Иван Сергеевич Колпаков

Мы проиграли

Хорошо быть живым

не понравиться себе

в синеватой витрине

Дмитрий Кузьмин «Памяти Андрея Сергеева»

Так хорошо

Исправленному верить невозможно,

Оно лежит поверх черновика

Кальпиди

«Люди бывают трех типов – курящие, некурящие и бросившие. Если твой отец лежит в земле – уже нельзя быть совершенно, стопроцентно спокойным и уравновешенным, нельзя из разряда бросивших вернуться в разряд некурящих». В одном из фрагментов, вместе составляющих повесть «Сёрф», Иван Колпаков пишет, что у него вышли уже четыре книги – «и все не о том». Одна – детский научпоп «Путешествия воды», которую «перечитывать почти не стыдно», вторая – полусамиздатовский сборник стихов «Версии», от которого автора, по собственному признанию, «тошнит, как от ведра с жареным луком». Третья – «про греческие пелики и терракотовые статуэтки», подарочный нон-фикшн. Четвертая – авторизированная биография ректора Пермского университета. Иными словами, у прозаика Колпакова книг нет, не выходили, а выходили у того же автора – и понятно, да, в каком смысле «не о том». И тут бы следовало написать (как полагается в предисловиях) слова о журналисте «Ленты» Колпакове, о телеведущем Колпакове, о редакторе Колпакове, о всяких других ролях Ивана Колпакова. И о раздражении (вызванном читательской жадностью), которое у автора этого предисловия вызывает тот факт, что с 2007 года нет, кажется, другой прозы И.К., да и эту, судя по всему, никто не видел. Но это опять будет не о том, это будет затягиванием не того — не надо всего этого писать. «Сёрф», кажется, о том. Надо писать о том.

Предположим: человек решает рассказать о смерти отца. Человек так твердо решает рассказать о смерти отца, что рассказывает о том, как чувствует себя в ванне; о своих отношениях с изобразительным искусством; о митингах, на которые ходит мать; о любви к тире; о стихах Кальпиди. И о смерти отца: ею набиты до отказа любые пустоты, любые пространства, возникающие между словами, между фрагментами текста. Она заполняет собой negative space текста, промежутки жизни – естественно. Там же, где речь о смерти отца идет напрямую, эта прямота оказывается абсолютной, не допускающей ни экивоков, ни эвфемизмов, ни литературных игр: «Смерть отца не потрясла меня. Все вокруг ждали этого события, бесстыдные. Его никто не любил. Он для всех был обузой. Моя бабка бессильно жаловалась на кухне, каково ей было тянуть обоих – мужа, то есть моего деда, и сына, то есть моего отца. Потом вдруг посмотрела на меня пристально, своими серыми глазами и прошептала: «Я устала». Отец лежал в соседней комнате, в маленьком гробу, а дед – в дальней, скрючившись на кровати, и шевелил губами. Все ждали, когда отец умрет. Всем казалось это логичным. После всего того, что с ним произошло». Вот так, кажется, построен «Сёрф»: как речь человека, который решает (твердо решает же) рассказать о смерти отца, о боли и ужасе, и все ходит вокруг, потому что не может вынести собственной речи, а когда вдруг решается говорить о том, ради чего пришел, – говорит (как кажется собеседнику) все, ничего не оставляет. И, как только ловит себя на этом, – [начинаются] митинги, стрекозы, любовь к тире; фрагменты. Но negative space заполняется черной водой, какие стрекозы (думает собеседник), какие тире? Ну, такие. Любовь – это когда о чем бы ты ни рассказывал, ты рассказываешь об этой любви. То есть здесь – о смерти отца.

Но и для собеседника тема была бы невыносима – а когда она выносима? – и «Сёрф» был бы не просто книгой «не о том», а вообще не тем – не-книгой, а страшным, но частным случаем приватного монолога, если бы автор позволил себе полностью поддаться пафосу темы, воспользоваться читательской добротой, захлебываться и задыхаться. Вместо этого Колпаков постоянно работает с уровнем патетики в тексте как с неким огромным, тяжелым, страшным инструментом, который приходится (сознательно? с огромным усилием?) обуздывать – иначе он сплющит текст в неинтересную, плоскую лепешку. Каждый раз, когда тема, кажется, подразумевает нарастание эмоциональной амплитуды, бешеный мах, Колпаков силой заставляет текст удерживаться невысоко, двигаться ровно – или плавно уходить вниз. Умер дед: «Похороны в деревне – шоу пострашнее Верки Сердючки». Жизнь «уперлась рогом» в твою семью, «едва кишки не выпускает. <…> На сколько хватит сил? – черт возьми, я спрашиваю. – Так вот, на сколько хватит сил?» – и следом: «Фу-фу, подуйте». Можно было бы считать это хорошо отработанным приемом (чистый пафос скучен, к постоянному плачу привыкаешь), но тут, кажется, история более важная: Колпаков работает не с читателем, а с собой, контролирует не читателя, а себя, не позволяет этот плач, поминальный вой – себе: «Я ненавижу инфантильных людей и целенаправленно окружаю себя ими. Они хорошие, но я знаю про них правду: им нельзя доверять, потому что они с легкостью втыкают нож в сердце, а потом ссылаются на состояние аффекта. Только аффект у них – естественное обстоятельство жизни».

Эта постоянная тема – ощупывание своего сознания, контроль над ним – дает роману (хотя «Сёрф» повесть, конечно, но какая он повесть, не по объему же судить) еще одно важнейшее свойство: этот роман о том, как хорошо быть живым. Так непрестанно ощупывают языком больной зуб – неужели выносимо? Да, выносимо, и не просто выносимо – как же прекрасно, как же хорошо, что этот зуб болит так, потому что он мог бы болеть иначе, болеть невыносимее. Экзистенциальный роман per se: текст об ожидании, понимании, проживании смерти (такие случаются нередко) оказывается текстом о проживании жизни; в смысле – о ежесекундном житии в ней; такие нечасто встречаются. «Мне сейчас так хорошо, я прочитал уже «Перевал» и на очереди «За перевалом»; «Я люблю смотреть, я использую зрение на всю катушку. И я рад, что спустя двадцать лет мое зрение не отказывает мне в моих маленьких желаниях»; или, скажем, фрагмент о счастье, целиком состоящем из пара, вечернего воздуха, чистого полотенца: «Не моя ванна, чужая, хоть и мытая, хоть и привычная мне, я был счастлив в этой ванне».

Поразительна эта способность (она же, кажется, панацея) говорить себе «я живой» (собственно, тексты о ней и составляют positive space романа, то, что говорится вслух) не только в микро-, но и в макроявлениях, в ровном интересе – буквально – ко всему живому: «Сегодня Первомай. В Москве четырнадцать митингов. Я видел уже два. <…> Завтра пойду еще на какой-нибудь митинг». Все поймать, все сохранить, потому что все – свидетельства; того, что ты – невероятно, невообразимо, но правда же? – живой: пусть даже оно неживое, пусть неживым его сделал ты: накалывание бабочек, ловля стрекоз (и за два шага до этого – небольшое па, упоминание «Других берегов», пахнущих дорогою лаковою шкатулкой; другой игры, игры в воспоминания о семье и детстве, ставших неживыми).

Живое движется – или, по крайней мере, что-нибудь движется внутри него (делятся клeтки; умирают клетки; «бегут соки» – такое было, умершее нынче, выражение, очень удобное, потому что и правда помогало говорить про все живое сразу). «Сёрф» самим названием подразумевает, что он – роман движения (частью по воле волн / по воле невыносимой логики создания negative spaces, огибания и приближения); фрагментарностью же – что он едва ли не травелог, записки, сделанные в пути. Но: дорога, по которой движется вселенная этого текста – лента Мебиуса, пытающая притвориться простой полоской, свернутой в кольцо. Сам Колпаков в некоторый момент пишет, что «возвращение – логичная точка в конце предложения»; где есть возвращение, там есть порядок, ничто не заканчивается ничем, а чем? Но весь роман, с его возвращениями, опрокидывает это утверждение: это путешествие, в котором нет лицевой стороны пути – и другой, недосягаемой, изнаночной, по которой можно было бы при желании пройти совсем иной, может быть – дуально отличный от твоего путь. В «Сёрфе», кто бы и куда ни шел, как бы ни пытался перейти на другую, «изнаночную» сторону жизни – оказывается здесь же: житель умирающей деревни Куеды, отец, уходящий от семьи, герой, пытающийся отдалиться от отца, дед, который, казалось бы, пережил сына. «В сборнике «Наш мехмат» одна статья называется просто офигительно – «Ретроспектива как источник перспективы». <…> Может ли жизнь человека захлопнуться подобно книге? Смерть ли должна быть последним словом на ее последней странице? Даже если так – я хочу знать весь текст, от начала до конца. <…> «Ретроспектива как источник перспективы». Обратной перспективы или прямой – это уже детали». Если двигаться по ленте Мебиуса, от ретроспективы как источника перспективы некуда деться: на другую сторону не скользнешь, не просочишься на изнанку, где все могло бы быть иначе. «Вот она – недостающая часть в моих рассуждениях: я вижу, как шаги отца сменились моими шагами, и узнаю походку. Я вычислил его, засек, зафиксировал в самом себе. Теперь он уж не уйдет от меня, не шагнет за окошко, не выпьет яда забвения. Да ведь и я от него не уйду». Именно из-за этого, кажется, Колпакову удается избежать одного из нехороших, обесценивающих текст соблазнов, которым поддаются авторы фрагментарной прозы: даже там, где описываемое событие готово с озорными брызгами плюхнуться в формат анекдота, Колпаков этот анекдот не создает (скажем, в притче про опаздывающего попутчика, инспектора ГИБДД, который стеснялся предложить автору гнать машину побыстрее). В логике романа, движущегося по ленте Мебиуса, анекдот недопустим по причинам логического характера: ничего не заканчивается настолько, чтобы допустимо было подвести под событиями панч-лайн. Плата за отказ от восприятия, разделенного удобными панч-лайнами на удобные для прожевывания кусочки, оказывается высока – идущему по ленте Мебиуса тяжело не сбиться с подсчета пройденных кругов.

«Раньше у нас был Сережа, теперь будешь ты», говорит бабушка. Сережа – это отец. В этой точке обрывается другая круговая стратегия – стратегия кружения вокруг самой больной темы. Если до сих пор человек, может быть, медленно подбирался к ране (стрекозы; «Перевал»; тире), чтобы залечить ее или хотя бы перебинтовать, то теперь он назначен этой раной. «Сёрф» – роман и о назначенности тоже, о назначенности, для которой не требуется подтверждения бабушки. Скажем, дед, бывший большой человек в своей деревне Куеда; на похоронах перечисляют его назначения, следовавшие год за годом (как если бы это были предназначения, как если бы каждый год ему было назначено кем-то быть, что-то делать; все расписано: «В 1945-м – добивал гитлерюгенд в Берлине. До 1950-го – воевал с японцами. В 1950-м женился на Таисии Ивановне»). Но важнее другое: дед был назначен быть дедом, отец – отцом. Колпаков пишет: «Что меня интересует сейчас – можно ли читать судьбу родителей по линиям на своей руке? То есть не судьбу, конечно. Но можно ли пройтись хотя бы по краям их истины, роясь в истине своей?» Это речь – о раз и навсегда, намертво сшитой назначенности, назначенности кем-то друг другу. (Может ли, кстати, иметься в виду – в некоторый момент повествования – что когда отец пытается выйти из семьи, он рвет эти назначенности всех всеми всем?) «Вот она – недостающая часть в моих рассуждениях: я вижу, как шаги отца сменились моими шагами, и узнаю походку. Я вычислил его, засек, зафиксировал в самом себе. Теперь он уж не уйдет от меня, не шагнет за окошко, не выпьет яда забвения. Да ведь и я от него не уйду».

Текст, написанный в 2007 году, после четырех книг не о том. Повесть, представляющая собой роман, близкая к поэме (как близки к поэзии некоторые прозаические тексты Станислава Львовского, Дмитрия Давыдова, Дениса Осокина, Ольги Зондберг; как близки к ней эссе Марии Степановой или статьи Елены Фанайловой). «…с тех пор, как я занимаюсь журналистикой, от меня ушла (тут я должен просить прощения у читателя за то, что использую это слово) муза. Точнее, я ее сам прогнал. <…> Вот чему меня выучила журналистика – собранности. Выпечке текстов. Не говорю – профессионализму, это другое, это больше, чем просто умение писать тексты без дыхания (еще раз – прошу прощения) музы за плечом. Но собранности – точно. Вот и сейчас – музы нет рядом. Сок «Сокос» есть, мобильный телефон – да, определенно. Музы – нет. Ушла от неблагодарного”.

И, добавляет Колпаков по совершенно другому, гораздо более важному поводу, «никогда и никого с тобой нет рядом в это мгновение».

Линор Горалик

Сёрф

Родителям, с любовью

1.

Воздух в комнате отца плотный, насыщенный, как в банке с консервированным временем. За окном августовский ветер решительно качает старые тополя, то и дело норовя опрокинуть вольготно рассевшихся на их тонких ветвях серых ворон. Но форточка прикрыта, кажется, что по эту сторону стекла даже пылинки не кружатся – и тюль, в противовес абстрактной невесомости, тяжело ощущает свою музейную весомость.

Кровать накрыта голубым покрывалом, тихо жужжит и помигивает единственным припухлым красным глазом огромный морозильник, в котором бабка ныкает свои запасы на случай непредвиденной войны – судя по размерам морозильника, война будет долгой. Маленький холодильник, насильно переделанный в шкаф (Саратов-II), при этом испуганно молчит. Огромное зеркало, занимающее всю дверь патриархального гардероба, по-прежнему показывает меня в выгодном рассеянном свете. За входной дверью, под простыней (как вертикально поставленный покойник) прячется этажерка с книгами.

У отца на маленькой полке: фотопортрет Высоцкого, того Высоцкого, который – герой советского кинематографа, но не опальный поэт-песенник; моя фотокарточка, где я – длинноволосый выпускник университета в обнимку со старшей, любимой племянницей; маленькие наручные часы с мутным стеклышком, сквозь которое заметно, что золотистая минутная стрелка на конце своем слегка погнулась; тупой бритвенный станок; кусок пластмассового крючка для одежды (происхождение неизвестно); нераспечатанная еще, душу сжимающая, пачка сигарет Alliance. В правой деке магнитофона стоит кассета – можно нажать кнопку play и слушать с того места, на котором ее остановил отец.

2.

С тех пор, как отца не стало, прошло полгода. Я жил без него, а потом понял, что не умею без него жить. «Жить и другие глаголы, лишенные смысла». Так сперва называлась эта рукопись. Начатая, по выражению Черепанова, на «пике тоски», она завершается так, как завершается.

Я честно расскажу, как все было.

3.

Я – пустышка. И все вокруг – пустышки. Весело звенящие, точно новенькие никелированные кастрюльки, скачущие с выпученными глазами навстречу смерти. Я вижу ту деревянную коробку, в которую положат мое усохшее тело с желтой кожей, с нелепо замазанными тональным кремом черными кругами под глазами, с полопавшимися на шее и щеках сосудами. Кто-то бросит сверху горсть холодной земли. Она, слегка подпрыгнув на дешевой обивочной ткани, рассыплется на куски.

Не было меня. И вас не было.

Смерть отца не потрясла меня. Все вокруг ждали этого события, бесстыдные. Его никто не любил. Он для всех был обузой. Моя бабка бессильно жаловалась на кухне, каково ей было тянуть обоих – мужа, то есть моего деда, и сына, то есть моего отца. Потом вдруг посмотрела на меня пристально, своими серыми глазами, и прошептала: «Я устала».

Отец лежал в соседней комнате, в маленьком гробу, а дед – в дальней, скрючившись на кровати, и шевелил губами.

Все ждали, когда отец умрет. Всем казалось это логичным. После всего того, что с ним произошло. Я не хочу перечитывать его письма, полные дурацких жалоб на людей, обстоятельства и погоду. Мелкий почерк на желтой бумаге – неизвестно, где он отыскивал эти старые листки из школьных тетрадей, будто нарочно, будто хотел разбудить во мне жалость. И будил во мне жалость, но, видимо, не настолько, чтобы я мог заставить себя писать ему хоть раз в месяц. Я не мог писать ему и раз в полгода.

За пару недель до смерти я послал отцу последнее письмо с неловкими извинениями за длинную паузу в переписке. Я не уверен, что отец его прочитал. Он мало что понимал перед смертью. Вот он сидит, рядом со своей кроватью, худой, с обвисшей кожей, с нестриженной, торчащей во все стороны бородой, смотрящий прямо перед собой вываливающимися от боли глазами. Кто он мне?

Я любил его. Однажды ночью я долго не мог уснуть и все представлял себе, как было бы хорошо отбавить немного лет от моей жизни, чтобы прибавить к его. Мое сердце сжималось от боли, от четко очерченной перспективы – его смерти. В то время отец еще был молод и полон сил. Он мог принимать решения, хотя предпочитал плыть по течению. Главное – я предчувствовал. Я представлял себе, как он умрет, и беззвучно рыдал. Но я не проронил ни единой слезы в день его похорон. Я оплакал его при жизни.

4.

Он приходил два раза в месяц, по субботам, около пяти часов вечера, в белом плаще, бородатый, какой-то неземной, незнакомо пахнущий. В возрасте трех-четырех лет всех близких людей можно узнать по запаху. Я прекрасно помню, как пах фартук моей бабушки.

Фартуки бабушки менялись, а запах оставался. Помню, какими духами пахло от коричневого с бежевыми ромбами джемпера моей мамы, поверх которого она носила моднейшие по тем временам электронные часы-кулон. Помню, как пахло от моей сестры, вечно таскающейся по пьяным компаниям. Помню, как пахло от моих друзей: от Ваньки – краской, а от Димки – чаем, он пил заварку прямо из чайника; от Дениса всегда пахло чистой одеждой.

Запах этого человека мне был неизвестен. Он неловко раздевался в прихожей, гладил свою дурацкую бородку, исподлобья глядя на меня, когда я прятался за бабушкиной ногой, и в итоге забывал убрать ботинки, оставляя их посреди коридора. Он сразу проходил в большую комнату, располагался в одном из кресел, складывал ногу на ногу, пространно рассуждал о чем-то с мамой, гулко смеялся над своими шутками. Потом ему словно все надоедало, взгляд его становился пустым, он рассеянно поднимал с пола свежий «Огонек», в котором я уже подрисовал каждому персонажу на каждой фотографии усы, бороды, шляпы, курительные трубки и рога. Он листал журнал, попутно, не глядя, угукая маминым репликам. Действо продолжалось минут сорок, после чего он, шаря по карманам и озираясь, поднимался с твердым намерением уйти.

Иногда, перед самым уходом, он доставал из каких-то одежных закромов деньги и отдавал их маме. Всегда – новые пятирублевые купюры.

Признаться, я не сразу понял, что он – мой отец. Я думал, что мой отец – другой дядька, пониже ростом, тоже бородатый, толстый, который однажды приехал из Соликамска и подарил мне деревянный конструктор. Конструкторы я любил больше всего на свете. И этого дядьку тоже. Соликамск казался неведомым городом чудес, в котором жила моя мама (почти принцесса). Я любил Соликамск, хотя еще ни разу там не был. Дядьки, не дарившие мне деревянный конструктор и ходившие в белых плащах, пусть и достаточно элегантных, меня мало интересовали.

5.

У меня две сестры, и обе – еврейки. Но при этом они не приходятся друг другу сестрами.

Я евреев вообще очень люблю, и мне хотелось в этом году справить светлый праздник Песах (верно?), но мне никто не принес кошерной мацы, и я ел яйца с куличами, потому что все мы воспитаны в русле православной традиции.

6.

Сегодня я был в пивбаре «Гвоздь», больной, простуженный, грустный. Вдруг увидел девочку за соседним столом, у нее тонко выщипаны брови, а грудь – маленькая (выщипана?). Я смотрел на нее три секунды и улыбался, обычно девочки отвечают мне взаимными улыбками, но эта заржала, как гнедая, и показала мне средний палец левой руки, прошептав (я прочитал по губам): «Ты – обсос».

Это грубость, а я не знаю, как реагировать на грубость.

7.

Есть ли в жизни тайна? Очевидное объяснение всему, элементарный ответ, как в сложной логической задаче, который ищешь час, другой, третий, а потом он вдруг открывается тебе – и ты хохочешь, бьешь себя по лбу ладонью и кричишь: «Черт, да как же я не догадался? Как?!» Возможно ли нарисовать этот ответ на бумаге? Возможно ли? И нужно ли? И зачем задавать себе этот детский вопрос, ответа на который нет?

Стоит ли ворошить то, что было, подводить итоги, анализировать поступки – свои и чужие? Можно ли обойтись без этого, жить настоящим, жить в сейчас, жить в эту конкретную минуту, секунду? И нужно ли? Действует ли закон превращения количества в качество? Памяти – в понимание? И зачем задавать себе эти детские вопросы, ответа на которые нет?

И вообще – что, черт возьми, происходит в нашей жизни? Is there anybody out there? Out there? Out there?

8.

Пришло письмо от моего английского приятеля-эколога.

В конце – приписка от робота: «Only print this message off if absolutely necessary – and only on recycled paper».

Так и поступайте с этими записками, пожалуйста.

9.

Мама сегодня поинтересовалась: «Кто ходит во все эти кофейни?»

Я говорю – понимаешь, мама, сейчас не принято приглашать в гости знакомых. Сейчас поход в гости – это нечто интимное, нечто выходящее за рамки повседневных ритуалов и привычек. Я говорю – понимаешь, мама, времена изменились, сейчас уже нет тех тайных обществ, которыми были во времена вашей молодости ваши маленькие компании, а если и есть, то они предпочитают собираться в пабах, в ресторанах, в ночных клубах, чтобы совместно пить, перемывать офисные сплетни, смеяться и обсуждать последний выпуск «Комедии клаба». Я говорю – понимаешь, мама, где-то же надо встречаться менеджерам среднего звена с другими менеджерами среднего звена, которые почувствовали тяжесть внутри живота и взаимную сексуальную заинтересованность, где-то им надо проходить через разговорно-цветочную официальную прелюдию. Я говорю – понимаешь, мама, чай здесь стоит дешево, и зимой можно уже не обжиматься на батареях в парадных. Я говорю – понимаешь, мама, кто-то сюда ходит, и здесь вечерами яблоку негде упасть, даже в будни, а уж про выходные и думать забудь – нужно бронировать места.

Я говорю – понимаешь, мама, мы жили раньше так, что не могли принимать у себя гостей. Мы стеснялись нашей бедности, убогости нашего жилища, вечно пьяного дядьки. Я говорю – понимаешь, мама, я не знаю, как эти и что у них на уме, когда они приходят в кофейни, но мне тут проще принимать гостей. Они не видят моего грязного белья. У них нет на меня компромата. Я говорю – понимаешь, мама, это все из-за медийности нашего бытия, из-за информации, которую все собирают про всех. Я говорю – понимаешь, мама, знакомых теперь много, а друзей – совсем мало, и не на кого положиться, и никому о себе не хочется рассказывать сверх того, что написано в резюме.

Я говорю – понимаешь, мама, даже мы с тобой сидим в этой кофейне, хотя могли бы встретиться у меня дома или у вас.

Я говорю – понимаешь, мама, я и сам уже ничего не понимаю. Наверное, все большее число жителей нашего города могут позволить себе изысканные сорта кофе и редкие чаи, понимаешь мама.

Таким был мой ответ.

10.

Неделю назад купил новый Esquire. На днях сидел вечером на кухне и читал в нем статью Курта Воннегута про то, как он торговал когдато автомобилями Saab, продавал не ахти как, и потому, мол, шведы ему не дали Нобелевскую премию. Там еще написано было, что ему восемьдесят с чем-то лет, и фотография – такой старичок, седой, щетинистый. Я подумал – а что, Курт Воннегут, ни одной книги которого я не прочитал, еще не умер?

Курт Воннегут, ни одной книги которого я не прочитал, умер сегодня. В свете этого со

бытия мне даже кажется, что заметка про «Саабы» была неплохая.

11.

Сегодня сформулировал то, о чем думал вчера двадцать две минуты вечером, прежде чем начал смотреть фильм «Остров», а потом, так и не сложив в слова, бросил.

С каждым годом моя собственная персональная шкала эмоций уменьшается в размерах. Мне достаточно пережить однажды какое-то чувство для того, чтобы оно уже не возникло во мне никогда. В основном, и мне хочется надеяться на то, что это касается именно чего-то плохого, что случалось со мной, чего-то страшного, запредельного.

То есть – отчаяния; страшного, невыносимого одиночества; или – осознания собственного бессилия – такого, что кишки навыворот; ну или – унижения, просто такого унижения вроде самой страшной публичной порки; ярости и гнева до набухших сосудов. Это все со мной уже было, и, оказываясь в схожих обстоятельствах, которые меня вроде бы должны заставить вновь все это пережить, я уже никак не реагирую. В этом смысле я, слава Богу, становлюсь все менее уязвимым. В повседневной жизни я эмоционален, как и прежде, но уже не ломаюсь. Кстати, это не закалка. Во мне будто умирает что-то, что раньше отвечало вот тут – за отчаяние, а вот тут – за невыносимое одиночество.

Причем я же все хорошо помню те чувства, которые меня охватывали: я о них пишу, я о них вспоминаю, я их могу внутри себя пережить, но весьма и весьма отстраненно.

Мне интересно только: касается ли это любви, или любовь – величина постоянная?

12.

Однажды меня озарило. Мама разговаривала с бабкой, упоминая мою фамилию в третьем лице, она что-то бурно рассказывала, а бабка слушала ее и кивала, немного склонив голову к плечу так, как умела делать только она. Но речь шла явно не обо мне. Этот некто, обладающей моей фамилией, потерял работу, а я потерять работу не мог, поскольку даже в детский садик не ходил – просто сидел дома и развлекал сам себя книгами и телевизором. Этот кто-то задолжал моей маме денег, хотя обещал принести их еще два месяца назад. Об этом ком-то, у которого была моя фамилия, мама говорила с раздражением и пренебрежением. Она упоминала мою фамилию, и мне было от этого неприятно.

– Мама, ты жалуешься бабе на меня? – спросил я ее через некоторое время, когда смог преодолеть страх узнать какую-то сокровенную правду.

– Нет, фантик, я говорю про твоего папу, – выдохнула мама.

И вдруг я увидел, как ускоряется кинолента памяти, показывая мне быстро сменяющиеся кадры приходов и уходов того бородатого дядьки в белом плаще, вот он гулко смеется, вот он шарит по карманам, вот он выуживает оттуда пятирублевые купюры – новые и гладкие, вот он смотрит на меня, а я прячусь за бабушкину ногу, и я не знаю, чего он от меня хочет, а сам я ничего от него не хочу. Я хочу щелкать переключателем старого черно-белого телевизора и грызть парафинового слона.

От него я не хочу ничего.

13.

Впервые эпиграф с цитатой из какого-то дурацкого путеводителя мне встретился, кажется, у Мишеля Уэльбека. Точнее – нет, это был не путеводитель, а разговорник. И эпиграф соответствующий: «О чем вы спорите? О чем вы думаете?» или что-то в этом роде, то есть две или три расхожие фразы, часто используемые в разговоре. Мне очень эта затея понравилась, я даже где-то уже использовал этот прием, и мне он до сих пор не надоел – искать эпиграфы в неожиданных книгах и вставлять их тоже как-нибудь неожиданно в текст.

В этом смысле едва ли не идеальный эпиграф – просто иностранное слово с переводом, со всеми возможными коннотациями, или маленькая главка из толкового словаря, которая как бы сообщает читателю о неоднозначности предлагаемого произведения и возможных вариантах его прочтения. Хотя множественность толкований и множественность переводов, если развивать эту мысль, содержат одно-единственное послание – феномен не-понимания, или lost in translation.

Со времен Вавилонского столпотворения не написано ни одной книги, которую можно было бы правильно понять.

14.

Кстати, многие не любят Мишеля Уэльбека. Причин для этого предостаточно: его, например, переводят не очень хорошо, к тому же иные носятся с ним – действительно – как с писаной торбой (ну вот я, например, меня даже перевод не смущает). Но он многократно, тысячекратно лучше Фредерика Бегбедера, у которого тоже есть корона типа главного французского писателя современности.

Бегбедер, конечно, написал пару неплохих вещей. Если вышвырнуть всю эту левацкую пошлятину из «Windows on the World», то получилась бы вообще превосходная книга, со множеством тонких, умных рассуждений, несмотря на конъюнктуру, определившую ее появление на свет. Но. (Тут без объяснений).

В своей последней книге «Возможность острова» Мишель Уэльбек очень смешно рассказывает, что журнал GQ (а его русская версия мне очень нравится), оказывается, – журнал для педерастов («Джи Кью» сначала ориентировался не на педерастов, скорее наоборот, на мачо в квадрате: девки, тачки, чуть-чуть военных новостей; правда, через полгода они вдруг обнаружили, что среди покупателей журнала огромный процент геев, но для них это была неожиданность, они вряд ли рассчитывали именно на такой эффект»).

В той же «Возможности» имеется еще одна хорошая цитата – «Естественно, мы переспали в первую же ночь; так всегда и бывает в серьезных отношениях».

По-французски «Возможность острова» звучит вообще как музыка – «La possibilite d'une ile». Книгу эту я прочитал год назад, а сейчас просто вспомнилось.

15.

Мне ни разу не удавалось переспать в первый же день с теми девушками, с которыми я потом вступал в какие-то отношения.

Выходит, у меня не было серьезных отношений? Экий я, оказывается, старомодный.

Но мысль верна, я так чувствую.

16.

А это ведь Томас Вулф сказал, что «Каждый человек – это остров»? Удивительно, я даже не вспомнил эту фразу, когда читал «Возможность острова».

17.

«Красота есть обещание счастья».

Есть клип у группы Air, в котором разговаривают две жевательные резинки – основная тема к «Virgins Suicide», но я этот фильм не смотрел, хотя очень хочется. Было время, когда мне сама песня эта очень нравилась, и я слушал ее очень часто, хотя о чем она? Там простые и чудесные слова вроде

I’m a high school lover,

and you’re my favorite flavor,

и вот эти вот жвачки – кто их придумал в клипе снять? Молодцы какие, ей-богу, лучше ведь и не придумаешь.

А в Англии нет темного или светлого пива. Есть – с пузырьками и без пузырьков.

И вот на ночь еще один перевертыш. Счастье есть красота обещания.

18.

Мама говорит, это счастье – пережить день, когда Юрий Гагарин полетел в космос, счастье быть со всеми в толпе, в той толпе, беснующейся, нацепившей на головы дурацкие бумажные ракеты, целующейся и ликующей. Сча-стье.

Но мама, говорю я, представь себе, полетел бы Герман Титов. Человек с именем еще более прекрасным, чем Юрий Гагарин. Герман Титов – это же музыка, это техно, по одним только этим буквам можно нарисовать портрет. А можно и не рисовать, ты ведь хорошо знаешь, какое у него лицо? Великолепное, благородное, мужественное лицо, лицо настоящего героя. Герман Титов написал книгу, которая называется «700 000 километров в космосе», и умер в один год вместе со своим веком – в 2000-м. Вот таким был Герман Титов.

Мама вздыхает и проводит пальцем по столу, стирая небольшую кляксу от кофе. Молчим.

Но вообще ты знаешь, мама, говорю я наконец, я тоже очень люблю Юрия Гагарина. Вот быть такого не могло, чтобы он полетел – с этим его дурацким развязавшимся шнурком, деревенским прошлым и мелким ростом, с этой его дежурной офицерской улыбочкой. Не могло такого быть, а вышло именно так.

И Титов в роли первого космонавта смотрится так же неуместно, так же неуместно, ну как кто? Ну как Пирс Броснан.

А я концерт Пахмутовой и Добронравова, посвященный Гагарину, вчера смотрела, говорит мама. Вслушивалась в слова, и они оказались такими хорошими.

19.

«Отсутствие» в том варианте, в котором оно вышло на альбоме «Негоро», – одна из моих любимых песен у «Мегаполиса». Причем мне почему-то казалось, что текст принадлежит Бродскому, потому что Олег Нестеров спел несколько его стихотворений, включая «Рождественский романс», «Там» и что-то еще. Меня можно понять, тем более что «Отсутствие» вполне мог написать Бродский: и по теме, и по стилю на него похоже.

Так или иначе, я начал разыскивать текст песни в интернете, искал сначала по «Мегаполису» (безрезультатно), потом по Бродскому (безрезультатно, естественно). Потом нашелтаки занимательную ссылку, там заметка про какого-то великого поэта Юрия Поликарповича Кузнецова. Я, наверное, демонстрирую свое глухое невежество, но я о нем впервые слышу и его «выворачивающие душу пророческие стихи» и «беспрецедентную поэму вселенского масштаба» «Сошествие во ад» (название уже пугает) не читал.

Там еще написано так: «Кузнецова всегда отличала тяга к эпичности, предпочтение символа метафоре и ощущение вселенского трагизма. Он воспринимал предназначение поэта в мессианском духе, напоминая, что «творцы эпоса были певцами, а пророки – поэтами». Однако он не был склонен преувеличивать долю сакральной подоплеки в своих стихах, прямо заявляя: «Моя поэзия – вопрос грешника. И за нее я отвечу не на земле»; и судя по этим строкам, Кузнецова мне читать ни фига не охота.

В этой же заметке написано, что «запредельно минорное «Отсутствие» – песня о высшей степени богооставленности», красиво, конечно, но в отрыве от остального творчества Кузнецова – как-то не в кассу.

Пошел дальше гулять по интернету, обнаружил, что «Отсутствие» – стихотворение аж 1967 года (сам Кузнецов родился в 1941-м). В другом месте: «поздний Кузнецов жизнь приравнивает к смерти», таков, мол, результат его поэтических поисков, что, кстати, очень похоже на Бродского. В какой-то момент мне начало казаться, что проще найти не издававшиеся никогда дневники подростка-Мамардашвили, чем текст этого «Отсутствия». «Отсутствие» в интернете отсутствует. Короче говоря, я все-таки его нашел, потратив битый час. Я читаю и знаю, что:

Ты придешь, не застанешь меня

И заплачешь, заплачешь.

…

Стул в моем пиджаке

Тебя сзади обнимет за плечи.

А когда ты устанешь,

Он рядом всю ночь просидит.

20.

Считается, что каждый человек проходит через особые периоды, во время которых он пытается подвести промежуточные итоги своей жизни и наметить ориентиры на оставшееся время. Как правило, они именуются кризисами – как в положительном смысле (известно, что кризис – единственный и естественный способ развития), так и в отрицательном (всякий кризис сопровождается стрессом).

Типичный пример – «кризис первой четверти жизни» (это заголовок книги некоего Адама Б.), который разомкнул известную с допотных времен цепь «пубертатный кризис – кризис среднего возраста – кризис позднего возраста», вклинившись где-то между пубертатом и средним возрастом.

Кризисом первой четверти жизни называют метания людей в возрасте около 30 лет (тут, кстати, нестыковка: выходит, что человек живет лет этак 120, раз 30 лет – первая четверть жизни), разрывающихся между карьерой и семьей, юностью и зрелостью и т. д. – смысловой ряд понятен, и продолжать его не нужно.

Но не мечется ли человек всю жизнь? Не пребывает ли он в возрастном кризисе постоянно, каждое мгновение своей жизни, потому что жизнь – и есть процесс взросления, плавно переходящего в старение? Разве ножницы между/между не клацают ежесекундно, сводя с ума и не давая продыху?

Я привык, я приучил себя постоянно подводить итоги. Каждый вечер, каждую неделю, каждый месяц, каждый год, каждое десятилетие – рисовать мелом черту, подсчитывать дебет с кредитом, сводить данные в одну таблицу. Я так живу. И не могу сказать, что мой банк постоянно лопается от денег. Отнюдь. Иногда он пуст, временами случается кризис перекредитования. Снижается поток клиентов, теряется ориентация и чутье – во что вкладывать, на чем играть – на понижении или на повышении.

В конце концов, надо честно себе признаться: подведение итогов не дает ни грамма ясности. Ни одна диаграмма, ни одна таблица не делает уравнение «жизнь умножить на икс = счастье» более-менее понятным. Да что там, даже сформулировать верно это уравнение невозможно. Если «жизнь умножить на икс = счастье», то получится ли счастье разделить на икс, чтобы получить жизнь? Нет. Если мыслить в гуманитарном дискурсе, то формулируется это по-другому: «Жизнь дается человеку один раз и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы». И опять – нет очевидной логики в определении, как нет его в ленинском «Учение Маркса истинно, потому что оно верно». Ведь ни у кого нет возможности проверить, как бы оно работало, если бы жизнь давалась кому-нибудь дважды. Или, допустим, годы прожиты цельно, в противовес «бесцельно», – от этого будет не мучительно больно? Может быть. Может, ради этого стоит прожить годы цельно.

Резонно спросить себя: а как это – прожить жизнь цельно? Я подвожу итоги, я стучу деревянными счетами – живу ли я цельно? И ведь жить цельно – совершенно не значит жить счастливо.

Ну и напоследок. Мысль – очевидная, и непостижимо, как в голову раньше не пришла. Человек – не остров. Человек – полуостров.

21.

Часто задаю себе вопрос – как изменилась моя жизнь с тех пор, как в ней появилась журналистика? С ходу на него не ответишь, разве что можно неопределенно промычать – э-э-э, ну, хм, целиком и полностью изменилась. Это тем более странно, что я к журналистике в своей жизни отношусь со скепсисом. Про себя я не думаю: «я – журналист», для меня это как будто временная инкарнация. Раньше я вообще определенно считал, что – пройдет и это. Теперь такой уверенности нет. Теперь понятно, что журналистика меня и поит, и кормит, и одевает (и не только меня), что делать это дело у меня пусть немного, но все же получается, а иногда даже очень получается. Теперь понятно, что кроме текстов меня почти ничего в жизни не интересует, а вот выйдет ли из меня писатель – еще большой вопрос.

Но вся правда еще и в том, что я стал другим человеком вне зависимости от журналистики. Я просто стал другим человеком, а обстоятельств, способствующих этому, было много.

Если же говорить о вещах более конкретных, то с тех пор, как я занимаюсь журналистикой, от меня ушла (тут я должен просить прощения у читателя за то, что использую это слово) муза. Точнее, я ее сам прогнал.

Меня всегда тошнило от типично журналистских рассуждений по поводу того, что я, мол, творческая личность, я-де музу жду, отъебитесь от меня, приходите завтра, нет вдохновения. Нет вдохновения – ищи другую работу. Заметки надо писать каждый день, вне зависимости от вдохновения. Особенно, если фамилия у тебя не Гиляровский или Парфенов. Сел – и написал. К себе, по крайней мере, я всегда так относился. Надо – делаю. Сажусь и пишу. Есть вдохновения – нет вдохновения: без разницы.

Вот чему меня выучила журналистика – собранности. Выпечке текстов. Не говорю – профессионализму, это другое, это больше, чем просто умение писать тексты без дыхания (еще раз – прошу прощения) музы за плечом. Но собранности – точно.

Вот и сейчас – музы нет рядом. Сок «Сокос» есть, мобильный телефон – да, определенно. Музы – нет. Ушла от неблагодарного.

22.

В один прекрасный день ты просыпаешься и понимаешь, что тебе не стать рок-звездой. Не написать культовый роман, и не культовый тоже не написать. Не выиграть войну. Не полететь в космос. В тебе нет никакой уникальности, а все то, что ты про себя думал – фуфло, выдумка. В английском языке есть аналог нашему «не имею представления» – I have no idea, мне очень нравится, очень верно описывает это ощущение: проснуться уставшим, словно после долгой затяжной пьянки, которая длилась несколько дней, и вдруг, неожиданно, в утреннем свете увидеть грязь повсюду, окурки и пепел на столе, батарею пустых бутылок, небритых сокамерников. То, что с вечера имело коннотацию радости, да что там – счастья, с утра лишено всякого смысла. Никогда нельзя перечитывать утром то, что написано вечером.

В один прекрасный день ты просыпаешься и видишь в этом утреннем свете свою жизнь – бессмысленное нагромождение событий, бесцельно сделанных дел, а все то, о чем мечтал, кажется невероятной, невероятной глупостью, такой, что зубы болят, как от кипятка.

Никого и никогда нет рядом с тобой в это мгновение.

23.

Были времена, когда отец еще интересовался событиями моей жизни. Он смущенно улыбался, когда я приходил к нему в гости, и задавал мне всегда один-единственный вопрос, вместо приветствия: «Со щитом или на щите?» Я улыбался в ответ и отвечал когда как – ведь бывало по-всякому.

Сам отец уже тогда все чаще бывал на щите. Я не спрашивал – это было ясно и так.

Вышло так, что Митя, старший сын последней жены моего отца, постоянно слушал группу «Кино». С тех самых пор, как я впервые оказался у них в гостях, а это было году в 1988-м, – и вплоть до середины 90-х. В памяти все причудливо перемешалось: когда я вспоминаю, как отец раз за разом задавал мне этот вопрос, кажется, что фоном звучат «Красно-желтые дни»: «…и я вернусь домой, со щитом, а, может быть, на щите, в серебре, а, может быть, в нищете, но как можно скорей». «После красно-желтых дней начнется и кончится зима. Горе ты мое от ума, не печалься, гляди веселей».

Пожалуй, это самые светлые воспоминания об отце.

24.

Моя мама не похожа на коммунистку. Она следит за собой, из всех сил старается хорошо одеваться (и у нее получается), выходя на улицу, зажмуривается и забывает на какое-то время о нескладной своей жизни. В мире стареющих подростков она не выглядит чужой, но хитрость в том, что если не выглядишь чужим в мире стареющих подростков, значит, точно увяз по уши в этом дерьме.

Каждый год 22 апреля она просыпается рано, готовит завтрак, одевается, «красится» и едет на трамвае на митинг, посвященный очередному дню рождению Ленина. «Кто-то ходит на футбол, кто-то в ночной клуб, а кто-то на митинг», – говорю я ей. Она улыбается и соглашается – «надо же где-то проораться». Маму снимают телекамеры, она дает интервью местной оппозиционной листовке, звонит мне и с гордостью пересказывает, что с ней случилось. «Слава Богу, у нас разные фамилии», – добавляет она, смеясь.

25.

Удивительно, но факт: в моей жизни, наконец, начался период обдумывания. Я как главная героиня кинофильма «Москва слезам не верит» в самом финале, головой опершись на руку: «Как долго я тебя ждала». Всю зиму я мучился от отсутствия мыслей, от неспособности моей их внятно сформулировать, изложить. Задать самому себе вопросы и ответить на них. Я, вместе с тем, относился к этому философски, полагая, что если ничего не думается, значит, надо просто впитывать. Я впитывал честно, что мог, что не мог – отторгал (отрыгивал), но временами бесился. Я устал от этого.

Теперь проще: нарисовав в воздухе невидимый штрих-пунктир (обожаю это слово) позади себя, я выдохнул и увидел, как разжимаются немые губы моего сознания. Я снова могу думать.

26.

Поначалу он ничего не значил для меня. Он сделал мою жизнь колченогой. Неловкой и неудобной. Он забирал меня на выходные, обрекая «отдыхать» вдали от своего двора, от своих друзей, от кузнечиков в траве около помойки, от бабки, то есть лишал меня на время того, что я любил. Не потому что Любил, а потому что так любилось.

Вместо этого я смотрел телевизор, вынужденно дружил с его новыми «детьми» Олей и Митей, читал какие-то сомнительные книги, слушал какую-то чужую музыку. Ночью у меня неизбежно болел живот от его стряпни, и я, ужасно стесняясь и ежась от холода, пробирался по коридору в туалет. Мама говорит: он отлично готовил, но по-моему он готовил отвратительно.

Он курил на кухне, читал романы, которые печатают в журналах (с продолжением в каждом номере, ненавижу все это), в основном не обращая на меня внимания. Я не мог назвать его «отцом», я просто говорил ему «ты» и избегал обращений. Однажды в деревне, пьяный, он жаловался по этому поводу своей сестре, и тогда я впервые узнал о том, что он вообще что-то чувствует. В другой раз, под Новый год, он вдруг обнял меня крепко, нетрезво, и просил, чтобы я о нем не забывал, чтобы звал его «папой». Больше такого не случалось.

Он был интеллектуальным гегемоном. Он требовал читать только то, что читал сам, слушать только то, что слушал сам, смотреть только то, что смотрел сам. Все остальное подвергалось обструкции – безжалостной и убедительной. Неведомо как, мытьем и катаньем, он стал для меня духовным эталоном; его вкус казался мне идеальным, его советы – обязательными к исполнению. Он выбил из меня всеядность и воспитал во мне избирательность. Не знаю как – мы редко виделись. Я боялся его так сильно и так уважал, что в итоге полюбил.

Ему потребовалось всего несколько лет, чтобы избавиться от всех черт, которые я в нем возвышал и пестовал как уникальные. И это было страшно.

27.

Сегодня, разговаривая с Алексеем Черепановым, задумался.

Есть сюжет, который разъезжен сценаристами и литераторами до состояния глубокой деревенской колеи: человек умирает от тяжелой болезни, его хоронят, человек при этом такой молодец, и так он жил в последнее время и умер, что у всех на похоронах лица, изображающие грустное счастье, – все рады, что он был, и грустят, что он ушел. Очень альтруистичный сюжет, неизменно излагаемый с предельной верой в торжество человеческого духа над смертью и злом.

Последний раз встретился с этим сюжетом в «Веселых похоронах» Улицкой, «Большой рыбе» Бартона и еще в одном американском фильме, который тоже называется «Веселые похороны», не знаю, кто режиссер.

А в жизни, как правило, бывает не так, и даже наоборот. Сплошные излом да вывих, боль, страдания, попытки удержаться за край, до сломавшихся под основание ногтей. После – очень быстро забывают.

28.

Тоскливое обстоятельство бытия: чтобы жить по-человечески, не нужно быть богатым. Но и бедным быть – никуда не годится. С обеих сторон – край: ненависть, отчуждение, подлость. С обеих сторон стреляют; те, кто посередине, тоже падают. Тоскливое обстоятельство.

29.

Меня трогают книги, фильмы и музыка. Иногда даже картины и – часто – фотографии. В отношении восприятия искусства я чрезвычайно сентиментален.

Но в жизни я очень черствый человек. Я сушу свои эмоции и накалываю их на иголки словно бабочек, я храню их в сухом прохладном месте. Где-то глубоко внутри.

30.

Вот есть группа Dire Straits. Несколько хороших песен, может, они и написали, но в основном творчество какое-то невразумительное, такое, что даже непонятно, зачем оно и для кого. Зато название группы великолепное – Dire Straits, «затруднительное положение», причем, имеется в виду в основном финансовый смысл, если я ничего не путаю.

В 1980-е в СССР тоже было много групп с классными названиями: чего только «Вежливый отказ» и «Объект насмешек» стоят.

А сейчас – говно какое-то. Раз Franz Ferdinand кажется вершиной оригинального.

31.

Я немного о Ельцине напишу.

Что меня поразило – многие позвонили друг другу сообщить об этом или послали смс с коротким текстом «Умер Ельцин» (мне две таких одинаковых пришло – от сестры и от Дениса Корнеевского), причем как-то очень по-родственному, что ли. Такого не бывает, когда умирает какой-нибудь писатель или общественный деятель, или актер, которого любит вся страна.

Мне он никогда не нравился. Но меня чуть оторопь не взяла, когда Денис написал, что он умер (по-моему, почти никто еще об этом не знал). Верно то, что, каким бы он ни был, его жаль. А еще вернее другое: мне в 1990-м было шесть лет, а в 1999-м – пятнадцать. Между шестью и пятнадцатью годами я был маленьким мальчиком. Я буду всегда тосковать по этому времени, а значит, буду незаметно тосковать и по Ельцину.

Мне даже страшно думать мысль о том, что умрет Горбачев.

32.

Москва – чудесная. Митингует. В день, когда приехал, напротив американского посольства тусовались «Местные» с «Нашими», собирали кровь для солдат в Иране. Предложили нам – мы отказались сдавать, сославшись на природную бледность и малокровие. На малодушие не сослались, хотя оно тоже имелось в виду. Ввиду всех этих обстоятельств ушли быстро, поправлять здоровье. За углом купили литр шотландского виски, бутылку колы, картофельную запеканку с мясом, майонез, йогурт на утро. Поправили здоровье: запеканку запекли, виски выпили, майонез украли лесбиянки.

На следующий день у эстонского посольства «Наши» и «Местные» жаждали уже эстонской крови. Мужчина с бородой сказал, что забитый таллиннским ОМОНом мальчуган – герой, и мы его никогда не забудем. Вася Якеменко был небрит и, по-моему, пьян. Денис утверждает, что трезв, потому что, мол, «Вася – никогда». Встретил там пресс-секретаря «Местных» Машу, с которой познакомился накануне. Маша ментально нравится Денису, а мне нет, у нее ноготь некрасивый на большом пальце левой руки. Маша из Подмосковья, и ей тяжело – у нее за спиной движение «Местные» вместе с их тупым лидером Сергеем Фатеевым. Сергей Фатеев повсюду, и он – истинно – лидер подмосковных гопников.

Сегодня Первомай. В Москве четырнадцать митингов. Я видел уже два. Один – на ВДНХ. Мужчины и женщины шли ровной толпой, с красными и желтыми флагами. Другой – шуточный – видел на Чистых прудах, его организовал Гарри Каспаров. Граждане кричали «Назад, в СССР», «Даешь вертикаль», «Ура Суркову». Никто их не понял, и особенно никто не понял, что митинг – шуточный. Милиционеров спрашиваем – «Это кто?» А они – «Олени какие-то».

Завтра пойду еще на какой-нибудь митинг.

33.

Рыбенок «А».

Что ж, пусть будет так: начну повествование отсюда, из «FAQкафе», что в Газетном переулке. Сижу на том же низком красном кожаном диване с черными морщинистыми боками, как в прошлый раз, когда мы здесь пили с Денисом пиво. В «FAQкафе» происходило всякое: только я смотрю в разрисованный черными лошадями, рыбами, деревьями, кустарниками и ирландскими надписями неясного содержания потолок и никак не могу припомнить – что. Начало, смелюсь предположить, многообещающее, но обещать ничего не могу: будет скучно.

Я расчленю этот труп, твержу я себе, в ближайшие минуты. Действовать следует методично, по хронологии, от первого трека – к последнему, надев наушники и отрезав себя от соседней трескотни, которую невольно тянет записывать (что неправда, все присутствующие – студенты, так что ничего интересного), и руки тянутся к перу, перо к бумаге, все. Стоп. Едем в собственном направлении.

Everything In Its Right Place

Таким должно быть начало. Начало должно быть словом. И слово это – everything.

Этот трек навсегда испорчен (ли?) фильмом «Vanilla Sky»; под эту слабо искрящуюся электронную музыку просыпается герой Тома Круза, на автопилоте включающий свой плоский телевизор и направляющийся в ванную комнату. Глядя на себя в зеркало, он обнаруживает седой волос – и вырывает его щипцами, чуть поморщившись.

Я помню другое. Я, сонный, замерзший, иду дворами от улицы Дружбы к улице Тургенева, год 2001-й, зима, дома обволокло инеем, шарф изнутри, где он прилегает к подбородку, обмок от влажного дыхания, я лишь твержу:

Yesterday I woke up sucking on a lemon

Yesterday I woke up sucking on a lemon

Yesterday I woke up sucking on a lemon

Никого вокруг, точь-в-точь, как в «Vanilla Sky», и все у меня еще впереди.

После выхода альбома «OK computer», которым я некоторое время восхищался, отец сказал мне: «Господи, какая жуткая, невыносимая нудятина этот Radiohead», и, Господи, – ты свидетель – отец не слышал «Kid A». Интересно знать, что бы он сказал на это?

Kid A

Да, отец, что бы сказал ты на это, standing in the shadows at the end of my bed, как не стоял никогда? Ты же говорил, что настоящий мужчина никогда не будет слушать мелодию «Воздушной кукурузы» (именно так пафосно и глупо это и было произнесено тобой, глядящим, как под «Воздушную кукурузу» отрываются олухи мужского пола в какой-то телерекламе), а я лишь хохотнул про себя, у меня дома – пять версий «Воздушной кукурузы». Перемешалось все чертовски. Перемежалось все чертовски: мои бесконечные монтажи с ночевкой, съемки, колики в животе, кареты «скорой помощи», и между, ослепляющими цветными вспышками, я видел, как the rats and children follow me out of town, а я убежал. 4:44 – вот длина этой композиции.

The National Anthem

Стоит ли говорить, что именно этот трек стал моим гимном в те времена? Я ждал его, начиная с первых нот всего альбома, подгадывая, чтобы он звучал именно в тот момент, когда я на окоченевших ногах подходил к грязнобежевой двери редакции и нажимал не слушающимся меня деревянным пальцем на кнопку звонка. Входил, а в уши мои лилось:

Everyone

Everyone around here

Everyone is so near

It’s holding on

Впрочем, уже отпустило.

Я знаю каждый звук, знаю, когда в методичный гулкий бит вмешаются медные трубы, посухому – без огня и воды; «Kid A» – последний альбом, изученный мной досконально, последний альбом кассетной эпохи. Закончившейся, и черт с ней.

How To Disappear Completely

Наконец, вступают в полной мере и гитары, тихо журчащие, льющиеся в уши так же, как льется тонкая струйка воды, пущенная на край раковины, чтобы не мешала спать. Вот ключевой момент альбома, так думаю я сейчас, потому что нет ничего для меня более завораживающего (точнее и не скажешь) в настоящий момент, на сегодняшний день – СЕЙЧАС, то есть СЕЙЧАС, чем мотив (трижды и громогласно – «Ха!») отсутствия.

I’m not here

This isn’t happening

I’m not here…

и чуть дальше:

The moment’s already passed

Yeah it’s gone

And I’m not here

This isn’t happening

«Вышел, весь вышел, не знаю, когда и придет» («Отсутствие»).

А как он воет в конце, Том Йорк, когда музыка теряет всякую гармонию, срываясь в хаос струнных – аааааааааааааааааааааааа. (Кто-то из соседей обернулся на меня).

Treefingers

no lyrics – instrumental songnone – instrumental song

Один умник пишет, что «Kid A» – неудача, причем сокрушительная. Вернетесь ли вы к нему спустя полгода, захотите ли его услышать когда-нибудь еще? Для вящей убедительности альбом сравнивается с «Meddle» (Pink Floyd), который я люблю много больше, чем какие-нибудь «Animals» или «Wish You Were Here», или, трижды сплюнув, «the Wall» и «Dark Side».

Впрочем, да: к моменту «Treefingers» ветви «Meddle» и «Kid A» начинают переплетаться тесно – до полного цитирования. В какой-то момент кажется: сейчас два мыльных пузыря, вальяжно парящих в воздухе, коснутся друг друга своими маслянисто переливающимися сферами – и лопнут с тихим пшиком, которым не напугать и комара.

Представим же себе электричку, время полдника, небе в окнах розовеет, солнце уменьшается в размерах, мимо проносятся холмы с пожухлой, серой после зимы травой, с покосившимися деревянными домами, с убогими коммагами, с напрочь отсутствующими жителями (вот что всегда меня поражало в этом заоконном пейзаже), лишь изредка проедет мимо грязный трактор, тарахтение которого не различить из-за мерного стука колес, или пробежит собака, беззвучно лающая летящему мимо составу.

Шесть лет прошло, я снова Kid A.

Optimistic

Названием этой песни Тому Йорку не удастся нас обмануть. Ничего оптимистического – the big fish eat the little ones, а где-то на 1:40 скачанный мной из сети трек в подтверждение тезиса начинает шипеть, пятнадцать секунд ничего не разобрать. Музыка, вслед за «Отсутствием», простите, «How To Disappear Completely», совершенная. Но в «How To Disappear Completely» даже название звучит идеально, чего об «Optimistic» сказать нельзя – социальная направленность текста выставляет трек за двери той прекрасной комнаты, в которой мы оказались.

Впрочем, все обман. Как сказал Иосиф Бродский, цитирую неточно, по-английски даже банальные русские народные пословицы и поговорки звучат изысканно и свежо. (Бродский ли?).

In Limbo

Полное, безоговорочное текстовое оправдание предыдущей бессвязности. Оправдание уверенное. Не стыдное для сжатия до формата. txt объяснение в любви. Кто скажет лучше?

I’m on your side

Nowhere to hide

Trap doors that open

I spiral down

You’re living in a fantasy

…

In this beautiful world.

«Уже умерший человек», каким представился Том Йорк еще в «OK computer», способен любить. Экзистенс, капающий гитарными переливами (кто сильнее открыл кран?). Но теперь ты уж точно фантазия, пока еще живущая в этом прекрасном мире. Да ты и был ей с самого своего начала.

Idioteque

Привет, состоявшиеся и уверенные в себе, не потерявшие силы продолжать радоваться, улыбаться миру, который, конечно, ловушка, учитывая неминуемое «скольжение в могилу». Жизнь – всего лишь Сёрф, в котором предопределено и быстрое движение по волнам, и брызги счастья, и загорелые тела любимых женщин на берегу, и легкие коктейли, и тяжелые закуски, как предопределено последнее падение. Кое-где на планете, по крайней мере, поступают мудро, отправляя тело в финальный путь по воде, но не закапывая его в землю. Нет ничего страшнее горки мерзлой земли над человеком, которого больше не стало. Не стало совсем.

Who’s in a bunker?

Women and children first

В очередь, сукины дети, выйдем все.

Morning Bell

Версия намного более удачная, нежели более поздняя, появившаяся на альбоме «Amnesiac». Тихая, связная, спокойная молитва. Боги уже лет сто как погибли, равно как и все свидетели их низвержения, но мы по-прежнему смотрим в небеса как в зеркало. Так, Господи? Речь все так же свята, особенно в своем бормотании.

Оглядевшись по сторонам, я вижу девушку в углу в белой блузке, пьющую коктейль и делающую какие-то записи в блокноте, параллельно вглядывающуюся в свой коммуникатор, к ней вскоре присоединяется юноша, который целует ее и гладит по щеке. В другом углу другая девушка собирает в пучок волосы и что-то увлеченно рассказывает подруге. Приподняв один наушник, я с удивлением обнаруживаю, что все присутствующие – иностранцы. Их немецкая речь действует освежающе, так же, как и остывший чай, я упорно настраиваю постоянно рушащееся вайфай соединение. Все идет своим чередом, черед событий прекрасен, как прекрасно и медленное сползание в могилу. I will see you in the next life (это следующий, последний трек «Motion Picture Soundtrack») – заканчивает альбом Том Йорк.

It’s only surf, немного даже радостно напеваю я перефразированного Леннона. Несмотря на то, что я могу только догадываться, Господи, да. Я могу только догадываться, но не знать.

Затемнение.

34.

Люблю, когда в первом предложении текста присутствует тире – острое, разрубающее предложение не две части, либо определяя внутреннюю его нарезку, либо противопоставляя один конец другому, так категорично, что буквы по одну сторону от знака выстраиваются в бесподобную убийственную тевтонскую свинью, а по другую – бегут беспорядочно, но по-варварски устрашающе. Люблю, когда коротко, резко, резво. «Море – смеялось», как у Горького, – мой идеал.

Море – смеялось. Надо мной, в первую очередь (какой эгоцентризм), лежавшим на пляжу (только так), коленями, животом и лицом в песок, который уже успел остыть под моим телом, в отличие от Сахары, раскинувшейся вокруг и заставлявшей воздух над ней дрожать медузообразно. Море – смеялось. В своем первом убогом mp3-плеере фирмы-убийцы iRiver я слушал Beach Boys, The. «Lonely Sea, The». Все было к месту, даже любовное томление.

Впрочем, горько (только так) не было. На высохших от солнца губах запекся арбузный сироп, или то было красное вино? Кто знает? Я наполнил опустошенную (только так) винную тетрапаковую коробку мелкой галькой. Весила она, должно быть, два кило с гаком, и, я надеюсь, никто из маленьких детей не рискнул пнуть по ней маленькой голой ножкой, потому что – о-о-о – да, это было бы действительно больно.

Балаклава – щелкать языком, выговаривая этот известный всякому среднестатистическому советскому туристу топоним, приходится почти так же, как при выговаривании «Лолиты». Кончик языка. Грех мой. И тэ дэ.

35.

Тире в предложении, как и тире между датами на могильной плите, обладает уникальным свойством ритмичного, пульсирующего, сингулярного молчания, из которого разворачивается смысл.

Тире никогда не ассоциировалось у меня с препятствием, с запинкой, с неудачно повисшей посередь разговора паузой. Напротив, тире – летящая стрела; или менее удачное, но более точное сравнение: тире – тонкая стеклянная шейка, соединяющая две колбы песочных часов, сквозь которую неумолимо сыплется песок, пока не кончится весь. И время обречено – струиться, и мы обречены – возвращаться, слабо надеясь на то, что «жизнь качнется влево, качнувшись вправо».

И вот – тоска. В последнем отечественном номере Esquire напечатан список новых английских слов и выражений, еще не переведенных на русский язык, но обязательных к включению в вокабуляр. Для начала предлагаю толкование одного из таких слов (в соответствии с журналом): «человек, находящийся в постоянном состоянии депрессии, в плохом настроении». Как вы думаете, кто такой? Собственно, да – Russian, «Русский», конечно. И вот – тоска. А чему тут удивляться?

Как это логично, как естественно, как ожидаемо. «Русский» грустит по всякому поводу, по поводу отъезда и приезда, по поводу свадьбы и похорон, по поводу зимы и по поводу лета, по поводу засухи и по поводу дождя. А в перерывах – веселится. Я – «Русский»: веселие мое разнузданное, как ярмонка, сменяется черным мраком отчаянья и безысходности. Я хожу по краю – от края до края, от моря до моря, и середина мне, как любому любителю поджаристой хлебной корочки, кажется постным мякишем.

Я холю и лелею безумный свой нравственный закон и плачу от звездного неба над головой. Я – «Русский». Мне, в сущности, плевать, хорошо вам там, по ту сторону, что называется читательской, или плохо.

Я буду дальше веселиться и бередить раны. Я очень боюсь, что победят буддисты и психоаналитики, и мир станет скучным, пыльным, уравновешенным и самодостаточным, как тире, лишившееся и первой, и второй части предложения, в которые его заточил писатель. Примерно вот так:

—

Папа, я видел Rolling Stones. Ты представляешь?

36.

Итак, пока не принесли чай, еще раз о вечном возвращении.

Кое-что наверстать ровным счетом невозможно. Например, чужие детские книги. Если ты не прочитал их в своем детстве, для тебя они навсегда останутся чужими. В моем детстве не было «Трех мушкетеров». Зато были «Робинзон Крузо», «Швамбрания», «Одноух и Дыркорыл», которые я знаю наизусть, которые я прочитал много раз в прямом и обратном направлении (а «Робинзона» мне еще бабка вслух читала, я помню! – то есть мне не было тогда еще четырех лет). Лет в пятнадцать я взялся наверстывать упущенное – схватился за полку с приключенческой литературой, той, что прошла мимо меня. Но для меня они ровным счетом ничего не значат – эти книги, написанные для детей, и не попавшие в мои руки в моем детстве.

Отчего же так долго не несут чай?

Не исключено, впрочем, что дело не в детстве (я с удовольствием перечитал недавно того же «Одноуха и Дыркорыла» и испытал невероятное удовольствие от самого текста), то есть не в том, что я говорю именно о детских книгах. Пример детства всем понятен, потому что детство, как ни крути, каким бы оно ни было, – самая счастливая пора в жизни (не смущайтесь и читайте дальше). Потому так остро воспринимаются вещи, окружавшие нас в детстве, музыка, звучавшая тогда из открытых окон во дворе, одежда, что там еще, политический строй, в конце концов. Все эти обстоятельства места дают редкий повод погрузиться на полсекунды в мелькнувшее воспоминание, перехватывающее дыхание, и снова ощутить себя маленьким человеком, от которого требуют немного и любят просто за то, что он есть на свете.

Чай несут.

У меня есть такое воспоминание. Не могу понять, что именно его вызывает – то мелькнувшие по телевизору кадры кинохроники 1980-х, то, может быть, случайная мелодия или просто что-то предельно аллюзорное – еле знакомый и уже забытый запах, шероховатая поверхность поручня в автобусе (с вертикальными желобками). Я прикрываю глаза и в ту долю секунды, пока моргаю, с обратной стороны век наблюдаю водопад воспоминаний: зеленые обои в ромбик в маленькой комнате, вид из окна на засохшую иргу, а главное – я вдруг вижу, как плывет, точно снятая на допотопную видеокамеру с косо установленного штатива, улица Ленина, где-то в районе нынешнего «Покровского пассажа», но я вижу (!) – дело происходит в Советском Союзе; именно это воспоминание преследует меня; когда я открываю глаза, то чувствую, что разгадал какую-то сложную загадку и тотчас забыл ответ.

Несут кому-то другому.

С каждым годом узнавать некогда виденное становится намного важнее, чем узнавать то, что не видел никогда. Никогда не понимал престарелых европейских туристов – неужели в их (…) возрасте еще интересно ездить в новые страны? Я уже говорил, но другими словами: всякое путешествие имеет смысл только в случае возвращения. Не бывает счастливых переселенцев, не бывает счастливых эмигрантов, не бывает счастливых невозвращенцев. Возвращение – логичная точка после предложения, отсутствие возвращение есть отсутствие знака препинания, подчеркивающего утверждение. Или восклицание, или вопрос.

Не несут.

И даже традиционное восприятие жизни как путешествия укладывается в эту мысль.

Как же медленно тут все.

Может быть, отсутствие путешествий в активную часть жизни, и компенсируемое в старости, позволяет восполнить какой-то очень важный пробел. К слову, современность призывает разомкнуть этот круг. Весь этот комфортный микромир – фонотека в маленькой коробочке айпода, библиотека и рабочий кабинет в мобильном телефоне, сбережения на пластиковой карте – условие для удобного бытийствования в постоянном движении. Люди все с большей легкостью покупают дорогое и мобильное, при этом скупятся на дешевое и стационарное. Обрастание скарбом, недвижимостью, землей, эта сознательная иммобилизация воспринимается как нечто реакционное, мещанское, сковывающее движение (!). Путешествовать налегке приятно, но и ухватиться, по большому счету, не за что. Почвы больше нет. Завтра – это мир пожизненных пассажиров, с билетом из точки А в точку Б без права на обрат.

Принесли чай – в белом фарфоровом чайнике и продолговатыми бумажными пакетиками «FAQкафе – sugar».

Чужие детские книги – всего-навсего чужие детские книги.

37.

А эти престарелые европейские туристы, они не боятся вдруг умереть где-нибудь вдали от дома?

38.

Моя персональная ассоциация с фильмом «Вавилон» Иньярритту – это Бред Питт, извините, герой Бреда Питта, выглядящий, как мой отец, обладающий взглядом моего отца, жестами напоминающий отца, но абсолютно, категорически, зеркально не совпадающий с ним в действиях, в решительности, в злости.

Тем не менее, персонально для меня символично, что Бред Питт, который никогда мне не казался похожим на отца, вдруг вызывает в памяти его тень именно в «Вавилоне» – драме непонимания и (прошу прощения за) паззлнескладности бытия. Неспособность изъясняться на одном языке пугает, тогда как вступление в эру владычества коммуникаций и медиа не дает однозначного положительного ответа на главный вопрос – услышит ли кто-нибудь тихое мерцание посланного тобой сигнала SOS; если у тебя есть месседж, то это еще не значит, что ты не лузер.

Реальные концовки печальны и не похожи даже на такое жестокое кино, как фильм Иньярритту: одиночество неизбежно, неукротимо, пронзительно. Страшно даже представить себе последние дни отца, наполненные лишь болью, желанием освободиться (?), чувством собственной ненужности, оставленности. Но что мне об этом известно? Ничего. Вообще ничего. Только то, как это выглядело со стороны. А со стороны это выглядело удручающе.

39.

Дед не узнает меня уже приблизительно три года. Он смотрит на меня своими слезящимися глазами, старость в чем-то желтом растворила голубизну его зрачков. «Ваня, кто это?» – спрашивает бабушка. Ваня лишь качает головой. Бабка вытирает слюну в уголках его губ маленьким белым платком. Иван Петрович засыпает.

Мама требовала, чтобы я расспрашивал его о фронте, «он так интересно рассказывает», а я стеснялся. Мы почти не разговаривали: оторвавшись от телевизора, он вставал, крепко обнимал меня, целовал в щеку – «Как дела, внук?» – «Хорошо». Бабка болтала без умолку, а он сидел рядом и молча кивал, периодически поглядывая в ящик. Потом дед надевал свою кепку, резиновые сапоги, «Тая, выходи через пятнадцать минут», хлопал дверью, а спустя пятнадцать минут – действительно – ждал у подъезда в белой опрятной «копейке».

Дед молчал, дни шли своим чередом, мы ездили за грибами, лесной клубникой, за дровами для бани, на Барановский пруд, дед возился с «копейкой». «Пиши», – говорил он мне, когда наставала пора уезжать, опять крепко обнимал и целовал в щеку. Мы почти не разговаривали, я стеснялся, а дед никогда не был болтуном.

Я писал ему (вообще-то им обоим) письма, на которые отвечала только бабка. «Ну как? Дед рассказывал тебе о том, как он доехал до Берлина?» – спрашивала мама. – «Да, мама, кое-что рассказывал, но не особо». – «Ты расспрашивай его, он так интересно рассказывает». В общем-то, если бы не бабка, я бы так и не узнал ни про Берлин, ни про то, как дед сначала руководил пивзаводом, потом – маслозаводом, откуда его в 1970-е годы погнали, потому что он поссорился с кем-то из райкома. Потом у деда родился внук, то есть я, которого назвали в его честь, то есть Иваном. (Больше между нами никакой видимой связи). Потом дед пережил своего сына.

Дед был очень красивым в молодости. Чернявым, с прямым носом, высоким, стройным. Несгибаемым, наверное, и, должно быть, испепелял врагов своим жестким взглядом. По крайней мере, именно так он смотрел в объектив фотокамеры, которая запечатлела его году в 1955-м. Вот так его я и поздравляю с Днем Победы. Звонить бессмысленно.

40.

Девушка, подписывавшаяся «Ф.С.», 16 июня 2004-го так сказала мне: «В правое ухо мне шепчет Ницше: «Счастье – быть сплошным желанием и вместо исполнения – все новым желанием». Извини, я слишком сильно тебя люблю, дай мне хоть немного тебя поненавидеть».

Но, кажется, я упустил контекст.

41.

Дождь и снег – погодные развлечения для молодости. Для старости дождь и снег – сплошная морока. Болят суставы, подкатывает к горлу горьким комом все то, что не получилось сделать, – и уже сделать никогда не получится; сил нет. Дождь и снег – погодные развлечения для молодости. Что я могу? Я молодой, я должен радоваться. И дождю, и снегу. Дождь и снег – погодные развлечения для молодости.

42.

Мама говорит – сегодня в Wild Nature серия была посвящена гигантским деревьям: чилийским секвойям, по которым альпинисты лазают, баобабам, которые обхватить сможет только толпа людей, по цепочке взявшаяся за руки. Секвойям якобы уже пять тысяч лет, то есть натурально – существует такой живой организм, и ему лет больше, чем всей человеческой цивилизации. Мама рассказывает, а я неожиданно вспомнил свой сегодняшний сон: я встал по меркам воскресенья рано, потом снова лег спать и провалился в мармеладную, тягучую негу.

И снились мне в эти предполуденные мгновения самые большие деревья на земле.

Я вроде как путешествовал по какой-то южной стране, но не отсталой, наоборот, высокоразвитой; возможно, дело происходит в далеком будущем. Я схожу на берег, и перед моим взором открывается чудесный вид – стоящие широким рядом, уходящие в высь, далеко в небеса деревья с тонкими, стройными светло-коричневыми, будто покрытыми мебельным лаком стволами, похожие на сосны, но не сосны. А их крона гдето там, рядом с птицами, да что там, рядом с самолетами, исчезает в ослепительном солнечном свете.

К деревьям сбоку прикреплены мудреные металлические подпорки, с помощью которых на лифте можно подняться к кроне, и видно оттуда во все стороны света – все. Включая запредельно голубое небо и бирюзовое море, такое же, как в Севастополе на Фиоленте, где, свесив ноги с обрыва, вдыхая воздух, смешанный с запахом марихуаны, мы когда-то молча просто смотрели вперед. И захватывало дух от такого острого, такого элементарного счастья – просто жить, просто топтать земную твердь, окруженную солеными морями и океанами, жить под куполом неба, крутящего по ночам сумбурный звездный авангард. И все это повторилось во сне про самые большие деревья.

Должно быть, до моей спящей головы доносились звуки телевизора из соседней квартиры.

43.

Жизнь – точно полотно на ветру, расстрелянное пулями случая или судьбы, я не знаю, я чувствую – истина между судьбой и случаем, и только так.

Однако же насколько причудливы лейтмотивы жизни, одной-единственной человеческой жизни, сколь разветвлена сосудистая система, по которой сердце качает лейкоциты и эритроциты событий случившихся или только еще вознамерившихся случиться, и в каких неожиданных местах тонкие струйки крови смешиваются; кровосмешение, смешное и трагическое, но чаще – обыденное. Монтаж прямо происходит на колесах. Да и смерть настигает тоже – на монтажном столе.

44.

Взял у родителей две книги. Рассказы Роберта Шекли и «Поселок» Кира Булычева. Видимо, моча в голову ударила, вот и взял – отрыл на полке. Обе книги я читал десять лет назад. Одна – знакомая, родная, плоть от плоти; другая – чужая, сухая, неживая.

Незнакомцем прикидывается (вполне убедительно) Роберт Шекли. Я помню другого, в красной глянцевой обложке, его мне давал почитать отец, помешанный на фантастике, и я ему ту книгу вернул – так приучен был: всегда возвращать книги.

У меня мама – библиотекарь. Она расставляет книги на полках так ровно, так умно, так тщательно и филигранно, что если достанешь какую-нибудь полистать или почитать – образовавшаяся между томов зияющая пустота требует, беззвучно кричит: поставь на место! У отца книги вечно болтались повсюду: на кухонном подоконнике – стопкой; в туалете – на бачке, как правило журналы «Иностранная литература», и какой-нибудь очень важный номер с продолжением куда-то исчезал; на полках – сплошной трах и тарарах – и вертикально, и горизонтально, фолианты перепутаны с малоформатными книжонками, покетбуки – с толстенными художественными и фотоальбомами, научная литература – с бульварным чтивом. Мама никогда себе такого не позволяет, ей привычна осмысленная геометрия аккуратно и эстетично расставленных книг; такова мама во всем.

Этот Роберт Шекли – не мой. «Не твой, – энергично кивает мама головой, – я его купила в буке в прошлом году». В буке – значит, в букинисте. Я и сам туда хожу, люблю трогать зачитанные другими людьми книги или просто пялиться, покупать не обязательно. В буке – все как у отца дома: винегрет, бессмысленный и беспощадный.

Зато «Поселок» – мой, родной. Я как увидал этот коричневый твердый переплет, этот плохо прорисованный тушью диск корабля в горах на рисунке с обложки, эту надпись «Кир Булычев. Поселок» в тройной рамочке – чуть не прослезился. Взял в руки, осторожно открыл, книга 1988 года, издательство «Детская литература», серия «Библиотека приключений и научной фантастики» (основана в 1954 году). Поверх титульной страницы ручкой мамина приписка, поздняя, если не сказать – новейшая: «Ex Libris Токаревой З.В.». Привычка возвращать книги – редкая привычка.

«Перевал», «За перевалом», названия обеих частей – точно музыка. А кто знает этот «Поселок»? Все носились в 1980-е с «Алисой», как сейчас все носятся с Гарри Поттером, только «Алиса» – лучше. Песня «Прекрасное далеко» – из фильма про «Алису», я уж не говорю про мультфильм «Тайна третьей планеты» – последний шедевр советского анимационного искусства. Была даже мода называть девочек Алисами, а мне было приятно, что одна из моих сестер – тоже Селезнева (и мама в девичестве – Селезнева). Но «Поселок» был всегда моим, приватным, никто и никогда из моих сверстников его не читал, за редкими исключениями, такими редкими, что я предпочитал их не замечать. Впрочем, я и сам читал его всего один раз, лет в одиннадцать, хотя запомнил навсегда.

Мне сейчас так хорошо, я прочитал уже «Перевал» и на очереди «За перевалом». Главную героиню зовут – Марьяна, теперь уж не забуду.

45.

Дочитал «Поселок». Хорошая все-таки книжка, бестолковая, но хорошая. Хотя мне думается, что оптимистический конец «Поселка» – это всего-навсего скрытый конец «Апокалипсиса» Мэла Гибсона (вдумайся, читатель), только неочевидный. Дикари спасают дикарей и повсюду несут свое дикарское семя, и имя им – легион (имя им – наполеон).

Еще понравилась аннотация к книге: «Остросюжетный фантастический роман, затрагивающий вопросы нравственности и высокой морали людей будущего, попавших в экстремальную ситуацию».

46.

По ходу дела вспомнил, что так взволновало в книге тогда, в детстве – в ней полно эротики, причем в режиме «подглядывания», нечестного; такого в «Алисе», естественно, никогда не было: чего стоят «толстые груди и толстые бедра» Лиз или узкая спина и тонкие руки Марьяны. Или кульминационный по эротическому накалу эпизод, в котором Олег чуть не согрешил с Лиз («И уже Олег не понимал, где он, потому что ничего не было, кроме горячей Лиз – она была со всех сторон, и это было так сладостно и щекотно»), тогда как Марьяна где-то в (таинственном) лесу сломала ногу и чуть не умерла; и главное, что подстегивает в этом эпизоде, – постыдность происходящего.

Еще выяснил, что книга написана в 1984-м, спустя год после моего рождения (а в 1981 году Булычев защитил докторскую по теме «Буддийская сангха и государство в Бирме», и я даже понимаю примерно, о чем это). И обнаружил, что был такой мультфильм – «Перевал», судя по картинкам, я его видел, но не очень хорошо помню; кажется, какой-то восхитительный мультфильм.

47.

Сначала я опустился в горячую ванну, голова сразу стала тяжелой, кожа на лице распухла от жара, я смотрел, как в зеркале отражаются лампы, они отражались и в воде, и в кафельной плитке, мерцали повсюду; одна из ламп перегорела, раньше в ванной комнате было светлее. Не моя ванна, чужая, хоть и мытая, хоть и привычная мне, я был счастлив в этой ванне. Я опустил голову под воду, я почувствовал, как в ягодицы впивается не растворившаяся морская соль из той бумажной пачки, что стоит в метре от меня, вода забралась мне в уши и нос, я вытащил голову на воздух; жарко. Я мылся тщательно; тяжело, когда дома отключают горячую воду, Господи, я же был счастлив в этой ванне, в этой ванной комнате, а сейчас тут перегорела лампа, и я знаю, что не мне ее менять – не мне; есть кто-то другой, кто должен ее поменять. А я сейчас сделаю воду прохладнее, чтобы от тела не парило, чтобы голове стало легче.

После я стоял, обернутый голубым, твердым от стиранной свежести полотенцем, у открытого окна, и была настоящая буря; стоило только подойти к окну, как в нос ударило запахом озона и мокрого асфальта, это едва ли не лучшие запахи на свете. Особенно, когда самая первая в этом году гроза, а ты вдыхаешь ее из окна. Машины пробираются сквозь потоки уличной мути, вмиг умывшиеся после весенней пыли и грязи, две девушки пробежали вниз по улице, миновав аптеку и почему-то не укрывшись в ней. Женщина в дождевике, с накинутым капюшоном, обреченно стоит на перекрестке в луже, ждет, когда загорится зеленый сигнал светофора. Несколько беззвучных молний, темно, хорошо, ветер не в сторону окна; перед окном – только сплошной поток воды, прохлада, запах озона и мокрого асфальта.

Вечером наступило тонкое послевкусие – запах озона в воздухе почти рассеялся, запах мокрого асфальта превратился в запах высыхающего асфальта, я распахнул настежь балконную дверь и впустил в свой дом этот чистый, кристальный, первый летний воздух, которым я хотел бы дышать всю жизнь.

48.

В общем-то, нет, неправда – про то, что от себя не убежишь. То есть – не то чтобы неправда, но не совсем. Я перечитываю свои письма, свои черновики, записки какие-то, статьи, недавние и многолетней, десятилетней, например, давности – и вижу, как я бегу от себя, как быстро я от себя бегу. От себя – того, к себе – нынешнему. Точнее, к себе – завтрашнему. Я вижу, отчетливо вижу, как я смотрю на себя в зеркало, тогда, много лет назад, и хочу скорее быть другим, в другом месте, и, оказываясь в другом месте, вновь хочу быть другим и в другом месте; и я бегу, и мне это удается.

В ретроспективном обзоре я могу оценить и скорость бега, и внешние препятствия и прикинуть, далеко ли я убегу и где я упаду. Кажется, если я бегу от себя-вчерашнего через себя-сегодняшнего к себе-завтрашнему, то где больше меня – в себе-вчерашнем или в себе-завтрашнем, или, что логично, в себе-сегодняшнем? Или меня нет нигде, и я просто бег, тонкая линия, прочерченная из пункта А в пункт Б, и все предопределено (тем более что все и так предопределено)?

Но ведь я-завтрашний – это прибежавший в завтра я-вчерашний, так почему, черт возьми, я-завтрашний – это не продолжение или отражение я-вчерашнего, а если и отражение, то кривое?

В сущности, все бессмысленно, но, скажем, примечательно. Я-вчерашний – страшный, убогий, глупый – единственный, от кого стоит бежать и единственный, от кого я бегу; и единственный, кого я вспоминаю, зажмуриваясь от стыда, кого я вспоминаю с любовью. Я-вчерашний – это я, я, эй, ты слышишь, ты, на том берегу?

49.

Сегодня четвертый день тепла в Перми, адского пекла, лета. Впервые в 2007 году вышел на улицу в футболке, вытащил ее из нижнего ящика шкафа, оказалась – мятая, так и надел, отправился за продуктами. Пылинки медленно парят в воздухе, отталкиваются друг от друга и не приземляются. Вчера вечером слышал с балкона, как застрекотали кузнечики, комары из лога подались к людям. Дети кричат под окнами: «Кри-сти-на! Кри-сти-на! Кри-сти-на!» Кри-сти-на не выходит.

Сегодня четвертый день тепла, и мы уже справили первое летнее мероприятие. Выехали на машинах в Пальники. Играли с бадминтон, Денис закинул волан кому-то на дачу, пришлось бросить игру. Зажарили шашлык из свинины в майонезе, выпили по стопочке черного Рижского бальзама, по стаканчику «Изабеллы», ели салат из капусты, салат с ветчиной и сыром, опять жарили шашлык, смеялись, глядели на воду, тыкали друг друга шампурами. Я весь перемазался в шашлыке.

Смотрели на Чусовую. Вода холодная, но от нее уже не веет ледяным запахом, как от весенней реки. Вдоль берега – куски бревен, полуутопленные, скользкие, летает мошка, комаров почти нет. Горбатый мост через Чусовую, лодочная станция на том берегу и залив – там вода раньше всего становится теплой. Помню, как несколько лет назад, году в 2002-м, вышел с той станции на какой-то тонкой жестяной лодке, прошел против течения немного, подальше от крутого берега, в отвесной стене которого птицы роют себе гнезда. Лег на дно, засунул плеер в уши, покачивался и смотрел в небо. Вероятно, так можно себе представить редкую манию – боязнь упасть в небо.

Отсюда рукой подать до Красной Слудки, а дальше за ней деревня, название которой меня в свое время потрясло до глубины души – Конец Гор.

Когда мне хорошо или когда мне грустно, а под рукой есть фотоаппарат, я бесконечно щелкаю самолеты в небе; самолетики – маленькие точки в бесконечной синеве. Сегодня самолетов над Чусовой не было. Я весь вечер ловил в объектив птиц – и мне на доли секунды удавалось приклеить их к небу то с опущенными, то с поднятыми крылами, то в развороте, то на спуске или подъеме. А когда не удавалось, птицы повисали в небе бессмысленным импрессионистским мазком; и лишь я, наверное, разберу, где у них клюв, а где хвост. Наконец, под самый конец, когда холод пошел по ногам, покрывая их гусиной кожей, я увидел в небе маленький самолет и поймал его.

А потом мы, надышавшиеся свежим воздухом, опьяненные им, в неге от песка, реки, шашлыка, друг друга, уселись в машины, и я вспомнил это ощущение. Когда гранулированный запах свежего воздуха резко сменяется аморфной пеленой пыльного салона автомобиля. Так было в детстве, когда дед на своей «копейке» возил нас, меня с кузеном и кузиной, на Барановский пруд.

Сейчас от вечера остались лишь эти слова да, пожалуй, еще песок в кроссовках.

50.

Порой я только и думаю о них – людях, ждущих на простуженной остановке ледяной «Икарус», покрытый хрупкой корочкой инея, стучащих ногой по ноге, чтобы согреться, сжимающих в окоченелых руках сигареты, от которых ни толики тепла, вглядывающихся в дрожащую даль. Когда автобус подъезжает, они сбиваются в кучу, словно желая согреться, но на самом деле – торопятся попасть внутрь, где к деревянным от холода сиденьям примерзли бабки в коричневых плащах и серых шерстяных платках. Дети прикладывают кулачки к окнам, прожигая кристаллизовавшиеся стекла своим неугасаемым теплом, из их отпечатков получаются следы детских ножек; чудовищное зрелище – следы малышей, оставленные на обледенелом стекле. Рты исторгают клубы пара, тот сразу исчезает в воздухе; поручни холодны, как Антарктида, а водитель в тулупе, отгородившийся от всех, нещадно греет свою кабину домашним обогревателем, улыбается золотозубо, дымит «Золотой Явой» и слушает Алену Апину.

«Икарус» едет издалека в далеко, скользит по дороге, зажатой с двух сторон высокими стенами сугробов. Когда на Урале мороз – вода замерзает прямо в воздухе, и над землей стелется поблескивающий туман; все возникает точно из ниоткуда и в никуда канет. Божьи погремушки; отец говорил – береги тепло, дыши носом, не простудишься. Мне было холодно дышать носом, но я научился.

51.

Вчера, уже на грани между явью и сном, привиделось, как мы едем с Черепановым, а с нами те две птахи, которых мы вчера подвозили, едем по шоссе, вокруг – желтоватая мексиканская пустыня; Черепанов жует хот-дог, с которого капает кетчуп на его цветастую рубаху, а потом неожиданно поворачивается к девахам, тычет в них хот-догом будто пистолетом и приговаривает: «Сейчас мы вас будем пялить», но ясно сразу, что он шутит. Я, улыбаясь, как Джим Керри, отворачиваюсь от дороги и, обращаясь к птахам, объясняю: «Он шутит».

52.

«Вы с самолета видите бегущую под вами бирюзу воды, потом холмы, потом все переходит в рельефный план – необъятный, могучий с высоты километров. Сердце в такт повышению скорости усиливает темп ударов, какой-то комок жути и восторга подкатывает к горлу. Солнце над вами, и под вами в расплавленном бесконечном пространстве блеск моря. Воздух прозрачен и плотен, как стекло. Вы живете». Александр Дейнека.

Я сейчас читаю «Жизнь, искусство, время» Дейнеки – написано чудесно, что особенно приятно, потому что я очень люблю Дейнеку, это один из моих любимых художников. «Будущие летчики» доводят меня до приятной дрожи во всем теле, равно как и все его картины, связанные с авиацией (самолеты – личный пунктик). «В обеденный перерыв в Донбассе» (юноши, выбегающие из воды) вызывают какое-то животное, стадное восхищение, будоражат спящую биологическую идентичность. Схожим образом действуют полотна, связанные со спортом, молодостью, обнаженным телом.

Меня поразило в свое время, что станцию метро Маяковского расписывали по его эскизам, там на всех рисунках предполагаемая точка наблюдения – ниже уровня земли, что производит абсолютно неизгладимое впечатление, это, наверное, Дейнека уворовал из росписи куполов.

Я с детства помешан на живописи, на изобразительном искусстве, я люблю и немного умею рисовать, могу долго рассматривать картины, мелкую пластику, иногда – скульптуру. Обожаю фрески, мозаики, витражи, монументальные произведения, расписанные стены (и стены вообще – я интересуюсь архитектурой), мне нравятся иконы и особенно деревянные идолы, я бываю очарован памятниками и живыми городскими инсталляциями. Я люблю смотреть, я использую зрение на всю катушку. И я рад, что спустя двадцать лет мое зрение не отказывает мне в моих маленьких желаниях. Да что там – я счастлив, что организм не торопится наказать меня за чтение книг, напечатанных мелким шрифтом, под маленькой тусклой лампой в углу темной комнаты, за то, что я провожу перед монитором по семь-восемь часов в день, за телевизионные софиты, за пермскую пыль и прочее.

С любимыми художниками – такая же штука, как с любимыми писателями. Назовите мне период – и я скажу, кто у меня там любимый. В детстве мне нравились сюрреалисты, все, начиная с Босха, затем наступило увлечение русским авангардом начала ХХ века, потом – соцреализмом, потом я вдруг оценил ненавидимых прежде импрессионистов, вскружил себе голову поп-артом. Я как помешанный – хватаюсь и за одно, и за другое, и за третье.

Все – как в случае с литературой: я вообще довольно начитанный, но при этом хаотично начитанный, разрозненно, я только сейчас начал соединять литературный процесс с процессом собственного чтения. Я неплохо знаком с изобразительным искусством, но схожим образом: нет цельной картины, и многие важные кусочки выпадают.

Что до росписи куполов, то про это у меня есть короткая, пасторальная, но абсолютно реалистичная история. Лет в двенадцать-тринадцать я почти случайно попал в Суксунский район, в поселок Ключи. Точнее, не в сам поселок, а в одну из трех деревень (самую дальнюю), что к нему примыкают. Как она называется, я не помню, хотя было бы интересно выяснить. В этой деревне у меня никого не было, я потерял лагерь, бродил до поздней ночи по округе, отчаянно вглядываясь в опушки и лесную чащу, надеясь увидеть палатки и костер.

Я так бы и сгинул там, наверное, если бы случайно не встретил на реке большущего мужика в камуфляжной армейской одежде, который ловил хариусов. Выяснилось, что мужик этот – местный поп. Он привел меня в дом, который строил под нужды будущей православной школы – без крыши, дом внушал страх, но был уже вполне пригоден для ночевки. Я чистил хариусов, болтал с попом, тот оказался весьма прогрессивным мужиком, да и добрым к тому же, потом ел эту чудесную рыбу, потом свалился спать – почти замертво, проспал двенадцать часов. После я еще четыре дня обитал в этой будущей школе вместе с дедом Иваном, который ее и строил; дед Иван кормил меня сухарями, булками, сметаной, я почти полюбил его, и до слез было жаль уходить оттуда.

На следующий день священник и дед Иван повели меня в местную церковь, которую тоже восстанавливали своими силами. Снаружи она производила заурядное впечатление – обычная деревенская каменная церковь, каких на Урале полно, в жутком состоянии, полуразвалившаяся. Я прошел внутрь храма, косясь на попа и молясь на входе. Все стены в человеческий рост исписаны надписями сомнительного содержания, фрески разъедены известью, расстреляны из пневматического оружия; полумрак. Короче говоря – жуть.

По внутреннему периметру церкви расположились леса, по ним я забрался на самый верх. Выяснилось, что верхняя часть купола была разобрана и накрыта полиэтиленом. Сквозь это отверстие в церковь лился свет, не достигающий нижних этажей здания, оттого внизу все объято было мраком. На лесах, в этом свете, трудились три реставратора, снимающие слой за слоем грязь, копоть, известь с расписанных внутренних сводов купола. Бородатые, неразговорчивые, перемазанные краской, они творили настоящие чудеса. Я был так потрясен, что просидел там, на лесах, несколько часов, а на следующий день вернулся еще раз – и подивился, как медленно они продвигаются вперед, но все-таки продвигаются.

53.

Что меня доводит почти до исступления, так это неожиданно открывающийся пейзаж с широким, выпуклым горизонтом. Такой, как на севастопольском Фиоленте, который я постоянно вспоминаю и раз за разом мысленно переживаю это необычное, редкое чувство.

Автобус останавливается примерно в километре-двух от берега, и весь путь к берегу проходит мимо каких-то гаражей, убогих кирпичных строений. Пыльно, солнце жарит нещадно, и не видно, что там, вдалеке. Над горизонтом, состоящим все из тех же гаражей и невысоких строений – кусок неба, моря не видно, и кажется, что здесь его нет. И лишь за двадцать метров до моря – за двадцать метров до конца земли – картинка резко становится широкоэкранной. Крутой, уходящий на восемьдесят метров вниз, обрыв, море – до самого горизонта, смыкающееся с небом тонкой блеклой полосой. Эффект особенно силен из-за того, что пейзаж появляется неожиданно, море и небо бьют наотмашь по глазам, почти до боли.

Такое же истинное, глубокое ощущение можно испытать, двигаясь в Хохловке не обычным туристическим маршрутом, а против часовой стрелки – через набережную, лес, обратно ко входу. Выход из леса сопровождается тем же самым триумфальным, оглушительным выстрелом тысяч невидимых пушек – слева обрушиваются лесистые холмы, справа – долина, рябая блестящая река, другой берег Хохловки, застроенный богатыми домами, впереди – деревянная церковь, мельница и солнце.

54.

19 мая отцу исполнилось бы 54 года.

55.

Если и писать диссертацию, то хочется, чтобы она получилась, как прозрачная колба с дистиллированной водой – сверкающей, отблескивающей в лучах солнца, струящихся сквозь чистое окно на заднем плане. Хотелось бы виртуозной, пусть и навязчивой, интеллектуальной игры, хотелось бы фейка, розыгрыша, сатиры, иронии – торжества противоположных смыслов.

Вместо этого получается гречневая кашаразмазня в кастрюле с побитой эмалью. Тоска.

56.

Пермь – наша сладостная тюрьма.

57.

I’ve got to tell you my tale

Of how I loved and how I failed

I hope you understand

Verve, конечно, были одной из лучших английских групп 90-х и, конечно, делали жутко занудную музыку, похожую на The Rolling Stones начала 70-х. Я, разумеется, о Verve до 1998-го ничего не знал (при этом в 1999-м, спустя десять лет после создания группы, они распались), потому что считался – да и чувствовал себя – ретроградом. Я свернул себе мозг еще в тринадцать лет – самыми страшными звуками из композиции «Atom Heart Mother», которую я слушал на рипите в тишине, ночью, в плеере. Я определенно был не вполне нормальным ребенком и, знаете ли, крайне не модным в музыкальном отношении. Тем не менее, в 1998-м открылись мне и Verve, и Oasis, а позднее и Radiohead (Blur я пропустил мимо ушей), открылись странным образом, если не сказать – случайно.

Конечно, все началось с «Urban Hymns», которые сейчас я слушать не могу, если только не пьяный. Тогда, в 98-м, страшном и голодном, эта тягучая музыка лилась в уши медленно, как мед из банки на блюдце, будто бы восполняя недостаток сладкого, да и вообще всякого съестного, компенсировала разного рода бытовые неурядицы, вдохновляла. Я втыкал попрошенную «послушать» кассету в свой черный, издыхающий уже аудиоплеер Grundig, который мне подарил отец, доставал кусок ватмана и капиллярную ручку и рисовал закрученные в спираль миры, кишащие насекомыми. Не знаю, на какие шиши я покупал ватман и ручки, но все-таки они у меня были. А потом, спустя год, наверное, я приобрел в киоске альбом Verve 1995 года – «A Northern Soul» (комуто я его потом подарил, кому?), а вот песня «History» – как раз с этого альбома. Это песня по сей день способна вывести меня из состояния подавленности любой глубины. На нее снят восхитительный клип в скупых тонах: сплошь леса, автомобили, волосатые музыканты; романтика.

Почему-то эта простая песня никак не вяжется у меня с воспоминаниями, нанизанными на все остальные творения Verve.

Ведь как это трогательно – слушать музыку и погружаться в воспоминания. У каждого есть такие вещи, потому что именно музыка обладает невероятной способностью укладывать в какие-то невидимые ячейки между нотами кусочки нашего прошлого. Музыка из прошлого имплицитно содержит в себе само прошлое. Все можно вспомнить по запаху, по музыке можно вспомнить почти все.

Тем и удивительно то, что «History» свободна от всяких воспоминаний, от аллюзий и от иллюзий. Она свежа, чиста и чудодейственна.

58.

В детстве у меня не было магнитофона. Сестра владела черным квадратным «Ритмом» с ручкой, из которого хрипели Майкл Джексон, «Кино» и всяческий new wave, а еще классическим проигрывателем «Мелодия». «Мелодия» использовалась для воспроизведения «Битлов», а мной – тайно, во время отсутствия сестры – для прослушивания аудиопьесы «Бременские музыканты». Помимо них я любил «Бабушку рядышком с дедушкой» и другие детские песни, звучавшие по радио.

Сестра сломала «Ритм», откуда-то вырыла красный магнитофон неизвестной, но, по моим интуитивным предположениям, социалистической марки, а потом мы с мамой и отчимом уехали на съемную квартиру. Отчим купил на рынке старый черный советский магнитофон, но не «Ритм», как он назывался – понятия не имею. Помню, что он работал пару лет без проблем, а после приходилось придерживать кассетную деку, чтобы он не воспроизводил глухо. Я был совсем маленький, вынужденно слушал фонотеку отчима – вся она состояла из песен а-ля «а наш притончик гонит самогончик» и Высоцкого, которого не люблю с тех самых пор. Собственная коллекция началась с песен, записанных с телевизора на этот же магнитофон через внешний микрофон – в ужасающем качестве. Что там было? Стинг, Pink Floyd, Dire Straits, Тальков, песня из «Звездного часа» и заставка из «Санта-Барбары».

Отец пришел однажды, услышал про «притончик», выругался матом и пообещал мне плеер. Отец долго обещал (два года) и наконец купил мне Grundig, черный, с пупырышками на пластмассовом корпусе. К нему прилагался адаптер, чтобы не тратиться на батарейки и слушать музыку дома, а еще наушники, они быстро сломались, и пришлось экономить на обедах, чтобы купить за двадцать тысяч новые – самые дешевые. В общем, Grundig был моим счастьем и моим сокровищем. Отец постоянно дарил мне кассеты, фонотека пополнялась, я стал странным и в музыкальном отношении не модным. «МузТВ» и MTV у меня не ловились.

Спустя пять лет Grundig сломался, но родители купили мне первый магнитофон – двухкассетную «Айву». С нее начались первые эксперименты со звуком, со склейкой пленки, с простейшим монтажом, с первыми линейными копиями, с записями убогих гитарных концертов. Первая дека «Айвы» сдохла через год, вторая – через два.

Денис подарил мне Sony Walkman, работавший на последнем издыхании. Sony Walkman профурычил недолго, но звук у него был отличный. В период между «Айвой» и Sony Walkman я поставил крест на музыке ретро и погрузился в изучение современных мелодий и ритмов.

Когда у меня у самого завелись деньги, появились уже MP3 и HDD-плееры, но я, исповедуя традиционализм, купил себе кассетник. Самый дорогой из всех обнаруженных мной, металлическую «Айву», чуть толще самой кассеты, великолепно воспроизводившую музыку. «Айва» эта жива до сих пор и служит напоминанием о тех прекрасных временах, когда музыку еще приходилось «доставать». «Айва» поставила последний громкий аккорд в моей кассетной опере.

На смену романтизму пришел прагматизм: я приобрел iRiver, а после – айпод. И вы даже не представляете, как все это грустно.

59.

В четыре-тридцать утра Пермь великолепна. Город лежит в зазеркальных сумерках, в прозрачной синеве, под небесным потолком, светлым до белого – на западе и красным – на востоке. В четыре-тридцать утра Пермь пуста, прекрасна, раздета, возбуждена, молода. Уже к девяти утра Пермь покрывается морщинами, проборожденными автомобилями и людьми, остатки старого города клонятся ближе к земле, себялюбивая новая архитектура блядски выставляется напоказ.

Сегодня утром, возвращаясь из аэропорта, сразу за Песьянкой подобрал пассажира – инспектора ДПС. Инспектор ДПС сообщил, что сам он на песьянском посту ГАИ не работает, но «из того же полка». Инспектор был похож на журналиста Олега Кашина, только морда помельче, помышинее, и волосы – рыжие. Он нервно трогал себя за колени, подпрыгивал на сиденье и приговаривал как бы сам себе: «Опаздываю, опаздываю». Вероятно, инспектору было неловко говорить мне – гони скорее (трасса до аэропорта находится в черте города, и формально больше 60 км/ч нельзя), потому что он госавтоинспектор, а мне было неловко гнать скорее, потому что я вез инспектора. С минуту мы боролись с неловкостью. После очередного исступленного инспекторского «Опаздываю, о Боже, опаздываю», я бесстрастно вжал педаль газа в пол и помчался по восхитительно пустой трассе в сторону города. И нам обоим стало легче.

Инспектор вел себя, как хороший мальчик. Он поинтересовался, давно ли я за рулем, похвалил стиль моей езды, похвалил автомобиль, пожаловался на погоду и рассказал пару анекдотов. В остальное время инспектор не мучил меня болтовней и пялился в окно, поминутно вздыхая. Куда он хотел – он успел, и мы расстались.

В общем, учитывая эти предутренние разъезды, в тот час, который я «досыпал», мне снились автомобили, автоинспекторы и какие-то другие люди, имеющие отношение к дорожной тематике.

Сегодня же случилось историческое – мне впервые в жизни сверлили зубы. Впервые в жизни не потому, что я бегал от дантистов (хотя я действительно давно у них не бывал), а потому, что с зубами вроде бы все относительно хорошо.

Господи, спасибо тебе за то, что в детстве у меня с зубами было отлично, и я не застал ужасов советской стоматологии. Я помню, у нас в кабинете дантиста в школе стояли «учебные» бегемоты с распахнутыми пастями – страшные экспонаты, приметы своей эпохи, омерзительные, как размалеванные клоуны, и холодящие кровь как, глотатели шпаг.

Сейчас анестезия отходит, я начинаю ощущать пломбы – похоже на кусочки жвачки, прилипшей к зубам.

60.

Мой стиль одежды – глаголы.

61.

Сегодня умер дед.

62.

Как было у нас в семье в середине 1990-х? В холодильнике – мышь повесилась; одежду покупали «на вырост»; ботинки порвались – трагедия, новые не на что купить; конечно, ни о каком автомобиле – даже в мечтах, мечты – о стиральной машине активаторного типа и о новом холодильнике, старый на ладан дышит. Разумеется, далеко не все столь экстремально переживали первоначальную эпоху накопления капитала, но все же.

В сытой, нефтяниками подпитываемой Куеде в это время – все наоборот. В каждой семье – автомобиль. В каждом доме – стационарный телефон, цветной телевизор, видеомагнитофон и даже компьютер. Горячую воду не отключают никогда. У каждого плюсом к дому/ квартире – по два-три участка за поселком («сады»). Холодильник – битком набит, и это если не заглядывать в яму и кладовку. Грешным делом я думал о том, чтобы уехать туда после школы – казалось, так будет лучше.

Как сейчас в Куеде? Страшно. Детские площадки порушены, и новые не строят даже депутаты. Половину домов, содержавшихся на балансе частных предприятий, отключили от горячей воды – кажется, навсегда. Зарплаты лукойловские уже не растут с прежней скоростью, лафа кончилась. Вся молодежь старше 16-ти бежит в Чайковский или, в идеале, в Пермь. Даже «вечерний» (на «ночной» он никогда не тянул) клуб, который обитал в столовой, закрылся. Все вокруг ветшает, и тем разительнее контраст с Пермью, с бешеной, лютой торопливостью множащей новых гигантских строительных кадавров.

Все, русская деревня разваливается. Даже такая деревня, которая, казалось, века простоит.

63.

Похороны в деревне – шоу пострашнее Верки Сердючки.

64.

В квартире у бабки знакомый запах. Точно так же пахло, когда в большой комнате стоял гроб с отцом, а в дальней – лежал больной дед, не узнающий меня. Бабка бодра, как обычно, она вообще мужественная женщина, в коридоре толпятся люди. Люди – на кухне, в маленькой комнате, где жил отец, вокруг гроба. В гробе на этот раз – дед. Гроб – красный, длинный, дед был большим человеком.

В двенадцать приходят плакать и молиться. Я пью чай на кухне, как в прошлый раз.

Чуть позже часа людей к квартире еще больше – за пятьдесят человек. Зовут прощаться. Люди идут вокруг гроба, их много, дед был большим человеком.

Люди идут вокруг гроба, бабка в дверном проеме плачет, горе, горе. «Вроде все попрощались», – говорит один из родственников. «Я еще не попрощалась!» – ворчливо говорит бабка.

На тумбочке в углу лежат фотографии: дед молодой, дед зрелый и дед старый. В гробу – дед, мумифицированный болезнью при жизни, с седой бородой и усами, которых он не носил никогда.

Внуков просят вынести венки, мы послушно берем, внуков на венки не хватает, венков много – от коллег, от родственников, от соседей. Спускаемся вниз, следом тащат две табуретки и гроб. Гроб ставят на табуретки перед подъездом, люди выстраиваются тесным кругом. Выходит дед Виталий с крестом, покрытым коричневым лаком, меня колет в сердце: на кресте надпись – «Иван Колпаков». «Петрович» – сразу и не увидел.

Дед Виталий говорит: «Что ж, начнем митинг, посвященный проводам Ивана Петровича в последний путь». Выступает бывший секретарь райкома. Рассказывает про жизнь деда. Дед родился в 1925-м, в 1943-м ушел на фронт, в 1944-м выучился на шофера, в 1945-м брал Берлин. В 1945-м – добивал гитлерюгенд в Берлине. До 1950-го – воевал с японцами. В 1950-м женился на Таисии Ивановне. Выучился на электрослесаря, работал, получил дополнительное образование, направлен на руководящие должности. Директорствовал на пивзаводе, уволился, руководил куединскими стройками до самой пенсии. «Как партия говорила – так и делал». Выступают друзья, выступают бывшие коллеги. «Мы провожаем ветерана, коммуниста». У деда на груди – Иисус Христос.

Гроб несут вдоль домов, по улице, проводы. Я шагаю впереди с венком.

За углом – знакомая машина. Старый грузовик. На нем везли гроб с отцом. Сейчас повезут гроб с дедом. Дядька объясняет – грузовик постоянно используют как катафалк. Кладбище расположено на холме, к нему ведет грунтовая дорога, ее регулярно размывает. Автобус не доедет. Многих уже похоронили на этом грузовике.

Катафалк в обычное время вроде бы используется как фургон для вахтовиков-нефтяников.

Его задние двери приветственно распахнуты. На правой двери – надпись «Экипажу срочно требуется стюардесса», а чуть ниже – «Пора домой. Ждут!»

Гроб засовывают в фургон, двери остаются открытыми, они похлопывают при езде, трясется и надпись «Пора домой. Ждут!» Кто-то из родственников, сидящих у гроба, бросает еловые ветки на землю.

Процессия направляется к куединской церкви. Храм – и не храм вовсе, а переделанное и перекрашенное советское здание, в котором все говорит о прошлом дома. Внутри – полукруглые своды и колонны из беленого ДСП, типографские, бережно упакованные в рамы иконы. Молодой батюшка, строящий одновременно часовню и дом, – у него маленький сын, по-деловому прохаживается вдоль окон.

Старой церкви нет. Куеде – восемьдесят лет. Приходится вдыхать душу в советские вместилища.

Сквозь приоткрытую дверь виден кабинет священника: письменный стол, компьютер, счетчик электроэнергии, поддерживающий распятие.

Отпевают. Бабка кладет в руки деду записку и крест, накрывает тело простыней. Родственники заколачивают гроб. Не в силах слышать этот звук, почти бегом выхожу из церкви, не крестясь.

Вид с кладбища летом открывается еще краше, чем зимой. С той части холма, где похоронен отец, видны далекие холмы, где-то внизу блестит и круто изгибается река, много неба. Солнечно и холодно. Редкое выдалось начало июня – меньше десяти градусов тепла.

Деда положат рядом с отцом. «Слава Богу, лето», – говорит кто-то. И бабка отзывается: «Я умоляла, Господи, только бы не зимой, только бы не зимой. Летом лучше – зелень».

На могиле отца – старый венок. Могилу недавно поправил дядька, он же, похоже, воткнул искусственный цветок. Кто-то кладет отцу темно-бордовые розы.

Я ухожу – посмотреть на могилы прадедов и прабабок.

Возвращаюсь и вижу бабку, поправляющую венки. «Сереже теперь будет повеселее», – говорит бабка.

Гробокопатели закуривают, прикрываясь ладонями от ледяного ветра. Мы рассаживаемся по машинам, родственники спорят, кто в какой поедет.

65.

А я, оказывается, люблю Куеду. Десять лет – десять летних сезонов – в любви и согласии.

66.

В детстве тебя все любят, и ты всех любишь, и вокруг – столько любви. Со временем круг этих любящих лиц сокращается, с каждым годом – все быстрее, одиночество, как веревка, туго стягивается вокруг шеи. Скотч немоты мягко и липко накрывает губы.

Наступает день, когда ты уже не можешь заснуть без включенного электрического света.

67.

И в который раз, в свете этого электрического света, я задаю себе один простой вопрос «how to disappear completely?» и знаю точный на него ответ.

68.

Я не умею жить удобно. Я сам неудобный и чужие неудобства терплю.

69.

Одна дрожащая рука

возьмет из пачки сигарету,

другая, нервная слегка,

щелчком подскажет – спичек нету,

и от отсутствия огня

я буду жрать чуть теплый воздух

еще не умершего дня,

но слишком поздно.

70.

Вторые похороны подряд – как второй прыжок с парашютом. Еще страшнее.

71.

Состояние крайне неприятное, какое-то скованное. Хочется уехать куда-нибудь далеко, с другой стороны – ничего не хочется организовывать. Сегодня пришлось покупать билеты, предельно комфортно – с помощью интернета и кредитной карточки, так даже на эти действия не было никаких сил. Если бы не сдавать газету в печать – остался бы дома.

А дома что? Дома еще хуже. Я вообще не представляю себе этого многодневного, многомесячного безделья, как у Черепанова. Я понимаю, к чему все это ведет и чем кончается – становится только хуже, несомненно.

Я определил утром внутреннее состояние как аффект. Но это неверно: аффект – «сильное душевное волнение, выражающееся в кратковременной, но бурно протекающей психической реакции, во время которой сознание и способность мыслить сужаются, а способность контролировать свои действия ослабляется». Аффект, строго говоря, закончился, я и мыслю в прежнем режиме, если не лучше, и контролирую свои действия – вполне.

Человек слаб, все вокруг инфантильные. Я ненавижу инфантильных людей и целенаправленно окружаю себя ими. Они хорошие, но я знаю про них правду: им нельзя доверять, потому что они с легкостью втыкают нож в сердце, а потом ссылаются на состояние аффекта. Только аффект у них – естественное обстоятельство жизни.

72.

Куеда – это 280 км туда и 280 км оттуда. Что меня спасло в дороге – так это Alan Parsons Project, невесть откуда у меня взявшийся. Диск какой-то незнакомый, кто принес – не знаю.

Так в голове и крутится до сих пор:

Goodbye my love,

Maybe for forever

Goodbye my love,

The tide waits for me

Who knows when we shall meet again

If ever

But time

Keeps flowing like a river (on and on)

To the sea, to the sea

73.

У меня как-то само собой, без особой мыслительной прыти, вошло в привычку думать, что отец был из тех людей, которые постоянно носятся с миллионом идей и ни одну из них не могут довести до конца. Не то чтобы я так считал всегда – просто однажды ход рассуждений привел меня именно к такому выводу, и этот вывод оказался тупиком. Мне казалось, я разгадал загадку – ведь сколько таких людей я встречал на жизненном пути и всякий раз после прощального пожатия рук чувствовал какую-то немоту в ладонях, сострадание, жалость, неловкость от того, что планам, которыми они с энтузиазмом обычно делились, не суждено никогда сбыться.

Отец много лет подряд обещал свозить меня в Германию к своему другу Хансу Унру, они вместе учились в университете. Я видел этого человека на фотокарточке – в белой рубахе с подкатанными рукавами, в роговых очках, бородатого иностранца, обнимающего свою молодую жену. Я представлял себе, как ему живется теперь за границей, думал, скучает ли он по Перми и по отцу, мечтал о том, как мы поедем к нему и поселимся в его доме, и, быть может, отец на этот раз не обманет. Но, погружаясь в эти розовые грезы, я ощущал на дне своего сознания холодок догадки – мы никогда не поедем в Германию, никогда не поедем в Германию вместе. Мне не суждено познакомиться с Хансом Унру.

Отец не обманывал, отец так жил. Трижды начиная учиться, он трижды бросал. Сначала геологический, потом архитектурный в Свердловске, потом кибернетика опять в Перми. Кибернетику он дотянул до конца четвертого курса и плюнул – ушел на завод порошковой металлургии. А в университете его любили, и хвалили, и закрывали глаза на дело, заведенное в КГБ, и на его диссидентство, и на то, что он с другом убивал, свежевал и ел с голодухи голубей, живших на крыше общежития. Любили и хвалили, потому что он подавал большие надежды. Но есть такие – подающие надежды, и ограничивающиеся только этим. Вроде как дети-вундеркинды – все ждут от них чуда, а чудо заканчивается сразу же, как только они вырастают и теряются в толпе взрослых людей, равносерых и равносредних.

У отца по-серьезному было три женщины. Первая родила ему дочь, вторая – сына, третья воспитывала его самого, как сына, а потом он ушел беспризорничать – да так и не вернулся. Ни одна из его любовных историй не завершилась как надо, как ему бы, наверное, хотелось. Не хэппи энды – сплошные секущиеся концы.

Но, может быть, все не так.

Может быть, все совсем не так.

Может, какое-то главное дело было не завершено в его жизни, и оттого посыпалось враз все остальное.

Может быть, любовь к одной женщине, тянувшая его на дно, скручивавшая в узлы, не давала дышать спокойно.

Может быть, именно эта любовь сломала его в самом начале и мучила потом всю жизнь, не отпускала.

Может быть, от этой любви тряслись его руки, и не было в них силы, чтобы доводить дело до конца.

Может быть, он берег силы для продолжения. Потому что всю жизнь надеялся на продолжение – и эта надежда рушила пути к бегству, изничтожала саму возможность запасных аэродромов, рассеивала миражи альтернатив.

Не обладать, не принадлежать, а лишь надеяться. И зачем так придумано, что надежда умирает последней? Умирала бы первой – мы бы были реалистами.

И вот нет отца, а его надежда еще мерцает, словно лампочка аварийного питания, словно свет от погибшей звезды. Висит в воздухе его взгляд, брошенный ей, а зрачки уже смешались с чернотой земли.

74.

И, конечно, был еще CD-плеер, тоже iRiver, как и воспоследовавший за ним MP3 плеер. Я купил его на Горбушке, по совету Дениса, и наслаждался музыкой два дня. Через два дня я залез в пыльную коробочку – поезд из Москвы до Перми – и плеер сломался. Я почти до слез расстроился, потому что это такое жуткое дерьмо – купить плеер на Горбушке, уехать в Пермь и сломать его по дороге. Денис тогда не жил еще в Москве, и никто не мог пойти и ткнуть гарантией в лицо продавцу.

В общем, плеер валялся пару месяцев дома, потом пришел Денис и забрал – сказал, что хочет поковыряться в нем. Я и думать забыл про плеер, а потом Денис мне его притащил на день рождения – бонусом к подарку – починил где-то, не знаю, где. Плеер еще долго работал, несколько месяцев. Все-таки как хорошо, что мы так скоро миновали эпоху лазерных дисков.

75.

Я не знаю, я закрываю глаза и вижу – вижу прежде, как дефис превращается в тире; вижу вывороченные кишки города, переливающиеся лазурью и розовым; вижу шкварки сала и куски мяса, плавающие в масле на дне чугунной сковороды; вижу колею в воздухе, вибрирующую, проборожденную стрекозой, летевшей на помойку; вижу сквозь коричневые стекла очков желтое небо и серую траву, смягченный блеск асфальта, отражающего солнце; вижу ее, мне не принадлежащую, молодую, взрослеющую, еще до. И до меня. Я открываю глаза, я опять их закрываю, и все повторяется вновь.

В перерывах из кусков домашнего видео я склеиваю фильмы, пахнущие стариковской психоделией, раскуренной гнилью хиппарских зубов, олдовыми платьями с нанесенными на них полевыми цветами. Блюз.

76.

А жизнь уперлась рогом – в нашу семью, едва кишки не выпускает. Неужто кто-то посмотрел на нас нехорошим взглядом, найти бы этот глаз да ткнуть в него острой алюминиевой спицей, в отместку, по закону талиона – око за око, зуб за зуб. И успокоиться, расслабиться. Иначе расслабиться не получается, весь день спина испытывает нечеловеческое напряжение, к вечеру отваливается, слезятся глаза, дрожат пальцы. Распластавшись по дивану, я проваливаюсь в неровный (неверный) сон, который – как короткое замыкание между тянущимися днями. Я не изолирующее вещество, я тоже плавлюсь – ну, в конце-то концов. На сколько хватит сил? – черт возьми, я спрашиваю. Так вот, на сколько хватит сил? Долго ли я смогу подпирать плечами покосившиеся кариатиды, трескающиеся под давлением настоящего? Сколько я еще пробегаю между статуями, а потом остановлюсь, запыхавшийся?

Фу-фу, подуйте.

77.

Для меня важно не потерять главное в зазоре между честным и красивым. От честного до нечестного – один шаг, этим же шагом обычно пересекается граница от некрасивого к красивому. В двух разных плоскостях есть лишь одна точка пересечения, мне бы четырехмерное зрение, я бы видел ее издалека (свысока?), и эта точка есть истина.

Меня нельзя лишать доступа, я ненавижу, я люблю иметь все под рукой. Я недавно вывел формулу: мне нужен ноутбук с доступом в сеть, мобильник, вода, еда, удобный стол и тишина, чтобы жить. Мне нужен кусок собственного пространства, жизнь научила любить малое. Я за это малое горло перегрызу, горе тому, кто встанет у меня на пути. Но аппетит, как правило, приходит во время еды.

Год назад я вывел также другую формулу: было бы прекрасно зрелость провести в Петербурге, а старость – в Севастополе. Я – огонь, но всю жизнь тянусь к воде.

78.

Какие странные периоды у жизни – претендующие притереться началом как можно ближе к рождению, а концом – к смертной кончине, воткнуться ровно, как деталь Lego, не позволяя возникать лишнему воздуху, лишним зазорам. Какие странные периоды у жизни, и много ли их – этих странных периодов; на поверку выясняется, что жизнь – всего один период, один сезон, и не дано нам знать, осень ли это, лето, зима или весна, не дано, покуда…

Современность отрицает счастье, она делает его ровным счетом невозможным, предлагая взамен свободу выбора. В то же время, выбор, наряду с согласием в одном случае, всегда предполагает отказ в другом; свобода – остроконечный болид, летящий в пропасть одиночества. Зачем нам свобода выбора, если в ней нет возможности быть счастливым?

79.

Быть бедным, быть нищим – унизительно, но не более того. Драма начинается с порога родительской квартиры, в которой мать иной раз выкрученная до предпоследней степени, вламывающая как лошадь за копейки, улыбается надтреснуто; блестят прохладной радостью ее глаза – сын пришел в гости. Мать монтирует не подобие жизни (как я), мать монтирует подобие счастья (так лучше). Как же, должно быть, страшно все это со стороны, глазами невидимого, бесстрастного наблюдателя: патологическое свойство человеческой натуры – не сдаваться во что бы то ни стало, по-спартански улыбаться, не обращая внимания на лисенка, выедающего кишки. И эта стыдливость за самих себя, взращенная гордостью, и то – непозволительно, и это – непозволительно, классическое «я не могу брать у тебя деньги». Пока не испытаешь сам – не поймешь: чужое надломленное бесстрашие холоднее льда, холоднее вечности.

Лучше уж сдаваться, лучше уж быть слабым, чем позволить кому-то видеть изнутри, с изнанки – свою силу, инстинктивную, и потому – нечеловеческую. Или видеть самому эту изнанку.

Вот – тот самый неуловимый момент, когда даже у меня опускаются руки.

Отвратительные, отталкивающие инстинкты – самосохранения, выживания. Но разве кто-то живет по-другому?

80.

Как же все-таки живучи, в противовес своей хрупкости, люди. И как страшно – что в противовес своей хрупкости. Страшно.

81.

А весь этот декаданс – лишь следствие того, что биологическое орет: «Жить!», а социальное: «А нахуя?» Но «Жить!» как основание, конечно, побеждает, и слава богу. Ну то есть и материи – тоже слава.

82.

Отчего люди думают про меня, что я – людимый, общительный, открытый? Я умею быть и таким, и сяким, и эдаким – по долгу службы. Но на самом деле я угрюмый, скучный, склонный к одиночеству. Меня утомляют даже родственники и близкие, моя потребность в личном пространстве так велика, что я не вожу домой гостей. Мне неприятны гости, их бесцеремонность. Я терпеть не могу, когда разглядывают корешки моей скудной, в общем-то, состоящей из четырех-пяти сотен книг, библиотеки. Не люблю, когда начинают копаться в дисках с твердым намерением что-нибудь утащить посмотреть или послушать. Если я хочу – я даю сам, но вот это блядство – копание в моем тряпье – не уважаю. Я люблю быть внутри своего периметра, я очертил вокруг себя круг, внутри которого можно быть угрюмым и скучным. По крайней мере, с самим собой мне всегда весело, у меня есть увлекательная игра – мысли.

83.

Иван Сергеевич, разреши, хоть и с опозданием, выразить тебе соболезнования в связи с кончиной твоего отца, моего двоюродного брата, Колпакова Сергея Ивановича, а также в связи с кончиной твоего деда, Ивана Петровича Колпакова

Юрий Алексеевич Колпаков

г. Москва

18 июня 2007 года

84.

В сборнике «Наш мехмат» одна статья называется просто офигительно – «Ретроспектива как источник перспективы».

85.

Лучшие, сильнейшие черты человеческой натуры и впрямь ковались грехопадением.

Грехопадение – вообще главный исторический вектор развития человечества, выкристаллизовавшийся окончательно в христианстве («не согрешишь – не покаешься»). В конечном счете, общество устроено так, чтобы грехов было больше, чтобы больше было поводов пестовать в себе лучшие, сильнейшие черты. Например, высшим и наиболее потаенным грехом человека считается не убийство, а предательство, нет ничего более омерзительного и порицаемого. Лучше убить, чем предать, культурных и социальных реминисценций – предостаточно. С детства нас водят по одному и тому же кругу рассуждений, вплоть до головокружения: даже смертная кара предателю мала, как мала подростку распашонка. За предательство каяться приходится в миллион раз больше, чем за что-то еще, каяться, каяться, каяться, разбивая лоб о холодный пол.

И все же почти каждого из нас предают, и все же почти каждый из нас предает. Часто до предательства остается один маленький шаг – такой же шаг отделяет человека, заглянувшего в пропасть и почувствовавшего ее магическую притягательность. Но мысль материальна, и, задумавшись единожды о предательстве, ты уже становишься сформировавшимся, дееспособным предателем. «Думать» – означает «желать», а это намного хуже, чем «действовать», поскольку действуем мы подчас в тисках обстоятельств.

Человек в равной степени авитален и витален, с одинаковой охотой тянется и к жизни, и к смерти, к созиданию и к разрушению. Разрушение часто оказывается разрушительнее, чем созидательное созидание. Человек – это загадка, отрицание отрицания, и без отрицания самого себя человека нет. Сначала мы отрицаем грех, потом падаем во грех, потом каемся и отрицаем падение. Летя на остро наточенных коньках по этой дорожке, мы отрицаем теперь и грехопадение: любовное предательство, например, окончательно девальвировалось. Давайте же честно друг другу признаемся.

Институт семьи, институт брака выдержал много бурь, выдержит и эту (человек в равной степени авитален и витален), он уже – хотя это чудовищно – приспособился к жизни в условиях клинической смерти, т. е. после сексуальной революции. Давайте же честно друг другу признаемся: каждый делает, что хочет, спит, с кем хочет, раздает направо и налево обещания вечной любви – и не сдерживает их. Любовного предательства больше нет, плодитесь и размножайтесь.

Однако ж – и неизбежно – не в чем и каяться. А значит, одной лучшей, сильнейшей чертой человеческой натуры стало меньше.

86.

Человек способен отличать добро от зла, человечество – не способно.

87.

Молодость прекрасна не веером возможностей, а самим ощущением того, что этот веер есть в руках. Жизнь видится мне файлом в процессе архивации, сужающейся вселенной, а память – расширяющейся вселенной. Наружное становится все теснее, внутреннее – все шире, кожа не выдерживает разницы в давлении, растрескивается сеткой морщин. Затемнение.

88.

Очень жаль, что в году только один день летнего солнцестояния.

Съездил на три дня в Москву. В самолете слушал все песни, начинающиеся на «А» (беспощадная компиляция), размышлял о том, как неловко вспоминать утром то, о чем думал вечером; по крайней мере, мне неловко, мне мои вечерние мечты наутро кажутся такими же неуместными, как кроссовки для бега инвалидуколясочнику.

Встретился с двоюродными братьями отца. Один – полковник, с лицом красного ирландского сеттера: когда пьет водку, то кажется, что даже немного вихляет ушами; китель соответствующий, как у породистой собаки, весь в блестящих медалях.

Другой брат работает на экономическом факультете, на кафедре информатики, жену и дочь отправляет отдыхать в Турцию. Много смеется и часто повторяет, что «планочку надо брать повыше». Любит задавать вопросы, которыми представители точных и естественных наук всегда норовят по-шукшински срезать гуманитариев. Например: «Так на чем Аристотель писал свои труды? На глиняных табличках? Где же их хранить? Нестыковочка».

Брат деда, Алексей Петрович, похож на деда, только кудрявый. Он наливает себе квас одновременно в стакан и в рюмку, чтобы тоже чокаться во время тостов. Как и дед, высок и молчалив, и совершенно ясно, что в молодости был очень сильным.

«Раньше у нас был Сережа, теперь ты будешь», – сказала жена Алексея Петровича. Сережа к ним приезжал раньше, «с друзьямикоммерсантами», жили долго, много веселились. Здесь о папе вспоминают только хорошее.

«Очень талантливый был, очень».

Алексей Петрович показал мне на прощание свою книгу – «Проектирование и расчет механических передач», учебное пособие для студентов-агрономов, попросил приезжать чаще, поцеловал.

Уехал от них очень пьяный и сытый, и на душе было спокойно.

89.

Когда немота стала невыносимой, я сказал от его лица – No one I think is in my tree. Теперь на его дереве сижу я. Я чувствую, что близится конец этой истории: мы уже невдалеке от примирения, не знаю, кому нужного больше – мне или ему, и пусть для него оно будет посмертным, но оно – будет. Когда-то я заставил маму написать о бабушке, заставил ее прыгнуть сквозь горящее кольцо воспоминаний и улыбнуться, наконец, искренне; теперь я принуждаю себя к тому же. И пусть мучителен этот путь, в его конце – освобождение от боли, от темноты, от недосказанности.

Я знаю: нужно нырять глубоко, но чтобы не захлебнуться собственными мыслями, необходимо следить за количеством воздуха в баллонах. Аквалангистам в этом отношении проще – они всегда ныряют парами. Прыгающим сквозь горящее кольцо воспоминаний помочь в случае опасности не может никто, и я никого не зову в напарники.

Может ли жизнь человека захлопнуться подобно книге? Смерть ли должна быть последним словом на ее последней странице? Даже если так – я хочу знать весь текст, от начала до конца. Мне не нужны отрывки, цитаты и выдержки. Мне нужны все слова, и, невзирая на трудности перевода, я прочитаю их. «Ретроспектива как источник перспективы». Обратной перспективы или прямой – это уже детали.

90.

Куда же все исчезает?

91.

Сна нет – ни в этом часовом поясе, ни в том, как оказалось. Есть усталость, сбивающая с ног, обрушивающая в яму черного забытья. Я совершенно не умею жить по графику – постоянно с него сбиваюсь: ложусь поздно, потому что по ночам яснее формулирую мысли, встаю рано, потому что все мысли за ночь сформулировать не успеваю; сплю за рабочим столом, после работы, после завтрака и в течение обеда, но в конечном счете – сна нет. Как нет зарплаты, если ее выдают маленькими кусочками, а не кучкой.

Сна нет – читаю или пишу. Чаще пишу, чем читаю, и меня это угнетает. Стало тяжело начинать читать новые книги, но это пройдет. Журналы читать вообще невмоготу, я их с интересом проглядываю и откладываю в стопку, мысленно помеченную как «рекомендованную к прочтению». Вообще же, не то чтобы тяжело читать, на самом деле – некогда. Десять дней перед отъездом в Москву по ночам писал книгу о ректоре Пермского университета, днем – работал (читай – писал). Сейчас вроде бы книгу дописал, но на подходе диссертация, которую я, если и напишу, то напишу хорошо, а значит, опять надо себя каждодневно истязать: то, что у меня получается с легкостью, меня уже не удовлетворяет. Итак, сна нет – ни в этом часовом поясе, ни в том. Хочется по-прежнему одного – словесного дистиллята.

92.

Если в книге нет парадокса, значит, в книге нет души.

93.

Как я раньше говорил? Когда мужчине нехорошо – он чистит ботинки. Ну так вот: когда мужчине нехорошо – он либо чистит ботинки, либо пишет. Чистит – как может и пишет – как получается.

94.

Состояние такое: Alone in Kyoto.

95.

Бессонница как безделье в поезде – время, выигранное у жизни, с которым можно обойтись расточительно.

96.

Сделал неуверенную попытку пересмотреть «Вавилон». Попытка, как и ожидалось, завершилась поражением – остановил диск, даже не добравшись до первой японской сцены, сразу после того, как герой Бреда Пита неожиданно почувствовал руку жены на своей руке. (Спустя несколько мгновений этот эпизод завершится огнестрельным ранением жены).

Читаю кусочками книгу «Квентин Тарантино: интервью» («Азбука-Классика», 2007), на обложке – многообещающее: «Я воспринимаю свою работу очень серьезно – как сердечный приступ». Обнаружил потрясающий эпизод: Тарантино вспоминает, как начинал работать с кинооператором Анджеем Секулой. «У меня были фильмы, которые я хотел посмотреть вместе с Анджеем. «Я хочу, чтобы ты посмотрел вот это и вот это». А он отвечал: «Я просмотрю все, но мы должны смотреть это без звука». Так, в абсолютной тишине, мы отсмотрели восемь отобранных мною фильмов. Я никогда в жизни не проделывал подобного – разительный контраст, просто день и ночь. Ты по-настоящему постигаешь изображение, цвет, стиль фильма. Это потрясающе».

Я не раз смотрел фильмы без звука, в неплотной, чуть звенящей тишине своей квартиры, на своем маленьком телевизоре, лежа на зеленом диване. В любом кино я люблю вялую шизофреническую текучесть (подобно той, что наполняет «Бешеных псов», самый первый фильм того же Тарантино). Выключая звук, я не то чтобы добавляю ленте изображения, вернее сказать, борюсь с экшном, синхронизируя собственное диванное бездействие с бездействием экранным. Тикает секундная стрелка, определяя точный хронометраж каждого плана, и мне приятна эта принудительная немота.

97.

У Тома Йорка на «Eraser» есть, по крайней мере, две прекрасные песни – «Black Swan» и «Harrowdown Hill».

What will grow quickly,

That you can't make straight

It's the price you gotta pay

– это из «Black Swan».

Did I fall or was I pushed?

Did I fall or was I pushed?

<…>

We think the same things at the same time

We just cant do anything about it

– это из «Harrowdown Hill».

Невероятно подумать такое о Томе Йорке, но, по-моему, он душевный.

98.

Пил два дня, второе похмелье оказалось сильнее первого, поэтому сегодня очухался только после обеда. Столько надо всего сделать, а ничего не хочется. Сварил куриный бульон, загрузил в проигрыватель сольного Тома Йорка, Рахманинова, Tokyo Ska Paradise Orchestra, Артемьева, нажал на shuffle и застыл полусидя, завороженный этой мешаниной. Shuffle – уникальное изобретение специально для тех, кто молится на свою расширяющуюся, как вселенная, и такую же опостылевшую фонотеку.

Пока вчера пил (сначала пиво, потом виски – худший коктейль) и шутил шутки, про себя думал, насколько чудовищно, в конечном счете, все устроено. Люди тянутся друг к другу, не могут друг без друга. Человеческая общность – круговая порука, за ее пределами нет жизни, как нет жизни для крестьянина, оказавшегося вне общины. И в то же время не с кем по-настоящему, по-честному купаться в брызжущей жизни, в сухом остатке – все одиноки. А почему? Потому что каждый из нас смотрит на другого человека, как на зеркало, смотрится в другого человека – и разглядывает себя, одного лишь себя.

Гуманитарные науки активно используют термин «идентичность», отличное слово: через других мы идентифицируем, выкристаллизовываем самих себя. Для того чтобы перед смертью (раньше или позже) насладиться вычурной архитектурой собственного «я», скорее, красивой архитектурой, чем полезной – и никому кроме нас самих не нужной.

Как там? «Все, что человек ищет – себя». Вот почему психоаналитики, все эти постфрейдисты пользуются такой бешеной популярностью – они за деньги рассказывают нам о самих себе, холят и лелеют наше «я», взращивают его, надувают до петушиного «Я», и даже «Я!», или «Я! Я! Я!» Психоаналитики – скромные винтики современной индустрии, возвеличивающей индивидуальность, раззадоривающей расфуфыренных индивидов, ощутивших – вдруг, целым поколением! – собственную уникальность. «Я! Я! Я!» Так жрите одиночество ложками, отчего вам не нравится этот подающийся к блюду индивидуальности соус?

99.

Так вам всем и надо – вот мой месседж моему поколению.

100.

Сегодня вечером съездил в Рабочий Поселок, туда, где последние лет десять-пятнадцать жил мой отец со своей последней семьей. Двор очень узнаваемый – все те же соседи на скамейке – алкоголики и бабки, все тот же вспучившийся от постоянного ремонта асфальт, все те же подростки шпанского вида с бритыми головами и беломоринами в зубах. Пройдет десять лет, и здесь все будет так же, и сегодня я спиной почувствовал, как застывает время, по крайней мере, по части своего внешнего – материального – периметра.

Оказывается, здесь я тоже пережил немало счастливых моментов.

Я помню технику отца, его тюнингованные магнитофоны, катушечники, проигрыватели, эквалайзеры, колонки, провода, стопки с пластинками и кассетами. Книги и журналы, разбросанные по всей квартире, в том числе в ванной комнате и в туалете. Открытки, тетради с записями, вырезки, опять провода, и отца, пекущего на кухне свою фирменную картошку, надвинувшего смешные «домашние» очки на лоб. Новый год, когда мы вручную лепили пельмени всей «семьей», а потом плясали под «Аббу». Помню ту зиму, когда я приехал к ним, истерзанный многомесячным недоеданием, и ел, ел, ел, как кот, пока не потянуло к унитазу. Восхитительный треп на кухне – отец курит и, положив книгу на колени, о чем-то увлеченно мне рассказывает. Фильм «Калигула», который отец мне разрешил посмотреть. Его клетчатые рубахи, протертые джинсы, старый тулуп, и ушанка, и очки «на выход». Иногда приезжал дядя Гера, и меня пускали в их мужскую компанию обсудить группы, которые были популярными в 1971-72 годах.

Иногда вдруг запахнет чем-то знакомым, и обрушивается водопад микроскопических стеклянных осколков памяти – тех осколков, которые навсегда застряли в моих простынях и моей одежде, мне легче научиться жить с ними, чем пытаться избавиться от них. Неужели так мало остается нам всего после того, как кто-то уходит? Вот в чем вопрос, вот в чем загадка.

Как нечестно, неправильно все, и мои бессильные попытки понять что-то, что я даже не могу внятно сформулировать, кому они нужны, кроме меня?

Люди бывают трех типов – курящие, некурящие и бросившие. Если твой отец лежит в земле – уже нельзя быть совершенно, стопроцентно спокойным и уравновешенным, нельзя из разряда бросивших вернуться в разряд некурящих. Никаких «все проходит», ничего не проходит, все остается на своих местах. Как трагичен портрет старящегося человека, когда в проступающих мимических морщинах на его лице становятся видны следы всех прежних переживаний, всех масок – удивления, смеха, плача. Прошлое – надежно вшитая под кожу торпеда, контролирующая будущее. Есть вещи, которые уже нельзя изменить, потому что изменить нельзя.

Я просто хочу удостовериться, что между нами нет недоговоренностей.

101.

Я, вроде бы, становлюсь фаталистом.

102.

А от этого, набоковского, у меня все внутри так, словно я выпил поминальные сто грамм самогона и не закусил:

Я чую: ты ходишь так близко,

Смотришь на спящих; ветер твой нежный целует

мне веки,

Что-то во сне я шепчу; наклонись надо мной и услышишь

Смутное имя одно, – что звучнее рыданий, и слаще

Песен земных, и глубже молитвы – имя отчизны.

103.

Мое раннее детство, ныне несуществующее, и оттого особенно существенное, отражающееся в лужах памяти безмятежными ванильными шарами облакообразного мороженого, было восхитительно счастливым. Грядущее, неотвратимо наступающее цунами перемен еще только зарождалось где-то на дне морском; ровная гладь поверхности, как чрезмерно заботливая мать, скрывающая редкие приступы безумия единственного ребенка, ничем не выдавала первые толчки землетрясения. Какое же сильное охватило меня удивление, когда неожиданный революционный поток подхватил моих домочадцев вместе с их скарбом и понес в неизвестность по такому же безумному маршруту, коим спасаются от бега быков испанцы в своих дурацких шляпах и грязно-белых рубахах, с искаженными от паники лицами. Я, точно ангел, стоял посреди этого ужаса, Армагеддона, и волна жалела меня, пока я силился сориентироваться, за чью же руку хвататься, а глубоко в душе наивно верил в то, что происходящее мне снится. Накрывшие нас всех с головой перемены смыли остатки детства: отчаянные переезды, разменянные квартиры, противостояние матери с сестрой, бестолковые подпрыгивания отца – поначалу все это казалось игрой, но я пропустил момент, когда сердцем почуял, что (не трагедия, но) драма разыгрывается с нами – действительно с нами, т. е. и со мной в том числе. После этого осознания, явившегося в мой детский счастливый мир с милосердной неспешностью, собственно детства уже не существовало.

И только летние месяцы, которые я коротал в Куеде, не обращающей внимания на взбесившийся мир, блаженно обрекшей себя на консервацию, и, как оказалось, медленную смерть, эти месяцы оставались анклавами подлинно детского, неотчуждаемого и, как видится теперь, самого лучшего моего багажа из того, что бережливая и сильная память сумела вытащить из прошлого. Поначалу я сопротивлялся своим отъездам к родителям отца, в ненавистную деревню, обожающую семейные походы за грибами и ягодами, колхозными, коллективными методами высаживающую, пропалывающую, пожинающую свой огород – храм неистребимых аграрных плодородных культов. С каждым годом, однако, я обнаруживал в своей голове неиссякаемый источник идей, помогающих легально избегать садово-огородных работ и обеспечивающих наилучшие условия для изучения детской отцовской библиотеки в тишине и покое дедовской квартиры. Я отчаянно противился тому, что не любил – сбору колорадских жуков, прополке, сушке лука и прочему. Непослушание мое иногда находило понимание у взрослых, а иногда, напротив, вызывало в трудолюбивой бабке гнев. Поэтому когда меня, как и остальных моих малолетних двоюродных родичей, приговорили к выкапыванию картошки, я ловко взял на себя неприятное для взрослых, но такое сладостное для детей обязательство бороться с прыгающими по всему участку, наглыми, жирными, буро-желтыми жабами, которых я бережно брал на руки и относил за ограду. Дядька мой, в то же время, недоволен был моей работой не столько потому, что я выполнял ее недобросовестно, сколько потому, что он обнаружил помимо жаб иных неприятных вредителей – кротов. В один прекрасный момент уборочных работ он вдруг крякнул, замахнулся вилами и ударил со всей мочи в землю – я вижу эту картину очень явственно – а потом победно вскинул вилы, на которых висела тушка крота. Помню, как лоснилась его великолепная черная шубка, и как чудовищно из-под нее виднелось исподнее – стыдливо выпавшие наружу лилово-багряные внутренности. Мертвого зверька, еще некоторое время назад пожиравшего семейный картофель, дядька перебросил теми же вилами за ограду. Крот лежал посреди дороги несколько дней, неестественно распластавшись, пока его не сметали черви.

Чаще же мне удавалось избежать этих зверств – я запирался в комнате отца, приоткрывал простыню, накрывающую стеллаж с книгами, и на многие часы погружался в чтение. Другим моим «деревенским» увлечением стали бабочки и жуки – страсть к их поиску, умерщвлению и хранению произрастала из тома всемирной энциклопедии, посвященного энтомологии. Я соорудил себе сачок из проволоки и медицинской марли и прыгал с ним вокруг естественных и искусственных клумб с полевыми цветами. Иногда я ловил бабочек в подъезде, где они, прижатые обстоятельствами к нагретому солнцем, тусклому от жирной паутины стеклу, бились с нежным стуком, полные надежды на свободу и счастье. Тут я и хватал их, златокрылых, за тельца, на месте же – довольно грубо, на подростковый манер – ломал указательным и большим пальцем хитиновую грудь. В иной раз я обнаружил на грядке с огурцами целое семейство жуков-носорогов и посвятил целый месяц их изучению. Как убивать жуков – в энциклопедии не было написано, оттого я, подобно невидимому демиургу, терпеливо ожидал их стихийной смерти, чтобы утащить на свои райские поля, разложить их на ватных перинах в маленьких спичечных гробиках. Это энтомологическое увлечение, в конечном счете ни во что не вылившееся, преследовало меня и в городе, где я, не натешившийся в деревне, пытался отыграть свое на несчастных стрекозах. Но стрекозы, при всей их внешней медлительности, не склонны к самолюбованию – и, едва зачуяв опасность, спасаются бегством с нечеловеческой скоростью. С такой же скоростью в городе от меня ускользало и детство, а его место занимало пока еще неловкое чувство собственной исключительности, а точнее, выдаваемое тогда за исключительность ощущение слишком ранней взрослости.

104.

Меня до сих пор иногда мучают неглубокие ночные кошмары – те бьющиеся о стекло бабочки, которых я с детской непосредственностью умучил. Моя энтомологическая лихорадка не закончилась изготовлением сачков – я купил еще и микроскоп, украл булавки и поролон, соорудив планшет для хранения насекомых. Было это году в 1995-м. Я основательно подготовился к поимке крылатых небесных служек, которые разбрасывают за собой золотую пыльцу, как невесты Диониса в райском загробном саду – полураскрытые букеты лилий и съеженные комочки полевого клевера. Все зыбко, мир – не цветастый атлас, а бледно-голубая контурная карта. Погоня за бабочками в ускользающих, исчезающих переулках бестелесного детства – эссенция отсутствия, мираж, закатная дымка над розовеющей вдалеке Камой. Из этих кусочков смальты я пытаюсь сложить мозаику своей жизни – и пазл оказывается чрезвычайно сложным. Не в силу того, что нет ясности по поводу всей картины или утерянных ее элементов. Нет, сами элементы представляют собой столь тончайшую, полупрозрачную взвесь, похожую даже не на ту материю, из которой скроены крылья бабочек, а на пыль, которая парит в воздухе по всей замысловатой траектории их полета. Действия мои, колдовские, – чистая, ненаучная алхимия. Мир – не цветастый атлас, а бледно-голубая контурная карта.

105.

Июль – капель сентиментальный дней, журчащая капель. Позавчера ночью открыл настежь балконные двери и окна на кухне, рассчитывая на сквозняк. Долго не мог уснуть – слушал, как неровно звенит в углу маленький комарик, единственный выживший после катастрофы: «Москитол» – по-прежнему самый эффективный яд. Вскоре затих и он, но по следам его трепещущей смерти сновидения не явились. Зато пошел дождь – отвесной стеной, косящий высокую траву перед моими окнами. Воображение рисовало потоки мутноватой воды, подпрыгивающей на камнях, бегущей в сторону лога, в кромешную темень. Фонарь погас, в зернистую темноту комнаты проникли запахи дождя. Покойная бессонница – в мятых простынях моих не было сна, нет, и не будет никогда.

Вчера – воспоминания, до слез в глазах, плоско глядящих в пупырчатую стену, на тени, отражающие силуэты деревьев за окном. Как жил я эти полтора года? В них так же плотен ряд событий, как плотен ряд сигарет в свежей, только открытой пачке. А я – бесплотный – приговорен к жизни в самом себе, и только смыкающиеся, сияющие во тьме круги воспоминаний наполняют это заключение неуловимым смыслом, который делает меня одновременно и несчастным, и счастливым.

106.

Омерзительное, кстати, словцо – «самореализация», одновременно похожее на «сдать товар под реализацию» и на онанизм.

107.

В неделю накануне отъезда обрушивается на голову, как внезапный проливной дождь, весь ворох вовремя несделанных дел, к пятнице график растягивает в разные стороны мои руки и ноги с мощью адской машины для четвертования. Душа уже спокойна, потому что как у Кальпиди —

Дочитаны «Другие берега»,

пора на боковую…

– и продлю немного прерванное строфой впечатление от много чего значащей для меня цитаты, а теперь, наконец, двоеточие: меня, отражаясь очередным мысленным эхом, ждут другие берега – крымские.

Сизо-зеленый конус Ай-Петри с ванильными облаками в запредельной вышине; темный, как фотолаборатория, Симеиз; бледноликий Севастополь с матросскими ленточками морских флагов, трепещущих на ветру. Решительная двухнедельная эмиграция без права на возвращение – и возвращение без возможности оглянуться. Крым уже виден в подзорную трубу мечты, по внутренней поверхности которой на юг мчится душный, потный поезд. Качается над желтой лампой тамбура сигаретный дым, за окном с длинной выдержкой смазывается фотографический пейзаж, и орет проводник: «Уберите ноги! Начинаю уборку!»

Проклятье, как же я устал. Я невозможно измотался напоследок, лишился остатков спокойствия, сна, способности внятно рассуждать. И что-то я хотел еще написать, очень важное, быть может – сокровенное, но не помню, что.

108.

Я только сейчас задумался, какой Ричард Эшкрофт – «Русский». Развалил Verve, а потом по горячим следам выпустил альбом под названием «Alone With Everybody». То есть – поломал все вокруг, а потом заплакал.

109.

Сегодня, кроме прочего, сообщили, что в Оксфорде умерла Кира. Та, которая говорила, что все британцы, изучающие русский, – сумасшедшие. Кира в 90-е уехала из России, жила в Австралии, потом отправилась в Британию учить «сумасшедших». Еще полгода назад выглядела отлично, хотя кто-то говорил, что она серьезно больна. Какие бывают отвратительные болезни – съедают человека изнутри за два-три месяца. Я Киру совсем не знал, но очень жалко.

110.

Сходил третьего дня в дом-музей Набокова в Питере, который на Большой Морской, 47. Как честно сообщается на входе, от обстановки Набоковых в доме не сохранилось ничего, что, впрочем, понятно. Все, что есть в экспозиции, собрано энтузиастами или подарено кем-то в 1990-е. Открыты для посещения столовая, гостиная, библиотека и еще какое-то помещение непонятного назначения, все – на первом этаже. Я помню, что комната, в которой родился Набоков, находится на втором. Там же, помоему, хранила свои драгоценности Елена Набокова, поэтому прямо туда в октябре 1917-го и повел большевиков, не шибко смущаясь, дворецкий. Вроде бы так описано в «Других берегах». Спрашиваю у кассира – можно ли туда попасть, в эту комнату? Кассир говорит – там теперь офисы. Как-то даже неприятно на душе стало. Еще поразило, что внутри все очень скромных размеров, не так багато, как нынче любят элиты.

От особняка Набоковых действительно совсем недалеко до Исаакия – пешком полторы минуты. Кроме того, выяснилось, что ближайший сосед особняка – здание по Большой Морской, 45 – бывший дом Павла Николаевича Демидова. Это доброе сожительство искренне погрело мне душу, потому что моя прабабка по сугубо женской линии – урожденная Демидова, и не какая-нибудь однофамилица, а вполне законный отпрыск знаменитой семьи.

111.

Бесчисленные разъезды вытрясают из меня сон, как пыль из коврика, по возвращении я чувствую себя разбитым южным поездом. Я гляжу в монитор компьютера красными глазами, а за окном черный туман сменяется молочным рассветным, наступает прекрасное августовское утро. Еще одно утро вне графика и вопреки ему. Не успевает тот, кто ничего не делает, или, как говорит генеральный директор одной пермской строительной компании, «не бывает нехватки времени, бывает неорганизованный график». Мне мои рассинхронизации нравятся, я становлюсь необязательным, равнодушным и созерцательным, бессонница сорняками покрывает огород ежедневника. Чхать я хотел на всех, поживу обманным способом немного и для себя – как сейчас. Полпятого утра, такие обстоятельства, а сна ни в одном глазу. И даже любимые свои тире теряю по пути, и дела мне нет до этого никакого.

Какой может быть сон? Вот как я ехал из Севастополя домой. Сначала поездом в Петербург. Из Петербурга поездом в Москву. Из Москвы – самолетом в Пермь. В Перми из аэропорта сначала в Мотовилиху за ключами от квартиры, а потом, наконец, домой. В июне я был в Москве четыре дня, в мае – две недели. В апреле – вообще не помню, что было. Это еще ерунда. В прошлом году я ездил с гораздо большей интенсивностью. Севастополь, Нижний Новгород, Екатеринбург, Питер, Москва (не реже, чем раз в месяц), Лондон, Ливерпуль, Оксфорд. Возвращаясь однажды стыковочным рейсом через Москву из Петербурга в Пермь, я очнулся в московской гостинице и не понял, где нахожусь, я даже предположил, что меня пьяного кто-то куда-то целенаправленно и для смеха перенес. Минут пятнадцать потребовалось, чтобы осознать, что я не пил накануне, и выяснить, куда теперь дальше.

Куда же теперь дальше? Еще один июль заканчивается. Я предаюсь рефлексии, а через пару часов кто-то повезет мою сверстанную уже книгу в типографию. Мою книгу. Я не испытываю никаких чувств по этому поводу. Мне следует, наверное, считать себя востребованным автором: ведь это уже четвертая моя книга. Но я только иронизирую про себя, горько иронизирую. Я как актер, мечтающий о Гамлете, но довольствующийся ролью гнома (кто помнит, как зовут хоть одного из них?) в рождественской постановке «Белоснежки» для детей младшего школьного возраста.

Сводить свой писательский дебет с кредитом мне еще грустнее, чем подсчитывать реальные ежемесячные доходы и расходы.

«Путешествия воды». Детская научнопопулярная книга о воде и месте ее в жизни человека. Я даже не помню, о чем она на самом деле, писал ее буквально на коленке. Перечитывать почти не стыдно, раздражает в основном то, что профинансировал ее издание водоканал Березников (тех, что теперь уходят под землю), играющий, подобно всем современным российским компаниям, в «социальную ответственность бизнеса». Попадется она вам на глаза – не давайте своим детям, они и так разберутся, как устроена канализация.

«Версии». Полусамиздатовский сборник стихов, от которых меня сейчас тошнит, как от ведра с жареным луком. Я однажды ради забавы, почти из мазохизма, пытался откопать там хоть что-нибудь приличное. Нашел несколько строчек, и ни одного – ни одного – целого стихотворения. Например, лучшее из июля 2006-го – «В черных разводах растекшейся туши как ты, кальмарша, живешь без меня?» Или – мой бесконечный керченский цикл, из которого я люблю цитировать что-то про «кардиограмму Диониса» и тому подобное. Резюмирую: не читайте свои старые стихи, это больно.

«Утро исторической легенды». Эта – в соавторстве, с претензией на науку. Красиво издана, багато, денег спонсоры дали. Про греческие пелики и терракотовые статуэтки, всем нравится. Книга из тех, про которые говорят: «Хороша в подарок». Поставьте на полку и любуйтесь: переплетчики потрудились лучше меня.

И вот теперь – «Universum Владимира Маланина», авторизированная биография нынешнего ректора Пермского университета. В общем, не совсем (совсем не) даже коммерческое издание. Да и я очень тщательно над ней работал: перебрал кучу книг, газет, пересмотрел множество фильмов. Мне не стыдно, хорошо получилось, ровно, но – опять не то. Не то. Четвертая книга не о том.

Писать нужно не то, что, как кажется, хотят прочитать. А то, что стал бы читать сам. Все остальное – пыль.

Пылью, как в кинофильме «Пыль», быть не хочется. И вроде бы разум на стороне компромисса, и дело тебе твое не противно, но компромисс – это всегда уступка, всегда фрустрация, которая копится в крови точно так же, как копился много лет мышьяк в крови Наполеона. Он в итоге от мышьяка и помер на своем незабвенном острове св. Елены. Какая же досада иногда берет, что не можешь прыгнуть выше головы, а должен, что не бывает в жизни монтажа, и нельзя вырезать все неинтересное, неудачное, и выходит один сплошной план – «Русский ковчег» Сокурова.

Переигрывать некогда. На то, что можно переиграть, вообще рассчитывать нельзя. Мой отец, например, полагал, что попыток – невероятное множество, будет та, которая закончится удачей. Но именно это бесконечное тыканье в reset и замучило его, истерзало. Никаких перезагрузок. Взболтать, но не перемешивать. Сохранять, но не перемалывать. Не лететь, но расти ввысь.

112.

Ситуация в стране сейчас такая, что Россию не видно не только из Москвы, но и из любого другого города. Хуже, чем в Советском Союзе – и это несмотря на развитие связи, несмотря на инфраструктуру, с которой все-таки становится все лучше и лучше, несмотря на то, что дешевеют билеты на самолеты. Люди повсеместно смотрят одни и те же программы по телевизору, читают одни и те же газеты, журналы и книги, слушают одну и ту же музыку, но не хватает чего-то важного, какого-то особого ингредиента, чтобы стало ясно – она, да, Россия. Люди (если избегать постного «общества», непременно «расслоившегося») поделились на замкнутые корпорации, все вокруг живут двойной жизнью. Одна жизнь – в этой вот корпорации, кружке, тайном обществе (им в крайнем, узком случае может быть семья), другая – в России. И очевидная, показная, ежедневная, будничная жизнь в России вроде как – сон, тогда как жизнь потаенная, тщательно скрываемая – искомая явь. Причем это двойственное восприятие действительности, столь развитое среди поздней советской интеллигенции, теперь распространяется все сильнее.

Хорошо это или плохо, но, в отличие от прежних времен, сейчас еще больше людей, не включенных в тайные общества, но при этом воспринимающих реальность как сон; им живется особенно неуютно.

113.

Последние события такие: поехал в Москву на один день, пришлось задержаться на три. Отбывал в состоянии тупой усталости, вернулся в состоянии, которое еще хуже, чем тупая усталость, но как охарактеризовать – не знаю. В Москве льют дожди, несколько раз промок, потому что оставил зонтик дома. Временной континуум окончательно расползся, как открытая книга под дождем: страницы хоть и переворачиваются, но рвутся, что написано – не разобрать. Хочется отправиться в кругосветное путешествие, взяв с собой мало денег, и заблудиться в иностранной глуши, то есть хочется многократно усугубить нынешнюю шалтайболтайность. А может быть, наоборот – пространственный лабиринт много проще, чем лабиринт временной.

Жизнь в Перми вышла на очередной безрадостный виток. Местное лагерное прошлое все отчетливее, выразительнее витает в воздухе, исторический контекст подталкивает к пошлым смысловым пунктирам. Известно все наперед и даже внутри прожито – как отсюда уехать, как сюда вернуться, что случится в перерыве. Заранее ноет под ложечкой детская, кровная топография, сердце превентивно бьется по возвращении. Все эти отъезды, приезды – словно детская игра «Менеджер», смысл которой – двигаться по кругу, зарабатывая и тратя деньги. Трафарет событий такой прозрачный, что хочется, от бессилия и злости, шутить: мол, «в Перми даже земля пружинит под ногами», «в Перми можно зайти в любой киоск (по-местному – «киосок»), и тебе в долг дадут столько, сколько тебе надо», «в Перми водой из Камы можно человека оживить».

Проснуться бы, очнуться бы, а то я становлюсь похожим на свои записи.

114.

Старит нас не будущее, а прошлое.

115.

Летел обратно в самолете, рядом сидели два пермских бизнесмена. У одного – рыжее расплывчатое лицо, какое бывает на неудачных фотографиях, снятых в сбитой фокусировке, у другого – небритая, мрачная, грубовато сработанная харя с бутафорски задумчивой морщиной поперек невысокого лба. Нечуждые, однако, модным тенденциям, оба они, изрядно выпив виски, принялись обсуждать литературу, что и отвлекло меня от «Ремесла» Довлатова, которое я силился одолеть за один перелет (и одолел-таки).

Глядя как раз на бесстыжего Довлатова в моих руках, рыжий обратился к задумчивому:

– Я тут книгу решил прочитать.

– Какую?

– А хорошую. Не помню, как называется.

– «Духлесс», что ли?

– Нет, нормальную, блядь, книгу. С философскими размышлениями, с мыслями. Только забыл, как называется. Кто-то мне недавно советовал.

Помолчали. Задумчивый, казалось, задумался еще сильнее. Рыжий выпил еще виски. Наконец, задумчивый весьма громко спросил у соседа:

– А чем тебе Минаев-то не нравится?

– Да понимаешь, тут вот я интервью с этим, блядь, как его… ебаном… Гришковцом прочитал. Вот у него репортер спрашивает: вы раньше, мол, говорили, что Минаев – не писатель, а вы писатель. С какого, мол, хуя? А Гришковец говорит: Минаев пишет книги, чтобы в основном о себе рассказать. А важна сама книга, ну как – мысль, творчество важно. Философия. Вот. А Минаев написал книгу и начал думать, что писатель, и писать стал больше и хуже.

Задумчивый потер нос.

– А по-моему, оба они – говно.

116.

Сейчас бы работать в полную силу – в Перми, наконец-то, закончилось сонное царство. Куда ни посмотри – повсюду тема, фактура, сюжет. Вот прокуроры в синих мундирах, с густо посыпанными перхотью золотистыми погонами, точно сошедшие с карикатур XIX века, тащат под белы рученьки проворовавшегося губернатора, а тот лишь качает огромной своей печальной лысоватой головой. Вслед за ним волочат брыкающихся, как чертят, чиновничков помельче, с вострыми носами и бегающими глазками.

Вот другая картина: город – северная столица уральской Пармы – пегие, холмистые Березники; из-за холмов, из-за линий электропередач уже слышен лай и вой несуществующих собак. Город полон жителей, они ожидают прихода лангольеров, и никому не выбраться – некуда бежать.

* * *

Я кажусь себе очнувшимся посреди ночи, с трудом соображающим, что тут вообще происходит. Причем я удивлен не столько тому, что происходит (хотя есть, чему удивляться), сколько тому, что я вообще здесь нахожусь. Мое удивление дошло до естественного максимума на прошлой неделе, когда я, не в силах скрыть собственных чувств, так и сказал в камеру, во время записи своей телерубрики: «Что, черт возьми, происходит в этом городе?» И прикрикнул на режиссера, заставив его оставить эту реплику в окончательном монтаже, как бы надеясь легализовать собственное нежелание вписываться в происходящее, ненавязчиво примирить его с реальностью. Это неприятное, колющее чувство: я будто слышу, как в ночи громко говорят за стенкой соседи, но не хочу прислушиваться и желаю, чтобы они замолчали. В этой пустоте – слишком гулкое эхо. А я – такой отвлеченный… как художественный образ.

Силой умеет пользоваться тот, кто знает ее границы. А границы ее – бессилие.

117.

Талант – это чудо. Попытки заработать на этом таланте – каторга.

118.

Мама рассказывала, что в детстве мечтала выйти замуж за моряка, и только за моряка. Взмечталось ей об этом после многочисленных поездок на море – врачи прописывали отдых на побережье, чтобы бороться с бесконечными ее ангинами и простудами. В перерывах между визитами на русский юг мама с родителями ходила в круизы на теплоходе. Дед обязательно знакомился с капитаном, резался с ним в шахматы, а маму водили смотреть «машину». Когда ей было три года (в 1959-м), они вообще путешествовали на колесном пароходе (как в «Жестоком романсе»), который назывался, вроде бы, «Полыванов», и делал этот пароход по воде характерные «шлеп-шлеп-шлеп». А «машина», крутившая громоздкое колесо, занимала огромное пространство в трюме, что потрясло маму до глубины души. Вместе с пароходом, с севера на юг, спускалась длинная, бесконечная вереница плотов, чернеющих от воды по неровным, подгнивающим краям. Сплавщики, деревенские лоцманы в лаптях, не слезая с плотов, в густеющем брусничном закатном свете разжигали костры, от которых на ветру дыма получалось больше, чем огня и тепла, и пели грустные песни. Маленькая курносая мама, мама с косичками, в детских коричневых колготках и белом чепчике, юбкеколокольчике, декорированной фартучком, стояла на палубе, вздыхала, глядела на всю эту красоту и думала, что когда вырастет – выйдет за стройного, сильного молодого мужчину в бескозырке, фланельке, черных широких штанах. Но не за речника, а только за моряка.

Ее любимая песня в детстве – «Черное море мое» из фильма «Матрос с «Кометы» (слова Матусовского, музыка Фельцмана):

Тот, кто рожден был у моря,

Тот полюбил навсегда

Белые мачты на рейде,

В дымке морской города, (тут мама настаивает,

что в оригинале – «хижин морских города»)

Свет маяка над волною,

Южных ночей забытье,

Самое синее в мире

Черное море мое,

Черное море мое!

«И в итоге ты вышла за речника», – говорю я. – «Да». – «Ну, не расстраивайся. Речник – это эконом-версия моряка».

119.

Что меня интересует сейчас: можно ли читать судьбу родителей по линиям на своей руке? То есть не судьбу, конечно. Но можно ли пройтись хотя бы по краям их истины, роясь в истине своей?

120.

Лег спать вчера с красными глазами и с такой невыносимой усталостью во всем теле, что чувствовал себя гнилым бревном, которое даже на костер не годится (o sancta). И тем не менее воспользовался коротким ночным бдением, в котором часто рождается непрочная, а все же истина, чтобы подвести какие-то промежуточные или даже окончательные итоги размышлений этого года. Кто знает, откуда берутся мысли (одного гнома таки звали Ворчун – кием из предыдущих глав) и куда они уходят? Физиология на этот счет смущенно молчалива, философия – пространно словоохотлива. Известно, что в пограничных зонах, между явью и сном (при погружении и при всплытии; между тем – откуда берутся сны?), они являются особенно прозрачные, чистые, сформулированные. В общем, дальше – дальше, я тороплюсь не забыть.

От матери мне досталась в наследство гулящая порядочность с обязательными кошмарными перерывами, экскурсиями в глупость, и безответственность, и раненая какая-то добросердечность. От отца – стальной, непробиваемый эгоизм, самой незаметной, нежной своей стороной плотно прижатый к ледяному одиночеству. Так странно я рос, и жил, и живу, что вырос совсем другим человеком, непохожим на них; и так странно я живу, непохоже на то, как жили они – а при этом в неповторимых деталях, взгляде, манере держать руку, в чмоканье губ, в поступках часто напоминаю именно их. Если смотреть в себя, как в подзорную трубу, то правда их жизни, истина их жизни неплотно, конечно, но воплощена на горизонте. И в этом смысле я верю в то, что яблоко от яблони недалеко падает. Вариантов множество: прямая ретрансляция, отражение, искаженное отражение, реконструкция, карикатура, шарж.

Суждения мои об отце имели до определенного момента половинчатый, перцептивный характер. Я собирал свидетельства его жизни, доказательства его существования. Хронологически первые такие артефакты относятся к тем временам, когда в его сознании еще не сформулирована была мысль о наступлении сухого остатка дней (sic). Счастливые вещи, счастливые места, счастливые воспоминания, счастливые друзья, счастливая любовь. Пик этой временной (опять же, пока продолжим так) кривой, на которую, как на шампур, нанизывается все обнаруженное, приходится на мое рождение. Мое рождение – применительно к его жизни, мое рождение – как свидетельство его существования. Затем – несчастливые места, несчастливые воспоминания, несчастливая любовь. Сухой остаток дней. Смерть. Липовая роща. Начало моей истории. Может, наверное, показаться, что кривая идет на спад именно после моего рождения, но нет – я тут, пожалуй, не при чем, и я включен в эту систему координат важным пунктом, потому что я важный пункт – я пункт рассудительный. Я много знаю об отце с этой, тыльной стороны – со стороны воспоминаний, своих и чужих, со стороны артефактов. Его портрет рисуется отчетливо, но взгляд – отсутствует. Отсутствует и честное понимание, и примирение.

По мере усиления этой логической половины, количественного и качественного усиления, к ней, как к магниту, начала притягиваться вторая, вырастая из небытия, а я ее поначалу не замечал. Но, заметив раз, понял, где она и что она значит, словно бы обнаружил на детской картинке-загадке утерянный предмет. Как это просто – любите не себя в искусстве, а искусство в себе. Не понимаешь чужую судьбу – читай линии на собственной ладони. Вот она – недостающая часть в моих рассуждениях: я вижу, как шаги отца сменились моими шагами, и узнаю походку. Я вычислил его, засек, зафиксировал в самом себе. Теперь он уж не уйдет от меня, не шагнет за окошко, не выпьет яда забвения. Да ведь и я от него не уйду.

121.

Мама сказала: «Если уедешь – исполнишь завещание твоего прадеда». – «Отца Екатерины Александровны?» – «Да. Александра Минюхина. Его последние слова перед смертью: «Уезжайте отсюда, уезжайте».

122.

Кстати, Леха Черепанов с Васей Веселовым (если я все правильно понимаю) придумали очень точное название для новой волны уральских литераторов – «Маргиналы-2».

123.

Наконец, как религиозный праздник, с достоинством отметили скоротечность жизни. Сидели, болтали, часики тикали совсем не смешно, вечерело. Взять, допустим, самую важную временную складку, образовавшуюся из-за того, что торопливое детство с размаху влепилось в толстую, неповоротливую старость – складку, в которой так много всего важного – между 18-тью и 25-тью годами. Тут, конечно, у кого как – веер возможностей складывается у всех с разной скоростью. Но большинство, основательное, основоположное, массивное большинство, в противовес самому понятию большинства, между этими 18-тью и 25-тью решает, кем быть, с кем быть, что будет дальше. Выдергивает (каждый – сам, большинство здесь – понятие статистическое) отдельное перышко из веера и дует на него в нужном направлении. На плохих примерах я объясняю сам себе, чего я стою и сколько я сам заплатил за то, чтобы стоить столько, сколько стою. И опять вижу: в жизни все слишком дорого, несоразмерно дорого, и в конечном счете жизнь – это такого рода товар, про который говорят – кот в мешке.

124.

Все заметно усложнилось.

Поверх одного узора на окне вырос другой, и нет горячих детских рук, чтоб внести хоть частичную ясность, чтоб взглянуть хоть глазком, что там – по другую сторону. Все заметно усложнилось.

125.

Опять усталость в пояснице скатилась с плеч, как газовая шаль.

126.

Перелетные люди.

127.

Промежуточное: все не клеится. Жизнь продолжает кормить сытными компромиссами, от которых у меня развивается (кишечная какая-то) фрустрация. Напечатали книгу, привезли сегодня из Екатеринбурга. Ужаснулся верстке, обнаружил на последнем развороте определение «фотокнига» (уж лучше бы «фотоальбом»), добавленное себялюбивыми издателями, которые же одновременно и фотографы. Укололо больно, хотя и знаю, что текст там – главное, основное, осевое; сам по поводу этого своего нежного авторского раздражения иронизировал весь вечер, но душеспасительный смех срывался на нервное хихиканье. Тем более что переговоры с журналом не клеятся – всюду, как в трамвае, «двери закрываются», только даже без равнодушно-предупредительного «осторожно». Ощущение такое, что свернул по глупости в тупик темной ночью, пробираюсь на ощупь, верю, что найду в конце найду выход, а если не найду – сделаю с собой что-нибудь от безысходности. Впрочем, ничего не сделаю. Сначала понимаешь, что с другими ничего поделать нельзя, потом понимаешь, что и с самим собой ничего поделать нельзя.

Завтра, то есть уже через несколько часов, поеду в Куеду – разбирать вещи отца. Я долго собирался с силами, с мыслями, теперь момент настал: от слов к действиям. До финиша уже не далеко, а бегу я быстро. Все очевиднее другое: с довершенной рукописью закончится лишь сухое бумажное развоплощение отца. Живое, кровное останется при мне – татуировкой, талисманом, предостережением, оберегом, самим мной.

128.

Но, как заметил Черепанов, действительно фотокнига.

129.

В Куеду выехал вчера рано утром, рассвет встретил уже в пути, а возвращался поздно – так что и на закат посмотрел из-за руля автомобиля. Август нынче влажный, как в тропиках: в низинах туманисто, росисто. Доступный, видимый мир мчится вместе с машиной, сужаясь до маленькой ясной полянки, со всех сторон окруженной беспросветно-серой ватой, на подъемах он вспыхивает в полную силу, а на вершинах исчезает вновь, как бы тая под теплой тяжестью низких облаков.

По пути, чтобы не уснуть, болтал с двоюродной сестрой, точнее, она болтала, а я пытался слушать. Крутил диски – Royksopp, «Легкие», на обратном пути – Мадонну, пил теплую минеральную воду, а сам думал, как там все будет, что там будет вообще. Найду ли я то неуловимое, что ищу (хочу то – не знаю, что), или все бессмысленно, бесполезно, хотя такого не может быть, потому что не может быть. Болела поясница, затекла шея, почти не сверяясь с картой, по памяти, промчался через Юго

Камский, свернул на Осу, потом оставил по правую руку Барду.

Ехал быстро, но осторожно. И все-таки, уже на последнем отрезке пути, где-то под Чернушкой, в районе деревни Деменево, меня тормознули гаишники. Поскольку взятку гаишнику я давать не умею и не хочу, у меня изъяли водительское удостоверение. В протоколе записали: в черте населенного пункта, где ограничение скорости составляет 60 км/ч, водитель автомобиля KIA (государственный номер) двигался со скоростью 139 км/ч (превышение – 79 км/ч). Выдали вместо прав филькину грамоту, с которой я буду ездить, пока краевая ГИБДД не рассмотрит мое дело об административном правонарушении.

И вот – Чикашинский пруд, река Буй, на которой некогда, еще в моем отрочестве, находились «сады», теперь так заросшие низким кустарником, что кажется – ничего и не было здесь никогда. Аршинную каменную надпись «Куеда» разобрали – расширяют шоссе. Открыл окно, впустил воздух с едва уловимым, но неизменно присутствующим местным ароматом кисловатого цветения. Отвез сестру к родителям, дошел пешком до бабки. Толкнул всегда открытую дверь. Вошел.

130.

Высасывание значительности из собственной незначительности.

Когда я вырасту, буду такой же, как Вуди Аллен, только несмешной.

131.

Из записных книжек отца:

«Два механизма правят миром – секс и прибавочная стоимость».

132.

Из записных книжек отца:

«В отношении моей сестры… Она испытывает сложный конгломерат чувств – от положительных до раздражения и неприязни. Она не понимает, что ум не является еще гарантией жизненного успеха. Есть еще и кармическое предназначение. Они, возможно, только потому и хорошо живут, что я искупил своей жизнью те или иные ошибки, допущенные родственниками в предыдущих поколениях».

133.

Прочитал свою запись про «Промежуточное: все не клеится», ужаснулся, вспомнил – писал не очень трезвый. Нельзя писать нетрезвым, нельзя писать нетрезвым, нельзя писать нетрезвым, нельзя писать нетрезвым.

134.

Из записных книжек отца:

Что в имени моем? —

Вибрация на выдохе гортани,

И жизнь, похожая на сон.

135.

Из записных книжек отца:

Я трудноистребимый, я – прохожий,

Иду обычно по обочинам дорог.

(Мне кажется, это – ключевое).

136.

Из записных книжек отца:

Подруга-память, отпусти!

Что было – назовем судьбой,

А если что не так, прости —

И мы расстанемся с тобой.

137.

Чувствую себя обманутым. Во-первых, оказалось, что эпиграфы – безвкусица, а цитаты внутри текста – наоборот, признак. Во-вторых, не собирался завершать свою «раннюю» (иронизирую) рукопись, а вчера-таки завершил. «Слабые мысли» – так она называется. Рукопись меня томила: получилось что-то такое очень грустное, повесть – не повесть, рассказ – не рассказ, и грусть вызывает в основном то, как плохо написана. Причем по-честному указал внизу дату – 2005–2007, и особенно стыдно за «2007», поверьте: написано было в 2005—2006-м. Тем же плохоньким штилем, каким я иной раз стругаю свои газетные заметки. Но, как искренне и верно у Кальпиди —

Исправленному верить невозможно,

Оно лежит поверх черновика

Поэтому я не дописывал, а резал. Как показывает практика, осознанная ампутация положительно сказывается на здоровье произведения.

В-третьих – за пределами нынешнего дневникового осознания.

138.

От отца остались в основном стихи. В двух желтых блокнотах, один из которых – без обложки. Даже не стихи – черновые записи, отец писал методом «списка»: один вариант строчки под другим, и таких списков – многие страницы. Плюс промежуточные, сырые версии, и еще окончательные варианты, которые не всегда лучше первоначальных. Стихи разного качества, мне по большей части не нравятся, но содержательно – интересны.

Есть также ежедневник (1989), в нем – только чистовики стихотворений и множество выписок, цитат из чужих книг, тоже выпуклый дискурс.

Наконец, самая интересная тетрадь – дневник, который отец некоторое время вел сразу же после переезда в Куеду. К сожалению, очень короткий. На обложке отпечатано: «Федерация радиоспорта СССР. Аппаратный журнал №… любительской радиостанции… Начат… Окончен…» Последняя запись: «Вот и август наступил – считай, конец лета. Мне Света нашла работу <…> Надо соглашаться, хотя это не совсем подходит ко мне (из-за здоровья). Нужны деньги – опять эти деньги! Надо помогать сыну. Да и самому будет легче». Первая: «Итак, я здесь. Но что-то не чувствую удовлетворения. И это понятно: то, что я здесь, говорит о сокрушительном поражении, которое я получил там. Мой отъезд – бегство разбитой армии. Правда, как утверждает психонейролог Цветков, в каждом поражении есть зерно следующей победы. Но какая, к чертям, победа мне нужна?»

139.

То есть – после возвращения в Куеду.

140.

Помните, как заканчивается «Сука-любовь» Иньярритту? Финальная сцена, после этого на черном экране – слова посвящения, и уже перед титрами: «Теряя близких, мы теряем часть себя».

141.

С тех пор, как не стало отца?.. С тех пор, как умер отец, минуло полгода. Его «не стало» уже давно. Его и не было. С самого раннего детства я умел жить без него – я жил без него; его неожиданное появление насытило мое существование новыми смыслами, новыми материями, новыми мирами, но, главным образом, внесло отчаянную душевную сумятицу. Он был – и его не было. Так продолжалось два десятилетия. И вот – он умер. И мне приходится – теперь уже приходится – учиться жить без него.

Невидимое тонкое стекло, не мешавшее изредка пересекаться нам взглядами, всегда напоминало о себе, когда мы совершали попытки сближения, простого человеческого сближения, на уровне обмена теплом. Мы не способны были протянуть друг другу руку, он – не способен, и я – не способен. Отец замучил себя, загнал своей любовью, своей неприспособленностью, страхом своим – почти довлатовским – перед повседневной жизнью. Любовью, которая его испепелила (как испепелила меня – моя), к той, главной (наверное) его женщине, любовью к дочери, с которой он не мог видеться. А я – я ничего не мог восполнить, я был другим далеким берегом, отблеском альтернативы, на которую нельзя согласиться, потому что согласиться нельзя. И потому любовь его ко мне никогда не могла вырваться из его сердца и тоже жгла, жгла жарко и смертельно.

Я с ужасом смотрел на него, и мне казалось, что перевертыш в наших именах (Иван Сергеевич – я, Сергей Иванович – он) имеет не только ритуальное семейное объяснение, но и непосредственно противопоставляет нас друг другу, разводит наши жизни в разные углы ринга: один – в красных трусах, другой – в синих. И тогда то невидимое тонкое стекло превращалось для каждого из нас в зеркало. Стоит ли объяснять, что недоговоренностей между нами было больше, чем проговоренностей?

Вот страшная правда: после его смерти мне стало проще любить его. Полгода я просыпался и засыпал вместе с ним, полгода я жил вместе с ним, полгода я повторял его имя, точно колдун, полгода я пытался понять, что осталось после него и что с ним ушло. Вместе с ним ушел и я. И он остался вместе со мной.

Тот странный, неуловимый, загадочный «икс», та переменная, которой не хватало для решения уравнения… Я до сих пор не уверен, что нашел ее. Но я предельно приблизился к разгадке. Все встало на свои места, все отмщены и все прощены. Вот жизнь его – выпуклая картинка перед моими глазами, она не закончилась вместе со смертью, как заканчивается с последней страницей эта книга. Мы будем жить. Я в это верю. И в собственном бессилии перед смертью, в собственном страхе перед скоротечностью этой болезни, которая называется жизнь, мне уже не чудится слабость. Договоренность, проговоренность не настанет, а недоговоренность – это и есть разговор, и покуда он продолжается, продолжаемся мы.

Еще несколько слов перед финальной точкой. Улица, на которой в последние пермские годы жил отец, – Хрустальная. Мне всегда слышалось что-то в ее названии, что-то звонкое, звенящее. Теперь я слышу, как звенит стекло, обрушившееся всем своим весом на твердый асфальт, и во все стороны летят, как брызги, мелкие осколки.

(142.) Приложение

Ты смотришь прямо в потолок

и производишь впечатленье

кого-то, умершего впрок

в субботу, перед воскресеньем.

В углу паук плетет батут,

в другом углу – смертельный номер

готовит муха-проститут.

А ты лежишь, как будто помер.

Твоя разжиженная взглядь

течет из глаз по блеклым щекам,

а в это время муха-блядь

выигрывает с ровным счетом

у жизни тридцать два часа

и улетает, не прощаясь

сквозь форточку, и в небеса.

А ты лежишь – ее смущаясь.

А дальше – в рухнувшей тиши

ты слышишь, как дрожит в батуте

другая муха и шуршит

паук, предчувствием согнутый.

* * *

Люблю лежать лицом к стене

под одеялом,

когда к моей прямой спине

ты, мелко дергаясь во сне,

лицом припала,

когда я слышу, как плывет

шумящий город,

а я лежу, наоборот,

и ни назад, и ни вперед,

ни стар, ни молод.

Не сплю, не бодрствую, не пью

цикуту боли,

не торможу, не тороплю,

не пробираюсь к кораблю,

туда, на волю.

Люблю лежать спиной к тебе,

лицом к прохладе,

в своей прозрачной худобе,

в твоей прозрачной худобе,

в глухой засаде.

* * *

Что грустишь, мой старый друг?

В темноте светло —

так, что виден твой испуг,

это ничего.

Это, раз-два-три, опять,

что ни говори,

время не воротишь вспять,

ты гори, гори.

Ты гори, моя звезда,

кроме нас с тобой

досчитал ли кто до ста

под рассвет рябой?

Что грустишь, мой старый друг?

Стало все светло

во все стороны вокруг.

Это ничего.

* * *

Я в воскресенье очень рад,

поскольку в воскресенье

я ем молочный шоколад

и сладкое печенье,

поскольку утром в зоопарк

иду под ручку с мамой,

потом в кино, где Жанна Д’Арк

и детская программа.

Потом беру велосипед,

катаюсь до упаду,

а на ночь мне читает дед

про то, чего в природе нет,

про жизнь длиной в сто двадцать лет

[про то, что вырежет литред,

а я ему – не надо].

* * *

Мое лицо, твое лицо, чужое

лицо в окне, окно в стене, стена

в кирпичном разрешении и стоя

спиной ко мне.

А близится весна,

слепящая. Люби меня в искусстве,

люби искусно нас, люби меня,

люби меня. Все прошлое – паскудство,

все прошлое —…

А близится весна.

Не я – не твой. Не ты – не с ним. Но все же

в полупространстве музыка звучит,

как тишина. Я чувствую до дрожи,

мое не сердце больше не стучит.

* * *

Я ненавижу поезда. Я ненавижу

их бесконечный и унылый тыц-тыц-тыц.

Я закрываю левый глаз. И я не вижу

тебя в окне, где ты готовишь свой криг блиц.

Круг лиц вокруг меня теряет лица,

и я теряюсь в круге этих дней,

в которых трижды показалась заграница,

где я, как Байрон (?), думаю о ней.

И о тебе. Тыц-тыц на заднем плане,

который, заглушая, водку пью,

наморщив щи в вагоне-ресторане,

и песенку под нос себе пою.

В окне напротив я тебя не вижу,

я в этом отражении один.

О Боже, как я это ненавижу —

перрон. Вагон. Водяру. Русский сплин.

* * *

Я ни о чем. Я обо всем и сразу,

и газу – воздуху – не хватит всем,

я сим даю отказ от цифры семь,

смотрю в себя одним печальным глазом.

От пола и до потолка – пространство:

прозрачно, как апрельская вода,

что – я, где – ты, а кто – нибудь-когда

тире поставит в целях хулиганства.

Мое смешно. Твое еще смешнее.

В глазах опять прокисло молоко,

все тянется: Вселенная и Ко,

я старюсь, беспрерывно бальзамея.

Не тяжело. И вроде не легко.

Я жизнь держу в руке. А та – немеет.

* * *

Одна дрожащая рука

возьмет из пачки сигарету,

другая, нервная слегка,

щелчком подскажет – спичек нету,

и от отсутствия огня

я буду жрать чуть теплый воздух

еще не умершего дня,

но слишком поздно.

Пермь, февраль – август 2007-го

Аральск

Аральское море – воплощенная метафора смерти. Некогда одно из крупнейших соленых озер на планете, последние 50 лет оно бежит от людей, сжимается в размерах, высыхает, испаряется. Его края пожирают степь, пустыня, солончаки, словно кровожадные и не знающие пощады лангольеры. На побережье Аральского моря нет населенных пунктов – потому что нет ничего более непостоянного, чем его побережье; только вода в своем скоростном забеге на приз вечности может посоревноваться со временем. Аральское море – это смертельная схватка геологии с цивилизацией, в которой цивилизация непременно погибнет. Это – будущее: мы все обречены.

Прямым логическим путем сложно обнаружить ту причину, по которой я поехал в Аральск. Все было решено спонтанно, по наитию, одной прекрасной ночью, которая может нашептать и не такое. Есть нечто бесконечно волнительное в том, чтобы ехать кудато, где не бывал никто из твоих друзей и знакомых и куда бы никто из них никогда и ни за что не поехал. Есть нечто волнительное и в том, чтобы своими глазами увидеть город, из которого ушло море (следовательно, жизнь). По той же самой причине иной раз останавливаешься, чтобы рассмотреть страшную аварию на дороге – не из любопытства, не из сострадания или желания помочь (чем? кому?): катастрофа – естественный магнит, геенна огненная in the flesh. В общем, в этом нет никакой странности, если учесть, что у человека есть самое сокровенное знание – знание смерти. Фильм ужасов: страшно сидеть с открытыми глазами, но и закрыть не получается; короче, магнит необъяснимый.

Поезд Уфа – Ташкент. Узбекский, следует отметить, поезд, а потому – окна в нем не закрываются даже ночью, и чтобы скрыться от холодного пограничного ветра, нужно спать под одеялом и простыней в куртке и штанах. Под куртку я надел толстую теплую жилетку, купленную в приснопамятные времена в Лондоне (воспоминания о нем в узбекском поезде вызывают только жалкое подобие улыбки), под жилетку – свитер под горло, под свитер – две футболки, увы, без начеса.

Само путешествие в Аральск – жизненный опыт. Перед ним меркнет всякое прежнее знание о том, что собой являет существование людей на социальном дне. Никакая словесная эквилибристика не поможет описать этот 30часовой переезд в одной повозке с дружной семьей узбекских гастарбайтеров. Там, лежа на грязной скамье, разглядывая исподволь своих шумных соседей, прихлебывая из пиалы (в узбекских поездах нет привычных стаканов и подстаканников) обжигающе горячий и терпкий азиатский чай – кем я себя ощущал? Пожалуй, пленником каких-то воинственных и бесконечно далеких от всякой цивилизации кочевников; нате, режьте меня. Я оказался в полной изоляции и сознавал, что дальше будет хуже. В поезде, по крайней мере, есть некое подобие светского, земного, привычного порядка: расписание следования, проводники в униформе; время от времени, вальяжно, как удельные князьки, прогуливающиеся по вагонам менты и таможенники…

Впрочем, я свыкся. В конце концов, когда ты единственный русский в огромном караване странствующих узбеков, на тебя смотрят, как на странную диковину – пусть лучше живет, смешно же. Проводники позвали есть плов, расспрашивали, куда я еду; ну, точно – диковина и есть. А как объяснить? На ходу выдумал версию о том, что «на деревню к дедушке», к родственникам в Аральск.

Завернувшись в тряпки, как в кокон, ночь я все-таки перетерпел. Ночью же мы пересекли границу, чему предшествовала страшная суета: гуттаперчевые нелегалы прятались по багажным отсекам, запрещенные к провозу товары ныкались в глубокое нутро сумок. Проводники раздали всем пассажирам блоки сигарет (есть какое-то ограничение на их транспортировку), сигареты – сопутствующий бизнес. Русские таможенники – упитанные и румяные – курили в вагоне, вытрясали из гастарбайтеров, как из буратин, звонкую мелочь, громко разговаривали между собой и похозяйски матерились; словом, господы. Казахские таможенники были похожи на отряд партизан, давно прячущийся в лесах и потому отвыкший от людей. Облаченные в замызганный камуфляж, они прошмыгнули по поезду, будто хорьки.

Утром я очнулся от того, что кто-то сел на мои ноги. Лучше бы я вообще не просыпался. Накануне поезд походил на большой караван, путешествующий по степи в поисках лучших пастбищ и водопоя – и это еще терпимо. Теперь же мой вагон превратился в передвижной казахский рынок, со всеми вытекающими обстоятельствами. Почти с болью разомкнув глаза, я увидал обыкновенную базарную толчею – клетчатые пластиковые баулы, людей, деловито снующих туда-сюда, торгашей, волочащих за собой всевозможные бессмысленные товары; слышалась ругань, пахло восточными сладостями. Продавцы и покупатели оккупировали все свободные места. Мне пришлось придвинуться к окну, потому что рядом со мной уселись двое казахов – они-то чуть позже и объяснили мне, во что я вляпался.

За окном уже тянулась настоящая степь. Клочковатый, белесый грунт, ширь в самом предельном своем понимании; редкие верблюды, издалека похожие на мерцающие голограммы; струны проводов, натянутых на кривые деревянные колки столбов, – единственный способ хоть как-то организовать, подчинить себе это разверзшееся пространство. Я шарил взглядом по плоскости и проваливался в нее, скользил по ней и поскальзывался, я не в силах был зацепиться за что-то, чтобы очнуться – ни деревца, ни домика, ни фонаря, одни лишь миражи.

Миражей в степи много – достаточно для того, чтобы чуть тронуться. Степной пейзаж располагает к медитации, к высвобождению, к освобождению от самого себя. К растворению в этих кочках, в завихрениях воздуха под птичьими хвостами, в перламутровом мареве; небытие прекрасно… Копыта лошадей вытаптывают из песка тонкие струйки дыма, от становищ тянет вспоротыми тушами, парным мясом, воины полулежат в ожидании ужина, и ты – один из них, злой или добрый дух – неважно. Бесстрашие дурманит.

– Хорошо, что ты не поехаль от Актобэ до Аральское море пешком. Там совсем нет дорога, – поучал меня мой сосед-казах. У него были тонкие усики и рот, полный золотых зубов. —

Там на карте есть дорога, а так – нет. В пятидесятый года строиль ее советский власть, а теперь уже не чинит никто.

Он ни на йоту не солгал. Поезд в этой части Казахстана – общественный транспорт, потому что дороги, которые ведут в Кызылординскую область (туда, где Байконур и Аральское море), выглядят так, будто их долго и методично бомбардировали. Проводники пускают в вагоны по стандартной таксе, в пересчете на наши деньги – копейки. Поезд – еще и центр притяжения для малого нелегального бизнеса: на нем из России в Ташкент и Ферганскую долину едут богатые узбекские гастарбайтеры. Поэтому прямо на борту организованы передвижные точки общепита, а также обширная филиальная сеть предприятий, торгующих китайским и турецким текстилем, игрушками, продукцией народных промыслов и его Бог знает какой хреновиной.

Тот же золотозубый сосед просветил меня и насчет Аральска, бывшего казахского порта на берегу Арала. Русские, по его сведениям, схлынули из города вместе с морем, осталась только одна, самая стойкая семья.

– Дедушку он своего ищет в Аральске, – проводник помогал мне объясниться с попутчиками, как мог. – И только топил меня все глубже и глубже. А я сам виноват – не надо было лгать.

– Да, есть русский семья. И еще дедушка один живет. Получается, знаю я твоего дедушку, – осклабился золотозубый. – У него не дом, сарай. Хорошо, что внук к нему едет. Впервые вижу такой хороший русский. Все русский отсюда едут, всех побросали. Только, когда умрет кто-то, приезжают, дом продавать. А ты молодец. Правильно поступаешь.

Я вздрогнул.

– Могу показать тебе дорогу к нему. Дедушка твой рад будет. Узнает он тебя хоть?

– Наверное, не узнает.

– Это ничего. А ты похож на него. Он такой большой. Как богатыр. Старый уже совсем. Перед смертью хоть порадуется.

Торгаши тащили кожаные пиджаки, летние костюмы, футболки с надписью Boss, какие в России уже лет десять не продают. Соседи примеряли на поясницу обмотки из верблюжьей шерсти. Я, отвернувшись к окну, пил чай и таращил глаза в степь.

В Аральск я прибыл вечером. Что увидел?

По перрону выхаживали местные, в кожаных куртках и спортивных штанах, со свирепыми рожами. Толпа пассажиров осаждала мой поезд – кому в Байконур, кому еще куда-то. Сухой прохладный ветер, от которого сохнут губы, поднимал в воздух пыль, шоколадные обертки, полиэтиленовые пакеты. Тут же ошивались облезлые дикие собаки, суетливо дергающие длинными шеями и мелкими головами. Глухая казахская провинция, бессмысленный пункт на карте – до сих пор и вопреки всему – населенный.

– Hello! You need taxi? – ко мне обратилась девчушка в красном спортивном костюмчике. Я страшно обрадовался, меня уже напугал один из бомбил (с лицом, поперек рассеченным на две неодинаковые половинки шрамом), рекомендовавший себя особенно настойчиво.

– Да! Да!

– О, так вы русский!

– Ну конечно. Что, не видно по мне?

– Видно, что вы явно не казах.

Улыбаясь всем лицом, она провела меня через белый и удивительно чистый вестибюль вокзала. По ту его сторону обнаружилась крохотная площадь. В центре площади на полуразрушенном постаменте, поросшем кустарником и оттого напоминающим языческий трон, восседал неизвестный деятель.

– Вот ваша машина, – указала моя проводница на серый, порядком раздолбанный Volkswagen.

Я плюхнулся на заднее сидение. В зеркало на меня глядел… тот самый бомбила со шрамом. Справа от него я увидел женщину в пластмассовых солнцезащитных очках, судя по всему, русскую.

– Куда едем? В гостиницу? – спросила она.

– Да, если она тут есть.

– Десять минут, и мы на месте, – просипел шофер.

И мы помчались, оставляя за собой, как степная кибитка, хвост пыли. Перепрыгнули через железнодорожные пути. Шурша всеми колесами, разбрызгивали мелкий гравий. Въехали в город – деревенские улицы, захвативший власть частный сектор, покрашенные в грязно-лазуритовый длинные бетонные заборы, за которыми скрываются заброшенные промышленные объекты. Юркнули в центр: двухэтажные дома, блеклые вывески кафе и магазинов. Остановились около здания, похожего на общежитие; это и есть – гостиница «Арал».

– Если потребуется такси, экскурсия, гид – звони. Запиши наш номер. Меня зовут Марина, а это – мой мужчина, Булат.

– Хорошо. Вот, говорят, в Аральске однаединственная русская семья осталась…

– Это мы и есть. Сопротивляемся, но потихоньку сдаемся, – Марина улыбнулась и похлопала Булата по плечу.

– А где тут морской порт? – я сразу решил выяснить главное.

– Выйдешь из гостиницы, налево три минуты – и будет морской порт. Вон гляди – видно его ограду.

– Только моря нет, – вставил Булат, – ты вообще цель какую имеешь тут?

– Ну, как вам сказать? Никакой цели. Кажется, просто приехал посмотреть, как вы тут живете. Без моря.

– Нормально живем.

Лицо Булата уже совсем не казалось мне уродливым.

– Мы живем нормально. И, кстати, в соседнем доме. Если что – заходи на чай. Ну, и звони, правда что.

Гостиница «Арал» могла бы быть оазисом в пустыне. Здесь останавливаются европейские кинематографисты, снимающие документальные фильмы о зоне бедствия, чокнутые путешественники, мчащиеся через всю Среднюю Азию в Монголию или на Алтай, биологи, экологи, геологи, даже дорожные строители (что они чинят, хотелось бы мне знать). «Арал» готов приютить всех. Но, будучи единственным отелем неподалеку (впрочем, относительно) от Аральского моря, он не имеет ровным счетом никаких мотивов для развития.

Мне дали самый последний свободный номер: комнатушку на третьем этаже, в конце коридора, выкрашенную в ядовито-желтый цвет, с двумя продавленными кроватями, с вонючим сортиром и ванной, которую, кажется, прежде использовали ассенизаторы, чтобы мыть ноги. Горячей воды – нет, холодная – тонкой струйкой. С водой тут вообще проблемы, не до претензий. Слава Господу – два комплекта чистого белья и шерстяные одеяла. Можно рассчитывать на теплые и сносные, с санитарной точки зрения, ночевки.

Выглянул в окно – увидел сквозь высокие деревья оранжевое солнце, обгоняя закат тающее в облаке свинцовой пыли. Серые крыши утлых домишек, кривые антенны – мелкие проволочки, торчащие из шифера. В лае, как в приступе туберкулезного кашля, зашлась собака – сородичи из ближайших дворов передали ей ответные послания. Взревел мотор мотоцикла. Я переодел белье, сложил фотоаппарат в рюкзак и отправился в порт.

Аральск – совершенная модель мира. Так будут выглядеть планета и ее обитатели, когда кончится все – газ, нефть, вода; когда рухнет инфраструктура, когда разорятся крупные города; когда сельское хозяйство сдастся под напором наступающей пустыни; когда обмелеют реки и испарятся моря. Провозвестники грядущего – пыль и соль. Они явятся еще до начала конца и останутся после его наступления – когда умрут надежда, вера и любовь, а милосердие высохнет, словно лужица молока. Жизнь, я уверен, готова к сопротивлению, до последней капли крови, равно как Аральск – ведь он все еще дышит. Человеческий оптимизм имеет природу, родственную умопомешательству: мы будем совокупляться и рожать детей, даже если им всю жизнь придется ходить в респираторах и прятаться в землянках от чрезвычайного ультрафиолетового излучения. Мы будем цепляться за землю либо кочевать – от одного источника до другого, пока все они не иссякнут. Точно так же аральцы – плодятся, цепляются за свою сухую, давно уже неплодоносную почву, за свои озерца, оставшиеся от моря, в которых нет рыбы. В последние 50 лет, пока море уходило, а вместе с ним уезжали русские, население Аральска не сокращалось. Вопреки тому, что называется здравым смыслом.

Первое, что я увидел на улице, когда покинул гостиницу, – куча детей. Они терзали двухколесный велосипед и ссорились. Правда, сразу же переключились на меня, когда увидели, что я достал камеру. В сопровождении этих беспокойных и чумазых пажей я направился в порт. Прошел сквозь ворота с проржавевшим символическим штурвалом и сразу оказался на берегу.

Не оговорился: море ушло, а берег – остался. Центральная бухта Аральска по-прежнему похожа на бухту. На том месте, где раньше находился причал, стоят обветшавшие от ветра и соли рыболовецкие судна – «Лев Берг», «Адмирал Нахимов», «Тохтаров» – покрытые облупившейся краской и местной наскальной живописью. На борту «Льва Берга» чьей-то неуверенной и не очень грамотной рукой написано «Apokalipses» – и с анонимным автором не поспоришь. Шагах в тридцати от шхун бывшего порта «Аралрыбпром» – деревянный музей моря, растерзанный, с выбитыми окнами, покосившийся; музей того, чего больше нет.

Уходя влево, берег становится крутым, словно отступая от высохшего дна, как от пораженного смертельной болезнью. По краю берега стоит покосившийся бетонный забор, некоторые ячейки разрушены, повалены на склон, разломаны на куски; из них, словно проводка из растерзанного терминатора, торчат металлические прутья. Над забором возвышаются черные от соли стрелы двух или трех подъемных кранов – монументы тем временам, когда в Аральске отгружалась вся рыба, выловленная в Аральском море.

На противоположном берегу виднеются старые промышленные постройки, забор, уткнувшийся ребром в дно, голый скелет корабля и его осклабившийся череп – капитанский мостик, еще не распиленный на металлолом. Там, где прежде из моря поднималось солнце, теперь – пустыня без края, сцена без задника, пространство без предела.

Глаза не верят и на ощупь шарят по внутренностям бухты – ржавым кускам кораблей, свинцовым болотцам, серо-желтым солончакам, бурой почве, жухлой траве – в надежде отыскать хотя бы следы ушедшего моря, дать мозгу ощущение, являющееся основательным для того, чтобы понять, взвесить, рассмотреть, принять эту зияющую дыру в земле, выросшую или наступившую пустоту. Что здесь, черт подери, произошло? Как вы все здесь с этим живете? Это же у вас у всех внутри – такие же прободные язвы. С этим же жить нельзя.

Из всех детей, семенивших за мной в моей первой экскурсии к пустоте, по-русски мог говорить только один. Поколение, свободное от имперских оков, упорно подрастает. Я для них – такой же иностранец, как и все остальные, не брат и не сват. И пусть русская школа в Аральске функционирует до сих пор, ее непременно заколотят досками, настанет такой день. Мысли об этом подействовали облегчающее – они отвлекали от бухты, катастрофически притягивающей мое внимание. Дети – везде дети, я их фотографировал и показывал им снимки на экранчике камеры; все мы были счастливы.

Вскоре поднялась песчаная буря. Соль забилась в нос и глаза, ветер стеной понес пыль – начали таять контуры окружающих предметов, в ушах засвистело. Песчаная буря в районе Арала похожа на купание в сухом море: покрываешься солью, задыхаешься, тонешь. От пронизывающего ветра может свести судорогой все тело. В степи нередки торнадо – их видно в той дали, которую образует ближе к горизонту дно ушедшего водоема; они пляшут, извиваясь, точно подпрыгивают на раскаленной сковородке. В городе соль, пыль, песок и мельчайшая сухая взвесь местного грунта превращаются в ползущее, заполняющее собой все свободные пространства чудовище; от его щупалец не спастись.

Булат и Марина подобрали меня, когда я, сопротивляясь буре, почти добрел до местного базара. Я искал классическую бабку-валютчицу – страшно подумать, у меня не было местных денег, а все банки уже закрылись. Что за беспечность!

– Садись! – крикнула Марина, приоткрыв дверь автомобиля.

Невзирая на шторм, я упросил своих новых знакомых провести для меня экскурсию по Аральску. Сперва мы отправились на старый судоремонтный завод, расположенный на одном из берегов порта «Аралрыбпром», – за тем покосившимся и порушенным забором, который я уже видел с внешней стороны. Сквозь воющий ураган я почти ползком пробирался между раскуроченными низкорослыми постройками завода: только насмерть закоченевшие подъемные краны сохраняли погребальное спокойствие, их уже ничто не трогало: ни жизнь, ни ее закатное сияние. Глаза беспрестанно слезились – соль атаковала слизистую, пожирала ее, но охота пуще неволи.

Марина вывела меня за забор, на крутой берег, откуда высохшая бухта была видна, как сцена с балкона театра. У подножия берега, в мелкой заводи, поросшей ковылем, полынью, биюргуном, пресмыкающимся тамариском, – лежала баржа, точнее – ее часть: грудная клетка, ребра дна и несколько обломанных ржавых тазобедренных костей. Заводь искрила от ветра, обертывалась серебряной чешуей, как кожа – гусиными точками.

– Давай скорее! – проорала Марина, но буря слизнула ее слова языком.

Едва дыша, я бежал оттуда под песчаным обстрелом. Булат предусмотрительно распахнул передо мной дверь машины.

– Лет двадцать пять назад, я тогда маленькая была, мы купались в этой бухте. Вот там была отмель, на ней стояло кафе. Мы сидели в нем и ели мороженое, между купаниями. С другой отмели прыгали в воду. Здесь было очень хорошо.

– А туристы тут бывали?

– Да, но не очень много. Здесь все-таки рыбный порт. В основном – командировочные. А местные все здесь купались.

Мы ехали в заброшенный военный городок – некогда лучший, наиболее престижный и комфортабельный район Аральска. Прежде там было все: инфраструктура, дороги, объекты соцкультбыта, многоквартирные дома. Теперь он похож на Багдад после бомбежки. Или даже хуже.

– Я тоже успела там пожить. В 1993-м русские военные уехали, все побросали, а нам, тем, кто нуждается в жилье, разрешили туда переехать. Тогда еще я не с Булатом жила, с другим мужем. В 1993-м въехали, а в 1997-м пришлось уйти. Дома отключили от водоснабжения, от электричества. Местные начали растаскивать их, разбирать для своих хозяйств. Как быстро все исчезает! Сейчас вон, видишь, только три дома осталось, их кто-то выкупил – тоже для строительства.

По убитой грунтовой дороге, поминутно шаркая дном о землю, мы кое-как добрались до городка. На огромном открытом пространстве раскинулись холмы мелкого строительного мусора – курганы без мертвецов; кое-где сохранились фундаменты, которые были бы похожи на древнеримские руины, если бы их возводили не из бетона. Приходилось перепрыгивать через глубокие окопы: местные вытащили из земли трубы, кабеля, провода, колодцы – все, что имеет хоть какую-то хозяйственную ценность. Из-за холмов торчали корпуса панельных пятиэтажек с черными гнездами окон. Буря почти улеглась, и я хорошо разглядел окружающий пейзаж.

Последовало еще одно микроскопическое, по своему значению, открытие: после нас ничего не останется. Рухнет одна империя, высохнет одна река – и мы сами уничтожим то, что тщательно строили, налаживали, контролировали. Не существует никакого достаточно основательного сдерживающего, скрепляющего фактора; фиксирующее вещество человечества – эфемерно, сиюминутно, зависит от того, что пока так удобнее. Там, где нет естественных выпуклостей ландшафта, за который можно зацепиться; где нет возможности выживать, объединяясь; где есть только пустыня – именно там можно добраться до правды о самом себе, о своем кочевом естестве, о своем первобытном варварстве, для которого весь нажитый багаж означает лишь перспективу краткосрочного относительно благополучного существования. А далее – бежать, бежать дальше. Ни у кого до сих пор нет ничего против этой кочевой веселой злости, кроме, может быть, химического оружия…

После путешествия в военный городок Булат отвез меня в маленькое кафе неподалеку от гостиницы и накормил за свои деньги.

Впрочем, он хорошо понимал, что без него я уже тут никуда не денусь.

На следующий день произошли два занимательных события.

Во-первых, мы отправились к морю. Дороги к нему нет, а ехать далеко – больше 50 километров, так что пришлось трястись в машине так, что я до сих пор не уверен, правильно ли у меня расставлены внутренние органы. В дороге я спал, а за окном в это время разъяснилось. Однако к тому моменту, когда мы осторожно подобрались к берегу, стараясь не влезть в топи, из которых тебя уже никто и никогда не сможет выковырять, небо вновь заволокло липким клейстером.

Аральское море показалось мне самым печальным водоемом на свете. Возможно, свою роль сыграла погода; возможно, слишком сильны были вчерашние переживания относительно бури в пустыне; возможно, я заранее предполагал, как может выглядеть погибающее озеро, прежде считавшееся главным среднеазиатским оазисом… Слегка проваливаясь в мягкий влажный песок, я бродил по кромке Арала, вглядывался в горизонт – в ту полосу, которой стремится достичь вода и непременно когда-то достигнет. Находиться там – это значит вновь испытывать весьма странные ощущения. Мы ведь просто ехали в сторону моря, не ведая точно, где оно: нет карт, знающих его береговую линию. Информационные агентства, рапортующие о торжественном возвращении Арала в родные земли, лгут – оно лишь слегка приподнялось, слегка вздохнуло. Бродя по кромке моря, веришь лишь в окончательную невозможность репатриации воды – хоть тысячу плотин построй, хоть ведрами воду в Сырдарью и Амударью таскай.

Арал похож на женщину, неожиданно принявшую ислам и теперь каждое утро кутающуюся в длинный черный сарафан, хиджаб, платок; кто знает – какому господину теперь поклоняется это море?

Берег Арала, несмотря на свою неуловимость, все же обитаем. Здесь полно птиц; в одном из болот я видел также деревянную лодку, привязанную к шесту; есть даже металлический каркас для юрты – нечто вроде оборудованного места для пикников. Булат утверждает, что в летнюю жару сюда приезжают купаться. Люди цепляются за море изо всех сил, но возможно ли удержать песок в руке? Возможно ли нести воду в дырявом ведре? Возможно ли заставить Арал вернуться?

Второе событие того дня было связано с крохотной деревней Арал-Кум, которая вкопана прямо в песок, посреди пустыни, образовавшейся после ухода моря и смыкающейся своей восточной стороной с барханами Кара-Кума. Булат повел меня к своей родственнице (третья вода на киселе), Марахабе, главной предсказательнице в том селе.

Мы постучали в деревянные ворота, они будто сами собой открылись. Пересекли двор, чрезвычайно захламленный (чем – я так и не успел рассмотреть), скинули обувь возле дверей и прошли внутрь. В центральной комнате, как ни странно, никого не оказалось. Булат указал мне на маленький стол, приподнятый буквально на десять сантиметров над полом. Я уселся на протертый до внутренностей ковер. Булат расположился рядом. Потянулась тягостное молчание. От нечего делать я теребил обильную бахрому своей подстилки.

Минут через десять в комнату с улицы зашла молоденькая девчушка – черноглазая, в длинной серой юбке, в свободной рубахе, босая, удивительно сияющая всей своей незрелой красотой. Она внесла кувшин и разлила по пиалам вязкую белую жидкость.

– Что это?

– Шубат. Верблюжий кефир, – объяснил Булат.

Пока она наливала кефир, я разглядел ее руки – словно изрезанные ножом, в глубоких ранках, ничем не перевязанных. Девочка улыбалась, но на меня не смотрела. Она ушла так же, как и появилась – стремительно.

– Пей залпом.

Я выпил. Жидкость имела животный привкус – мне показалось, что из моего рта пахнет зоопарком. Мы опять замолчали. Беглый осмотр комнаты ничего не дал: белый потолок, деревянный пол, светло-зеленые оштукатуренные стены. Старый, ветхий интерьер, но очень аккуратный.

Девчушка выпорхнула из соседней комнаты (ход в нее прикрывало шерстяное одеяло, прибитое гвоздями к верхнему проему), едва заметно кивнула Булату.

– Теперь ты можешь пройти к Мархабе, – сообщил он мне.

Отказываться было невежливо. Девочка помогла мне пролезть под одеялом. Попав в обитель Мархабы, я оказался в кромешной темноте. Она была столь плотной, что тяжело дышалось. Впрочем, в комнате действительно было жарко и душно, и еще – впервые в этом путешествии – я ощутил влажность. Влажность столь высокую, что мне почудилось на миг, как влага оседает на моей щеке, течет по ней. Через секунду зрение вернулось ко мне – и я увидал в сумерках (источника света не было, светился словно бы сам воздух) старуху. На ней было черное платье и такой же черный платок. Она убрала руку от моего лица, отошла, не оглядываясь, вглубь комнаты, присела на пуф, махнула рукой – мол, садись и ты. Я опустился прямо на пол и сложил ноги по-турецки.

– Как тебя зовут? – спросила старуха.

Даже сквозь тьму я ощущал, что она глядит мне прямо в лицо, будто видит его превосходно.

– Иван.

– Похоже на тебя.

Я хмыкнул. Впрочем, все это уже успело перейти грань, за которой начинаются мучения. Чего она хочет от меня? Может быть, я что-то должен у нее спросить? Ведь она, в конце концов, предсказательница.

– Ну, так спрашивай, – сказала старуха.

– У меня, честно говоря, нет вопросов.

– У всех есть вопросы. Это у судьбы нет к нам вопросов.

Я задумался. Вообще, именно на этот случай у меня была припасена одна задачка, которую никак не удавалось разрешить обычными, не алхимическими методами. То есть и не задачка вовсе. Мне всегда хотелось обсудить это с кем-то, кто сведущ. Ситуация настолько потакала шизофрении, что я решил не сопротивляться.

– Неужели час уже, как бы это сказать-то, назначен? Старуха ответила.

– Неужели? Она подтвердила свой ответ.

– Ты хочешь спросить еще, наверное, возможно ли знать точно – подобно тому, как знаю я. Возможно, – тихо проговорила старуха. – У тебя будет хорошая, длинная жизнь, не сопротивляйся ей. Ищи свет на изнанке тьмы.

Поверьте, я не ощутил сию же секунду желания сбежать от этой галиматьи, от этой странной старухи, выбраться ближайшим поездом из степи домой, к своей реке, к своему родному лесу. Я хотел поговорить с ней еще и задавал какие-то вопросы. Но больше я от нее ничего не мог добиться; кажется, Мархаба вообще не любит метафизических прений.

Май 2008-го

Дальний свет

А я и не думал почему-то, что мы поедем через Куеду. Хотя как иначе: автобус сверлит всю Башкирию – Стерлитамак, Салават, Уфу, – а потом с юга, минуя подбрюшный Воткинский водоем, вонзается в Пермскую область – тут уж и Куеда, и Чернушка; одна дорога, другой нет. Но я об этом не сообразил заранее, не хватило мыслительной машинальности – видимо, слишком устал в пути, видимо, слишком много сладкого воздуха проглотил в Оренбурге.

Уезжать вообще не хотелось – славный оказался городишко, маленький, изумрудно-разноцветный; казачки уважают яркую, нарочито веселую красоту. Повсюду флажки, перетяжки, поздравительные рекламации. Прошел улицу Советскую в оба конца, заглянул в местный букинист – долго разглядывал хорошо знакомое издание Набокова, книгу про Себастьяна Найта, но понял, что не потяну – рюкзак и так забит до отказа. Еще нашел полное собрание сочинений Пушкина в желтой обложке, в детстве у меня такое было, и тоже очень хотелось купить, а как тащить? Вышел с «Холмами» Бродского – на убийство времени в дороге. Можно подумать, я способен бороться с дорожной дремотой.

Цветастая улица Советская упирается в небольшую площадь (рядом – пластмассовая детская площадка, окраинный оазис в центре города), хорошо продуваемую ветром. Центральная ось площади – черный Чкалов в уморительных сапогах с меховыми отворотами, он смотрит поверх Оренбурга, и в его облике есть что-то бесовское. Белоснежная старинная лестница скатывается к мутной тихой реке – Уралу, и здесь можно было бы снимать «Бесприданницу», если бы не мост – металлический, сам себя поддерживающий с помощью стальных тросов, чудо местной инженерии, летучий голландец.

Там я околачивался полтора часа: гулял по мосту, катался на фуникулере – в маленькой кабинке из плексигласа, которую по тросу, протянутому над Уралом, гоняют туда-сюда, мол, «воздушное путешествие из Европы в Азию», развлечение для нищих духом. На «азиатской» стороне – парк отдыха, табличка «Пляж» указывает на илистый берег, в котором увязло мелкое суденышко, невесть откуда взявшееся. На «европейской» обнаружилась часовня в английском стиле. Такая могла бы запросто стоять где-нибудь в деревне под Стратфордом. Вид на нее несколько портит иссиня черный, иссеченный прозрачными тенями от деревьев, облый Пушкин, развалившийся на невнятном постаменте.

Тот день в Оренбурге закончился для меня в сквере с другим Пушкиным – вертикальным, о чем-то немо беседующим с Далем. Присел на скамейку, чтобы выкурить законную походную сигарету и спокойно разглядеть невероятно красивое здание советского модерна, стеклянной башенкой вперившееся в безоблачное небо. Хрустальный май расслабленно дул на мою вспотевшую от рюкзака спину, ворковали голуби. Я открыл «Пение известняка» Иличевского – и тут же закрыл, чтобы не спугнуть разлившуюся по телу благодать.

Увы, нельзя было продлить это счастье. Таксист за символическую плату отвез меня на автовокзал («Как много у вас мечетей» – «Ну, да, казахи» – «И татары, наверное» – «А где же их нет?»), скоро подали автобус – продолговатый корейский сарайчик с пермскими номерами.

– Холодно в Перми?

– Плюс десять, не больше.

Женщина с красивыми ногами и лишним, выдающимся далеко вперед носом, села за водителем. Бабка с нелепой спортивной сумкой – чуть поодаль. Я поместился ровно посредине – чтобы избавить себя от компании и телевизора, ввинченного в потолок над приборной панелью. Узбек, топтавшийся на платформе до самой посадки, быстро прошел в конец автобуса, стянул с себя черный турецкий свитер, сверкнув волосатой грудью. Разлегся на задних сидениях, подложив свитер под голову, и захрапел.

Я уткнулся в плеер, но тоже быстро уснул. Мне снился Кара-Кум: всадники, сорвавшиеся с золотистой обертки шоколадной конфеты, штурмовали бархан и сползали обратно; зияло солнце, ветер поднимал в воздух песчаный дымок. Среди тех всадников был и я – с монгольскими усами, с болью в спине, с жарким зудом в легких, с потерянной надеждой на возвращение домой. Это видение мучает и ласкает меня с детства: я – кочевник, мое жилище – степь, переползающая в пустыню, мне не за что держаться, мне нужно лишь столько сокровищ, сколько я смогу увезти в кибитке. Я – моток перекати-поля без корней, мое ежедневное бытие – жрать, ебать и убивать…

Оренбуржье кончилось. За окном пошла опрятная Башкирия – исступленная в своей оседлости, аккуратная, как английская провинция. Где-то здесь, на границе, я и сообразил, что мне не миновать Куеду, кусок моего пыльного деревенского детства.

Отец отсылал меня туда к своим родителям каждое лето, в большие школьные каникулы. Куеда отрезала меня от счастливого ребяческого досуга, не утерявшего своего значения и в постсоветские годы, то есть от пионерских лагерей и от черных морей. Куеда была заменителем сахара, подсластителем жизни – единственным, на который могла в то время раскошелиться моя семья.

Первым же летом меня приговорили сразу к месячному заточению в Куеде – среди незнакомых и многочисленных родичей, крепких своей сельской правдой, говорливых и простых как три рубля. Насильно одетый в ублюдочную кепку с надписью «Aeroflot» (отец наковырял ее на чердаке), основательно поколоченный коренастыми местными мальчишками, оказавшийся в полной изоляции, в кромешном аду садово-огородного безумства бабки, через неделю после приезда я затребовал вернуть меня обратно, домой, в Пермь. Я прикинулся смертельно больным, благо третьего дня случайно проколол на том же чердаке гвоздем пятку.

– Пятка! Пятка! – голосил я.

– Да привязать ему мочу надо, – суетилась бабка.

– Домой меня надо! – рыдал я.

Отправили. Одного. На дежурном «ПАЗике». Чай, не кисейная барышня. На автовокзале в Перми с ненавистью сорвал ботинок. Морщась всем телом, стянул с пятки мокрый полиэтиленовый пакет и побежал, насвистывая.

Впрочем, в следующие приезды я как-то пообвык. Подружился с Аннушкой – моей двоюродной сестрой. Вместе мы ходили через заброшенное кукурузное поле на маленькую речку. Существовали небольшие, хорошо обжитые местными жителями пляжи: «Мальчик», «Девочка», «Крокодильчик»; происхождение топонимов неизвестно. На «Мальчике» мы однажды встретили голого мужика, который сообщил, что неудобно надевать штаны через голову. А купаться нагишом – вполне удобно. На «Крокодильчике» утонул парнишка, его хоронили всей Куедой. Проходя мимо его дома, я потом всегда вспоминал эти похороны: тишину, повисшую над толпой, заколоченный наглухо маленький гроб. «Крокодильчик» превратился в место проклятое, отмеченное смертью – купаться туда больше не ходили.

Спустя еще какое-то время я выучился любить Куеду. Ждал лета, готовился к отъезду: конструировал сачки для бабочек, покупал новые батарейки для походного микроскопа с лампочкой. В деревне я со всем жаром отдавался исследованию мира насекомых – жуков, пауков, бабочек. Я обкладывался томами юношеской энциклопедии, посвященными естественным наукам, жадно читал. Глупые соседские ребята так и звали меня – «Энциклопедия», ну, хоть какое-то воображение. Моя маниакальная увлеченность создавала некоторый иммунитет от бесконечных огородных работ, разворачивавшихся под руководством неугомонной бабки. Правда, в лес меня всегда тянули – по грибы и по ягоды. Монотонное собирательство повергало в состояние глубокой неудовлетворенности собой, никогда мне не удавалось собрать больше, чем остальным, да и не очень-то хотелось…

Автобус причалил к вокзалу в Салавате. Узбек первым выскочил на улицу и куда-то отчалил. Женщина с носом закурила, бабка ушла восвояси – ее встретили родственники. Нас становилось все меньше, и я уже начал предполагать, что доберусь до Перми в полном одиночестве – значит, можно будет занять нагретое место узбека, растянуться, наконец, во весь рост. Оба водителя тоже исчезли в недрах автовокзала; если я правильно понимаю, на каждой станции они обязаны ставить отметку о прибытии, с этим делом сейчас строго. То есть быстрее графика вернуться в Пермь не получится при всем желании.

Я переложил Бродского в пакет с бананами, пряниками и холодным чаем, а сам, нацепив рюкзак, отправился осматривать местность. Сепаратизмом в Салавате и не пахло. «450 лет с Россией. Вместе навсегда!» – как и в Уфе, здесь эти рекламные листки расклеены на всех столбах. В крохотном киоске купил две сосиски в тесте – за пределами Прикамья их готовят на палочках, словно мороженое. Продавщица, несмотря на свою автовокзальную прописку, оказалась миловидной улыбчивой девушкой, и я за элементарное спасибо получил от нее ласковый взгляд – вещь в дороге, в сущности, не менее ценную, чем еда.

Стоянка в Салавате задерживалась. Следовательно, мы все-таки немного обгоняли график. Вернулся узбек. Я еще раз подивился красоте ног носатой женщины – какое досадное несоответствие верха низу. Выпил чаю. С неожиданной тоской поглядел на киоск с горячими сосисками – в стеклянных отблесках вечернего солнца почти не было видно, что происходит внутри, слегка белел фартук продавщицы. Наконец, тронулись. Поплыли деревья, асфальт за окном превратился в месиво. Тоска на ощупь пробиралась по телу, чтобы вспомнить все его очертания изнутри. Длинный путь, длинная жизнь – и на конце ее только сожаления.

Я все думал о той продавщице из киоска: почему такая милая, чудесная девушка прозябает на автовокзале? Зимой ей, наверное, холодно. Машинально, в русле ожидания ночной встречи с Куедой, подумал о Ленке.

Ленка – стройная, красивая, с длинным хвостом каштановых волос, с яркими губами. Мы были знакомы много лет, с самых моих первых приездов. С каждым годом она становилась все желаннее, все слаще; все сильнее проступала ее зрелость, казавшаяся мне, не развитому физически гадкому утенку, совершенно недоступной. В тот год она носила короткие шорты, и я не мог оторвать глаз от ее узких, загорелых бедер, от острых маленьких коленок. Сквозь майку проступала крохотная грудь – и я бы жизнь отдал, не то что все эти свои немыслимые энциклопедии и дурацкие коллекции бабочек, за то, чтобы коснуться ее хоть на полсекунды губами.

Ленка походила на чересчур молодую учительницу начальных классов. Смотрела всегда серьезно, поводила карими глазами задумчиво, улыбалась редко – и только своим шутками, которые считала удачными. Смешными тоненькими пальцами (облезлый красный лак) она беспрестанно теребила гранатовые бусы. В машинальности этого ее жеста мне всегда читалась какая-то приобщенность ко взрослой жизни, потому что уже тогда было ясно, что взрослая жизнь – это и есть машинальность. Машинальность, нарушить которую способна только фортуна.

Мне ничего не светило – я наслаждался одной возможностью взглядом очерчивать Ленкину фигуру, подолгу задерживаясь на выпуклостях, но так, лишь бы она не заметила. Изо всех сил вдыхал ветерок, который расторопно бежал за ней, когда она проходила мимо.

Однажды вся дворовая ватага зарядила в прятки. Я метнулся в укрытие и оказался бок о бок с ней – в темном гараже, в сыром и затхлом углу, между дядькиным мотоциклом «Иж» и старым велосипедом «Урал» с треугольной рамой. Мы изо всех сил старались не шевелиться, чтобы не выдать себя ни шорохом, ни звуком, ни дыханием. Я смотрел на нее во все глаза, она – на меня. Ленка улыбалась своей редкой улыбкой, а во мне все дрожало – от сочувствия к своим нулевым шансам, от сочувствия к своему убогому вожделению. Неожиданно она наклонилась вперед, совсем близко к моему лицу, и влажно поцеловала меня.

Воспоминание об этом поцелуе даже сейчас вызывает во мне легкую дрожь возбуждения. Я сменил позу, сложил рюкзак под голову, вытянул ноги на соседние сиденья. Узбек снова захрапел.

Так что же было дальше? Дальше я оказался у Ленки в кармане – и не мог от нее избавиться несколько лет подряд. Она поселилась во мне, как паразит, не существовало лекарства, чтобы вытравить, выкурить ее из меня. Одного ее дурашливого поцелуя, поцелуя во время игры, поцелуя-игры – хватило на то, чтобы извести мое отрочество, испепелить его, распотрошить, словно цыпленка. Никогда после я не осмелился напомнить ей об этом эпизоде, да что там – никогда мне и в голову не приходило напомнить Ленке о своем существовании, както сообщить о своей любви, махнуть с берега сигнальным флажком.

Я учился в одиннадцатом классе, когда Аннушка написала мне в письме, что Ленка беременна от какого-то дегенерата с другого края Куеды. Я даже не знаю, кто он и как выглядит. Сложно представить себе ее ребенка. Он, должно быть, уже вовсю ходит в школу. Интересно – мальчик? Девочка? Умен ли? Что с ним будет дальше?

После Уфы (там сошла носатая женщина и унесла свои ноги) начало темнеть. Автобус пронесся над коричневой, теплой, мхом деревьев согреваемой с обоих берегов Агиделью. Над низким ландшафтом разлегся сетчатый, похожий на плотную паутину, туман, солнце растворилось в дымке без следа. Башкирия пошла по земле, замаскировалась в сумерках и мелком кустарнике. Мы подъезжали к основанию пермской земли. Восемь часов в пути. И еще почти столько же впереди – дьявольский график.

Ленку я не видел несколько лет, не видел и в тот день, когда приезжал хоронить отца. После я в Куеду не наведывался – жизнь моя выделывала такие кульбиты, что ни о какой деревне не могло идти речи. Аннушка переехала в Пермь, устроилась на работу в туристическую фирму. Мы продолжали дружить, хотя такой искренней влюбленности друг в друга, как когда-то в Куеде, уже не было. Да и сама Куеда в моих последних воспоминаниях из того детского океана жизни – копошащейся, ползущей, растущей и разрастающейся – превратилась в пыльное, маленькое (даже мелкое) место, и всюду там – упадок. Детский двор снесли, пляжи на речке поросли травой; как вообще туда смог вернуться отец? Разве что – умирать. В конце концов, и это понятно…

Рюкзак вылетел из-под моей головы, неловко склоненной в неплотную дрему, и повалился на пол; автобус силился остановиться – резко, непредвиденно. Такое торможение давалось ему трудно. Я вскочил, разлепил глаза, подбежал к водителю и увидал сквозь широкое лобовое стекло жеребенка, неловко перебирающего копытами, пытающегося увернуться от несущегося на него огромного металлического сарая; жеребенка, оглядывающегося судорожно, испуганно, глупо – ну как его только угораздило! Автобус ухнул, послышался резкий, короткий, неприятный треск – лопнула пластмасса на бампере; я полетел на сидения и еле удержался на ногах – краем глаза видел, как молодого этого коника, словно ураганом, отнесло куда-то в бок, он вывалился из лучей дальнего света, исчез. Водитель заглушил мотор, вырубил хрипевший телевизор. В ушах зазвенела тишина, в которую через открытые окна еще не успели вползти звуки леса.

– Что, блядь, за невезение! – воскликнул шофер и с досадой саданул по рулю. Водитель быстро пришел в себя и нажал на кнопку, распахивающую дверь. Сквозняком в автобус ворвалась прохладная сырость.

– Человека сбил, да? – прохрипел очнувшийся узбек. Никто не ответил ему.

Мы выбежали на дорогу. Автобус, словно бы сквозь слезы моргая аварийными сигналами, разглядывал свои выбитые зубы – мелкие куски пластмассы, разбросанные по неровному асфальту. Слева кто-то застонал, мне почудилось – человек. Метрах в семи от нас на обочине лежал жеребенок, точнее – груда костей, обтянутых кожей; в рассеянном свете, с трудом доносившемся от фар, он казался кучей мусора, и только голова его на непомерно длинной шее слегка шевелилась. Именно она и стонала – его голова, отдельно от тела, исковерканного, изломанного, сваленного в черную лужу крови.

– Мать твою! – водитель, чертыхаясь, полез обратно в автобус за фонарем. – Что за невезение? Что за улыбки судьбы?

– Жеребец! – узбек, кажется, восхищенно смотрел на умирающего – зверя? Лошадь? Ребенка. Узбек напялил свитер и уже по-хозяйски осматривал тело.

Водитель, наконец, нашарил где-то в недрах бардачка фонарь и опять спрыгнул на землю. Первым делом он бросился рассматривать повреждения на своем автобусе.

– Да цел твой автобус. Вон о живой душе побеспокойся лучше, – сказал я ему.

– Жеребенок чужой. А за автобус, блядь, я своей шеей отвечаю.

– Слушай, надо резать его, – как бы сам себе сообщил узбек. Он почесал себя по животу. – Все равно помрет.

– Ехать надо дальше, – ответил шофер.

Жеребенок застонал, я вновь удивился – у него был голос юноши. Подошел поближе. Маленький конь, темно-коричневый. Совсем я в них не разбираюсь. Судя по росту – очень молодой. Круглые, похожие на огромные пуговицы, глаза. Длиннющие ресницы, подернутые слезами. Узбек был прав – и от этой правоты заломило в правом боку – он умирает. Пахло теплой плотью – вспоротым, вывернутым наизнанку телом.

Я сделал несколько шагов вперед, пытаясь выйти из света в темноту. Несколько шагов не спасли, пришлось идти дальше и дальше, разрывая плен автобусных фар. Только за поворотом я перестал различать дорогу. Склонился к обочине. Горячий шар взорвался в груди – меня вырвало: пряниками, сосисками; чай, смешавшийся с желудочным соком, сквозь оскомину рта через губы потек тугой струйкой на землю. Жуткий лес закачался, заходил ходуном.

– Нож дай, – услышал я из космической дали голос узбека.

Темнота навалилась со всех сторон, мерцала, рябила. Мне уже стало легче. Возможно, сосиски действительно были лишними. И этот жеребенок. Черт, как он стонал…

Я рассеянно подумал, что темнота – это и есть свет, только вывернутый наизнанку. Темнота – это свет-оборотень. Темноты нет. Есть только свет. И значит – все свет. И видимо, повсюду во вселенной – один только свет. И в этом свете видно все – всегда. И в самом начале – был свет, взрывной силы, и в конце будет свет – рябой, внутренний, обратный.

– Тьмы нет, – сказал я лесу. Но страх не исчез. – Ты жуткая, Пермь.

Побрел дальше по дороге. Возвращаться к автобусу, к узбеку, к мертвому жеребенку не хотелось. Да и все равно подберут – куда им ехать, не обратно же. Я шел, а лес по правую руку решил отойти в сторону, дать моему взгляду разлиться в сером, ночном просторе. Сквозь мерцание света, в водянистом лунном восходе я увидел далекий высокий холм, слегка перекошенный, монументальный, как грудь лежащей на спине великанши. Я сразу узнал его. На вершине холма – деревенское кладбище. На нем похоронен отец.

Я сел на дорогу, в пыль. Втянул носом запах земли. Где-то здесь, совсем недалеко, он лежит – в кромешной тьме, один. А я – приехал его навестить. Вот уж не знал – не гадал. Слезы ручьем катились по моим щекам. Я вытирал их рукавом свитера. Как поздно все, как далеко ты, какая нелепая дорога. Жестокая дорога!

Темнота сочувственно моргала, я уже слышал сокращенья этого света – ритмичные, как цоканье копыт – цок-цок; медленный шаг. Руками уперся в землю, сгреб ее, пропустил сквозь пальцы еще дневное, солнечное тепло. Прости, прости меня.

Цок-цок. Цок-цок. Белая тень скользнула по дороге – гипсовая копия лошади из «Ежика в тумане», живое существо.

– Ну что же ты? Потеряла жеребенка? Потеряла, матка.

За поворотом взвыл двигатель автобуса, зашуршали шины. Его фары шарили по асфальту. Очень скоро, неминуемо, они вперились в меня – все еще скрюченного, прижатого тяжестью и усталостью дорожных приключений к обочине.

И глаза захлестнул яркий свет.

12–13 мая 2008-го

Content

Иван Сергеевич Колпаков
Мы проиграли

Так хорошо

Сёрф

Everything In Its Right Place

Kid A

The National Anthem

How To Disappear Completely

Treefingers

Optimistic

In Limbo

Idioteque

Morning Bell

Аральск

Дальний свет