останется в живых.

19

Перевод Наталии Корди.

20

Английская мера веса – 6,35 кг.

21

«Что в имени?» – слова Джульетты в сцене на балконе. См. Шекспир, «Ромео и Джульетта», 1 акт, 2 сцена.

22

Temptatio (лат.) – соблазн.

23

Строки из песни английского певца и автора песен Ника Дрейка (1948–1974) «Речной человек».

24

Персонажи и цитата из романа Томаса Гарди «Под деревом зеленым».

25

Здесь: Ах, не имеет значения, мадам. (франц.)

26

«Три балбеса» (Three stooges) – персонажи комедии братьев Фаррелли (2012), снятой на основе культовых американских короткометражек 1930—1950-х годов.

27

Рэй Брэдбери «Что-то страшное грядет», пер. Л. Жданова.

28

Алан Милн «Винни-Пух и все-все-все», пер. Б. Заходера.

29

Район Лондона.

Content

Страшные сказки (сборник)
авт. – сост. Стивен Джонс

Введение Не пугайте детей

Непослушное дитя

Рэмси Кэмпбелл Угадай мое имя

Поющая косточка

Нил Гейман Вдаль, к тусклому морю

Рапунцель

Танита Ли Раствори окно твое, Златовласка

Заячья невеста

Гарт Никс По ту сторону черты

Гензель и Гретель

Роберт Ширмен Голод

Три лесных человечка

Майкл Маршалл Смит Загляни внутрь

Сказка о молодце, не ведавшем страха

Маркус Хайц Фройлейн Бесстрашная

Хомбург, федеральная земля Саар, Германия

Десять километров к югу от Ганновера, Германия

Лейпциг, Германия

Золушка

Кристофер Фаулер Пепельный мальчик

Домовые

Сказка первая

Брайан Ламли Оборотень

Русалка в пруду

Реджи Оливер Парчовый барабан

Разбойник-жених

Энджела Слэттер У Плакучих Ворот

Фрау Труда

Брайан Ходж Лохматый Питер и его друзья

Домовые

Сказка вторая

Питер Кроутер Цепь Артемиды

Пролог

I. Шкаф в стене

II. Пугало

III. Звонок в дверь

IV. Не образец элегантности

V. Марш наверх и баиньки

VI. То ли берег, то ли море

VII. Кто такой Джеральд?

VIII. Ночной гость

IХ. Что тебе известно о феях?

X. Когда сирень цвела

XI. Воспоминания

XII. Битва на кухне

Эпилог

Лесная старуха

Джоанн Харрис Скрытный народец

Румпельштильцхен

Юн Айвиде Линдвкист Приидите ко мне

I

II

III

Маленький саван

Благодарности

Примечания