Ману Джозеф

Серьезные мужчины

Анурадха, тебе, любовь моя

SERIOUS MEN by Manu Joseph

© Manu Joseph 2010

© Шаши Мартынова, перевод, 2015

© «Фантом Пресс», издание, 2015

* * *

Это гораздо больше, чем комедия об Индии и индийских мужчинах. Это тонкий, умный, точный и действительно смешной роман о «новой Индии», где «старое» прочно застряло в головах.

New York  Times

Роман, вызывающий в памяти «Белого тигра» Аравинда Адиги, но только в книге Ману Джозефа гораздо меньше обличительного пафоса и гораздо больше человеческой теплоты.

From Publishers Weekly

Часть первая

Незадача Исполинского уха

Густые черные волосы Айяна Мани были зачесаны набок и разделены пробором – беспечной ломаной линией, подобно границе, какую британцы имели обыкновение проводить между двумя враждующими соседями. Взгляд у Айяна проницательный, знающий. Под солидными усами – пожизненная улыбка. Темный опрятный мужчина, но все же какой-то уцененный.

Смеркалось. Айян обозревал прохожих. Их на длинном бетонном отрезке вдоль Аравийского моря были сотни. Поспешали одинокие молодые женщины в приличных туфлях – словно убегали от судьбы выглядеть, как их матери. Прыгали гордые груди, мягкие бедра сотрясались при каждом шаге. Их усталые высокоблагородные лица, такие светлые и блестевшие от пота, несли на себе отпечаток физкультурных мучений. Это они в восторге от его заигрываний, воображал себе Айян. Были среди них девушки, замечал он, никогда прежде никакой физкультуры не ведавшие. Они явились сюда после внезапной помолвки с подходящим юношей и шли размашистым шагом, словно мерили береговую линию. Им нужно срочно сбрасывать жир, успеть до первой брачной ночи, когда в пыльце постели из цветов отдадутся незнакомцу. Спокойные незрячие старики прогуливались с другими стариками и беседовали о судьбах нации. Они точно знали, что нужно делать. Поэтому их жены шли в полумиле от них, в своей компании, и обсуждали артриты или других женщин, которых не было рядом. Начали появляться скрытные любовники. Эти усаживались на парапет лицом к морю, их руки блуждали или же глаза набухали слезами – смотря что сейчас происходило у влюбленных в отношениях. Талии их новых джинсов пали так низко, что оттуда запятыми выглядывали их тощие индийские ягодицы.

Взгляд Айяна не утруждался принятым в обществе безразличием. Айян частенько говаривал Одже:

– Если достаточно долго смотреть на серьезных людей, они начнут выглядеть потешно.

Вот он и смотрел. Сзади его нагнала девушка с хвостом на затылке и «айподом», пристегнутым к ушам. Айян видел ее крепкую юную спину под влажной футболкой. Он ускорил шаг и почти нагнал девушку. И попытался заглянуть ей в лицо, надеясь, что девушка не красивее его жены. Красивые женщины его удручали. Они были как «мерседесы», телефоны «блэкберри» и дома с видом на море.

Девушка на миг перехватила его взгляд и, не польщенная, отвернулась. Лицо у нее было надменное – такую одно удовольствие укрощать. Любовью, поэзией или, может, даже ремнем. На ее вкус. Лицо ее не выказало ничего, однако похолодело. Она понимала, что на нее смотрят, – не только этот странный бойкий мужчина, но и нескончаемые орды несчастных, распространявших тропическую лихорадку и царапавших ей машину. Они всегда болтались на краю ее мира и пялились на нее, как бродячие собаки на бульонные кости.

Айян сбавил шаг и дал ей фору. В нескольких футах от них замер, глядя на нее, другой мужчина. Девушка прошла мимо, и его голова повернулась слева направо, вслед. Он был коротышкой и, казалось, стоял по струнке, но лишь оттого, что у него длина спины такая. По натяжению его рубашки Айян понял, что она заправлена прямо в исподнее, чтоб было потуже. (Тайная уловка многих его знакомых.) Узкий коричневый ремень обегал его тощую талию почти дважды. Нагрудный карман рубашки провисал от напиханной в него всячины. Из заднего кармана брюк выглядывала красная расческа.

– Хватит пялиться на девушку, – сказал Айян.

Коротышка оторопел. Потом с видом знатока раззявил рот и залился беззвучным смехом. От верхних зубов к нижним устремились скоротечные нити слюны.

Они дошли до розовой бетонной скамейки – из тех, что посвящены памяти усопшего члена клуба «Ротари».

– Суматоха, – сказал человек, хлопая себя по бедрам. – У меня поездка. Я потому тебя и побеспокоил, Мани. Хотел побыстрее разделаться.

– Все в порядке, друг мой, – сказал Айян. – Важно, что нам удалось увидеться. – Он извлек отпечатанный листок бумаги и подал ему, добавив: – Тут все записано.

Человек изучил листок внимательнее, чем, вероятно, хотел. И попытался выглядеть невозмутимо, когда набитый наличными конверт ткнулся ему в грудь.

Чуть погодя коротышка ушел, мелкой иноходью показывая, насколько занят, а Айян остался сидеть на скамейке и глазеть. Ставки должны повышаться, сказал он себе. Игра должна выходить на следующий уровень. В некотором смысле то, что он сделал сейчас, было жестоко. Может, даже преступно. Но что мужчине до́лжно делать? Обычный конторщик, влипший в большой многотрудный мир, желает ощутить азарт жизни, желает освободить свою жену от заклятья желтушных стен. Что ему до́лжно делать?

Толпа на набережной Ворли прибывала – теперь это был громадный бесцветный рой. Бледные юноши с фиаско во взгляде бродили ордами-шеренгами и хихикали, глядя на аэробику недоступных женщин. И не давали проходу торопливым девушкам. Это Айяну в городе и нравилось: волглые толпы, великая нескончаемая давка, безмолвная месть нищих. В жалких лифтах и набитых поездах он частенько слышал послеобеденный пердеж, видел струпья на незнакомых лицах, прожилки в их неподвижных глазах. И тайные усики женщин. И ужасную свежую зелень на том месте, откуда их недавно удалили ниткой. Он ощущал тычки, толчки и тяжесть брюх. Любил он эту раздражающую давку Мумбаи: скопление безнадежных шаркающих человеческих тел, где его родили, – до некоторой степени удел и богатых. На улицах, в поездах, в помойных садиках и на внезапных пляжах нищими были все. В этом и справедливость.

Безрассудные влюбленные все прибывали и быстро занимали свободные места на парапете между другими слившимися парочками. Они тоже усаживались лицом к морю, спиной к плывущим мимо огромным толпам, обустраивались и втихаря принимались за свои дела. Воцарись тут вдруг всемогущая тишина, вы бы услышали щелчки тысяч бюстгальтерных застежек. Некоторые здесь были женаты, а кое-кто – даже друг на друге. Когда придет ночь, они отправятся в свои однокомнатные жилища размером с салон «мерседеса» и воссоединятся со своими детьми, стариками, братьями и сестрами, племянниками и племянницами – все живут под одной крышей в исполинских гроздьях бурлящих многоквартирников. Как чоулы БДЗ,[1] мать-тьма. Люди, знавшие, что такое БДЗ, здесь не жили. А вот Айян знал, хотя и родился здесь же, на холодном полу, тридцать девять лет назад.

Это был улей из тысячи с лишним однокомнатных обиталищ внутри ста двадцати одинаковых трехэтажных строений, стоявших серыми руинами, с которых старые ливни давно смыли краску. Миллионы одежек свисали с решеток маленьких темных окон. Куски внешних стен, а иногда и кровель то и дело обрушались, особенно под августовскими проливными дождями. Чоулы больше восьмидесяти лет назад понастроили британцы в запоздалом припадке совестливости, чтобы приютить бездомных. Но многоквартирники оказались придуманы так скверно, что обитатели улиц их презрели: у них есть целый мир и синее небо, а им подсунули взамен темную комнатку в бесконечном коридоре мрака. И тогда эти постройки превратили в казематы для борцов за свободу. Невостребованные однокомнатные жилища стали камерами, из которых не сбежать. Восемьдесят лет назад эти дома отвергли даже бездомные, они ненадолго стали тюрьмой, а теперь здесь жили около восьмидесяти тысяч человек, которые вздыхали под бременем новых сожительств и от облегчения, что несла им смерть.

Айян добрался домой по разбитым мощеным проулкам между коренастых зданий. Сотни мужчин и женщин просто околачивались на улице. Будто случилось что-то нехорошее. Болтали истощенные девчушки со впалой грудью. Чистенькие, пылкие, в глазах надежда. Некоторые разговаривали по-английски – ради практики. Прошел пьяный, они потеснились. Мальчишки в тугих поддельных джинсах, задки что манго, жизнерадостно возились, сцепившись руками и пытаясь подсечь друг дружку. У одного лицо начало меняться. Кто-то выгибал ему палец. Лицо его, поначалу дурацки веселое, посерьезнело. Завязалась драка.

Но Айяну нравилось возвращаться домой. У подножия крутой колониальной лестницы в Корпус номер Сорок один лишь хорошая женитьба подталкивала мужчину карабкаться вверх. Он поднялся по ступеням, сказал «каай кхабар»[2] мужчинам, спускавшимся выпить. Женщины в БДЗ от своих мужчин многого не ждали. Стареющие матери, потерявшие всех своих сыновей до их тридцатника, все еще могли хохотать, пока не задохнутся. Тлен мужчин здесь постоянно проступал в усталых лицах только что умерших, или в пустых глазах пьяниц, или в безропотном покое безработных юнцов, часами глазевших на жизнь, что идет мимо. В каком-то смысле здесь мужчиной быть лучшего всего. Довольно и того, что жив. Трезв и трудоустроен? Вообще невероятно. Айян Мани был тут своего рода легендой.

Хотя местные мужчины любили Айяна по воспоминаниям общего детства, он уже давно был отрезанный ломоть. Он всегда перешучивался с ними, одалживал им денег, а душными ночами трепался на промазанной битумом террасе о том, кто именно лучший отбивающий на свете, или о строителях, желавших выкупить весь чоул, или что Айшвария Рай,[3] если приглядеться, не очень красивая. Но внутри он никогда этих мужчин не принимал. Ему пришлось отринуть мир, в котором вырос, чтобы измыслить новые пути побега из него. Иногда он замечал горечь в глазах старых друзей: они считали, он в жизни слишком далеко пошел, а их бросил. Эта обида придавала ему уверенности. А еще тайная ярость в их потупленных взглядах напоминала ему об истине, что дороже всего на свете. Что мужчины в других мужчинах на самом деле друзей не обретают. Что мужское братство, вопреки веселому обмену остротами, преувеличенным воспоминаниям о былых проделках и альтруизму, с каким они делятся порнографией, – вообще-то все фарс. Потому что мужчина по-настоящему хочет лишь превзойти своих друзей.

Айян увидел, как по лестнице спускается молодая пара.

– Все путем? – спросил он.

Юноша застенчиво улыбнулся. При нем была дорожная сумка. Айян знал, что она пуста. Это знак любви. В некоторых комнатах здесь жило с десяток человек, и новобрачные почивали на самопальных деревянных антресолях – с негласной уверенностью, что остальные домочадцы под ними не станут смотреть вверх. Иногда необузданные парочки отправлялись в дешевые номера в Пареле или Ворли – с пустыми сумками, чтобы сойти за туристов. Кое-кто носил с собой свадебные фотоальбомы на случай, если нагрянет полиция. Молодожены весь день валялись на кровати, и вся она принадлежала только им, и возвращались домой, с нежностью вспоминая обслуживание в номерах и свою там любовь. Айяну такое предпринимать не довелось. Оджа Мани явилась в его жизнь, когда все остальные из нее отбыли. Трое его братьев умерли за полтора года от кровоизлияния в печень, через год, от туберкулеза, скончался отец, а мать вскоре догнала его чисто по привычке. Ему тогда было двадцать семь, Одже – семнадцать. Он привел ее в дом, рассчитывая, что она будет юна еще долго после того, как он более или менее утеряет потенцию.

Он прошел по сумрачному коридору третьего этажа – верхнего. По сторонам тянулись обветшалые бледно-желтые стены с огромными трещинами, которые разбегались подобно темным речным системам. Примерно сорок распахнутых дверей. У порогов сидели и пялились неподвижные тени. Старые вдовы тихо расчесывали волосы. По древним серым камням коридора с восторгом носились дети.

Он постучал в единственную закрытую дверь. Пока ждал, в него впиталось беспокойство всех этих распахнутых дверей, суетливых теней. Внутри у него па́ром поднялась старая знакомая печаль. Оджа здесь в ловушке – вместе с ним. Когда-то ее юношеские слова спешили наружу, как смешки, она по утрам пела сама себе. Но постепенно в нее просочился чоул. Тьма росла и по временам смотрела на Айяна ее большими черными глазами.

Дверь открылась – несколько медленнее и с гораздо меньшим предвкушением, чем годы назад. Появилась Оджа Мани, ее роскошные темные волосы были все еще влажными после душа. Как и прежде, изящная, все еще совершенно способная достать руками до пальцев ног, попроси ее кто-нибудь, что маловероятно. Но никакой пижонской физкультурой Оджа не занималась в отличие от женщин кастой повыше, с набережной Ворли. Под тонкой красной ночной сорочкой у нее прятался небольшой животик, который исчезал, если Оджа ложилась на спину.

Их жилище было ровно пятнадцать футов в длину и десять в ширину. Расчищенный клочок гладкого серого каменного пола в середине. У стены – телевизор, стиральная машина, доброжелательный золотой Будда и высокий стальной шкаф. В одном конце комнаты, у единственного окна, забранного ржавой решеткой, находилась простенькая кухонька, перетекавшая в крохотную ванную, отгороженную матовым стеклом, куда один человек просто помещался, а двое уже вступали в отношения.

Оджа оставила дверь открытой, а сама села обратно на пол – таращиться в телевизор. Ежевечерне с семи до девяти ее гипнотизировали меланхолические тамильские сериалы. В это время она побуждала всех исчезнуть. Айян сел рядом и взялся терпеливо смотреть.

– Чего эта женщина ревет? – спросил он, чтобы допечь жену. – Вчера она тоже ревела. У нее совсем нет текста?

Оджа не ответила. Ее громадные увлеченные глаза тоже намокли.

Айян сказал:

– Я пришел домой после тяжелого рабочего дня, а ты просто сидишь и смотришь телик?

Ноздри ее раздулись, но она решила промолчать. Такая у нее была стратегия.

– Знаешь, Оджа, – сказал Айян, как обычно, когда брался об этом заговаривать, – у богатых людей для всего есть название. Даже для времени, которое мужчина проводит со своей семьей.

– Правда? – спросила она, не поворачиваясь.

– Они это называют личной жизнью.

– Это по-английски?

– Да.

– А зачем это как-то называть?

– Они там всё называют, – сказал он. – Знаешь, Оджа, в высотках есть люди, которые вдруг начинают задаваться вопросами «Кто я? Что я?». И для этого у них тоже есть название.

В дверь постучали. Оджа пробормотала, что нет покоя в этом доме. Айян отпер, в комнату вошли две девочки. Одной – лет десять, вторая года на два помладше. Они сказали в один голос:

– У нас гости, нам нужны стулья. – И уволокли оба пластиковых стула.

Оджа захлопнула дверь и, словно чтобы защититься от таившихся снаружи захватчиков, накрепко заперла ее на задвижку. И опять уселась на пол. Но телевизор внезапно разразился жизнерадостной попевкой рекламы шампуня. Она вскочила и шагнула в кухню. Оджа точно знала, сколько длятся эти рекламные паузы. Первая – самая долгая, и за это время она старалась разделаться со всей стряпней.

– Ты глянь, – сказал Айян про рекламу. – У этой женщины проблема. Громадная прямо-таки проблема. У нее волосы жидкие и слабые. Вот в чем беда-то. И вот она применяет шампунь. А теперь посмотри. Она счастлива. Никаких больше проблем. Мужчина пожирает ее глазами, а она лишь на него косится. Волосы у нее теперь очень густые и крепкие.

Айян смеялся, но Оджа знала, что на скулах у него ходят желваки. Она не отворачивалась от дрожавшей на плите посудины. Ждала, пока Айян выплеснет всю свою ненависть.

Он говорил:

– Вот что эти мерзавцы считают бедой. Выпадение волос. Вот их страшная беда. – И потом вдруг спросил: – А где Ади?

Оджа ответила:

– Девочки и бабочки, мальчишки и мартышки.

Бо́льшую часть ее поговорок Айян не понимал.

– Оджа, где он?

– Бог знает, что на уме у этого странного мальчика, – сказала Оджа. Но именно она пылко попросила его убраться вон перед началом сериала.

* * *

На просторной террасе, промазанной битумом и окруженной высившимися вдали зданиями, маленькими разрозненными компаниями расселись люди. Под беззвездным небом вопили и носились дети. Один мальчик лет десяти молча стоял в углу. Волосы намаслены и жесточайше причесаны. Футболка с Эйнштейном, весело высунувшим язык. У мальчика ясные черные глаза – глаза Оджи. В левом ухе слуховой аппарат. Белый проводок убегает за ворот футболки.

Ему, похоже, не очень хотелось носиться, хотя вроде было очень интересно, что происходит вокруг. Чуть погодя рядом с ним собрались дети. Они радостно пыхтели, и кто-то решил, что, раз все очень устали, надо играть в мужа-и-жену. По их мнению, это была отдыхательная игра.

Без особых перепалок все разделились на пары. Оставшуюся без пары девочку быстро объединили с молчаливым мальчиком. Она оглядела его снисходительно: она – девочка, а он-то – мальчик. Он не просил объяснений, но она растолковала ему правила.

– Все просто, – сказала она для затравки. – Надо вести себя как родители.

Остальные парочки разбрелись по разным углам террасы, где размещались воображаемые рынки и театры. Мальчик посмотрел на свою девочку пару секунд и задумался, чем бы им заняться из того, что делают родители. И тут в его диковинно крупную голову пришло решение.

Он осторожно опустил девочку на пол и раздвинул ей ноги. Она вроде бы растерялась, но попробовала понять, что он пытается сделать. А он устроился сверху и принялся неуклюже елозить бедрами. Тут ожили молодые мамаши – до сей поры они время от времени лениво поглядывали на своих детей, как дикие звери в саванне. Раздались смущенные смешки, матери кинулись разъединять мальчика и его временную жену. Малыш с кислой миной вернулся к себе в угол. Девочка освободилась от вмешательства взрослых. Теперь-то она поняла, что именно делал мальчик, и дальше играла сама, изображая, что приводит в порядок волосы, на лице – намек на скуку. А затем улеглась спать на битумном полу.

Поскольку все пары были заняты своими делами, а его напарница уснула, Ади отправился домой. Оджа открыла ему дверь. Мальчик зашел в дом воплощением мудрого покоя и достал из нижней секции тумбочки под телевизором «Британскую энциклопедию», том «М—П».

– Чуть не забыла, – сказала Оджа мужу, – учитель опять оставил замечание в его дневнике. Придется тебе утром идти к директору.

– Что еще он натворил? – спросил Айян с гордой улыбкой. Ади глянул на отца и проказливо ему подмигнул.

– Это ты его портишь, – заметила Оджа. – Того и гляди выпрут из школы.

Она подошла к Ади и легонько крутнула его ухо.

– Он опять задал на уроке вопрос, из этих его, – сказала Оджа.

– Какой вопрос? – уточнил Айян, хихикнув.

– Не знаю. И не поняла бы, даже если б ты мне рассказал. Этот мальчик ненормальный.

– Что ты натворил, Ади?

– Учительница по природоведению рассказывала, что если что-нибудь подбросить, оно упадет. Всякое простое вроде этого. Ну я и спросил, может ли ускорение, вызванное силой тяжести любой планеты где угодно во вселенной, заставить предметы перемещаться быстрее скорости света.

Оджа выглядела расстроенной.

– И он читал на уроке какую-то твою книжку, – сказала она с упреком. – Не знаю, как он ее утащил.

Айян скроил сыну заговорщицкую гримасу и спросил, о какой именно книге речь.

– «Краткая история времени»,[4] – ответил Ади. – Мне не нравится.

Оджа таращилась на сына со смесью страха и волнения. Айян любил такое лицо жены – это ее внезапное пробуждение от угрюмого смирения с жизнью в БДЗ.

– Ему всего десять, – сказала она, – разве он такое понимает?

В прошлом месяце, прямо посреди урока, Ади спросил учительницу по природоведению что-то про арифметическую прогрессию. А перед этим еще о чем-то. Оджа слышала эти истории от учителей, которые, жалуясь ей, впадали в некую радостную горячку.

В ту ночь Ади спал, как обычно, у холодильника, а рядом с ним лежал его отец, держа унизанную стеклянными браслетами руку жены. Айян размышлял, не построить ли им деревянные антресоли. Повернулся к сыну – тот лежал лицом к отцу, но крепко спал. Через несколько минут мальчик повернулся во сне и спрятал лицо под холодильник. Обнадеживающий поворот событий.

Блеклый свет проникал сквозь ржавую решетку кухонного окна, и Оджа виднелась Айяну в синем сиянии. Раскрытая ладонь с четкой линией судьбы расслабленно покоилась у нее на лбу. Красная ночнушка возбуждала куда меньше, чем сари, которые она носила сразу после их свадьбы. В те дни она всегда ходила в сари, потому что мать поучала ее, что не следует выглядеть либералкой. Ноги Оджа свела вместе и согнула колени. Серебряные браслеты на щиколотках лежали неподвижно. Айян провел рукой по ее талии. Она открыла глаза – ни смущения, ни сопротивления. Подняла голову – проверить, как там Ади. Дальше пара все делала мастерски. Они научились беззвучно ласкаться и даже немножко возиться и перекатываться.

Посреди взаимного переплетения – трусы на Айяне где-то у колен, ночнушка Оджи задрана, ноги раздвинуты, – она, зевнув, решила проверить еще разок, как там Ади. Тот сидел, прислонившись спиной к стене.

– Мне вчера не дали в это поиграть, – сказал он. Утром, когда Ади мылся в стеклянном закутке, Айян произнес понуро и глухо:

– Надо кое-что тебе сказать. – Оджа глянула на него, следом – на кипящее молоко. – Ради нашего сына, – договорил он, – нам надо прекратить стяжать себе удовольствия.

Час спустя Айян вел Ади в школу и думал о том, с какой готовностью Оджа согласилась с его решением. Она кивнула, поглядывая на молоко. Этот образ не покидал его, пока они не добрались до задов на Ворли и не подошли к высоким черным воротам школы Св. Андрея. О разложении мужчины, сказал он себе, первой сообщает ему его жена.

Лицо Оджи в неудобствах любви теперь было холодно и будто совсем не выражало никакой боли. Когда-то она стонала, отрывисто хватала ртом воздух и жеманилась. Ныне же, когда он занимался с ней любовью, она выглядела так, будто ждет автобус. Когда у нее только начал появляться этот отсутствующий вид, он использовал его при своих тайных играх, в которых стремился вызвать у нее хоть какой-то отклик – всхлип, вздох, стон, что угодно. Затем игра преобразилась. Он стал воображать, что он – могущественный чайный плантатор и насилует работницу, которая пришла просить заем. Но вскоре пустой взгляд жены выплеснулся за края его фантазий, сотканных им ради спасения от общества шлюх. Этот взгляд просочился в его сердце зловонной жижей, она плескалась вокруг его внутреннего огня, и от нее немели все его мышцы и кости. И тогда он положил конец своим тайным играм. И принял эту безразличную любовь так же, как принимал от жены чашки чая.

Но ее бесстрастное, разочарованное лицо временами пугало его. Оно напоминало Айяну, что из-за него женщина, которую он так любил, увязла в тусклой жизни. Было время, когда он думал, будто может спасти ее от БДЗ и всего остального, будто любовь сама сделает его сверхчеловеком и унесет их к лучшей жизни. Но этого не случилось и, возможно, не случится никогда.

Ему вдруг неодолимо захотелось упасть и заснуть, как неизменные пьяницы чоулов. Захотелось удрать куда-нибудь подальше, где он останется один и ничего не будет хотеть от людей, а люди ничего не будут хотеть от него. Станет есть плоды деревьев, что никому не принадлежат, спать под ясным синим небом, убаюканный шумом волн и ветра из далеких краев. Айян представил себя на громадном рекламном щите: он идет по длинной, сужающейся к горизонту дороге, спиной к миру, навстречу бескрайнему морю, а на морском горизонте встают раскаленные буквы – «Свободный Мужчина®».

Но он понимал, что свобода холостяка – свобода бродячего пса. В такие дни, когда чувствовал, что вязнет в семейной жизни, Айян извлекал из памяти воспоминание о том вечере, когда Оджа испуганной невестой впервые вошла к нему в дом. Она была так красива, а ее страх так возбуждал. Но в первую ночь, когда он сел рядом с ней на супружеский матрас, набитый погребальными розами, оставленными соседями и друзьями, он обнаружил, что его молодая жена порезала себе руки и ноги лезвием «Топаз». Проделала это осторожно и вдумчиво, чтобы не задеть вены. Организовала себе отговорку, чтобы ее не трогали. Так она береглась от посягательств незнакомца.

– Я боялась. – Это первое, что она сказала ему в жизни.

– Чего? – спросил он. И она взглянула на него с еще большим ужасом.

Айян где-то читал, что женщине нужно приготовиться, что бы это ни значило. И решил подождать. Где-то на втором месяце их совместной жизни теща под предлогом невинного визита подослала к ним двоюродную сестру Оджи – проверить, все ли ладно. За сбиванием творога девушки беседовали о сокровенном.

– Он это еще не сделал? – вскричала кузина. – С ним точно что-то не так. – Она рассказала о какой-то темной штуке, «которую будто не доели», что пригвоздила ее саму еще до того, как она поднесла своему мужчине молоко в брачную ночь. – Оно здоровенное, было больно, – прошептала кузина. – Я потом два дня ходила, как паучиха.

Вскоре Айян все же затребовал свое – как-то вечером в воскресенье, когда Оджа сидела на полу и резала лук. Когда все закончилось, Оджа посмотрела в потолок – а по щеке скатилась луковая слеза – и спросила несколько разочарованно:

– И все? – Затем вдруг задрала ноги и в терапевтических целях прижала колени к лицу.

Первый год их брака прошел в непрерывной болтовне о чем-то, что теперь уже не вспомнится, и в мгновениях одиночества, какое временами несло на себе мрачный отпечаток изгнания, а временами – счастливого уединения сбежавших любовников. И в их нечастых любовных утехах, которые Оджа осеняла спокойным, заинтересованным взглядом. И в непреходящем осознании Айяна, что пачка презервативов в их доме пережила банку свадебных солений.

Тогда-то ему и приснился кошмар, который он никогда не стал бы пересказывать Одже. Ему привиделось, что его призвал Бог, выглядевший в точности как Альберт Эйнштейн, только сильно освещенный. Бог спросил его:

– Зачем ты женился?

Айян пылко ответил:

– Чтобы заниматься сексом в любое время дня и ночи.

Бог мгновение смотрел на него задумчиво, а потом на его лике прорезались смешливые морщинки. Улыбка переросла в смех, а смех породил эхо. Мужчины и женщины на улицах тоже смотрели на Айяна и безудержно хохотали. Люди, свисавшие с местного поезда, закидывали головы и веселились. Машинист остановил поезд – от смеха. На рынке, прикрывая рты, хохотали рыботорговцы. Даже портрет Джавахарлала Неру в раме на стене держался за живот и смеялся так, что у него из петлицы выпала розочка. И тогда Айян увидел на громадном рекламном щите лицо своей красавицы-жены, от всего этого смущенное и так изящно смятенное. Он проснулся в ужасе, потому что такой ее вид был непереносим.

Сообразив, что это лишь сон, Айян повернулся к спящей рядом фигуре и обнял ее. И хотя глаза жены были закрыты, она жадно приняла его объятия, словно и сама, блуждая во снах, оказалась в той же сцене.

* * *

У школьных ворот Айяну перепало пиршество: разглядывать молодых матерей. Лица у них все еще были юны, вольная плоть колыхалась в тугих маечках подобно воде распутных розовых лож в тамильских фильмах. Их брюки ошалевали, обтягивая все это, асимметричные линии трусиков походили на птиц в небе, изображенных беспечным карикатуристом. Нынче многие юные матери носили и длинные юбки. Он считал, что это красиво. В чоулах мамаши никогда юбок не носят. Два года назад дерзнула одна женщина. Пока добралась до разбитых мощеных улиц, над ней посмеялось столько народу, столько глаз осудило этот ее порыв, что она опрометью вернулась домой, смирилась с судьбой и показалась на люди в шальварах.

По утрам воздух вокруг школьных ворот словно уплотнялся. Мальчики в белом и девочки в синих фартучках уходили от родителей с несчастными лицами. Вечерами они весело неслись к воротам – так в этой стране выжившие в землетрясении бежали бы к корреспонденту Би-би-си.

Айян посмотрел на сына. Ади был в белых рубашке и шортах. И в ладных черных ботинках. Его сумку, крупноватую для десятилетнего мальчика, держал отец. Вид спокойного задумчивого мальчика утешал. И тайная игра, которую они затеяли, мать всех игр, вновь наполнила Айяна предвкушением. Иногда он больше ничего у жизни и не просил – лишь восторга предвкушения.

Одинокий охранник, облаченный в хаки и фуражку, которые его обязывали носить, смотрел в спины уходящим юным матерям так, будто его жена была нравственно выше. Он дружелюбно кивнул Айяну, почти подпихивая его взглянуть на одну очень пухлую молодую мамашу. Айян не снизошел. И никогда не снисходил, потому что хотел дать охраннику понять, что они не ровня, что охраннику следует уважать его в той же мере, в какой он торопливо салютовал отцам, подкатывавшим на автомобилях. Но охранник понимал, что утруждаться тут не стоит.

Директрисой в школе служила несгибаемая салезианская матрона. Покрывало покоилось на середине ее черепа. У нее были толстое изменчивое лицо и суровый взгляд. Она была квадратна и мускулиста, а на голенях, видневшихся из-под рясы, росли жесткие волосы. Звали ее Сестра Честити.

Иисус Христос в терновом венце угрюмо озирал комнату, приложив руку к видимому сердцу, полыхающему огнем. Директриса выказывала экологическую сознательность (нехарактерную для католического матриарха). Стол ее был захламлен сделанными из бумаги мелочами и прочими предметами из переработанных материалов. «В кабинете этой женщины все когда-то было чем-то другим», – сказал Айян Одже после первой встречи с Сестрой Честити.

– Вот мы и встретились снова, – безрадостно произнесла Сестра Честити, указывая Айяну на стул. Она обычно разговаривала с ним на хинди с легким малаяльским акцентом. – Отчего же мать ребенка не является, когда неприятности? – спросила она.

– Она вас боится, и ей ужасно стыдно за него.

– Где Ади? Уже на уроке?

– Да.

Воцарилась неуютная тишина, потому что этого хотелось Сестре Честити. Затем она произнесла:

– Господин Мани, не знаю, радоваться мне за вашего сына или печалиться. Его просят выполнить сложение, а он рассуждает о вещах, которые мальчики намного его старше даже не понимают. Он хочет знать про скорость света, гравитационное ускорение и тому подобное. Очевидно, он своего рода гений, и мы должны его поддерживать. Он очень особый. Но его поведение в школе и что он ляпает перед всем классом, его сомнения в авторитете учителей, понимаете, – такое мы терпеть не можем.

– Я прослежу, чтобы он вел себя как следует. Его трудно контролировать, но я сделаю все, чтобы призвать его к дисциплине.

– Дисциплина. Именно. К этому и сводится образование.

Когда показалось, что встреча окончена, она придвинула к Айяну две книги. Обе – о жизни Христа.

– Это мое малое усилие, как обычно, чтобы привести вас ближе к Господу, – с улыбкой сказала она. Ее глаза потеплели.

– Я люблю Христа, – тихо вымолвил Айян.

– Почему же вы его не примете?

– Я его принимаю.

– Примете формально, в смысле. Никакого принуждения, разумеется. Мы никогда не принуждаем. Вы же понимаете, что перевод на бесплатное обучение и другие мелочи, которые мы можем вам предложить, – исключительно в порядке уступки финансово неблагополучным христианам – станут для вас величайшим подспорьем.

– Я думаю над этим. Пытаюсь уговорить семью. Столько предубеждений против обращения, знаете ли.

– Знаю, знаю. Человеческий ум так невежествен, – сказала Сестра Честити. Она вперила в него глубокий суровый взгляд. Она обожала паузы. Одним лишь молчанием она обычно предлагала ему оставить ее или же сидеть и не двигаться. Теперешнее было затишьем перед проповедью. Он задумался, действительно ли она девственница.

– Господин Мани, – сказала она, – в некотором смысле вы – добрый христианин.

– Правда?

– Правда, господин Мани. Как великодушно вы простили тех, кто издевался над вашими праотцами. Я о браминах и о том, что они творили. Что они и поныне творят. Между собой они по-прежнему зовут вас неприкасаемыми, вы же знаете, да? На публике они называют вас далитами,[5] но между собой – вот этим ужасным словом.

– Я знаю, – сказал Айян, пытаясь изобразить гнев и волнение, потому что именно этого она и хотела.

– Индуизм – он такой, господин Мани. В нем есть высшие касты и есть далиты. Брамины и неприкасаемые. И это никогда не изменится. Люди лишь делают вид, что все поменялось.

– Правду говорите, Сестра. Брамины сломали мне жизнь еще до моего рождения. Моего деда не допустили в школу у него в деревне. А когда он разок попробовал туда проникнуть, его избили. Если бы он смог учиться в школе, моя жизнь сложилась бы лучше.

– Совершенно верно, – отозвалась она. – Скажите, господин Мани, в знаменитом Институте, где вы трудитесь, все ученые – брамины?

– Да.

– А вся обслуга – далиты?

– Да.

– Но не потому, что брамины умнее далитов, – сказала она.

– Нет, – ответил Айян, теперь разрешая себе несколько погрузиться в пучину ярости, хотя именно этого и желала Сестра Честити. – Восход браминов длился три тысячи лет, Сестра. Три тысячи лет. И под занавес этих проклятых веков новые брамины прибыли в свои вегетарианские миры, понаписали книг, заговорили по-английски, выстроили мосты, поведали о социализме и соорудили себе новую недосягаемую жизнь. А я явился в мир очередным безнадежным далитом – в однокомнатное жилье, сыном дворника. И они хотят, чтобы я вылез из своей норы, разинул рот на их достижения и взирал на них с благоговением. Гении тоже мне.

– Гении тоже мне, – прошептала она гневно.

– Они убийцы, – сказал Айян и заметил, что она улыбается в точности как он. Незримо.

– Вот поэтому-то вы и добрый христианин, господин Мани. Вы простили их, браминов, и их великую выдумку – индуизм.

– Я не прощал их, – возразил Айян. – И вы это прекрасно понимаете. Я давно отказался от индуизма. Я буддист.

– Господин Мани, – вымолвила она с усталым видом, придвигая по столу две подарочные книги еще ближе к нему, – что индуизм, что буддизм – все едино.

* * *

Айян Мани прошел в невысокие изящные ворота Института и собрал волю в кулак: предстоит пережить еще один день в этом приюте для великих умов. Он помахал унылым охранникам в стеклянной будке, те улыбнулись в ответ.

– Беги давай, опаздываешь! – крикнул один и дружелюбно хмыкнул: – Большой Человек уже прибыл.

Айян никогда не понимал, почему это место так серьезно охраняется. В конце концов, здесь происходил всего лишь поиск истины.

Научно-исследовательский институт размещался на десяти акрах холмистых газонов среди одиноких древних деревьев. В центре участка стояло приземистое Г-образное здание, затаившее дыхание за закрытыми окнами. По обеим сторонам от него зеленел тщательно подстриженный главный газон. Позади прямоугольной части здания к сырым черным валунам скатывался двор. А дальше было море.

Здесь никогда не переоценивали вменяемость, а невменяемость никогда не путали с нездоровым умом. Иногда на местных дорожках спокойные мужчины, если им требовалась подходящая компания, разговаривали сами с собой. Здесь находили прибежище те, кто желал провести всю жизнь, пытаясь понять, почему во вселенной так мало лития, или отчего скорость света такая, какая есть, или зачем гравитация – «такая слабая сила».

Айяна преследовало неотвязное желание удрать из этого дурдома. Тринадцать лет – перебор. Он уже не мог выносить величие их призвания – того, как они обсуждали, писать им «вселенную» с прописной буквы или со строчной, и напыщенность, с которой они, потратив горы общественных денег, провозглашали: «Человек по-прежнему ничего не знает. Ничего». И поддельное благородство, с каким скрывали свой неизлечимый шовинизм и сообщали репортерам: «Ученого-физика в конечном счете судят по его цитируемости. Ей необходимо постоянно публиковаться». Они были надменны: втайне считали, что цель их величественна, и не сомневались, что в наши дни лишь ученые имеют право быть философами. Однако наличные считали, как и все остальные. Послюнявленным указательным пальцем, с внезапной медитативной серьезностью.

Хоть Айян и опоздал в то утро на работу, он все равно неизбежно замер перед меловой доской на крыльце главного корпуса. То был утренний ритуал, который всегда утишал пламя у него в груди. «МЫСЛЬ ДНЯ», – гласила доска нестираемой белой краской. А ниже размещалась цитата-однодневка, записанная мелом:

Бог не играет в кости. – Альберт Эйнштейн

Айян снял с доски тряпку и стер знаменитую цитату Эйнштейна, вырванную из контекста. Потом сделал вид, что сверяется с бумажкой, – на случай, если кто-то смотрит. И вывел:

То, что санскрит – лучший язык для компьютерного кода, – миф. Эти враки долгие годы распространяли индийцы-патриоты. – Билл Гейтс

Билл Гейтс никогда такого не говорил. Иногда Айян изобретал цитаты, оскорблявшие индийскую культуру – эту исключительно браминскую историю. Никто не помнил, кто и когда именно дал Айяну задание записывать «Мысль дня». Но он выполнял его ежедневно, исправно. Обычно запечатлевал подлинные цитаты. Иногда развлекался.

Он сел в лифт и поехал в тишине, бережно соблюдаемой тремя сладостно благоухавшими пожилыми учеными, погруженными в свои глубокие дорогостоящие мысли. Вышел на третьем этаже и прошагал почти беспредельным коридором, который здесь в шутку именовали «предельным». Вдоль коридора располагались пронумерованные двери. За каждой сидел великий ум, и в промежутках между разгадыванием тайн вселенной кое-кто из них надеялся, что другой кое-кто помер. Сейчас ситуация несколько накалялась. Назревала война. Здесь она всем была известна как Незадача Исполинского уха.

В дальнем конце коридора находилась дверь с табличкой «Директор». За ней была просторная приемная – почти такая же, как вся квартира Айяна. Зевнув, он уселся в уголок за монитором, тремя телефонными аппаратами и паранормальным факсом, который вдруг оживился и таинственно зашептал исподтишка. Напротив Айяна стоял потертый черный кожаный диван – сейчас он пустовал, но вмятины долгих ожиданий не сходили с него никогда. Между столом и диваном пролегал короткий проход, он упирался в дверь, объявлявшую о том, какой адский обитатель за ней скрывается: «Арвинд Ачарья».

Айян глянул на дверь без страха и набрал номер.

– Простите за опоздание, сэр, – сказал он. – Будут ли указания? – Линия отрубилась, как и ожидалось.

Айян положил трубку и спокойно принялся разглядывать пальцы. Трубки на всех трех телефонах на его столе покоились на своих рычагах. Редкость. Обычно одна была снята. Так происходило оттого, что он почти всегда являлся прежде Ачарьи, звонил по одному из директорских телефонов отсюда и оставлял трубки обоих телефонов слегка не на месте. Таким манером Айян мог брать трубку, слушать разговоры в кабинете Ачарьи и всегда иметь фору по части любых событий в Институте, а значит – и во вселенной.

Пришел слуга и заполнил приемную едва слышным запахом пальмового сахара. Кое у кого из обслуги был такой запах. На стол к Айяну бухнулась толстая пачка бумаг.

– Большому Человеку, – сказал холуй тихо, нервно поглядывая на внутреннюю дверь.

Айян быстро пролистал бумаги и хмыкнул. Очередной эпический анализ космических наблюдений от приглашенного исследователя. Этот пытался доказать, что некий объект в глубоком космосе на самом деле – белый карлик.

– Что там, Мани? – спросил слуга с внезапным любопытством. – Ты вообще понимаешь вот это все, что к тебе на стол попадает?

– Понимаю, друг мой, понимаю, – ответил Айян и попытался измыслить объяснение. – Парень, который все это написал, пытается растолковать, что некий предмет в космосе – разновидность звезды.

– И все? – спросил холуй почти с досадой.

– Да, все. И у этой разновидности звезды есть название, – ответил Айян. – Белый карлик. – Холуй хихикнул. – А через год, – зашептал Айян, – другой парень скажет: «Нет-нет, это не белый карлик, а бурый». А еще через год кто-нибудь скажет: «Нет-нет, не бурый карлик, да и вообще не звезда, а планета». И тогда они примутся спорить, это каменистая планета или газовая и есть ли на ней вода. В этом вся потеха, дружище, вся потеха.

Слуга прикрыл рот ладонью и снова хихикнул, отчасти от недостатка понимания. Но тут что-то вспомнил.

– Хочу тебе кой-чего показать, Мани. – Он залез в карман и извлек банковскую карточку. – Сегодня получил, – сказал он и посмотрел на нее с нежностью. – А все ты, Мани, – добавил он.

Айян помог этому холую открыть банковский счет. Он как-то ухитрялся повсюду заводить знакомства, благодаря которым необходимость добывать всякие трудные документы отменялась как по волшебству. Айян склонился к облагодетельствованному и тихонько произнес:

– Знаешь, что я проворачивал, когда только-только появились банкоматы? Машина выплевывала наличные, а я забирал только те купюры, которые посередине. А первую и последнюю оставлял. Это непростое искусство. Нужна сноровка. Практика. Потом машина заглатывала эти две оставшиеся бумажки, а запрограммирована была так, что в итоге транзакция не засчитывалась. Банкомат выкидывал выписку, на которой значилось: «Снято ноль рупий». Теперь-то автоматы поумнели.

Холуя легко удивить – он покачал головой.

– Ты такой умный, Мани, – сказал он. – Будь у тебя предки, как у этих людей, ты бы сидел в собственном кабинете, со своим секретарем.

– Есть в жизни кое-что помасштабнее, – сказал Айян. – Еще увидишь, как далеко я пойду.

Дверь снаружи открылась, напугав холуя, который от изумления постоянно вытягивался во фрунт. Шум из коридора заполнил приемную, как свежий воздух. На пороге, держа дверь нараспашку, стоял радиоастроном Джана Намбодри, жизнерадостный замдиректора Института, неизлечимо влюбленный в вельветовые брюки.

– Доброе утро, – произнес он бодро. Его прическа вечно отвлекала Айяна. Серебряная приливная волна волос придавала ему чарующей бойкости. А еще у него было длинное благодушное лицо, каким ушлые женщины обычно не доверяют.

В Намбодри всегда было эдакое тихое достоинство, нечто очень спокойное, хоть он и пребывал в самой сердцевине Незадачи Исполинского уха. Он хотел слушать небеса при помощи радиотелескопов и ловить инопланетные сигналы, но Арвинд Ачарья ему не давал.

– Сам-то, видимо, уже приехал, – сказал Намбодри, заговорщицки косясь на внутреннюю дверь.

– Да, он у себя, сэр, но просил полчаса его не беспокоить, – соврал Айян. Он никогда не упускал ни малейшей возможности доставить брамину хоть толику неудобств. Намбодри мгновение попялился в пол, затем ретировался.

– Что-то происходит, Мани, – сказал холуй. – Мои ребята говорят, что-то большое случится. Очень напряженно как-то все. Старики в коридорах шепчутся. Что такое?

– Война браминов, – сказал Айян. – Вот что. Потеха будет.

– Война? Какая война?

Айян задумчиво уставился на свои пальцы.

– А вот какая, – проговорил он с оттяжкой. – Кое-кто хочет изучать инопланетян в космосе при помощи штуки, которая называется радиотелескоп. Они думают, будто можно получить сообщения от космических форм жизни. Но Большой Человек в кабинете говорит, что они порют чушь. Он им не позволит так искать инопланетян. Говорит, что искать пришельцев можно только одним способом – его.

– И что это за способ?

– Он считает, что пришельцы – они маленькие, как микробы. Что они все время падают с неба на Землю. И хочет отправить наверх воздушный шар и поймать их.

– И все? – прошептал холуй.

– Да, все, – ответил Айян.

Холуй ушел, а Айян пролистал доклад, принесенный Арвинду Ачарье. Там была уйма всякой математики, и ее непостижимость сообщала труду некую особенную мудрость. Айян приучился читать все, что попадалось ему на глаза, даже если он не вполне понимал прочитанное, поскольку верил, что здесь все, включая сыновей городских дворников, – для того, чтобы собрать всю возможную информацию и лишь потом умереть со странным выражением на лице. В детстве он читал все, что подворачивалось под руку. Так он и выучил английский. Даже когда ходил с друзьями на кинофестивали, чтобы поглазеть на не вырезанную цензурой обнаженку в зарубежных фильмах, он старался прочитать каждое слово в бесплатных программках.

Айян изучал мрачный сказ о белом карлике, уперев локти в стол и сжимая пальцами виски. Вид у него был скорее решительный, нежели заинтересованный. Но давалось трудно. Никак не получалось пробиться сквозь бесчувственную блеклость этой прозы. И тут до него долетел резкий лимонный дух. Он поднял голову. Это всегда зрелище.

Он быстро набрал номер и сказал:

– Доктор Опарна Гошмаулик, сэр. – Айян положил трубку и жестом пригласил посетительницу на бывалый черный диван. Ачарья велел впустить, но Айян хотел ее хорошенько разглядеть. – Придется подождать, мадам, – сказал он ей.

Миг, когда три месяца назад Опарна Гошмаулик пришла в Институт на собеседование, – синее сари, которое стенографы сочли коварнейшим мастерским приемом, жесткие волосы стянуты сзади в яростный узел, – стал потрясением. Даже теперь она, почти красивая в продуманно скромных бежевых шальварах, нацеленных на угомон мужчин, была целым событием. Престарелые ученые вечно заворачивали сюда из коридоров – излагать многочисленные истории о своем прошлом и о великих своих делах. А в интермедиях между наставлениями они пытались уловить запах ее дыхания.

У нее было круглое неприветливое лицо и безупречная породистая кожа, влажные губы и брови, изумленно, хотя, быть может, ненамеренно изогнутые. Глаза – иногда высокомерные и отстраненные, а иногда и улыбчивые.

Айян тайком подглядывал за ней, а она задумчиво смотрела в пол. Еще одна женщина высшей касты, для него недоступная. Она ездила в Кафедральную школу на заднем сиденье отцовского автомобиля. Потом – в Стэнфорд. А теперь вот – глава отдела астробиологии, одинокая королева подвальной лаборатории. Для этих женщин все просто. Того и гляди какой-нибудь бестолковый репортер напишет, что она «взяла штурмом мужской бастион». Такие женщины в наши дни только этим и заняты. Штурмуют мужские бастионы. «Вопреки всему» – все они. Но какую такую кабалу терпели эти женщины, чего их лишали их отцы, какие возможности они упустили, чего такого им не скормили, почему они так носятся со своей женской природой? Оджа Мани даже не догадывалась о существовании какой-то там «женской природы». «Уцененка» – вот как назвали бы ее женщины вроде Опарны и даже втихаря посмеялись бы над ней, если бы встретили: над пуд рой на ее загривке, над маслом в волосах и над желтым сиянием куркумы на лице.

К Опарне и всем ее подругам Айян ощущал безграничную ненависть. Конечно, и у них свои страдания. Преимущественно – из-за положения мужчин. Мужчинами они были одержимы. И под мужчинами подразумевали людей, не равных Айяну.

Опарна знала, что он на нее смотрит. Козел. Она вскинула взгляд и посмотрела ему в глаза. Айян на миг встретил это прямое жжение и отвернулся, однако и этого хватило понять, почему она все время казалась такой знакомой.

Какой бы сдержанной и нормальной она ни выглядела, в ее глазах он видел скрытое безумие, какое бывает у некоторых женщин, – оно подталкивает мужчин жениться на других, от греха подальше. Обещая мимолетность, они заманивают мужчин, а затем пугают их, убиваясь в неукротимых рыданиях или бормоча имя мужчины из своей далекой юности. Опарна Гошмаулик была наваждением, что для него навсегда за пределами досягаемости, но, невзирая на множество общественных рангов, разновидностей людей на свете считано, и с типажом Опарны иметь дело ему доводилось.

То было больше десяти лет назад, когда он еще трудился продавцом в «Эврике Форбз». В те времена он влюблял в себя машинисток, секретарш и продавщиц – зачаровывал их своей начитанностью, замыслами грядущих восстаний против богатых, шутками о браминах. Они разрешали ему тискать их груди на набережной Ворли. А дальше, заблуждаясь насчет порядочности, заговаривали о женитьбе. А в повисавшей паузе плакали. Так уж повелось на набережной Ворли: чары ластятся, любовь рыдает. И такая любовь его устрашала.

А когда они принимались отталкивать его руку от своей обездоленной груди и заводить разговоры о том, к чему все это клонится, и нашептывать о бесхитростности брака, он оставлял их с осознанием, что свою девственность они могут обналичить где-нибудь в другом месте. Но те, кто занимался с ним любовью в кустах на пляже Акса или в дешевых отелях Манори, – вот эти были опасны. Это их он увидел в обманчивом покое Опарны. Следом за их жеманной наготой и необузданными стонами, которые ему приходилось глушить, засовывая пальцы им в рот, следом за непринужденными комплиментами, какой он прекрасный любовник, какой заботливый и знающий, какой у него большой член (хотя не слишком-то со многими мужчинами они и спали), наступало безумие. Они рыдали безо всякой причины, болтали о смерти и просили жениться – с великой горечью, что под стать нищете бледно-желтых стен дешевых ночных комнат. Они научили его бояться любви и отправили на Фолкленд-стрит, на жесткие мат расы проститутки, простыни у которой все еще были мокры от пота клиентов, бывших с нею до него. Он раскачивал ее под собой и навсегда запомнил, что она при этом пела: «Джут бхоле каува кате». У песни не было смысла. Никаких метафор. Когда он попросил ее заткнуться, она ответила: «Но мне же надо как-то время коротать». Он бросил ей сколько-то купюр и удрал. Ее смех летел эхом ему в спину. Ни один скорбный крик из всех, какие он слышал в жизни, не шел ни в какое сравнение с этим безумным смехом – по глубине тоски.

Он частенько говаривал своим девушкам, взиравшим на него с нарастающим обожанием на парапете набережной Ворли: «Что грустнее всего на свете? Пара, которая плачет вместе. Над своей несбывшейся любовью или на похоронах своего ребенка. Мужчина и женщина, плачущие вместе. Нет ничего сокрушительнее». Но сам-то знал, что смех той шлюхи куда хуже. Его он никогда не забудет. «Возвращайся, герой», – сказала она.

Не в силах ни выполнять обещания, какие приходилось давать только за то, чтобы потрогать груди девиц, говоривших, что любят его, ни терпеть внезапные горести свободомыслящих женщин сразу после того, как они сводили ноги вместе, ни выносить вопли проституток-упырей, он наконец решил дать брачное объявление в дорогом бюллетене газеты «Махараштра Таймс». И нашел себе девственницу, не имевшую воспоминаний, какие он оставил по себе другим женщинам.

* * *

Айян Мани пригласил ее войти. Опарна поднялась с усталого черного дивана. Она не понимала, почему у нее так колотится сердце. Было в этом отшельнике за дверью такое, от чего ей становилось не по себе. Три месяца назад Арвинд Ачарья собеседовал ее, что-то при этом читая. А когда все же взглядывал на нее, в его глазах было полное безразличие – словно тридцатилетних женщин тут за людей не держали. Он угрюмо рассмотрел ее и сказал:

– Вы родились после «Майкрософта»?

Она толкнула внутреннюю дверь и вспомнила ее неожиданную тяжесть. Ачарья, нависая над бумагами, всегда казался крупнее, чем она его себе представляла. Его стол был завален горами сброшюрованных докладов и журналов. И еще там был любопытный камень, который служил ему пресс-папье. Поговаривали, что это кусок метеорита, который он стащил много лет назад из какой-то лаборатории. В цилиндрической склянке стояли четыре свежие орхидеи, и Опарна знала, что эти цветы – не его затея. Рядом со столом размещалась громадная мусорная корзина, четыре фута в высоту. Позади него – длинное раздвижное окно, словно живой портрет Аравийского моря. Стены – девственно голые. Никаких фотографий, никаких цитат в рамочках, никаких афористических заповедей, которые так любят мужчины. Ничего. В дальнем углу комнаты стояли, образуя каре вокруг маленького столика, четыре белых дивана. Эти диваны вечно резали ей глаз. Белые диваны? Зачем?

Она села напротив его могучего стола и подумала, не откашляться ли. Нет, слишком киношно, и потому она решила помалкивать и внимательно его разглядеть. Серебряные пряди волос на его розовой лысой голове вздымались и опадали от ветерка из кондиционера прямо над ним. Его толстые уверенные руки покоились на столешнице. Спокойные слоновьи глаза обычно смотрели прямо в сердце вторгшегося. А иногда глядели младенчески.

Как-то раз Опарна полночи гуглила Ачарью. Искала случайные фотографии его юности. Он всегда был в плохо сшитых костюмах и казался гораздо сердитее, его суровые глаза словно проницали меняющееся время эдак растерянно, будто в физике разразился кризис. И, по мнению молодого Ачарьи, так оно и было. Он провел лучшие годы своей жизни, страстно желая разгромить любимую всем белым светом теорию Большого взрыва – что все началось с микроскопической точки, и потом целая вселенная слепилась минуты за три в необъяснимом событии под названием Большой взрыв.

До чего же этот человек ненавидел эту теорию. Он обвинял Большой взрыв в христианскости. Ватикан желал начала – и Большой взрыв его обеспечил. С точки зрения Ачарьи, Большой взрыв был мгновением в жизни белых людей, когда Бог сказал: «Попытайтесь вникнуть, начиная отсюда». Ачарья не желал это принимать. У его вселенной не было начала, не было и конца. «Потому что я не христианин» – его знаменитая фраза. Он до того ненавидел теорию Большого взрыва и видел в ней столь отвратительное влияние религии, что на свадьбе своей племянницы с американцем в Сан-Франциско, услышав, как священник торжественно произносит: «В начале было Слово», – он запустил в алтарь ботинком.

Примерно тогда же (лет тридцать назад) он был на пике своей умственной мощи. Многие верили, что его работа по гравитационному коллапсу обеспечит ему Нобеля, если Ачарья будет вести себя хорошо и уймет свое несуразное отторжение Большого взрыва. Ставки, так сказать, были не в пользу космологов. Ходил старый слух, что жена Альфреда Нобеля изменяла ему с астрономом и рогоносец вписал в завещание, что претендентов на его деньги, как-то связанных с астрономией, следует рассматривать только в исключительных случаях. Опарна верила этому слуху. Он очень походил на правду.

Ачарья был из той категории мужчин, которые сначала обретали убеждение, а потом остаток своих дней искали такую безделицу, как доказательство. Опарне такие мужчины нравились. В мире, где нечто столь низкопробное, как практичность, все чаще путали с мудростью, эти мужчины устарели. Когда они говорили, в их словах было столько мощи именно потому, что они знали: есть такая штука – истина. Они просто верили, слепо. И долгие годы Арвинд Ачарья верил сердцем, что на Землю все время падают микроскопические пришельцы. Чтобы это доказать, он собрался наконец послать воздушный шар на высоту сорок один километр, а на шаре – четыре стерилизованных металлических контейнера, которые собрали бы воздух на такой высоте. Затем контейнеры предполагалось спустить, а Опарна в своей подвальной лаборатории изучила бы их содержимое. Если там оказались бы микробы, это означало бы лишь одно. Они прибыли из космоса. Человечество нашло бы наконец инопланетян.

Опарна вытянула шею – посмотреть, что там читает Ачарья, но под таким углом разобрать было трудно.

На самом деле он погрузился в конфиденциальный доклад о таинственных красных дождях над Кералой. Никто не мог убедительно истолковать это явление, подтвержденное тысячами обывателей, ошарашенных красным ливнем, но Ачарье казалось, что он понимает, в чем дело. И как раз формулируя в уме простое объяснение, он почувствовал смутный запах, который, подумалось ему, прилетел из другого времени – как старое воспоминание. Запах показался знакомым, но ему не удавалось его определить. И тут до него дошло: это дух юности, и он очень близко. Юность. Жалкая, отчаянная, нищая – преувеличена слава ее. В глубине души он знал, что при сильном теле ум невежествен и мал и его оскотинивает обман – временами в виде любви, а иногда в виде убеждений.

– Доктор Ачарья, – еще разок отважилась Опарна. Он откинулся в кресле и мирно обозрел ее. Она ему нравилась. Произвела в Южной Америке осмысленное исследование частной жизни микробов почвы, которые выживали в почти внеземных условиях. Свежа, умна и знает все, что ей положено. Женский интеллект, сдержанный и расторопный, он предпочитал гениальности мужчин – та частенько производила впечатление уродства.

Он потер руки и сказал:

– Ну что, Опарна. Итак. Что вас так задержало? – Она постаралась и бровью не повести. Тогда он уставился на дверь и погрузился в долгое уютное молчание.

Опарна попробовала осторожно начать:

– Вы меня вызывали?

– Да, вызывал, – сказал он. – Хотел узнать, как дела в лаборатории. Все в порядке?

Ей подумалось, что лицо у него как-то чересчур ухоженное. Зубы безупречны, из носа вообще ничего не торчит. Для индийца его возраста поразительно. Похоже, его опекает та же сила, что принесла орхидеи.

– Да, все в порядке, – ответила она. – Но, доктор Ачарья, вы говорили, что подвал – это временно.

– Я помню. Было бы славно обустроить астробиологическую лабораторию выше уровня моря. Сейчас никуда не годится. Знаю-знаю. Я вас вообще-то вызвал, чтобы сообщить скверные новости. Места нет. Лаборатории требуется простор, а у нас попросту нигде нет места, похоже, – кроме подвала.

Ачарья встал. Росту в нем было где-то шесть футов два дюйма. Громадное черное кресло содрогнулось от облегчения. Он крутнул брюки на талии.

– Пойдемте к вам в лабораторию, – сказал он и ринулся вон из кабинета. В приемной Ачарья вильнул пальцем, призывая Айяна Мани за собой.

Они двинулись втроем по нескончаемому коридору. Древесный перестук каблуков Опарны по-прежнему был настолько чужд Институту, приученному к невыразительной тишине мужчин, что Ачарья оглянулся на нее и ее ноги. Она кротко улыбнулась и попыталась идти потише. А из-за этого почувствовала себя глупо и на миг рассердилась. Опарна не привыкла к подобострастию и задумалась, с чего она вдруг так ведет себя в присутствии этого мужчины. Она слыхала о нем всякие громкие истории. О его эпохальных припадках ярости и трагической гениальности. Но не могла принять, что вот так оно между ними и будет дальше. Опарна поднажала, чтобы идти с ним в ногу, и поискала в голове, чего бы сказать такого дружелюбного, уравнивающего.

– Какой-то бесконечный коридор, – сказала она.

– Неправда, – ответил он.

Они спустились на лифте в подвал и прошли по ветвившимся узким коридорам, зажатым белоснежными стенами, под призрачное гудение незримой подземной машинерии. В конце коридора находилась дверь с табличкой «Астробиология».

То была огромная пустая комната. Громоздились нераспакованные коробки. Стены только что выкрасили в тускло-белый. Витал запах свежей краски. В дальнем углу размещался древний письменный стол с одиноким телефоном. Сбоку стоял деревянный стул.

– Вот что бывает, когда оборудование прибывает прежде плотника, – жизнерадостно сказал Ачарья, и на его голос отозвалось эхо. – Опарна, обращайтесь напрямую к моему секретарю. Он добудет все, что пожелаете. За исключением, конечно, окон. – Засим он покинул комнату и, как слон, побрел прочь.

Айян Мани извлек из кармана брюк планшетик, занес над ним авторучку и в ожидании уставился на Опарну.

– Какие будут указания, мадам? – спросил он. Айяну нравился ее запах. Он задумался, как так – женщина пахнет лимоном и при этом вроде такая недоступная.

Опарна же думала, что от Мани пахнет в точности освежителем воздуха. Но он хотя бы не воняет, как другие мужчины. На мгновение она вспомнила подругу, у которой случился бзик – спать только с бедняками, вот прямо с голодранцами. С шоферами, с холуями. Просто чтобы проверить, отличаются они в постели от людей с магистерской степенью по деловому управлению или нет, буэ.

Она побрела по просторам почти пустой лаборатории, уперла руки в бедра, а Айян меж тем разглядывал ее зад. Как красиво изгибаются эти бедра. Даже в намеренной скромности шальвар и сорочки он видел, сколь безупречно Опарна сложена. Он задумался, какая она без одежды. Попытался представить ее лицо, если б он драконил ее в кустах Аксы.

– Думаю, сначала посмотрю планы, а потом пришлю вам подробный список дел, – сказала она, не оборачиваясь. – Надеюсь на ваше проворство. Говорят, вы очень расторопный человек.

– Я человек маленький, мадам, – сказал он. – Человечек, которому то-се иногда удается.

– А я вот другое слышала, – сказала она, надвигаясь на него и пытаясь улыбнуться расчетливо.

– Кто я такой, мадам, по сравнению с учеными вашего уровня? – вымолвил он. – Благодаря тому, что вы делаете, я тут учусь тому-сему.

– Ну ладно, – проговорила она, громко вздохнув. – До скорого.

Уже в дверях он сказал:

– Жарко здесь. – Затем стремительно прошел в угол и щелкнул тумблером кондиционера. – Мадам, – продолжил он тихо, – не могли бы вы рассказать мне что-нибудь про Шаровую миссию?

– А вам зачем?

– Я каждый вечер придумываю научные истории для сына. Так он у нас засыпает. Весь мой материал – из Института.

– Как это мило, – хмыкнула она. (Айян, разумеется, понимал, до чего это мило.) – Сколько ему?

– Десять.

– Я не знаю, что вам уже известно, – сказала Опарна, – но дела обстоят так. Каждый год в атмосферу Земли попадает двадцать тысяч метеоритов. Они такие маленькие, что быстро сгорают. Доктор Ачарья считает, что на некоторых метеоритах может оказаться внеземная живая материя, вроде инопланетной ДНК, или даже целые микробы – или нечто совершенно неведомое человеку. Эти штуки выдерживают проникновение в земную атмосферу, но опускаются на Землю не сразу. Мы собираемся послать воздушный шар высоко над Землей. На шаре поднимем четыре емкости для проб. Это стерильные стальные баллоны, мы будем их контролировать с земли. На высоте сорока одного километра они откроются, соберут воздух и тут же закроются. Мы их спустим, и я изучу их содержимое. Вот прямо здесь.

– А если что-нибудь обнаружится?

– Тогда доктор Ачарья станет первым, кто найдет живую материю из открытого космоса.

– А почему сорок один километр над Землей? Почему не двадцать или десять? – спросил он, прищуром изображая любопытство, хотя и так знал почему.

– Потому что, – сказала она со сдержанным одобрением, – с Земли на такую высоту ничего не поднимается. Даже вулканический пепел так высоко не долетает. И поэтому, если мы найдем на такой высоте, скажем, бактерию, это будет означать, что она попала туда сверху, а не снизу.

– Вы такими удивительными вещами занимаетесь, – сказал он. – Похоже, сегодня вечером состряпаю сыну отличную историю.

Он двинулся к двери, и тут Опарна спросила:

– А что вам известно об Исполинском ухе?

– Ничего такого, что не известно вам, мадам, – сказал он, отступая на несколько шагов. Исполинским ухом называли тридцать радиотелескопов – здоровенную батарею циклопических тарелок, направленных в небо. Они стояли в ряд, словно белые чудовища, на обширных полях примерно в сотне километров до города. – Вы их видели? – спросил он. – Они институтские.

– Один раз, когда мимо ехала, – сказала она. – Красиво смотрятся. Зловеще.

– У Исполинского уха есть одна странность, – тихо сказал Айян. – Там нет ни одной бутылки шампанского. (Слово «шампанского» он выговорил странновато, но Опарна не обратила внимания. Ее куда сильнее заинтриговало сказанное.)

– Ни одной бутылки шампанского, вы сказали? В Исполинском ухе нет шампанского. И почему это странно?

– Мадам, у каждого радиотелескопа в мире хранится бутылка шампанского. Такова традиция. Если придет инопланетный сигнал, нужно непременно открыть бутылку.

– Почему же Исполинское ухо без шампанского?

– Сами знаете почему, – сказал он с заговорщицкой улыбкой. – Директор на дух не выносит поиски внеземного разума. Он говорит, что это не наука. Прямо терпеть не может. Наши радиоастрономы умоляли его разрешить поиски сигналов разумной жизни. Но он не допустит.

– Знаю-знаю, – отозвалась она едва ли не мечтательно. – Почему, интересно, он такой непреклонный?

– Небеса разговаривают с Землей очень тихо, мадам, – сказал Айян. – Мобильный телефон, оставленный на Луне, станет всего лишь третьим по отчетливости радиосигналом во всем небе. Вообразите, какие помехи наводят на радиотелескопы наши земные приборы. Радио из проезжающего мимо автомобиля может породить дикие слухи об инопланетном контакте. Поэтому директор и считает, что это несовершенный способ поиска инопланетян. И к тому же ему не кажется, что инопланетяне вообще имеют привычку слать сигналы.

– Вы много чего знаете, Айян, – сказала она с искренней улыбкой.

– Я человек маленький, мадам, я лишь вылавливаю всякие мелочи из того великого, чем заняты люди вроде вас.

Он заметил, как под ветерком кондиционера набухли ее соски.

Айян ушел, а Опарна села за стол и отсутствующе уставилась в стену. Так она просиживала часами – безо всякого дела. Сердце ее наполняла старая безымянная печаль. Та самая меланхолия сумеречного дождя на безлюдной улице. Будто на необитаемом острове. Еще пять лет назад она бы разревелась как дура.

Опарна отправилась на крыльцо проветриться. Встала за толстой колонной, закурила. Поливавший газон полуголый садовник уставился на нее. Несколько мужчин, обсуждавших ленту Мёбиуса, проходя мимо, умолкли.

«Да-да, глядите на меня, – бормотала она про себя. – Именно. Я курю. Я наверняка шлюха».

Ее постоянно провожали взглядами, и ей только предстояло привыкнуть к тому, что она находится в мире мужчин. Научиться смеяться шуткам, от которых не смешно. Улыбаться, когда Джана Намбодри скажет: «Мы искали красоту в физике, но, похоже, она снизошла на астробиологию». Улыбаться, даже когда узнает, что на двери дамского туалета на третьем этаже написано «Дамы», а на двери мужского – «Ученые». Она приучится выдерживать моменты, когда мужчины кидаются к ней в коридорах и объясняют, как пройти куда-нибудь, хоть она и не просила. Она будет старательно пробираться по этим длинным коридорам, как тень, – и ежедневно терпеть неудачу.

Она сделала еще одну долгую затяжку, бросила окурок и почувствовала себя чуточку мужественнее, придавив его ногой.

* * *

Арвинду Ачарье сумрачный гул кондиционера нравился. Он напоминал ему смутное гудение, какое, по давнишним институтским предположениям, издавала юная вселенная. Он внимательно слушал этот гул и читал очередную сводку о красных дождях в Керале. Тут вошел Айян Мани с пачкой факсов.

– В приемной доктор Намбодри, – сказал он, кладя бумаги на стол. Айян всегда обращался к директору на тамильском, потому что знал, до чего это раздражает доктора Ачарью. Этот язык близко связывал их с директором через общее прошлое, хотя судьбы их резко различались. Особенно сильно отвлекал Ачарью диалект Айяна. Он напоминал директору о несчастных безземельных работягах – их печальные взгляды были его наваждением с самого детства, когда Ачарья смотрел на проносящийся мимо мир с заднего сиденья черного «морриса-оксфорда».

Ачарья положил бумаги по Красному дождю на стол и придавил их своим диковинным черным камнем.

– Пригласите его, – сказал он. Откинулся в кресле и стал ждать этого простого поединка, который он выиграет. Джана Намбодри вошел с видом более жизнерадостным, чем позволяли обстоятельства.

– Так ты придешь сегодня на ужин? – спросил он, усаживаясь с другой стороны стола от Ачарьи.

– Конечно – и на сей раз подашь рыбу, – ответил Ачарья.

– Арвинд, попытайся понять. Мы женаты на безнадежных вегетарианках.

– Меня и в моем доме ею кормят.

– Ладно, попробую, – сказал Намбодри и затем, как можно небрежнее: – Конференция SETI,[6] Арвинд. Помнишь? Джала пригласили в Парагвай на конференцию SETI.

– А, Поиск внеземного разума в Парагвае, – отозвался Ачарья с тихим смешком. – Джана, – продолжил он уже серьезно, – есть ли какие-то свидетельства подлинности существования Парагвая?

– В смысле?

– Ты знаком с кем-нибудь из Парагвая?

– Нет.

– Никто не знаком.

– Но я отчего-то думаю, что Парагвай существует, – сказал Намбодри.

– Насколько я понимаю, они поездку не оплачивают? Нам платить?

– Да, но очень важно, чтобы он туда поехал.

– Нам не по карману, – сказал Ачарья. Он переложил ручку с места на место.

Намбодри был к такому готов. Ачарья в последнее время вел себя как скаредный гад. Экономил для своей Шаровой миссии каждую рупию. Мужчины поглядели друг на друга с нежностью старой дружбы – и с напряжением раздора, угрожавшего сделаться разрушительным.

– Ладно, – сказал Намбодри. – Тебе решать. Но, Арвинд, я пришел потолковать об Исполинском ухе.

Ачарья испустил негромкий стон: «Снова-здорово». Однако Намбодри настаивал.

– У нас на Исполинское ухо очень много запросов от радиоастрономов со всего света, – сказал он. – Тебе стоит хорошенько подумать. Придется разрешить поиск инопланетного сигнала Исполинским ухом. Даже у нас в Институте астрономы недовольны запретом.

– Я никому не позволю применять Исполинское ухо для чепухи, – сказал Ачарья и обвел комнату спокойным взглядом.

– Университеты предлагают очень симпатичные суммы за использование, – сказал Намбодри с некоторым отчаянием, хотя собирался быть настойчивым сдержанно.

– Мы этим занимаемся не из-за денег. Мы ученые, – отозвался Ачарья.

– Но, Арвинд, нам нужны средства.

Намбодри выбрал слово «средства» не просто так. В Институте на деньги смотрели свысока. А вот «средства» уважали.

Ачарья глубоко вдохнул. Не нравилась ему настойчивость в других мужчинах. Он сказал:

– Помнишь, мы все когда-то думали, что роботы изменят земной лик? Ученые говорили, что роботы сделают то, роботы сделают се. Но в итоге ничего толком не произошло. Знаешь, почему у роботов не получилось, Джана? У них не получилось, потому что человек сотворил их по образу и подобию своему. Первое поколение роботов было антропоморфным. Потому что человек одержим человеком. Ныне же самые успешные роботы – скажем, на автомобильном конвейере или в операционной – совсем не похожи на людей.

– К чему ты клонишь, Арвинд?

– Человеческий поиск инопланетян сейчас в той же безмозглой стадии, в какой когда-то была робототехника, – сказал Ачарья, и в голосе появилась некая угроза. – Я не стану поддерживать людей, которые считают, будто где-то далеко в космосе есть существа человекоподобные настолько, чтобы строить машины для передачи нам радиосигнала. Человек не инопланетян ищет. Человек ищет человека. Это называется одиночеством. А не наукой. Вселенная попросту слишком велика, а нам о сознании известно слишком мало, чтобы ввязываться в поиск, основанный на узком представлении о жизни. Ученые хотят ловить инопланетные сигналы, потому что это дает им известность. Они – как Иисус Христос.

– Иисус Христос? – переспросил Намбодри с легким пренебрежительным смешком.

– Да. Они в точности как Иисус Христос. Ты же знаешь, он превратил воду в вино.

– Слыхал такую историю.

– С чисто химической точки зрения превращать вино в воду – куда большее чудо, чем воду в вино. Но этого он делать не стал. Потому что приди он в чей-нибудь дом и преврати там вино в воду, его бы распяли существенно раньше. Он знал, Джана. Он знал, что превращение воды в вино гораздо востребованнее. С поиском внеземных сигналов то же самое. Гораздо эффектнее, нежели искать пульсары. Обыватели в восторге. Журналисты в восторге. Осмысленнее искать в стратосфере признаки микроскопических пришельцев, прибывших на метеоритах.

– Ты хочешь сказать, Арвинд, что у сигналов внеземной цивилизации нет и малейшей вероятности?

– Математическая вероятность есть всегда.

– Уже хорошо, правда? Математическая вероятность. Ты послушай, Арвинд. В 1874 году «Американский медицинский еженедельник» сообщил нечто странное. Во время Битвы при Реймонде в Миссисипи в 1863 году пуля попала солдату в мошонку и разнесла ему левое яичко. Потом эта же пуля вошла в левую часть брюшины семнадцатилетней девушки, находившейся у себя в доме неподалеку. Девять месяцев спустя она родила здорового мальчика. Видимо, оставшаяся на пуле сперма попала девушке в яичник и та забеременела от солдата.

– Это она своей маме так объяснила.

– Это математическая вероятность, – сказал Намбодри. – Математической вероятности, какой бы малой она ни была, нам достаточно, чтобы взяться искать истину. В науке все ставки на надежду.

– Надежда, – сказал Ачарья сквозь горечь воспоминаний, – это отказ от сосредоточенности.

Намбодри угрюмо посмотрел в окно и потер нос. Он знал, что придется искать более хитроумные способы выиграть эту войну. Придется найти такие поля сражения, где Ачарья не будет знать, как воевать. Этот несносный жирный тиран когда-то был тощим приветливым мальчиком с озорными глазами. Когда они учились в Принстоне, Ачарья прославился тем, что растил марихуану в цветочном горшке. Он даже написал тайный справочник под названием «Планирование семьи» – подробную инструкцию для будущих поколений, как растить план в условиях студенческого общежития. Как тот мальчик превратился в это чудовище, желавшее враждовать с каждым ради чего-то призрачного – убеждений?

Намбодри встал со стула и направился к двери. И тут он кое-что вспомнил.

– Ты в курсе про Папу, да? – спросил он.

– Ты о чем?

– Арвинд, включи телевизор.

– Зачем?

– Папа умер.

Мужчины уставились друг на друга в полном молчании. Затем Ачарья улыбнулся.

У них с Папой Иоанном Павлом II было общее прошлое. Звезд мировой космологии пригласили на конференцию, назначенную в самом неожиданном месте – в Ватикане. Папская Академия наук созвала ученых, потому что Папа понял: теория Большого взрыва «Ветхому завету», в общем, не противоречит, – и захотел ее дружелюбно поддержать. Поскольку теория заявляла, что у вселенной было начало, Богу оставалось чем заняться – собственно, это начало положить. Еретиков вроде Ачарьи позвали, чтобы просветить их о возможности сосуществования Бога и науки. В конце конференции понтифик почтил гостей лично, каждого в отдельности, в своей летней резиденции в Кастель-Гандольфо. В хвосте длинной очереди, двигавшейся к святому отцу, прямо перед Ачарьей оказался великий ученый-инвалид Стивен Хокинг. Когда Хокинга подкатили к Папе, понтифик, как это широко известно, преклонил колени и долго с ученым беседовал. Когда подошла очередь Ачарьи, он склонился к святому отцу и что-то прошептал ему на ухо. Папа в ужасе отвернулся. Что именно сказал ему Ачарья, так и осталось неизвестным. Он никому не говорил. Ватикан отказался комментировать, но спикер позднее сообщил: «Что именно тот человек сказал Папе, несущественно, однако, да, вряд ли он будет вновь сюда приглашен».

Намбодри держался за дверную ручку, но, не раскрыв эту старую тайну, уходить не хотел.

– Что ты сказал Папе, Арвинд?

– Ничего.

– Ладно тебе. Он уже умер. Мне говорили, что лицо у Папы было очень обиженное. Что ты ему сказал?

Ачарья хотел хихикнуть, но в эти дни втайне оплакивал любую смерть, пусть даже и Папы.

– Он был хорошим человеком, – сказал Ачарья мягко. – В 1992 году он признал правоту Галилея. Признал, что Земля вращается вокруг Солнца. Хороший человек был.

Намбодри ушел с меланхолической улыбкой, размышляя об обаятельных старых размолвках, в которых сам никогда не участвовал. Ачарья знал: эта улыбка – суть тех мужчин, кто остается в стороне от яростных завораживающих сражений, потому что им хочется обустроить свое место в мире лукавством крепких связей с общественностью.

* * *

Айян Мани чуть ли не бежал по крутой колониальной лестнице Корпуса номер Сорок один, неся пластиковый пакет с двумя кепками для Ади и жареными креветками, еще горячими. От слабого запаха креветок у него урчал живот, и он спешил домой, но остановился на первом этаже: увидел чужаков. Двух девочек в куцых футболках и джинсах в обтяжку и дылду-рептилию мальчика окружали малюсенькие женщины, жительницы первого этажа.

– Опять эти придурки пришли? – спросил Айян у мужчины, спускавшегося выпить.

Эти трое были из тех половозрелых учеников Международных школ-интернатов, которые время от времени приземлялись тут под флагом общественной деятельности, чтобы добавить блеска своему скорому поступлению в американские школы. Они приносили местным детям еду, авторучки неграмотным старикам (те их на дух не выносили) и пытались как-то будить самосознание в женщинах. Часто они бродили по коридорам и стучали в какие попало двери. Однажды даже сказали Одже, что она должна «делить обязанности» с мужем и заставлять его иногда стирать и готовить.

Айян остановился с краю толпы и вгляделся в школьников. Лица их так и сияли родословной, они тут сильно выделялись, до того были здоровенные. На сей раз спасители пришли вдохновлять женщин отправлять детей в англоязычные средние школы. А еще они ратовали за преобразование всех муниципальных школ в англоязычные. Женщины, заметив Айяна, заулыбались ему.

– Вот его сын ходит в хорошую школу, – сказала одна, показывая на Айяна. Обе девушки-реформаторши посмотрели на него и одобрительно улыбнулись. Ему захотелось их крепко стукнуть.

– Вы приехали на «хонде-аккорд»? – спросил он с беспокойством.

– Нет, – сказала одна из девушек, – у нас «лэнсер».

– Да-да. Точно. Мальчишки ее там царапают и пытаются окна выбить.

– О гос-спади! – взвизгнули девицы хором. – Где этот чертов шофер? – завопила одна. И они понеслись по лестнице. Юноша умчался следом.

Айян оглядел толпу женщин, и через миг молчания все взорвались смехом.

– Что же вы стоите и слушаете этих дураков? – спросил он.

– Да развлекуха, – ответил кто-то, утирая веселые слезы, и все вновь затряслись от сейсмического хохота.

Оджа Мани застала его врасплох, открыв дверь и сурово спросив:

– Ты все целиком прочел?

Вопрос был адресован Ади, стоявшему у плиты с раздраженным видом. Оджа увлеченно допрашивала сына. Она купила ему книжку комиксов, чтобы ребенок читал хоть что-нибудь нормальное, что-нибудь гораздо более обычное, нежели эти толстые внушительные книжищи, которыми его пичкал отец. Оджа беспокоилась, что ребенок растет ненормальным. Она видела, как вчера вечером на террасе он безучастно глазел на крикетный матч. Она вторглась на умозрительную крикетную площадку и попросила мальчишек раз решить сыну поотбивать мячи. Игроки растерянно посмотрели на Оджу и к просьбе отнеслись без внимания. Стоя на кромке поля, Ади скроил укоризненную гримасу, прося мать уйти. Уже какое-то время Оджу снедал страх, что она растит странного гения. И вот нынче вечером этот страх подтолкнул ее пойти и купить сыну выпуск «Дзынь»,[7] хоть тот и стоил двадцать рупий. Через двадцать минут сидения с журналом у холодильника Ади объявил, что все прочитал. Оджа ему не поверила.

– Ты все целиком прочел? – переспросила она, тыкая в «Дзынь». Запах жареных креветок на мгновение отвлек ее, и она бросила на мужа гадкий взгляд: уличную пищу она считала прямым оскорблением. Ади подобрался к отцу, принюхиваясь, как собака.

– Крыве-е-етки.

Оджа оттащила сына от отца и посмотрела на Ади сурово.

– Говори правду, – сказала она. – Ты все целиком прочел?

Ади обратил к отцу усталое лицо – большие глаза молили спасти его – и сказал:

– Да, прочел.

– Так быстро?

– Да.

– И что же случилось в конце?

– Там много разных рассказов. Тебе какой конец нужен?

– Что случилось в конце конца?

– Не путай меня.

– Скажи мне, Ади, что случилось в конце последней истории.

Ади вынул слуховой аппарат и заткнул здоровое ухо пальцем.

– Ади! – завопила Оджа, запихивая наушник обратно ему в ухо. – Что случилось в конце последней истории?

– Великан сбежал.

Оджа сверилась с последней страницей «Дзыня».

– Нет тут никакого великана, – сказала она. – Ты прочел эту книгу? Говори правду. Никогда не ври, Ади. Буйвол кончит мясом, а врун – горьким часом.

– Ну не хочет он читать дурацкие комиксы, – сказал Айян, подмигнув сыну. Сын подмигнул в ответ.

– А ты не вмешивайся, – оборвала она его сердито. – Этот мальчик спятит, если я немедленно что-нибудь не предприму. Вчера он стоял в углу на террасе, один. А другие мальчики играли.

Ади в отчаянии приложил руку ко лбу.

– Ты не понимаешь, – сказал он. – Сколько раз тебе объяснять? Я был вне игры.

– Что значит вне игры?

– Я был в подающей команде и выбыл.

– И?

– Если ты выбыл, до следующего матча бить не можешь.

– Но другие-то мальчики играли, – сказала она.

– Не путай меня, – огрызнулся Ади.

– Слушай, Оджа, – сказал Айян строго, – когда отбивающий выбывает, с ним всё. Он не может дальше играть.

– Почему ты всегда на его стороне? – спросила она. – И чего ты тут встал? Собрание уже идет. Ты опаздываешь.

– Иду.

Телевизор уже работал. Оджа вроде угомонилась и уселась смотреть свое «мыло». Айян пригляделся к ней. Он чуял: что-то тут не так. Ее взгляд то и дело соскакивал на стиральную машинку, и даже теперь она не впала в транс, как это обычно бывает у нее перед теликом. Казалось, она слишком отдает себе отчет в том, что Айян еще тут. Она поглядывала, где именно он стоит.

– Что такое? – спросил он.

– Ничего, – ответила она и опять стрельнула глазами в стиральную машину. Айян открыл крышку и глянул внутрь. Внутри была красная картонная коробка. Оджа заговорила – сначала тихо, потом громче:

– Ну что такого в боге? У всех людей дома есть настоящий бог.

Айян открыл коробку, и вот, пожалуйста, – веселый Ганеша. Не впервые она приносила в дом идола-слона. Айян всегда выбрасывал его по дороге на работу. Но раз в несколько месяцев господь возвращался – в разных настроениях.

Айян завернул божка в газетку.

– Завтра где-нибудь выкину, – сказал он.

– Хватит уже! – заорала Оджа. Ади вынул слуховой аппарат и заткнул правое ухо.

– Тебе Будды недостаточно? – заорал Айян в ответ. – Наш бог – Будда. Всех остальных придумали брамины. В их извращенных байках их боги воевали с демонами, а демоны – это мы. Те черные демоны были наши предки.

– Мне плевать, что там придумали брамины. Их боги теперь мои, – сказала Оджа. Голос ее дрогнул. – Я индуистка. Мы все индуисты. Зачем притворяться?

– Мы не индуисты, Оджа, – сказал Айян теперь спокойно и даже грустно. – Амбедкар[8] освободил нас, чтобы с нами не обращались, как со свиньями. Он убедил нас отвергнуть эту жестокую религию. Мы теперь буддисты.

– Я могу жить вообще без ничего, – пробормотала Оджа. – Я даже мечты себе не хочу. Я прошу лишь оставить мне немножко богов. У нас сын растет. Я хочу, чтобы он знал богов, которых знают мальчики постарше. Я хочу сводить его в храм. Я хочу, чтобы он про это знал. Я хочу в этом доме настоящих праздников.

Айян задумался над тем, что жена говорит о сыне. Думал он об этом и прежде. В некотором смысле Ади рос как зверок, безо всякого влияния культуры. Других эпосов, кроме тех, которые его отец считал браминской пропагандой, у мальчика не было. А мальчику нужны были эпосы, чтобы хорошенько уяснить, что существует вечная борьба между добром и злом и в идеальном мире добродетель побеждает скверну. Супермен – это хорошо, но «Махабхарата» глубже. Сложнее. В ней герои выбирали путь зла, а демоны оказывались, по сути, хорошими ребятами, и были боги, насиловавшие дев-купальщиц. Айян хотел, чтобы его сын знал эти истории. Даже не принимая в доме индуистских божков, он уже некоторое время втайне желал, чтобы Оджа в этой войне победила. Он хотел сдаться, но сдаться неохотно, чтобы религия привилегированных использовалась в его доме для развлечения и образования, но и только. Он хотел, чтобы Ади рос, постигая мораль, патриотизм и богов. А когда мальчику исполнится двадцать, ему, глядишь, хватит мозгов все это отринуть.

Оджа вытерла слезы и сердито вперилась в мужа. По ее взгляду он понял, что́ она дальше скажет.

– Его ухо, – сказала она и заплакала, прижимая запястья к глазам, – этого могло бы не случиться, будь у нас боги.

– Хватит! – завопил Айян.

Когда-то Айян думал, что, может, никогда не станет отцом. Задолго до женитьбы на Одже он однажды наведался в свежеоткрывшийся банк спермы при клинике планирования семьи – с безумной затеей подарить свою далитскую сперму благородной, но бездетной браминской паре. Он слыхал, что банки спермы не раскрывают личности донора, так что его сперма могла бы оплодотворить сотни ни о чем не подозревавших высокородных женщин. Он надеялся, что повсюду появятся угрюмые крепыши-далиты. Но тамошние врачи сказали ему, что у него есть какая-то неполноценность и его вклад не может быть принят. У него концентрация сперматозоидов, сказали они, вдвое ниже нормы.

Он сообщил об этом Одже через много месяцев после свадьбы.

– Поскольку концентрация моих сперматозоидов вдвое ниже нормы, будь дважды готова спать со мной, – сказал он.

Она ответила полусонно, не отрываясь от складывания одежды:

– Не понимаю я всей этой математики.

Вопреки его страхам уже через три года их брака родился Ади. Посреди безумия родов – и Айян этого никогда не забудет – Оджа орала жутчайшие ругательства. Он и не знал, что у женщины язык повернется такое сказать, а уж у его жены и подавно.

– Мой муж – сучий потрох! Чтоб ему жопу разорвало! – орала Оджа на тамильском. Но такова традиция. Женщинам ее племени во время родов полагалось оскорблять мужей.

Ади рос, и постепенно они поняли, что он почти полностью глух на левое ухо. Оджа считала, что это боги гневаются. Вечную улыбку Будды она всегда расценивала как умиротворенность вселенски бессильного мужчины. А все волшебство было у других богов – у индуистских. Однажды ночью она сразила Айяна наповал:

– Ты любишь мужчину, который обрел Бога под деревом бодхи. А бодхи – брамин. Вот так-то.

Айян не выносил, когда Оджа плакала. Сердце у него наливалось тяжестью, а в горле холодело. Он порылся в мыслях, чего бы такого сказать о боге-слоне, которого завтра собирался выкинуть у обочины. Чего-нибудь веселого.

– А знаешь, Оджа, – сказал он, – в хоботе слона четыре тысячи мышц.

Когда-то ей нравились такие факты. Она любовалась этим странным миром и своим мужем, который столько всего знает. Он целыми днями собирал такие факты – скармливать ей.

– А ты знала, что слоны умеют плавать? – добавил он. – Пять лет назад целое стадо слонов проплыло триста километров до удаленного острова. Представляешь? Тридцать слонов проплыли триста километров. Гребли своими толстыми ногами под водой.

В дребезжавшей на плите посудине что-то произошло, и Оджа занялась ею.

После ужина, спасенного исключительно жареными креветками, Айян отправился на террасу на собрание. Сына забрал с собой. Ади надел обе купленные отцом кепки, одну поверх другой. Под блеклым беззвездным небом собрались сотня мужчин и несколько женщин. Кто-то сидел на стульях, кто-то – на битумном полу террасы, некоторые стояли. Какой-то пьянчуга тихонько пел. В самой середке сборища расположились трое мужчин свирепого вида. Представители застройщика. Один – толстяк с влажными черными губами и спокойными глазами. Стреляный воробей преступного мира, внезапно вставший на путь истины под воздействием духовного переживания: его подбила полиция. Поговаривали, что каждый вторник, идя в храм Сиддхивинайяк в Прабхадеви, он надевал окровавленный жилет с тремя дырками от пуль.

Время от времени застройщики, положившие глаз на обширную собственность, заставленную серыми корпусами БДЗ, заходили на очередной круг уговоров, чтобы жильцы продали им свои квартиры. Это ночное собрание – далеко не первое из посещенных Айяном. Он знал, что никакого проку не будет. Слишком много звучало голосов против, много иррациональной жадности. Кому-то мерещилось, что можно выжать из застройщиков побольше, если подождать. Алкоголики рвались продать свое жилье поскорее, и это укрепляло решимость желавших подождать. А еще было много таких, кто боялся, что не сможет выжить в новых небоскребах, которые прочили им застройщики.

– Мне сестра говорит, что в этих домах с квартирами надо двери запирать, – говорила одна женщина громко, не обращаясь ни к кому лично. Кое-кто сообщал застройщикам, что всем сорока семьям с первого этажа нужно будет дать соседние квартиры в новостройках, потому что они живут одной большой семьей уже не одно десятилетие. Айян хотел продать свою квартиру, но знал, что это произойдет не скоро.

Кто-то из мужчин заметил Айяна и подпихнул его поближе к агентам.

– Поспрашивай, – попросил старик у него за спиной, сияя надеждой в бельмастых глазах.

– Мани пришел, Мани пришел, – сказал кто-то в голос.

Ади сурово глянул на какую-то женщину и произнес:

– Это наш стул.

Айян выдержал все собрание молча, размышляя, можно ли как-то ухитриться решить за всех этих балбесов и закрыть вопрос раз и навсегда. Но как? Он подумал, что такое мог бы провернуть хороший инженер по спецэффектам. Сделать так, чтобы явился Бог и сказал с космическим эхом: «Продавайте свои дурацкие норы. Берите по десять лакхов[9] за каждую, и дело с концом. И не ссыте в коридорах, мерзавцы».

Когда собрание завершилось планами на следующее собрание, Айян забрал сына вволю прогуляться по набережной Ворли. Таящиеся парочки и шустрые прохожие уже разошлись, и променад почти опустел. Они брели под мягким ветерком. А потом присели на розовую цементную скамью. Ади клонило в сон. Он притулился к отцу, но глаза не закрыл.

– Скажи «числа Фибоначчи», «числа Фибоначчи», – проговорил Айян. Знакомый сосредоточенный вид возник у Ади на лице. Он про себя поиграл со словами. Отец медленно выговорил слово еще раз: – Фи-бо-нач-чи.

Ади повторил за ним:

– Чис-ла. Чис-ла-фи-бон-ач-чи.

Айян сказал:

– Числа Фибоначчи.

Ади повторил.

– Гениально, – сказал Айян.

Они еще посидели молча и послушали тихую колыбельную Аравийского моря.

Потом Ади зевнул и спросил:

– А если кто-нибудь узнает?

* * *

Круглые столы были овальными даже в Научно-исследовательском институте. Эта мысль первой пришла Опарне в голову, когда она добралась до холла второго этажа, к началу ежемесячного Круглого стола. Последние два она пропустила, это был ее первый. Посередине залы размещался массивный продолговатый стол, за которым возбужденными концентрическими кругами расселись мужчины. Некоторые болтали стоя. Дружелюбная прислуга разносила печенье и чай. Царили премногое веселье и толкотня. Как сперма под микроскопом. Большинство ученых были в легких рубашках навыпуск и свободных удобных брюках. Строгие мужчины, осведомленные о своей строгости. Те, что помоложе, – в джинсах. Вопреки очевидной неформальности происходящего, вольным рубашкам, буре седых волос и кожаным сандалиям именно они главенствовали в этой зале, они здесь – на особом положении, в отличие от тихого внешнего круга секретарей, насупленных и неразговорчивых, как заветренное печенье. В эпицентре деликатного смятения находилась несокрушимая фигура Арвинда Ачарьи. Мужчины по обеим сторонам от него повернулись друг к дружке и оживленно разговаривали. И вновь он был валуном в потоке. Все бурление огибало его.

Опарна вошла, и проросла тишина. Она нервно пробралась сквозь внешние круги. Седые лысеющие головы одна за другой повернулись. Где-то по краям болтались две секретарши, но Опарна чувствовала, что она единственная женщина в зале, поскольку понимала, что и мужчины так считают. За продолговатым столом строго напротив Ачарьи сидел Джана Намбодри в облаке щеголеватых седых волос, в рубашке с коротким рукавом, опрятно заправленной в вельветовые брюки. Он встал и церемонным взмахом руки предложил ей место во втором ряду. Она осторожно протиснулась к тому стулу. Пожилые мужчины на ее пути, пропуская ее, поджимали ноги. Кое-кто неловко уворачивался от ее зада, почти чиркавшего по их усталым лицам. Некоторые сделали вид, что продолжают общаться, поглядывая меж тем на ее тыл с почтительной невозмутимостью.

– Она бенгалка? – попытался шепнуть кто-то, однако в такой глубокой тишине это услышали все. (Говоривший, возможно, сам был бенгалец.) В воздухе повисли негромкие смешки.

– Спокон веку, – сказал Намбодри громко, – единственным наказанием бенгальцу была бенгалка. – По зале прокатился смех. – Мы позабыли упомянуть это раньше, господа: вот наше первое женское дарование, – объявил Намбодри.

Один мужчина захлопал. Одинокие хлопки чуть было не умерли до срока, но тут присоединились другие – поддержать комплимент. Аплодисменты растворились в долгой уютной тишине.

И вот так он и продолжался, этот вечер, – во вдохновенной кутерьме, уступавшей молчанию, а молчание, в свою очередь, нарушалось глубокими вопросами о вселен ной, которые отдохновенно перетекали в смех. Такова была давняя традиция у местных ученых – в первую пятницу каждого месяца они встречались потрепаться.

Айян Мани озирал залу, стоя спиной к стене, как это уже бывало не раз, и пытался понять, как так вышло, что истина теперь в руках у этих вот невозможных мужчин. Сейчас они обсуждали идеальный способ резать торты и пришли к выводу, что треугольными кусками, как это делают все, – неэффективно. Затем они перемыли кости какому-то отсутствующему французскому ученому: он заявил, что человек никогда не сможет измыслить способ предсказания самого большого простого числа. А потом взялись гадать, что именно обнаружат при помощи женевского Большого адронного коллайдера.

Айян не выносил этого. Бесконечный поиск истины. В века попроще мудрые бродячие монахи, метафорические дзэн-созерцатели, сыны божьи, отшельники, превращавшиеся в муравейники, не стали бы решительно и отчетливо выражать в рукописи, какую взялась бы печатать «Таймс оф Индиа», в чем причина существования жизни или почему есть нечто, а не ничего. Они же могли прямо взять и сказать это, одним внятным абзацем, и раз и навсегда разгадать эту тайну. Но нет. Они говорили притчами. А теперь истина в руках вот этих мужчин, в этой зале, и они еще менее понятны, чем божьи люди. Айян не сомневался, что никакой такой истины нет. Есть лишь поиск ее, и этот поиск продолжится вечно. Форма занятости такая. «Чем бы эти люди ни занимались, все оттого, что им делать больше нечего, – сказал он как-то раз Одже Мани. – Эйнштейн возился с Относительностью. А ты полы моешь дважды в день».

Круглый стол начался с обсуждения судьбы Плутона. Опарна Гошмаулик внимательно слушала каждое слово. Многое из сказанного она не понимала, но меланхолию, навеянную ее подвальным кабинетом, сдуло. Ей всегда нравилось общество широко осведомленных мужчин. Она попыталась понять, почему они говорят о Плутоне с такой серьезностью. Плутон ей нравился. Из услышанных доводов она уразумела, что на недавней научной выставке в Америке эту планету выкинули из модели Солнечной системы. Что вызвало – похоже, не впервые – яростную дискуссию, считать ли Плутон планетой или же мелким представителем пояса Койпера.

– Плутон слишком мелок, слишком мелок. Он поместился бы на территории Америки. Вот какой он мелкий, – ядовито произнес один.

Даже тут, злорадно сказала она про себя, всё – своего рода пенис.

Намбодри, повернувшись к ней и осеняя ее взглядом пылкого наставника, внезапно спросил:

– А вы что думаете, Опарна?

Она сделала вид, что смутилась, поскольку собралась ответить, что недостаточно компетентна для выражения мнения. Она же астробиолог, в конце концов, а не астроном. Опарна знала, что такое смирение мужчинам понравится.

Она сказала:

– Если Плутона не будет, я, пожалуй, огорчусь. Я же Скорпион. – И вновь из-за нее воцарилась тишина. Опарна неловко пояснила: – Скорпионом управляют Марс и Плутон.

– Стало быть, она Скорпион. Как я, – сказал кто-то негромко, надеясь запустить волну смеха, но этого почему-то не случилось.

– И каковы же свойства Скорпиона? – послышался презрительный голос, а затем смешок. Поначалу смешок этот был вполне бодр, но вскоре увял до стыдливого хихиканья – его источник осознал, что поддержки не имеет.

– Пылкий, сильный, уверенный, – сказал Намбодри, глядя на Опарну, – и страстный. – Чахлый смех быстро вымер. Опарна осилила улыбку и пробормотала:

– Астрология – не наука, знаете ли.

– Потому она и не оспаривается, – отозвался Намбодри.

Обсуждение постепенно добралось до еще одной бурной темы: квоты для социально незащищенных каст в колледжах. Бытовало опасение, что Научно-исследовательский институт попросят выделить места для низших каст – и среди сотрудников, и на исследовательские должности. Общее настроение в зале сделалось сумрачным. Кое-кто посреди обсуждения политической агрессивности низших каст бросал осторожные взгляды на секретарей и приблудившуюся прислугу. Айян взирал на все это бесстрастно. Он слышал такие споры и прежде – и знал, к какому выводу все придут. Брамины благородно скажут: «Необходимо исправить ошибки прошлого, необходимо создать возможности, – а следом добавят: – Но пренебрегать заслугами нельзя». Он вообразил, как Намбодри моет общий туалет в чоулах и приговаривает, обращаясь к своему сыну: «Но пренебрегать заслугами нельзя». Лютый хохот отдался эхом у него в голове, но на лице ничто не проявилось – оно лишь едва заметно дернулось.

– Глупо думать, что все мы – привилегированного происхождения. Я вот из простой семьи, – проговорил Намбодри тихо, с видом добродушного самосозерцания. (Айян мог сам произнести слова, которые того и гляди прозвучат, и ему бы это удалось почти безошибочно.) – В школу ходил пять миль пешком. Помню день, когда мы голодали, потому что отец попал в бурю и три дня не мог добраться домой. Я все это пережил и смог выбиться в верхи индийской науки – не потому, что я брамин, а потому что очень много трудился. И извлек пользу из своего коэффициента интеллекта 140.

Не сознавая, Намбодри глянул на Опарну – слушает ли?

– Думаю, это глупо – считать нас, в смысле браминов, такими уж привилегированными. Между прочим, самым богатым мальчиком у нас в классе был далит, его отец владел бизнесом грузоперевозок. У них был большой дом, автомобиль и все такое. Мне, да, стыдно за то, что натворили наши предки…

И тут, словно до этого была полная тишина, воздух пронзил голос Арвинда Ачарьи.

– У тебя коэффициент интеллекта 140? – переспросил он. Раздался нервный смех, потому что никто не был уверен, есть ли у Ачарьи чувство юмора. Намбодри с благодушной улыбкой кивнул. Ачарья вновь умолк.

Айян терпеливо наблюдал, как ученые обсуждают прочие дела. Когда все темы себя исчерпали, снизошла задумчивая тишина. Ачарья собрался было подняться с места, но тут Намбодри сказал:

– Есть еще кое-что, Арвинд. – Произнес это он так, что у Айяна забилось сердце. Он знал, что вот сейчас все сделается неприятным. Наконец-то.

Намбодри обвел взглядом залу и вновь упер его в Ачарью.

– Шаровая миссия – не единственная важная задача Института и не единственное, что тут должно происходить, – сказал Намбодри. Голос его поначалу дрожал, но постепенно набрал уверенности.

Опарна почувствовала удары холодных взглядов. Ей захотелось спрятаться. Тишина в зале сгустилась.

– Есть и другие эксперименты, и прочее, чем люди желают заниматься, – продолжил Намбодри. – Многие из здесь присутствующих, особенно радиоастрономы, обеспокоены твоим сопротивлением поиску внеземного разума. Ты постоянно запрещаешь применять Исполинское ухо к исследованию развитых цивилизаций. Ты публично объявил SETI вне науки. Многие из нас здесь считают, что ты ведешь себя авторитарно и несправедливо. Я хочу выложить это недовольство в открытую.

– Ты и выложил, – ответил Ачарья. – А теперь у меня дела поинтереснее.

Сделав решительное лицо, Намбодри отозвался:

– Я согласен, что поиск разумной жизни нынче несколько в моде, но важно, чтобы такие исследования производились.

– Нет! – возопил Ачарья. – Ты посмотри, сколько денег вбухивается в подобное дерьмо. Миллионы на какой-нибудь планетоход, который должен вроде как искать воду на Марсе. Скажи мне, зачем нам искать воду в космосе? С чего бы всей жизни во вселенной зависеть от воды? Вон тамилы – и те могут жить без воды. Мы тратим многие миллионы на подобные идиотские миссии. Зато на разработку способа предсказывать землетрясения у нас средств не хватает. Потому что землетрясения не в моде.

Он встал и крутнул брюки на талии. Остальные тоже принялись подниматься. Все взгляды устремились на Намбодри – тот по-прежнему сидел. Очевидно, еще не всё.

– Арвинд, – сказал он, – нам ничего не остается – будем привлекать к решению этого вопроса Министерство.

На сей раз наступила тишина, не похожая на все предыдущие. Айян изнемогал от восторга. Вот это потеха. Над впадавшими в раж мужчинами Опарна обыкновенно смеялась, а тут почувствовала озноб. Вокруг овального стола установилась неподвижность назревающего бунта. Его можно было пресечь лишь молчанием, и она молилась, чтобы Ачарья помалкивал.

На его лице не отразилось ничего. Он медленно обошел стол, добрался до Намбодри, а затем – словно передумал нападать – обошел старого друга сзади и вернулся на свое место.

– Чего это ты ходишь по орбите? – спросил Намбодри.

Айян уловил оскорбительность этой реплики. Это было еще одной непостижимой тонкостью Института. Обычно по орбите важных небесных тел вроде Земли летали тела менее значимые – Луна, допустим. Ачарья покинул залу без единого слова.

Часть вторая

Закадычный враг Большого взрыва

В то утро Арвинд Ачарья упивался безотчетной радостью, пытаясь решить старую неподатливую задачу. Непрерывно ли движение Времени, как прямая, или же Время движется малюсенькими рывками – пунктиром? Он стоял на узком балконе в девяти этажах над землей и глазел на Аравийское море. Летний воздух замер. К Ачарье по деревянному поручню бочком запрыгала ворона.

На Ачарье был синий тренировочный костюм с толстой белой галочкой на бедре, словно Ачарья изъявил некое одобрение. Этот костюм ему прислала дочка из Калифорнии – хотела, чтобы он совершал по утрам прогулки. Вещи, прибывавшие DHL, он теперь неохотно признавал как знаки любви. В иной день, когда не размышлял над сложными вопросами, он с нежностью вспоминал Шрути – маленькой девочкой, которая однажды, далеким вечером, встревоженно глянула на него снизу вверх и спросила, важна ли математика для жизни. «Нет», – соврал он. Было бы, наверное, здорово видеть ее чаще, чем когда она сама решала приехать. Вероятно, он каждое утро стоял в этом тренировочном костюме не для того, чтобы поддаться унижению физкультурой, а потому что к этому костюму прикасалась его дочка, потому что на почтовой упаковке было написано его имя – ее изящным почерком. И все же он никогда по ней не тосковал. Успех старика – в отсутствии тяги к обществу.

Солнце делалось все свирепее. Глаза Ачарьи, цвета светлого черного чая, чуть смягчились. Он даже улыбнулся. От волнения, какое сообщала ему задача Времени, он вцепился в поручень и принялся слегка раскачиваться. И тут стальной стаканчик с ни на что не похожим ароматом мадрасского кофе из кофеварки ткнулся ему в грудь. Изумление его оказалось столь картинным, что даже ворона спорхнула. Линии абстрактной геометрии и физики осыпались. Остался лишь вопрос, который пробудил его сегодня на рассвете, – как многими утрами прежде.

Его жена – сорок два года в браке, ее имя – навеки пароль его электронной почты, – одной рукой спокойно подавала ему стаканчик, а другой поливала из чашки умиравший вьюн. Она выглядела высокой и стройной даже в безразмерной футболке и пижамных штанах. Чистая кожа туго обтягивала ее костлявое лицо, а большие глаза танцовщицы мужчины по ошибке воспринимали как любознательные; о таких женщинах девушки говорят: «В молодости наверняка была красавицей». Крашеные волосы коротко стрижены и редеют. Когда-то они были густы и струились, и она стягивала их кверху с царственным боевым высокомерием. Двигалась она гладко и изящно, словно в суставах у нее был текучий гель. И не менее женственно она еще раз пихнула его локтем и повелела без единого слова забрать у нее стальной стаканчик, не заботясь о том, что этим только что отсрочила один из ответов, какие наука ждала от того избранного, кого могла спросить. Ачарья посмотрел на жену с отвращением, но она с утра не надела очки.

Лаванья Ачарья зевнула, показала на тряпку для пыли, что висела на проволоке над ними, и попросила ее достать. Есть польза от его роста. Но когда ее мать впервые встретила Ачарью – тарелкой влажных фруктов, – она сказала с грустным смешком: «Этот мальчик выше статуи Ганди». Ачарья сдернул тряпку с проволоки и отдал жене, бормоча себе под нос, что нет ему покоя в собственном доме. После чего снова вперился в море.

Жена оглядела его с нежностью. Просто как футбольный тренер – и так же неистов.

– Ты каждое утро надеваешь вот это и просто стоишь. Сходил бы прогулялся, а? – заметила она.

Его лицо дернулось. Он не обернулся.

– Да, вот еще что, не говорила тебе, – сказала она, вдруг оживившись. – Помнишь Лоло? У нее муж умер ночью. Инфаркт.

Ачарья отставил задачу Времени. Новости о смерти – о любой смерти – его нынче волновали. Особенно вдовство подруг и двоюродных сестер жены. Эти женщины после ухода мужей становились здоровее. Их скорбные глаза внезапно наполнялись жизнью, а кожа начинала сиять.

Лаванья вновь показала на потолок. На сей раз она просила его оборвать свисающую поросль. Вечно она вот это. Иногда он жаловался, что жена, как только его увидит, сразу выдумывает, что бы ей такого достать сверху. Она же сама высокая, тем более для тамильской женщины. Пять футов девять дюймов. Когда ей было двенадцать, мать заставляла ее каждый день по часу бродить по безмолвному лабиринту их дома в Шиваганге с деревянным сундуком на голове: семейный врач сказал, что такое упражнение сдержит пугающую прыть ее роста. Но к восемнадцати годам она доросла до неженибельных высот. Элита Шиваганги взирала на нее с печалью, поскольку высокие мальчики-брамины в те времена попадались редко. Дылды имелись лишь среди бездельников-британцев, из оставшихся, – преимущественно двужильные белые старики, сожительствовавшие, по слухам, с девицами-служанками, или же молодые англо-индийцы, учившиеся жутко и к тому же, что еще сквернее, преуспевавшие в спорте. Вся семья Лаваньи куда вернее наелась бы крысиного яда «Сентил», нежели отдала ее в жены за белого или за «кофе», как называли тогда англо-индийцев. Но старейшины зря беспокоились. Как-то им все же удалось найти двадцатидвухлетнего юношу из очень хорошей семьи, тоже бракованного по росту. Он закончил Индийский технологический институт, но все еще изучал что-то малопонятное в Аннамалайском университете в Мадрасе. Что бы он там ни изучал, государственной службы ему это не сулило. Однако недуг Лаваньи вынудил их закрыть глаза на недостатки Арвинда Ачарьи. То был брак, осененный не легкомыслием любви и да же не наивным ожиданием ее, а более прочной связью – сходной инвалидностью.

Ачарью отвлекло возбуждение предстоящей Шаровой миссии. Он взглянул в ясное синее небо. Ачарья знал, что где-то там – вообще-то не очень высоко – тихонько спускаются на Землю миллионы микроскопических пришельцев. Он собирался их найти. Ачарья вновь уставился в небо, утро жгло ему глаза, и он вновь соскальзывал в приятный транс. И тут вдруг почувствовал, как его ноги касается что-то холодное. Он чуть не подпрыгнул. Горничная, похожая на лягушку-великана, сидя на корточках, мыла пол. Она глянула на него снизу вверх со страхом и подозрением. Как всегда. В тот день, когда ее взяли в дом, ее потрясли звуки смерти из его комнаты. То был голос Лучано Паваротти.

Было время, когда Ачарья ежеутренне слушал ангельский тенор. В неукротимом стремлении раскрыть все оставшиеся во вселенной тайны Паваротти был его незримым соучастником. Но Лаванья решила запретить утреннюю музыку, узнав, что эти звуки пугают не только горничную, но и кухарку. Он воспротивился и даже стал включать Паваротти громче, пока Лаванья не доказала: в те дни, когда он включал Лучано, у дос[10] был ошарашенный вид и они выходили непропеченные.

– Женщины – чувствительные, – сказала она ему, – а они готовят тебе еду.

Горничная терла пол у него под ногами – и бросила на него еще один взгляд. Она смотрела на него так, что Ачарья не сомневался: она подозревала, что Паваротти – он сам.

– Подвинься, – сказала Лаванья, – ей надо помыть. Он осторожно обогнул горничную, бормоча:

– В этом доме только и делают, что моют. – Затем отправился на кухню, не понимая, с какой целью. На мойке, сидя на корточках, возилась кухарка – она, крошка, не доставала до крана. Обернулась и глянула на него одним глазом. Все это вместе взятое было кошмарно. Уродство.

Ачарья сердито направился в спальню, оставленную Шрути. Теперь там складывали бесполезные подарки, которые молодежь все время шлет от своей идиотской благонамеренности – дескать, не забываем. Лаванья хранила все присланное и давала этим вещам вторую жизнь, раздаривая на свадьбах.

Он подошел к могучему книжному шкафу, закрывавшему полстены. Хоть здесь таится хрупкое обещание покоя. Но тут же Ачарья заметил приближение тени Лаваньи.

– Арвинд, – сказала жена с улыбкой, которую поначалу хотела скрыть. – Ты собираешься гулять исключительно по дому? Гуляют обычно на улице, знаешь ли. – Он не ответил. Уставился на книжные корешки. И тут услышал ее вопль.

– Они не ушли! – орала жена.

Она произнесла это «они» так, что Ачарья понял: это про тараканов. У Лаваньи с тараканами были особые отношения. На второй день их женитьбы она призналась, что слышит их. Сейчас жена внимательно изучала пол, держа наготове скрученные в трубку тезисы докторской диссертации по крупным молекулярным структурам межзвездного газа.

– На прошлой неделе мы опрыскали всю кухню. Я думала, с ними все. Но они перебрались сюда. – Она продолжила рассуждать о бессмертии насекомых и неизбежности приглашения службы борьбы с вредителями, хотя, соглашалась она, это очень по-американски. – Что будем делать, Арвинд? Эти твари не вымирают. Что делать?

Ачарья вдохнул побольше воздуха и глянул на нее.

– Лаванья, – сказал он, уверенный, что сейчас изрядно ей досадит, – здесь как в математике…

– Что?

– Существование задачи не означает, что у нее есть решение.

Она склонила голову. И посмотрела на него с тем состраданием, какое вменяемые выказывают умалишенным. Он не отвел взгляд. Задумался, насколько редко он теперь смотрел на нее и какой старой она казалась вблизи. Перед ним стояла старуха, чьи волосы, если б не лукавство краски, были бы цвета паутины. Лицо все еще красиво, но кожа на шее обвисла. Возможно, в глазах друг друга возраст уменьшил их, а давнее знакомство исказило черты. Или наоборот? Он чуял испарения масел из Кералы, которые она по вечерам втирала себе в кожу, как борец. Этот запах для него – дух смерти. Так пах его дед; он говорил внукам, когда они умащивали ненавистным снадобьем его морщинистое тело, что это смазка, нужная старикам, чтобы гладко скользнуть по туннелю послежизни в тело новорожденного. И детям потом снились кошмары про скрюченного старика, проскользнувшего в них, когда они были еще младенцами. Этот же запах, как ни странно, напомнил ему о важности пищеварения. Его дед, которому запах аюрведических масел придавал мудрый вид, ежедневно рассказывал младшим в семье, что тайна долголетия – в качественном усвоении пищи.

– Всегда, – говорил он, – слушайте свой зад.

Полую тишину спальни Шрути внезапно потревожила гнусавая песня. Она исполнялась на неведомом языке, громкость нарастала. Она исходила из крохотного будильника в деревянной оправе, с тайскими цифрами, на тумбочке у кровати, и от этой песни Ачарья и Лаванья всего на миг, но неизбежно глянули друг на друга. Бесконечная песня – возможно, тайская – наполнила дом, как это бывало каждое утро. Будильник стоял на 7. 4 5 – Шрути завела его на это время пять лет назад в стремлении подниматься пораньше и тем самым сбросить воображаемый жир. Будильнику так ни разу и не удалось ее разбудить, но она все равно пыталась. Ачарье это когда-то казалось трогательным.

Будильник заткнулся внезапно – как обычно.

– Ты правда не можешь его отключить? – спросила Лаванья.

– Я же тебе говорил – я пробовал, никак, – ответил он, отводя взгляд.

Когда дочь уехала с инженером-программистом в Калифорнию, Ачарья сказал жене, что несколько раз пытался отключить будильник, но не понял, как это сделать. Лаванья верила в это с трудом: мужчина, которому, по слухам, чуть не дали Нобелевку по физике, не понимает, как отключить звонок в дурацком будильнике, купленном на улице в Бангкоке. Лаванья подозревала, что он, как и она сама, хотел слушать этот будильник по утрам и упиваться мимолетным наваждением, что дочка все еще спит у себя в комнате.

Ачарья задумался, отчего дочери вечно уезжают из дому. Вот надо же им найти какого-нибудь балбеса и уехать. Любовь и брак тщетны – нужно ли тратить всю жизнь, чтобы понять это? Неужели опыт родителей не поучителен? И он неизбежно вспоминал два эпизода, когда, как ему казалось, он по-настоящему огорчил дочь. Шрути всегда так смеялась над его убежденностью, что он всего лишь дважды заставил ее страдать. «Ты каждый день был чудовищем», – говаривала она. Но в двух случаях он готов был признаться – ей тогда было восемь лет. Первый произошел в то утро, когда она узнала, что курица – не овощ и что отец врал ей относительно происхождения курятины. А второй произошел, когда она принесла ему свое стихотворение под названием «Беспредельные звезды небесные». Он отвел ее на террасу и показал ночное небо. Если бы в наблюдаемой вселенной число звезд было беспредельно, сказал он ей, в каждой точке неба находилась бы бесконечная вереница звезд, одна за другой, и тогда ночью было бы светлее, чем днем. А поскольку все обстоит иначе, поскольку звезды – лишь малюсенькие разрозненные точки, значит, число звезд предельно. Шрути не знала, что существует слово «предельный», и вид у нее сделался очень расстроенный. Она переименовала стихотворение в «Предельные звезды небесные», но это не помогло. Много недель после этого случая она не писала стихов – боялась папиных фактов.

И вновь Ачарья впал в забытье. На сей раз – от воспоминаний. А затем услышал голос. Сначала словно оклик шепотом, вроде тревожного зова совести в старых фильмах, что требует внимания персонажа, и тот повсюду ищет источник этого голоса, пока не обнаруживает говорящего в ростовом зеркале. Потом голос, этот настойчивый шепот, превратился в далекую бездарную песню, что делалась все громче и выразительнее, пока Ачарья наконец не узнал голос Лаваньи.

– В этих ботинках положено не просто так стоять. В них надо ходить. А ты просыпаешься еще до милапорских домохозяек и стоишь просто так.

Ачарья ушел к себе в комнату и заперся. Сунул в музыкальный центр «Трех теноров» и торжествующе нажал кнопку «воспр.» – в отместку за все, что ему пришлось вынести в собственном доме. Присел на край кровати и вспомнил, как Шрути говорила, что, будь у него побольше волос, крась он их в черный и расчесывай на пробор, да почаще трагически открывай рот, очень бы походил на Паваротти.

Пронзительный вой Nessun Dorma наполнил комнату, и Ачарья сдался величию этого гимна. Он уставился на свои портреты на стене. Как молод и яростен был он. Сколько надежд на теоретическую физику питал. А теперь он устал. Устал сражаться, устал от чепухи вроде тахионов, бозонов Хиггса и суперсимметрии. Он ощущал всем нутром, насколько усложнился сам поиск истины. Как путано, как математично, как напыщенно исключал теперь этот поиск обычных людей. Физика того и гляди превратится в религию. Средневековую религию. Горстка провидцев вознеслась на пьедестал, а обывателям осталось лишь принимать, что бы им ни говорили. Ачарья все еще находил радость в теоретической физике, в таинствах Времени и гравитации. Но ничто не любил ныне сильнее, чем свой поиск вечных спор, летевших на Землю на метеоритах.

В решительной окончательности Nessun Dorma – такой исполинской, такой совершенной – он вдруг уловил удары не в такт и постепенно распознал в них остервенелый стук в дверь. Он разобрал отчаянный голос Лаваньи, пытавшейся переорать Паваротти. Ачарья собрался было сделать еще громче, но тут услыхал:

– Шрути звонит!

Вот это и заставило его открыть дверь.

Не встречаясь взглядом с женой, он ринулся по коридору.

– Я стучала, – начала Лаванья, но тут ее отвлекла пыль на двери. Они уже десять лет как переехали из Принстона, но она так и не привыкла к тому, как быстро в Бомбее все пылится.

Ачарья взялся за трубку, но пробурчал, что там уже никого нет.

– Еще бы, – отозвалась Лаванья, – она же не будет ждать… – Тут она сжала кулак и завопила: – Я выключу эту чертову музыку! – Как раз в этот миг позвонили в дверь, и она распахнула ее со свирепой ухмылкой.

– Доброе утро, – раздался жизнерадостный голос Джаны Намбодри.

Он был самым нарядным ученым из всех ее знакомых. Сегодня – темно-коричневые вельветовые брюки и белоснежная рубашка. Она знала, что он красит волосы в равномерное серебро, и не могла решить, презирать его за это или нет. Она питала странную слабость к мужчинам меньше ее ростом. К тому же он – культурная сила Профессорского квартала.

Намбодри давно не было видно. Лаванья надеялась, что он пришел с миром. Впустила его, брюзжа:

– Будь спокоен, Джана, я это сейчас выключу.

– Это Nessun Dorma, – сказал Намбодри, – ее нельзя взять и выключить. Это неуважение.

– У меня в доме можно, – ответила она и ушла.

Мужчины стояли в гостиной и смотрели друг на друга. Они услышали, как умолк Паваротти – резко, чуть ли не жестоко, и в этой внезапной тишине расстояние между ними показалось еще большим.

– Я виноват, – проговорил Намбодри. – Круглый стол – не то место. Я очень виноват.

* * *

Опарне Гошмаулик пока еще не даровали покой незаметности, однако она уже стала своей. Холодные взгляды в спину, когда она проходила по коридорам под деревянный перестук своих невысоких каблуков, обилие пожилых книжников, желавших наставить ее на путь истинный, разглядывая ее бюст, и кое-кто из их жен, приезжавших случайно наткнуться на Опарну и удостовериться лично, о чем это болтают в Квартале, – это все ушло в прошлое. Остались лишь мелкие досады. Некоторые жилистые аспиранты все еще зачарованно таращились на нее, древний профессор теории чисел, обитавший ныне в коридорах, отвел ее в сторонку и показал свои стихи о природе. Джана Намбодри продолжал смотреть на нее с видом, как ему казалось, мудрым и знающим. Он хотел поддерживать между ними легкое напряжение. Благовоспитанная враждебность – вот едва ли не лучшее, чего он желал от красивой женщины. Другие радиоастрономы все еще захаживали к ней в лабораторию просто поболтать, как они говорили, и уносили оттуда новости своих наблюдений: громоздящиеся шкафы, хроматографы, спектрометры, рьяные студенты, привлеченные из смежных университетов, неподвижная свита, выжидавшая, когда что-нибудь начнет происходить, и множество все еще не распакованных коробок с надписью «верх», включая и картонную упаковку с новой кофеваркой, – никто не верил, что это всего лишь кофеварка. Но все это внимание, злорадство и восхищение ей не докучало. Дела у нее шли на лад. Она даже собралась с духом и начала красить губы (в бледные тона). Густые здоровые волосы она по-прежнему жестоко стягивала от напускной скромности в хвост, но уже позволяла себе прядь-другую у щек. Однако прибежища неприметной одежды пока не оставляла. Обычно – длинные бесформенные сорочки поверх джинсов. Но на морском ветру воздушная сорочка по временам обнимала ее фигуру, и она опасалась, что это превращает ее в пир очей.

Опарна взбежала из подвала по двум лестничным пролетам, напевая мелодию, которую не помнила, где услышала впервые. Вдохнула ветерок на крыльце, запах сырой травы и влажной земли. Садовник, облаченный в одно исподнее, но отчего-то не смотревшийся голым, поливал главный газон. Она дошла до столовой – милой залы с простыми деревянными столами и складными металлическими стульями, с просторными квадратными окнами, смотревшими на волнистый двор. Здесь шум моря был разновидностью тишины. Официанты в темно-коричневых рубашках и брюках возникали из-за дальней двери с тарелками на руках и ладонях или же неподвижно стояли в разных точках столовой.

Она увидела Намбодри в окружении четверых других радиоастрономов, чьих имен не помнила. Он разговаривал по мобильному, а остальные завороженно смотрели на него. Один, лысый мужчина с трепетавшими на переносице очками, напомнил ее профессора в колледже, который однажды у себя в кабинете внезапно спросил Опарну: «Вы меня уважаете?»

Намбодри сунул телефон в нагрудный карман рубашки и проговорил тихо и серьезно:

– Не сегодня. Но скоро он получит.

– Не взять ли мне отгулов на этой неделе? – проговорил один из стоявших рядом. – Он же с цепи сорвется.

– Нет, – спокойно отозвался Намбодри. – Мы все будем на местах. Это очень важно – чтобы мы все были на месте.

– Слушай, меня шунтировали. Я плохо переношу такие вещи.

– Твоему сердцу пойдет очень на пользу, – сказал Намбодри.

Тут он приметил Опарну, и на лице возникла улыбка. Он указал на незанятый стул рядом с собой. На этой его теневой сходке аромат лимона совсем не помешает. Опарна в этом дурдоме – чистое отдохновение. Теперь его опрятные чужеродные сорочки, вельветовые брюки и щегольская шевелюра обрели осмысленного зрителя. Опарна спасала его от банальности научного сообщества – от строгих мужчин и жутких волосатых женщин, в чьем кругу он обыкновенно вращался. Был у него такой пунктик – искать компании юных, по-настоящему благоуханных, эпилированных юных. До Опарны отдушиной для него были исключительно вечеринки, устраиваемые его ненаучными друзьями, где вокруг него собирались девушки, едва заслышав, что он радиоастроном. Ему нравилось, когда рядом находились их изящные и такие стройные тела – обнаженные ноги, глаза, налитые водкой, его выспрашивают, чем именно он занят, головки умно кивают с полным непониманием. Он начинал с астрономии, рассказывал им, что такое джаз, и скабрезно высмеивал Брайана Адамса. Всматривался в эти смазливые личики, искал в них сиюминутную влюбленность. Ему нравились юные, и он говорил с ними на их языке.

Опарна примерно так и думала. Намбодри из тех мужчин, которые говорят сыну: «Я друг, а не отец» – и на восемнадцатилетие вручают ему презерватив. Официант принес привычный стакан чаю и уставился на нее, пододвигая сахарницу.

– Красивые сережки, – сказал Намбодри. – Вы нечасто носите длинные. Сегодня особый случай?

– Никакого особого случая.

– Вам нужно разрешение от старика еще на один микроскоп?

Кто-то из астрономов хихикнул. Опарна издала звук, который, она не сомневалась, сойдет за игривый смех.

Она знала, что в этих мужчинах скопилось немало скрытого напряжения, поскольку они не могли смириться с тем, что нечто вроде астробиологии стало теперь столь оживленным направлением в этом храме физики, тогда как поиску внеземного разума не дают места даже в сноске к радиоастрономии.

У нее зазвонил телефон, и она была ему за это признательна. Голос Айяна Мани произнес:

– Сэр желает видеть вас немедленно.

Она глянула на телефон несколько растерянно. Свой номер Опарна никому не давала.

Она влетела в приемную и ощутила на себе всю силу Аяйнова спокойного разглядывания. Ох как опасалась она этого темного мужчины с большими глазами.

– Мы вас искали, – сказал Айян. – Он ждет.

Пока Опарна миновала его стол, Айян изучил ее зад. Он не сомневался, что мужчины в этом институте совершенства совсем Опарну не знали. Они все ущербные. Перебор образования, перебор лоска. Они смотрели на женщину сквозь загадки, которые она вокруг себя разводила, сквозь ее слова и тон голоса, сквозь ее ученые степени. А еще сквозь множество выдумок современности, что городили мужчины и женщины, когда были полностью одеты. Но постель-то – она средневековая, честная, и в ней, хотелось ему верить, Опарна была бы кое-кем другим. И она бы поняла, что есть полученная от мужчины оплеуха – пыл любви или же сокрушение ее высокомерия. Он видел в ней недвусмысленное безумие солидной женщины, желавшей пасть. Но тут мысли об Опарне улетучились и его наполнило волнение от запланированного на завтрашнее утро. По нему прокатилась дрожь. Айян почуял на языке холодный страх.

Она толкнула внутреннюю дверь и ощутила ту же странную смесь прохладного воздуха и предвкушения, как это всегда бывало при входе сюда. Встречи с Ачарьей по-прежнему были для нее событием, хотя он ничего и никогда для этого не делал. Он сидел за своим могучим кипучим столом. Как обычно, розовая лысая голова, сейчас склоненная над чем-то у него на коленях, казалась крупнее, чем ей представлялось. Она присела напротив и пробормотала:

– Я здесь.

Он не взглянул на нее. Удачный момент как следует его рассмотреть. Крупные уши, подумала она, а рука, покоящаяся на столешнице, – чистая и грубая. Она вновь задумалась, как он выглядел в молодости. Архивные фотоснимки в сети были скверного качества. Опарну раздражали голые стены его кабинета. От него тут нет и следа. Молодой Ачарья в сепии, пылающий взглядом со стены, мог бы смотреться занятно.

За всю ее недолгую борьбу за существование в Институте, среди воздыханий одних незнакомых мужчин, злорадства других и смешанных чувств третьих, работа с Ачарьей действовала на нее успокаивающе. Их беседы были сухи и в основном касались закупки оборудования и оснащения лаборатории. Но что-то в его обществе ей нравилось. Он был ей прибежищем. В его тени она чувствовала, что на нее совершенно не обращают внимания. Ей этого всегда так хотелось – и от дядьев, которые тискали ее, когда приезжали на семейные ужины, и от мальчишек, игравших в крикет возле их дома, и от всех попадавшихся ей в жизни мужчин. И вот он, наконец, – мужчина, который ее не замечает. Словно сидишь в театре в темном углу и смотришь хорошую пьесу.

О ее прибытии Ачарья, разумеется, знать не знал. Он жадно облизнул палец и перевернул страницу. Он читал графический роман, который спрятал от всех у себя на коленях. Это был выпуск из серии под названием «Супермен Тополова»[11] – в свое время писк андеграундной моды. Вклад России в поп-культуру времен Холодной войны. В «Супермене Тополова» стального человека обычные люди воспринимали как супергероя, но на самом деле то был тщеславный рогатый злодей, от которого два КГБ-шника постоянно спасали мир. Ачарья вновь лизнул палец и перелистнул страницу.

Кларк Кент шагает по мостовой безлюдной пражской улицы. Холодное сумрачное утро. Мимо идет красивая девушка в короткой юбке. «Вот это куколка. Хочу себе такую. Я же Супермен», – говорит Кент. Увязывается за ней. Она заворачивает в маленький пустой переулок. Кент превращается в вихрь и делается Суперменом. Преграждает ей путь.

«Супермен!» – говорит она восхищенно.

«Не крутнуться ли нам, милочка?» – говорит он.

«Кхм… простите… у меня тетушка хворает. Мне пора идти. Но какой милый сюрприз. Что это вы тут со мной прохлаждаетесь? Вам разве не надо мир спасать, Супермен?» – И она, уходя, оборачивается – махнуть на прощанье. Однако, повернувшись, вновь видит его перед собой, и снова он не дает ей пройти.

«Вы уверены, что ничего не хотите, милочка?»

Девушка смущается, но не успевает и отозваться, как Супермен сдирает с нее одежду и хохочет. Она кричит, а он меж тем швыряет ее на тротуар, снимает плащ и пытается выпутаться из трико.

«В таком наряде по-быстрому не побалуешься», – говорит он.

И вдруг появляются полицейские машины с мигалками.

«Супермен!» – вопит полицейский. В руках у него красный плащ. Другие копы наставляют на Супермена стволы. Из окон над улицей выглядывают люди.

«Черт! – говорит Супермен и при этом выглядит уставшим. – Ну неужели опять придется». Он взмывает в воздух, облетает планету тысячу раз и набирает прыть больше скорости света, отчего Время идет вспять. Планета начинает вращаться в обратную сторону. Жизнь на Земле перематывается назад, к той точке, в которой смазливая девушка идет по переулку.

– Невозможно, – сердито пробормотал Ачарья. (Ему никогда не нравилось, если так обращались со Временем.)

Вот во что превратилась и вся современная физика. Обращение течения времени, черные дыры, темная материя, темная энергия, невидимость, разумные цивилизации. Волнительная чушь. И в ней деньги.

Опарна воображала молодого мужчину с пылкими очами, вытянутое костистое лицо, волосы тщательно причесаны. Красавец, думала она. Что такой мужчина сказал бы миловидной сепийной девушке?

– Как дела с криопробоотборником? – спросил оперный голос Ачарьи, разрушая древний мир, который она прилежно сотворила у себя в голове. В нее вперялись его слоновьи глаза.

В приемной Айян Мани разбирал курьерскую и обычную почту. Ачарья читал лишь некоторую курьерскую корреспонденцию, отобранную по случайному принципу. Он никогда не вскрывал обычную почту – эти грустные проштемпелеванные конверты, хотя ежедневно получал не меньше пятидесяти писем от обывателей, которые считали, что у них научный склад ума или, хуже того, – что они сформулировали ошеломительные новые теории. Читал эти письма единственный человек – Айян, и он знал, как снова заклеить вскрытый конверт. Как-то раз Айян выкинул все обычные письма в корзину, а Ачарье принес только курьерскую почту. Старик некоторое время взирал растерянно. В закономерности наметилась аномалия. Обычная почта, курьерская почта – вот что он приготовился увидеть. И он спросил Айяна, где же она, простая почта, и, узнав, что́ секретарь сделал с ней, наказал никогда ничего не выбрасывать. Письма были для Ачарьи внятной математической подсказкой, какое место он занимает в общественном сознании. Он в некотором смысле желал присутствовать в умах людей, хотя на дух не выносил их соображений.

Айян принес письма, курьерскую почту и факсы и уложил всё на стол. Подвальная фифа обсуждала с Ачарьей, как и откуда отправлять шар в небо. Айян глянул на один телефон. Трубка исправно лежала не вполне на рычаге. Вот и славно. Он вернулся на свое место в приемной, снял трубку и принялся слушать разговор между Опарной и Большим Человеком.

Через полчаса Айян положил трубку на место и задумался, можно ли как-то рассказать Одже Мани, сколь абсурдны занятия так пугавших ее местных мужчин и женщин. Старик хочет найти в атмосфере микробы, летящие сюда из космоса. Молодая женщина совсем скоро приступит к изучению двух бутылок с воздухом. Вот чем эти люди занимаются. Это их работа. В настоящем мире, вне стен Института, это смотрелось еще страннее. В автомобилях проезжали царственные мужи, отрезанные от мира на заднем сиденье, они глазели в ноутбуки по дороге на работу, где примутся измышлять способы дурить людям головы, чтобы те покупали колу, или какую-нибудь страховку, или презерватив в крапинку. Или вкладывать чужие деньги в акции. Кто-то из них писал в газеты о том, что все больше женщин увлекается крикетом, или почему Афганистан важен для Пакистана, или что-нибудь в этом роде, а кто-то потом станет за ними переписывать, еще кто-нибудь фотографировал, кто-то рисовал, кто-то корчил рожи перед камерой. Примерно этим занимались большие люди, рантье тысячелетий, в конце туннеля времени – вот что они делали. Такой работой и он мог бы заниматься – любой такой работой. Да и Оджа. И жили бы они в доме с лифтом, а когда ходили бы в рестораны, где изможденные мужчины паркуют автомобили толстых мужчин, не пугались бы ни покоя прохладного воздуха внутри, ни запаха изысканных приправ, ни сложных названий рыбных блюд. Это же так просто – быть большими людьми. Для этого нужно просто родиться в доме, где рождаются такие люди.

Ади такой удачи не перепало, но однажды он окажется среди этих людей. Айян подумал о своем сынке, о его громадных глазах, в мать, о его неестественном покое. Ум Айяна неизбежно метнулся к тому, что произойдет через несколько часов. Он почувствовал, что немного нервничает, и ему понравилось, как дрожат у него пальцы.

В тот вечер Айян, катясь в институтском автобусе-челноке до станции Чёрчгейт, смотрел на этот идиотский город, впавший в истерику возвращения домой. (Можно подумать, все тут едут домой впервые в жизни.) В сумерках, которые сейчас сделались цвета пыли, в ярости гудков, что были государственным языком, поскольку гудение имело свойство морзянки, машины сгрудились вокруг автобуса, словно муравьи, влекущие труп гусеницы. В расщелинах, где заканчивался один бампер и начинался другой, сновали люди и болтались, дудя, мотоциклы. Даже на дорогах своя кастовость. Автомобили со спесиво нахмуренными радиаторами – брамины. Они выше мотоциклов, а мотоциклы – выше пешеходов. Велосипедисты – ниже нижнего: их в упор не видят даже пешеходы. Автобус во всем этом тоже чем-то был, и Айян решил, что это он сам, Айян. Безродный, зато внушительный и выше любой маеты. В любой ситуации в этой стране, подумал Айян и бесследно хмыкнул, всегда найдется и брамин, и неприкасаемый.

Автобус полз сквозь вечернюю жизнь, а пробка все уплотнялась. Места на дороге не осталось совсем. Человек на велосипеде ехал по тротуару. Он попытался нырнуть на проезжую часть, и его тут же сбила машина. Он упал, но ухитрился подняться. Вид у него был потрясенный. Ах как Айяну такое нравилось. Вот он, индиец, катается как попало, а потом гляньте-ка на его лицо, когда он во что-нибудь влетает. Ошарашен.

Эта страна превратилась в цирк – и поделом ей. В наши дни брамины стали для остального мира тем, чем когда-то были для браминов предки Айяна. Брамины и все остальные привилегированные, которых Айян совокупно держал за браминов, в глазах рассудительного белого человека сделались жалкими отсталыми клоунами. И в этом была месть далитов. Теперь они стали нацией и угнетали браминов, разводя непреодолимый кавардак на улицах. Браминам некуда было податься – только молча страдать или уезжать в невегетарианские края. Их женщины больше не могли спокойно ходить по улицам. Светлокожие мальчики пихали их в бюсты локтями.

Он безразлично смотрел на недосягаемые кварталы высоких домов, словно выросшие откуда ни возьмись. С нелепой уверенностью надежды, какая была у него в юности, Айян говорил себе, что наступит день – и он будет жить в таком доме и подниматься к себе в квартиру на лифте. Он хорошо знал эти дома, знал эти жизни. Он же когда-то служил бродячим торговцем пылесосами в «Эврике Форбз».

Работу в «Эврике Форбз» в те времена воспевали не только как прорыв в маркетинге, но и прославляли в подпольных романах как службу, приводившую энергичных молодых людей в дома алчущих домохозяек, чьи сари иногда соскальзывали с рубашонок в разгар невинной беседы о том, каких цветов бывают пылесосы, или же их ночные сорочки вздымало ураганом, внезапно прилетевшим от вентилятора на столе, или они открывали дверь, обернутые во влажное полотенце, которое под пылающим взором торговца «Эврики Форбз» отшвыривали прочь. Придорожные забегаловки, где пахучие торговцы потягивали чай, тоже бурлили байками о ненасытных домохозяйках. Он таких женщин никогда не встречал, но в их домах узнал о чарующей жизни богатых. Он видел женщин, которые собирались компаниями, медитировали и даже приговаривали хором: «Я красивая». Мужчины, ничтожные, если б не их наследства, посвящали себе песню под названием «По-своему».[12] Из многих обрывков подслушанных разговоров он узнал, что есть на свете четыре «Битла» и что в начале гитарного проигрыша «Отеля “Калифорния”» полагается хлопать. А еще он видел, как мужчины убирают дерьмо за своими младенцами и даже как мужчина в фартуке складывает тарелки с обеденного стола в мойку. То были новые мужчины. Со временем их прибыло, и Айян теперь наблюдал их повсюду – поверженных, рядом с их сияющими женщинами. Айян частенько говаривал холуям в Институте: «В наши дни мужчины живут как мужчины только среди бедноты».

Пока автобус стоял в пробке на Колабской насыпи, он увидел, как у окна такси попрошайничают дети. Юная пара внутри хранила вид решительный и дерзкий. Они так хотели бы поделиться рупией, но читали истории расследования, появлявшиеся не реже раза в год в английских газетах, о жестоких синдикатах, по слухам, эксплуатировавших детишек. Видимо, не давая рупию, они наносили серьезный удар по этим синдикатам. Вот такая философия финансовой операции объемом в одну рупию.

А затем он увидел на тротуаре зрелище, о котором потом доложит Одже – с некоторыми преувеличениями. Из булочной «Теоброма» вышла женщина. Обычно перед стеклянными дверями лавки стояли и пялились внутрь беспризорники. Женщина одарила их благодетельным взглядом и, судя по всему, попросила встать в очередь. Они встали. Их было шестеро. Словно бродячие псы, они смотрели на коробку у нее в руках. Женщина разместилась во главе очереди, сияя добродетелью, и открыла коробку. Беспризорники смешалась в кучу. Хохоча, прыгнули на нее все разом. Откуда ни возьмись образовались еще десятеро и тоже напали на пирог. Женщина вцепилась в коробку – поначалу с тихой строгостью, поглядывая по сторонам в легком смущении. А потом начала вопить: «В очередь, в очередь». Попыталась шлепнуть одного-другого, но промахнулась. Дети орали от смеха и дергали коробку. Пирог плюхнулся на мостовую. Дети рухнули на четвереньки, расхватали все большие куски и удрали. Две собаки ринулись слизывать россыпь крошек. Айян надеялся перехватить взгляд женщины и посмеяться, но ее полностью захватило отвращение.

Айян думал о ее потрясенном лице до самого конца поездки. Этот образ не оставил его и когда он добрался до Чёрчгейта, и пока ждал поезда в чудовищной вечерней толпе, от которой исходил ее собственный жар. Он думал об этом лице, стоя молча в вагоне, стиснутый со всех сторон теплыми влажными мужчинами. Ее ошалевшее лицо разбухало у него в сознании, покуда не сделалось исполинским рекламным щитом. Добравшись до БДЗ, он о ней позабыл, однако в легких у него было хорошо.

Он прошел сквозь желтый мрак раздолбанных проулков, избегая взглядов пьянчуг в обвислых шортах. На древней колониальной лестнице Корпуса номер Сорок один о чем-то спорила компания старых друзей.

– Мани, этот парень говорит, что так не бывает, – сказал один из них. – Скажи-ка этому парнишке, что по тому, как девушка двигает задом, можно понять, трахалась она или нет.

Айян сказал, что да, можно. Затянулся от чьей-то сигареты. Краем глаза приметил, что один из компании, блеклый болезненный малый, смотрит на него довольно серьезно. Это значит – хочет занять денег. И потому Айян не стал задерживаться.

* * *

Ади сидел на полу, склонившись хрупким торсом над тетрадкой. Он что-то писал, и вид у него был расстроенный. На футболке у него значилось: «Разновидностей людей в мире 10: те, кто понимает в двоичном коде, и те, кто нет». Айян откопал ее в дамском отделе магазина. Купил, хотя не понял юмора. Может, потому и купил. Его это раздражало. Вечно находилось что-то, понятное почти всем, даже самым обычным людям, а ему – нет. Потом-то он нашел в Википедии объяснение – это двойка на футболке, записанная как «10» в двоичной системе счисления. Он потом почитал про двоичные коды, про то, что на сочетаниях единиц и нулей по строен целый язык, и неохотно признал: это так умно, что, даже родись он привилегированным, на такое изобретение ему могло бы не хватить мозгов.

Длинные темные волосы Оджи еще не высохли после вечернего душа и мочили спину ее красного халата. От жены пахло «Чандрикой» – их семейным мылом, как постановил Айян. Она сидела на полу и срезала бритвой ногти на ногах. Телевизор ей сегодня смотреть не хотелось, и потому в комнате царил умиротворенный покой. Она глянула на мальчика, затем на мужа, и оба хихикнули – такой Ади был сейчас несчастный.

– Накаджание, – сказала Оджа.

«Наказание» – одно из немногих известных Одже английских слов, хотя она и не умела его произносить – так же, как мало кто может произнести «вайапайам»,[13] а она умела. Она знала слово «наказание», потому что учителя регулярно назначали его сыну. Нынче вечером ему нужно было двести раз написать: «Я не буду болтать на уроках».

– Ади, расскажи отцу, с кем ты болтал, – сказала Оджа.

– Я болтал сам с собой.

– И что ты говорил?

– Не помню.

– Всякую научную дребедень ты помнишь, а вот что говорил сам себе – забыл?

Ади молча продолжал писать.

– Этот ребенок никогда не отвечает мне как полагается, – сказала Оджа, с упреком глядя на Айяна. – Ты его избаловал. И эти ваши секретики ему не на пользу. Со мной он разговаривает, только когда есть хочет. – Тут она вспомнила что-то. – Он не доел половину обеда из того, что с собой брал.

– Ты клала ему «дамский пальчик»?[14]

– О господи, нет, конечно! Этот мальчик и так ненормальный. А от «дамских пальчиков» сложение получается еще лучше. Ни за что не стала бы ему давать. – И она с нежностью продолжила: – Странный ребенок. Учительницу природоведения не донимал уже сколько-то. Интересно, почему. Но следующего вызова к директору ждать недолго.

– Он кое-что другое сделал, – сказал Айян с загадочной улыбкой.

– Что?

– Не скажу.

– Скажи.

– Утром узнаешь.

– Что?

– Не приставай. Все равно не скажу. Жди до утра.

– Почему до утра? Что такое будет?

– Погоди – и узнаешь.

– Ади, – сказала она изо всех сил строго. – Что ты натворил?

– Ничего я не творил.

– Что будет утром?

– Не знаю.

– В каком смысле ты не знаешь?

– Не путай меня, – отозвался Ади раздраженно.

– А ну иди сюда! – заорала она. Ади швырнул карандаш на пол и подошел к матери. – Посмотри на меня, – сказала она, изображая суровость. – Ты мал еще, чтобы иметь от меня секреты. Что происходит? Я должна знать. Иначе я тебя шлепну и правда у тебя изо рта выскочит.

– Я ничего не сделал, – ответил он.

– Если будешь и дальше делать только то, что тебе отец говорит, хлебнешь горя, мальчик. Ягненок, что ходит за свиньей, жрет навоз.

– Не путай меня.

– Говори, что ты натворил. Что это за секрет?

Ади с отчаянием глянул на отца.

– Не лезь к нему, – сказал Айян жене, и тем все и кончилось.

Ади опять занялся наказанием. В краткой тишине до них донеслись приглушенные автомобильные гудки, было слышно, как мальчишки играют в крикет, а еще где-то мужчина явно бил жену – эти звуки ни с чем не спутаешь. Ади поднял голову от тетради и улыбнулся отцу. Айян улыбнулся в ответ. От этого Одже опять стало невмочь.

– Да что же это такое? – почти умоляла она.

Айян показал пальцем вверх и взглядом позвал жену за собой.

Над ним были антресоли. Их построили несколько недель назад, стены содрогались от яростного молотка плотника, и каждый удар отзывался у Айяна в сердце и сотрясал в нем тайную гордость. Он никогда не думал, что и ему тоже предстоит строить антресоль. Это ему напомнило обо всех неудачниках БДЗ и их отчаянном желании спать со своими женами не на глазах у других. Потолки в БДЗ высокие, и почти у всех жильцов были антресоли. Большинство шумных, несносных детей чоулов были зачаты на антресолях. В обиталищах, где жило больше одной супружеской пары, был еженедельный или даже ежедневный график использования спальни под потолком. Брачная антресоль – местный знак. Она говорила о том, что мужчина не смог сбежать отсюда, что он тут увяз.

Оджа украдкой глянула на сына. Он полностью погрузился в свое наказание. У Айяна с собой оказался пакет, и ей было интересно, что в нем. Когда муж пришел домой, она этого пакета не заметила. Поразительное умение у мужа, подумала она, прятать вещи и делать так, чтобы они потом возникали из ниоткуда, когда потребуется. Он вытащил складную лестницу и забрался на антресоль. Оджа – следом. Антресоль у них была примерно шесть на три фута. Там лежал тонкий матрас и стоял синий настольный вентилятор; там же хранилось множество книг, которые Оджа хотела выбросить. Они с мужем залезли на полку, сели.

– Ну, что там? – спросила она шепотом.

– У меня для тебя кое-что, – ответил он. Открыл пакет и вынул оттуда бюстгальтер.

– Вот это? Какое модное. Почем?

– Попробуй, какие жесткие, – сказал он, показывая ей косточки под чашечками.

Она хихикнула.

– Металлические. А если молния ударит?

– Они пластиковые.

– Металлические.

– Ладно, для верности не надевай под дождь.

– Такое забавное. Где ты все это берешь?

– Не забавное это, дура. Это девушки сейчас носят.

– Откуда ты столько всего знаешь про девушек? – спросила она, теребя лифчик. – Такое забавное. Я не могу это носить. Что люди скажут?

– Надеюсь, люди не узнают, что́ ты носишь под одеждой.

Она хлопнула его по ляжке. От вида изящного бежевого лифчика она опять захихикала. Айян сказал ей профессиональным тоном:

– У тебя от него будут упругие груди. А то обвиснут, как у твоей матери.

– Не говори так о моей матери.

Айян ткнул ее в бюст.

– У грудей есть глаза, Оджа. Сейчас они смотрят на меня. Я не хочу, чтобы они уставились в пол, как у твоей матери.

Он вспомнил занятный факт из тех, что он почти ежедневно подбирал для нее.

– Знаешь, Оджа, – сказал он ей, как обычно, – средний вес женской груди – восемь килограммов.

– Правда?

– Да.

– Это же очень тяжело, – сказала она. Тут взгляд ее упал на другой пакет, поменьше. – А это что?

– Это для Ади.

Айян спустился с пакетом. Оджа – за ним.

– Я тебе кое-что принес, – сказал он сыну. Ади вскочил. Разорвал упаковку, и на пол выпал рулон туалетной бумаги. От вида туалетной бумаги Ади хохотал до упаду. Она его страшно веселила. И Айян время от времени воровал рулоны в Институте. Но было в пакете и еще кое-что. Кубик Рубика.

– Нужно крутить, пока каждая грань кубика не будет своего цвета, – объяснил он. – Мало кому в мире удается. Но ты же гений.

– У некоторых мальчиков в школе есть, – сказал Ади.

– Не давай ему такое, – сказала Оджа и отняла у Ади игрушку. Мальчик попытался забрать ее у матери, но ростом пока не вышел. – Делай свое накаджание, – сказала она. – Ты ему все время даришь такие штуки, – обратилась она к мужу. – Не играйся с его мозгами.

– Но он же гений.

– Я хочу, чтоб он был нормальным. Надо заставлять его заниматься чем-нибудь нормальным.

– Что тут поделаешь, если он ненормальный?

– Меня это пугает, – сказала Оджа.

Ади выхватил кубик у матери.

Оджа сердито зыркнула на мужа.

– Не надо вот этого, – сказала она.

– Ему нужны такие игрушки. Он слишком умный. Ты завтра обалдеешь.

– Да скажи уже, что он натворил?

– Завтра утром узнаешь.

– Говори, – сказала она.

– Жди до утра.

Оджа так разозлилась, что наказала Айяна молчанкой и нежеланием спать под потолком. Легла с сыном на полу. Айян взирал с деревянных антресолей на жену, озаренную тусклым сиянием уличного фонаря, проникавшим в кухонное окно. С закрытыми глазами она выглядела слабой и грустной. Ему хотелось ущипнуть ее, чтобы она взвизгнула, и сказать, что ему не нравится, когда она грустная. Хотелось сказать, что она никогда не должна быть грустной, потому что грустить – значит бояться. Бояться – значит слишком уважать этот мир. А мир – не страшное место, он всегда ей так говорил. В нем полно обычных людей, которые делают всякое обычное, хотя кое-кто и катается на автомобилях, живет в больших домах и разговаривает по-английски. Он хотел, чтобы она понимала: ему для этого мира ума хватает и он знает, как приглядеть за женой. Айян прошептал сверху:

– Знаешь, Оджа… – Она не ответила. – Оджа! Оджа! – позвал он.

– Чего тебе?

– Акула может учуять даже одну каплю крови за много миль.

– Дай поспать, – сказала она.

– Это же удивительно, а?

Айян не сомкнул глаз всю ночь. Поутру он первым делом услышал бездарных голубей, а следом и ворон, которые ему нравились, потому что были умные и зловредные. Услышал дребезг серебряных ножных браслетов Оджи – она отправилась на кухню. Задвигались стальные емкости. А потом услышал шорох задвигаемой под дверь газеты «Таймс оф Индиа». Айян спустился по узкой складной лестнице и надел рубашку.

Оджа стояла у плиты и позевывала.

– Утро, – сказала она сердито. – Говори.

Айян молча вышел вон.

В конце проулка за пределами БДЗ размещался ларек газетчика; фанерное передвижное сооружение, исчезавшее в полдень, сейчас было плотно набито газетами и журналами. Айян приближался к ларьку и чувствовал, как у него холодеет язык. Пробежал глазами по выкладке, но не нашел, что искал. Но затем заметил – в углу. «Юг»,[15] ежедневная газета на маратхи. Айян нетерпеливо перелистал ее и замер, увидев лицо Ади на фото в статье. «Особенный мальчик», – гласил заголовок.

Невероятно, но правда. Швейцарский Департамент научного образования и совершенствования выбрал одиннадцатилетнего Адитью Мани для месячной поездки в Женеву, запланированной на вторую половину этого года. Адитья принял участие в письменном конкурсе для учеников младше шестнадцати лет. В нем участвовали более пятисот учеников из двенадцати классов. Выбор пал на одиннадцатилетнего гения, ученика шестого класса школы Св. Андрея. «Хочу лучше понимать вселенную», – сказал нам этот застенчивый мальчик, когда его спросили, чем он хочет заниматься в будущем. Он проведет месяц в Женеве, среди лучших ученых…

Айян купил все десять экземпляров газеты.

Оджа услышала, как он входит, но ее полностью увлекало молоко. Вечно это молоко. Ади еще спал, разметав по полу руки и ноги. Айян сунул газету жене в лицо.

– Что это? – спросила она, а потом увидела фотографию Ади. Выключила плиту. Айяна это уело: он ожидал, что в такой миг она позабудет о плите.

Оджа медленно осела с газетой в руках. Колени у нее мягко подогнулись, и она опустилась на корточки. Пока читала, вид у нее делался все более испуганным. А потом на лице расплылась улыбка. Она сунула тонкие пальцы в рот и глянула на спящего сына.

– Когда он участвовал в конкурсе?

– Два месяца назад, – ответил Айян. – Конкурс был в воскресенье. Я не хотел тебе говорить. Ты бы вся извелась.

Оджа заплакала.

– Мой сын – знаменитый? Надо было им в полный рост фотографию напечатать. Эта совсем плохая. Он гораздо красивее, чем здесь. – Она погладила Ади по ногам и начала тянуть его за пальцы. – Просыпайся, Ади, – сказала она ему. Она потрясла мальчика и сунула ему газету. Ади уставился на фотографию и рухнул обратно на подушку.

– Почему ты не сказал мне, Ади? – тихо спросила его мать. – Матери ты должен говорить все. Отец твой мне ничего не рассказывает. Ади, ты должен рассказывать матери обо всех своих делах.

Айян вышел в коридор и встал в очередь меж желтушных стен, держа в одной руке экземпляр «Юга», а в другой – синее ведерко. Две очереди к четырем туалетам были долгие. Как обычно, женская длиннее. И не потому, что она медленнее двигалась, а потому что мужчин, стремящихся в туалет, было меньше. Несколько трудящихся мужчин из БДЗ приучили тело терпеть, пока не доберутся до своих контор. Там они присаживались над сверкающими западными стульчаками, а временами даже мылись в роскошных тамошних душевых. Айян тоже иногда терпел до Института. Но сегодня утром решил постоять в очереди с синим ведерком.

Мужчина, возглавлявший очередь в туалет для джентльменов, орал незримому сидельцу одной из кабинок:

– Что ж так долго-то? – Затем обернулся к остальным в очереди и добавил раздраженно: – Ох уж эти современные мальчики.

Бытовало общее подозрение, что подростки, подолгу торчащие в туалете, прочищают себе трубы, а по утрам это подозрение выбешивало мужчин даже с самыми широкими взглядами. Стоя в хвосте, Айян показал газету мужчине впереди себя.

Вскоре, озаренная мягким неземным светом, изливавшимся через битое стекло двух арочных окон над туалетами, возле Айяна собралась толпа мужчин и женщин с ведерками. И все они читали. Некоторые вслух, кто-то – про себя.

– В нем всегда было что-то особенное, – сказала одна женщина.

– Он о таких вещах разговаривает, – добавил кто-то, качая головой. – Я слыхал от него такое, чего даже взрослые не понимают. Повезло тебе, Мани. А у меня что? У меня сын, который только и делает, что валяется, как питон.

Подросток наконец выбрался из туалета и растерянно смотрел на толковище. Упорядоченная очередь рассыпалась вдребезги.

– Все успел? Понравилось? – сердито спросил его заглавный мужчина, после чего обратил благодетельное лицо к Айяну и предложил ему пройти в туалет без очереди.

– Я уже прямо горжусь своим сыном, – сказал Айян, и все засмеялись.

В стеклянном коконе рядом с кухонным помостом Оджа втирала в обнаженного сына кокосовое масло. Мальчик, гримасничая, терпел эту припарку. Мать что-то бормотала о его великом будущем.

– Но всегда помни: не заносись. Людям нравится, когда умные ведут себя скромно, потому что они тогда не чувствуют себя приниженно. – Она ополоснула его холодной водой и облачила в белую рубашку с короткими рукавами и белые шорты. Причесала его густые намасленные волосы, зверски вцепившись в подбородок, и ястребом проследила, как он завязывает шнурки. После чего вручила сына мужу. – На такси не езжайте, – наказала Оджа. – Идите пешком.

На заднем сиденье такси Айян протянул сыну мизинец, Ади сцепился с ним своим.

– Никому ни слова, – сказал Айян.

– Никому ни слова, – повторил мальчик и засмеялся.

– Ты же не доложишь матери, что мы поехали на такси?

– Нет, – подтвердил Ади. – Никому ни слова.

Они помолчали. А когда машина остановилась на светофоре, мальчик спросил:

– А что там было, в газете?

– Ты умеешь читать на маратхи.

– Я не понимаю, когда в газете написано. Что там было?

– Что ты очень смышленый.

– И все?

– Еще там написано, что ты сдавал экзамен еще с пятьюстами мальчиков.

– И когда я его сдавал?

– Ты же знаешь. Подумай.

– Двадцать второго апреля?

– Точно. И теперь ты поедешь в Женеву.

– А где Женева?

– Это большой город в Швейцарии. Ты знаешь про Швейцарию.

– Да. Но столица там не Женева.

– А какой город – столица Швейцарии?

– Б-е-р-н.

– Ты большой умник.

– Я гений.

Айян посмотрел на Ади обеспокоенно, мальчик уставился в ответ на отца, и тут оба прыснули со смеху.

– Почему у стран столицы? – спросил Ади.

– Потому что каждая страна хочет сказать, что вот, дескать, наш самый важный город.

– А другим городам не обидно разве?

– Нет. Думаешь, Бомбею обидно, что он не столица?

– Да.

Ади бормотал названия проезжавших мимо автомобилей.

– «Эстим», «шкода», «фиат», «аксент», «аксент», «балено», «аксент», – проговаривал он. А потом вдруг на минуту умолк.

– Скажи «десятичная система», – велел отец. – Д-е-с-я-т-и-ч-н-а-я-с-и-с-т-е-м-а.

– Это просто, – сказал Ади, но преисполнился сосредоточенности. – Десятичная система, – медленно выговорил он.

У железных ворот, где охранник пялился на зады молодых матерей, Ади выпустил руку отца и побежал в класс. Айян же отправился к свирепой салезианской директрисе. Сестра Честити глянула на него изумленно.

– Что-то стряслось? – спросила она. (Сестра Честити всегда надеялась, что в жизнях женатых людей что-нибудь стрясается.)

– Наш мальчик тут кое-что наделал, – сказал Айян.

Сестра Честити пробежала глазами статью. В последовавшей краткой тишине Айян слышал далекий рокот класса: учительница, похоже, опаздывала. Усы Сестры Честити несколько потемнели, подумал он. А потом заметил Христа, чье сердце пылало огнем, а щедрый взгляд напомнил ему о женщине, которую он вчера видел у булочной.

Сестра Честити подняла голову и глубокомысленно вздохнула.

– Наш мальчик, – проговорила она по-доброму, – что наш мальчик наделал? Я вижу его фотографию. Но, простите, не читаю на маратхи. Я читаю на хинди и даже по-французски, но не на маратхи. Письменность та же, что и в хинди, но некоторые слова…

Айян перевел ей статью.

– Наш мальчик, – сказала она, качая головой. – Повешу на доску объявлений, немедленно. Славим Господа! Жалко, что в статье не сказано «Св. Андрей, Ворли». Сами знаете, сколько школ носит имя святого Андрея. Славим Господа! – Она уставилась на Айяна и заметила: – Вы что-то не славите Господа, господин Мани.

– Ой. Славим Господа.

– Только, пожалуйста, не считайте это принуждением.

– Вовсе нет. Господь есть господь. Ничего в этом христианского, – сказал он.

– Не в этом, а в Нем.

– В Нем.

– Я-то как раз очень христианский смысл вкладываю в Него. В таком случае вы бы сказали: «Славим Господа»? – уточнила она.

– Разумеется. Господь один. Индуистский ли, христианский ли – одно и то же.

– Одно и то же?

– Одно и то же.

– Да, – грустно произнесла Сестра Честити. – Люди так говорят. Люди много чего говорят. Но я уверена, что вам нравится фраза «Христос – истинный Бог». Есть же в этом что-то?

– Да, есть, но мой адвокат говорил мне пару месяцев назад, что это против Индийской конституции – говорить «Христос – истинный Бог».

– Лишь людская конституция имеет значение, господин Мани.

– Не улавливаю, Сестра.

– Не беда. В такой день, господин Мани, когда ваш сын выказывает признаки великого будущего, не самое ли время подумать о том, как сложится духовная жизнь ребенка?

– У меня сегодня голова кругом.

– Понимаю. Но рано или поздно Господь примет за вас решение.

– Его мать устраивает буддизм.

– Но буддизм – это философия, господин Мани. Христианство – религия. Христос сказал все то же самое, что и Будда, – и даже больше. Будда остался под деревом бодхи. А Христос пошел до конца.

– Да, но его мать…

– Знаю-знаю, – сказала Сестра Честити. – Я пыталась с ней разговаривать. Но она сидит мышкой и делает вид, что ничего не понимает, когда я предлагаю ей Христа. Однажды она мне даже сказала, что чувствует себя индуисткой. Какой ужас! Она все еще хочет следовать этой религии – и это после всех изуверств, какие ее и ваши предки вынесли.

– Ну вы же знаете, как это с ней, – сказал Айян, попытавшись изобразить огорчение.

– Да-да, но вы же умный человек. Отец гения. Вы так прекрасно взрастили сына. Не время ли задуматься, как вы станете поддерживать его в будущем?

– Думаю, справлюсь.

– Образование очень недешево, господин Мани, – сказала она, скроив горестное лицо и откинувшись в кресле. – А у христиан скидки. Как финансово неблагополучному христианину вам будут положены многие льготы. Сами знаете. Я говорю это как неравнодушный просветитель. Я не подразумеваю, что вы должны принять Христа ради денежного вознаграждения, однако оно вам непременно достанется, если вы согласитесь.

Где-то в глубинах школы Глория Фернандес – горло у нее пересыхало от одной мысли вести урок в этом классе – произнесла нараспев:

– Тринадцатью один – тринадцать.

Класс повторил за ней. Она не сводила бдительного ока с мальчика в первом ряду. У нее было скверное предчувствие.

– Тринадцатью два – двадцать шесть, – сказала Глория. Мальчик вскинул руку.

– Что еще, Ади?

– Почему мы учимся только по десятичной системе? – спросил он. – Почему не по двоичной?

* * *

Айян Мани воззрился на «Мысль дня» на доске и впал в мимолетный транс от силы письменного слова. Вчерашнее сообщение было его изобретением:

Если древние индийцы и правда первыми подсчитали расстояние от Земли до Луны, чего же они тогда первыми здесь не высадились? На мой взгляд, претензии старых цивилизаций, что они добились того и сего, крайне сомнительны. – Нил Армстронг

Айяна подмывало и сегодня написать вымышленную цитату. Но это риск. Обычно он писал отсебятину не чаще раза в неделю. Так его подрывная деятельность по оскорблению браминов привлекала не слишком много внимания. Но в то утро он не смог устоять перед искушением. Сделав вид, что сверяется с бумажкой, он вывел свежую цитату:

Квоты для низших каст в колледжах – система очень несправедливая. В порядке компенсации давайте предложим браминам право пожить по-скотски 3000 лет, а потом дадим им 15-процентные квоты. – Валлумпури Джон

Собравшись уйти, он увидел, что «Мысль дня» читает Опарна Гошмаулик.

– Кто такой Валлумпури Джон? – спросила она.

Айян покачал головой и глянул вверх – перевел стрелки.

– Доктор Ачарья не мог приказать вам это написать, – сказала она и засмеялась, вообразив, как Ачарья объясняет, что именно нужно запечатлеть в ежедневном обращении. Очень женственный смех, пропитан обожанием, подумал Айян.

– Это не директор, – сказал он. – Администрация.

Опарна кивнула. Администрация – слово, которое все понимали, хотя никто не знал, кто это и где сидит. Эдакая незримая сущность, как электричество, от которого все работало.

Она уже направилась к угловой лестнице в подвал, и тут Айян спросил ее:

– Вы умеете читать на маратхи? – Показал ей газету: – Это мой сын.

Опарна вчиталась с искренним любопытством и на миг даже понравилась ему. Она беззвучно шевелила губами, натыкаясь на сложные слова. Чуть подрагивали ее длинные сережки с маленькими синими шариками-висюльками. И он предпочел больше ничего не видеть. Не смотрел ни на ее гордую грудь, ни на то, как ветер прижимает к ее плоскому животу тонкую пурпурную сорочку.

– С ума сойти. Я и не знала, что ваш сын – гений, – сказала она. – Что ж вы его сюда не приведете?

В конце коридора на третьем этаже, рядом с судьбоносной дверью «Директор», была другая. «Заместитель директора». Айян стукнул дважды и открыл. Джана Намбодри, тесно окруженный еще пятью радиоастрономами, вскинул голову, поморщившись. У них тут словно конференция в духе «тайной сходки при свечах». Айян извинился и убрался, но лик Намбодри мгновенно изменился, на нем проступила теплая, радушная пустота.

– Ничего-ничего, заходите, – сказал он.

Айян показал ему газету. Ее положили в центр стола Намбодри, и, поскольку лишь один астроном умел читать на маратхи, он прочел статью вслух. Раздался ропот удивления. Все смотрели на Айяна, ошарашенно улыбаясь. Но эти мужчины, очевидно, нервничали и были рассеянны. Что-то произойдет, подумал Айян.

– Это не тот ли мальчик, который спрашивает у учителей, почему ничто не может двигаться быстрее света? – уточнил Намбодри.

– Что, правда спрашивает? – проговорил кто-то из астрономов.

– Тащите его сюда, – сказал Намбодри. – Поглядим на него. – И на том всё.

Айян пошел к себе в угол в приемную. Утренний дух старых подушек и моющего средства, блеклый неотвязный запах, какой обычно напоминал ему о старых горестях. Он включил всякую окружающую машинерию. Задумался, что там затевают Намбодри и его люди. Лица у них целеустремленные. Они явно что-то устроили и теперь готовятся к последствиям. Война против Ачарьи уже могла начаться. Евангелисты внеземных посланий против диктатора, который считает, что истина обычно не столь зрелищна.

Арвинд Ачарья неуклюже брел по бесконечному коридору и вдруг вспомнил дочь – когда она только-только родилась. Он присаживался на край жениной кровати и смотрел в колыбель. Иногда он смотрел на мир глазами своего ребенка и в глубине души чувствовал, до чего долгое это время – час. В пропорции к той части жизни, какую видела его дочь, час представлялся необъятным простором. То, что ему час, ей – одна полуторатысячная часа. Время растягивалось или сжималось в зависимости от того, кто за ним следил. Странная, завораживающая сила. В некотором смысле Времени без его созерцания не существует. И Ачарья видел в этом ключ к задаче о Времени. Время явно вплетено в другую силу – силу восприятия. А восприятие – умение, присущее лишь жизни. И Ачарья думал, не есть ли жизнь столь же неотъемлемый элемент вселенной, как само Время. В такой логике хватало дыр, но она ему нравилась. Он попытался представить, как воспринимают Время микроскопические организмы. Если такой организм существует всего несколько секунд, мгновение для него – совершенно не то же самое, что для человека. Микроорганизм проживает жизнь, ощущая безбрежность мгновения, и ему, вероятно, бывает даже скучно.

И тут Ачарья осознал, что его что-то отвлекает, но не понял, что именно. То был звук, кроткий мерзкий голос, в котором не было ничего от той красоты мысли, которую этот голос желал прервать.

– Сэр, – произнес кто-то.

Ачарья огляделся и понял, что стоит у своей двери, а темный мужчина с яркими глазами и густыми черными волосами, гладко причесанными на пробор, замер с газетой в руках и говорит на языке униженных безземельных рабов из иного времени.

– Про моего сына напечатали в газете, сэр, – сказал Айян на тамильском.

Ум Ачарьи медленно выплыл из тумана и принялся осознавать сказанное. Он забрал у Айяна газету.

– Тут на маратхи, сэр, – сказал Айян.

– Я читаю на маратхи, – пробормотал Ачарья и прочитал. Глянул на Айяна растерянно. – Ваш сын?

Айян кивнул.

– Блестяще, – сказал Ачарья. – Почему английские газеты об этом не написали? – Великан перечитал статью еще раз. – Я не знал, что в Швейцарии существует Департамент научного образования.

– Есть такой, сэр.

– В понедельник приведите сына ко мне.

– Хорошо, сэр.

– Как следует заботьтесь о нем. Не велите ему стать инженером или еще какой-нибудь ерундой. Родственников своих к нему на пушечный выстрел не подпускайте. Понятно?

– Понятно.

– Оставьте его в покое. Дайте ему книг – и побольше. Можете взять, что захотите, у меня с полок. Не суйте ему только научные труды. Комиксы тоже нужно. Если что-то понадобится, сообщайте. И не забудьте – побольше комиксов.

* * *

На столе у Айяна зазвонил телефон. Ачарья. Велел распечатать электронное письмо. Обычное дело. Ачарья предпочитал просматривать письма по старинке и выдал Айяну свой почтовый пароль – «Лаванья123». Посвящение паролей – новая приверженность браку. Супруги стали друг для друга символами, скрытыми звездочками. В остальном, понятно, браки не изменились.

Он распечатал сообщение от человека по имени Ричард Смут. В теме письма стояла шифровка: «Кр-b3». В начале их переписки Айян не понимал, что они сообщают друг другу в строке темы шифрами «К-f3», «а6» и подобными. Но потом понял, что когда Смут отправил свое первое письмо, спрашивая у Ачарьи о возможности его лекции в Нью-Йорке, он обозначил в теме письма «е4» – так записывают первый ход в шахматах. Со временем Айян понял, что у яйцеголовых это обычное дело – обозначать начало диалога «е4». Ачарья, отвечая запросом о подробностях предстоящей лекции, вписал в тему сообщения «е5». Видимо, «е5» – традиционный ответ черных на ход белых «е4». Смут ответил анкетами других докладчиков, принявших приглашение, и в строке «Тема» написал «К-f3». Конь Смута атаковал пешку Ачарьи. Ачарья ответил «K-f6». И вот теперь эти два безумца были в разгаре не только долгой переписки, но и шахматного поединка.

Вошел холуй, плюхнул Айяну на стол одинокое курьерское письмо.

– Большому Человеку, – сказал холуй. – Мани, – продолжил он шепотом, – мне нужно подтверждение проживания. Устраиваюсь на работу в Заливе. Паспорт надо делать.

Айян изобразил задумчивость.

– У меня есть один друг, может помочь, – сказал он. – Дай мне ровно два дня.

Холуй ушел, а Айян принялся разглядывать письмо. В левом нижнем углу значилось: «Министерство обороны». Научно-исследовательский институт подчинялся Министерству обороны, потому что изначально его создали как прикрытие Индийской ядерной программы. Институт со временем выпутался из нее, заявив, что ядерная физика – устаревшая дисциплина и слишком уж она прикладная, чтобы чаровать поэтические сердца физиков-теоретиков. Но финансировать Институт Министерство обороны продолжало.

Айян потеребил конверт. Какой-то он примечательный. Хотя Министерство теперь отправляло по чти все свои депеши по электронной почте, оно иногда отправляло письма курьерской или скорой доставкой. Айян слыхал пылкие дискуссии в столовой: ученые обсуждали, есть ли скрытый физический закон, согласно которому Министерство решает, что слать электронной почтой, а что – курьерской. Отчетливой закономерности все никак не обнаруживалось. Но в целом решили, что плохие новости почти всегда доставляли курьерской.

У Айяна в нижнем ящике стола был запас чистых конвертов с пометкой «Министерство обороны». Обычно он вскрывал официальную курьерскую корреспонденцию Ачарьи, читал его письма, клал их в свежие конверты, подделывал конторские загогулины и цеплял на место квитанции о доставке. Он еще чуть-чуть по изучал свежую доставку, после чего вскрыл конверт.

Письмо было от Бхаскара Басу, могущественного крючкотвора из Министерства обороны, который некогда всерьез пытался прибрать Институт к рукам. Он считал, что ученым нельзя доверять управление Институтом. Управлять положено бюрократам. Но по легенде на той встрече, где Басу попробовал взять власть в свои руки – сделал затейливую презентацию своих планов, – повисла долгая неуютная тишина, которую Ачарья прервал, высказав спокойное наблюдение: «Но у вас же степень по социологии». Он не произнес больше ни слова, однако планы Басу рухнули.

Доктор Арвинд Ачарья [так начиналось письмо], Надеюсь, Вы в добром здравии. Позвольте отвлечь Вас по одному серьезному поводу. Я глубоко обеспокоен Вашим неофициальным запретом на поиск внеземного разума (SETI). Я изучил жалобы нескольких глубокоуважаемых ученых Института и пришел к выводу, что с ними обращаются несправедливо. Я также убежден, что Индийские исследования внеземной жизни премного укрепят престиж страны. Посоветовавшись с самим Министром, Министерство приняло решение, что Институт начнет программу SETI, у которой будет статус подразделения и самостоятельный бюджет. Ее возглавит доктор Джана Намбодри. Кроме того, доктору Намбодри поручат управление Исполинским ухом. Поскольку он выдающийся радиоастроном, было решено предоставить ему полную свободу определять, для каких целей применять имеющиеся большие телескопы метрового радиодиапазона, а также в каком режиме допускать к их использованию сторонние организации. В целях административного удобства и дабы избавить Вас от хлопот по такому мелкому поводу, мы освободили доктора Намбодри от ответственности отчитываться перед Вами о работе с Исполинским ухом. Этот замысел лежит в русле постоянных усилий Министерства по увеличению синергии различных исследовательских программ, которые оно финансирует. Официальное письмо воспоследует. Я завтра буду в Мумбаи, чтобы встретиться с Вами и новой командой SETI. Надеюсь на встречу завтра в одиннадцать.

Айян сложил письмо и поместил его в свежий конверт. Затем открыл толстый словарь – проверить значение слова «синергия». Не впервые он за ним лез, но, сколько ни пытался, все равно до конца не понимал его значения. Попробовал еще раз, но плюнул. Смысл письма он усвоил. Это мощный удар. Под вопросом оказался авторитет Арвинда Ачарьи. Первая стрела прилетела. Айяна захлестнуло волнение зрителя дуэли, которому досталось лучшее место в зале. Он решил: что бы ни происходило в его жизни, в ближайшие дни – никаких отгулов. Битва браминов надвигалась теперь и на Институт, а это развлечение, каким в разное время и по-разному даже его предки наслаждались и слагали о них развеселые народные песни, которые пели когда-то под звездами.

Намбодри был не из тех мужчин, что ввязываются в сражение без уверенности в победе. Потому что он трус. Ачарья же, напротив, не умел воевать с людишками, которые, возможно, и были по праву наследниками постов – любых постов. Зато он обладал устрашающим качеством, именуемым достоинством, с чем его коллеги, со своей стороны, считались. Из того, что Айян слыхал о битвах браминов, эта будет бескровной, но жестокой. Они будут сражаться, как демоны, вооруженные исключительно коварством и идеалами – еще одной разновидностью коварства среди мужчин из хороших семей.

Айян отправился с письмом во внутренний чертог. Осторожно положил конверт на пустующий островок среди моря бумаг на столе Ачарьи.

– Из Министерства, – сказал Айян.

Ачарья даже не взглянул. Распечатал письмо он через двадцать минут. Прочитал всего разок и поместил в большую корзину, высотой почти со стол. Затем повернулся к окну и уставился на море.

Айян зашел с какими-то папками – проверить, прочел ли Ачарья письмо. Конверта на столе не было, а лицо Ачарьи утратило привычное мирное выражение. В блеске закатного солнца глаза директора полыхали огнем.

Когда Айян вернулся в приемную, мобильный телефон ожил у него на столе. Он едва узнал голос Оджи.

– Он сжег ее, – проговорила она сквозь слезы, – он сжег ее. – Она звонила из телефонной будки рядом с БДЗ. Даже сквозь фон автомобильных гудков и мужской смех Айян расслышал, как она отчаянно хватает ртом воздух.

Горести Оджи всегда ранили его. Она сказала, что мальчик из Тхане пришел домой с новостью, что Гаури сжег ее муж. Гаури – двоюродная сестра Оджи, с которой они вместе росли. Жестокость субсидированного керосина, которая, по страхам матери Оджи, могла бы постигнуть дочь, пожрала другую женщину. Айян ее знал. Он был на ее свадьбе. Неприметная, очень смешливая девушка. Он вспомнил ее лицо, прикрытое красной накидкой дешевого свадебного сари. Она всю свадьбу изо всех сил старалась не хихикать. Ей пред стояла жизнь лютых побоев, а теперь вот как. Она умерла в городской больнице два часа назад от страшных ожогов. Ее тело все еще лежало в морге. Оджа не хотела туда ехать. Она сказала, что не хочет знать, как выглядит сожженная женщина. Любая девчонка из ее знакомых, пока они росли, видела этот кошмар во сне.

– Люди говорят, что обычно от ожога лицо делается белое, а не черное – если оно вообще там осталось, – проговорила она в трубку и умолкла. Ей больше нечего было сказать, но разъединяться не хотелось. Айян слышал, как она дышит.

Входная дверь открылась, появились двое ученых. У них полным ходом шла шумная дискуссия.

– Когда эти поправки делаются значительными, нет больше такой геометрии времени-пространства, какая уверенно описывала бы результат, – сказал один.

Другой ответил:

– Да, согласен, уравнения определения геометрии перестают быть решаемыми – без жестких ограничений по симметрии. Но я вот о чем… – он нетерпеливо глянул на Айяна и указал на дверь Ачарьи. – Нам назначено, – сказал он, хмурясь, возможно, от раздражения, что нахал служащий болтает по телефону.

Айян снял трубку городского телефона и приложил к другому уху:

– Сэр, доктор Синха и доктор Мурти.

Голос Ачарьи буркнул в ответ:

– Никого сегодня не принимаю.

В другое ухо Айяну что-то говорила Оджа, но хаос вокруг телефонной будки, из которой она звонила, и дебаты ученых рядом не давали ему толком расслышать.

– И это подсказывает нам, что, вероятно, геометрия времени-пространства – не что-то фундаментальное в теории струн, а нечто, возникающее в ней в масштабах больших расстояний или же слабых связей, – продолжал ученый.

– Я пойду, у тебя там много работы, наверное, – еле слышно сказала Оджа.

– Алло! – позвал Айян, но на том конце уже загудело.

Он убрал мобильник в ящик стола и поглядел на мужчин, усевшихся на древний кожаный диван, – такие они все из себя мудрые и ладные в своих строгих нарядах.

Один меж тем продолжал:

– Кривизна вселенной, со слов Хэррисона, будет подтверждена еще при нашей жизни, и, думаю, это очень важное утверждение. Приятно осознавать, что есть люди, прозревающие дальше коллайдера.

Айяну эти мужчины показались еще менее реальными, чем он когда-либо прежде себе их представлял. И они были отвратительны. Он открыл внутреннюю дверь. Ачарья задумчиво смотрел в окно.

– Сэр, они настаивают на встрече с вами.

Ачарья оторвал взгляд от заоконной дали и мгновение прожигал им стол. Затем подошел к двери, зверски распахнул ее и заорал на ожидавших его мужчин, поглощенных описанием кривизны вселенной:

– Вон отсюда, вон отсюда! Сейчас же! Вон!

Струнники вздрогнули. Вид у них был оторопелый и обиженный, но они ушли, не сказав ни слова.

В глубине души Айян ревел от смеха. На лице же этот смех проступил легким подергиванием уголков рта.

Ачарья вернулся в кресло и продолжил насупленное созерцание Аравийского моря. Он просидел так больше часа, а затем почувствовал смутную боль, в которой опознал знакомую печаль. Постепенно он понял, что это: Лаванья. Зрение у нее ухудшалось, а еще стент в сердце. Но почему он сейчас о ней задумался? Ах да, в шесть ему нужно везти ее в больницу. Шофера сегодня не было, и придется вести машину самому. Что-то в этом похоронное, подумал он: старик везет свою старуху в больницу. Что-то очень одинокое. Что-то очень грустное и американское. Он встал из-за стола и крутнул брюки на талии.

В конце главной улицы Профессорского квартала находился теннисный корт с твердым покрытием. Инструктор наставлял трех девочек в плиссированных теннисных юбочках. Он осторожно бросал им мячик через сетку. Одной девочке было скучно. Она принялась подбирать цветки жасмина, опавшие на корт, и выкладывать их на поблекшую заднюю линию.

Лаванья смотрела на нее. Вспоминала Шрути – ныне замужнюю женщину во многих мирах отсюда. На миг Лаванья почувствовала, что ее бросили, но утешилась мыслью о муже, который скоро протопает по улице. Она стояла под сенью нима, опершись на древний небесно-голубой «фиат» – предмет антиквариата, который в Квартале ошибочно считали символом непритязательности Ачарьи. На самом же деле у него не было ни денег, ни терпения заниматься продажей своих наследных владений и покупкой автомобиля на мелкие наличные. Когда-то она говорила ему чуть ли не ежедневно, что нужно продать эти никчемные поля и чудовищный дом в Шиваганге, где обитали призраки ее свекров и свояков.

Она глянула на часы. Время подошло, но она знала, что звонить ему не потребуется. Странное дело: он забывал почти обо всем, а вот о ее визитах в больницу помнил всегда. И вот уж он у ворот, идет по дорожке – в точности так, как она представляла себе. Он уже старик, подумала она, и от этого ей почему-то стало смешно.

Ачарья ничего ей не сказал. В этом не было ничего необычного. Они сели в машину и молча поехали. Такси нарушали разметку и подрезали его, напевавшие велосипедисты чуть не погибали под его колесами и бросали на него взгляды праведного гнева, после чего вновь принимались петь, автобусы упирались ему в бампер, а пешеходы стояли посреди проезжей части, пытаясь перебежать оставшуюся половину, но давление у Ачарьи не подскакивало.

– Эта страна превратилась в видеоигру, – сказал он. Остаток пути молчал.

Добравшись до больницы Брич-Кэнди, он вышел из автомобиля, запер двери и поднялся на крыльцо. В регистратуре осознал, что оставил что-то в машине. Вернулся, бормоча себе под нос. Лаванья со спокойным лицом сидела внутри.

– Изнутри можно открыть, – сказал он ей.

– Знаю, – отозвалась она, выбираясь из машины.

– Так что же ты не вышла? – спросил он сердито. – Зачем этот театр?

– Это у меня театр?

– Я знаю, что забыл тебя в машине. И что?

– И ничего. Бывает. Я разве что-то сказала?

В тот вечер, вернувшись из больницы, Ачарья не мог уснуть. Замер на длинном узком балконе и смотрел на темное море и небеса над ним. Стояла безлунная летняя ночь, виднелись звезды. Когда-то он знал их близко и по именам. Кое-кому нужен восторженный поиск сигналов из дальних мест. Они – не романтики с милым отчаянием детей. Они прогнившие ученые, увязшие в посредственности, годами они пахали на радиоастрономию, а никакой победы не добились. Им хотелось легкой славы за счет картинной чепухи. И ради этого они рвались развязать войну с ним. Он знал, как с ними сражаться. Еще одна битва, подумал он – и вдруг устал.

* * *

Семеро мужчин собрались вокруг овального стола. В тишине выматывающего ожидания они слушали, как гудит кондиционер. Ждали, чтобы что-то произошло. Всякий раз, когда снаружи долетал малейший шум, они вскидывались и глядели на закрытую дверь, после чего возобновляли ожидание, которое, как им было ясно, скоро закончится.

Дверь открылась, и почти ощутимая волна страха и предвкушения накрыла залу. Но, увидев Опарну Гошмаулик, они почувствовали облегчение. Она уселась, недоумевая, кто тут помер.

– Спасибо, что пришли, – сказал Намбодри, хотя радость видеть ее несколько прибило тяжестью момента.

Она вскинула брови, вопрошая, что случилось.

– Скоро все узнаете, – ответил Намбодри.

Через несколько минут вошел Бхаскар Басу. Это был подстриженный чистенький мужчина, подозревавший, что хорош собою. Его жизнерадостные седые волосы – дальний кузен сияющего нимба Намбодри. Оправа очков толстая и изысканная. За очками узкие глаза, хитрые и ушлые. Засранец, предположила Опарна.

Прыткий взгляд Басу неизбежно уперся в нее. Он спросил Намбодри:

– Вы нас не представите?

Опарна не понимала этой вот привычки индийских мужчин. Уж коли они позволяют себе так открыто ее вожделеть, в таком случае пусть и поинтересуются напрямую, как ее звать. Зачем каждый раз обращаться к кому-то, еще и спрашивать: «Вы нас не представите?» Ничтожества.

– Опарна Гошмаулик, – сказал Намбодри, – глава астробиологии.

– Бенгалка, – проговорил Басу, и лицо его озарилось, словно внутри включили лампочку. Он сказал ей что-то на бенгальском, и она попыталась ответить – с чем-то смахивавшим на вежливую улыбку.

Затем Басу вновь сделался напыщенным и франтоватым. Он откинулся на стуле и прервал ученую тишину.

– Не волнуйтесь, я все улажу. Я же здесь, – сказал он. – Старик еще не прибыл? Думаю, ему нужно позвонить.

– Придет, – сухо сказал Намбодри. Он боялся, что присутствие Опарны вдохновит бюрократа на своего рода выпендреж, который мог оказаться самоубийственным. Ачарья, если его уязвить, мог швырнуть в обидчика пресс-папье. Опарна была здесь потому, что Намбодри хотел, чтобы она стала свидетелем первой дрожи при сдвиге властного равновесия, а также чтобы подорвать Шаровую миссию. Но теперь начал жалеть об этом решении. Басу понесло.

Басу взялся объяснять структуру нового подразделения SETI, хотя радиоастрономов уже успели во все посвятить. Пока говорил, он то и дело поглядывал на Опарну, решившую поиграть с мобильным. Наконец он умолк, поскольку больше ему нечего было добавить, а все вокруг сидели угрюмые и рассеянные. Насупленное ожидание возобновилось: все прислушивались к дверям.

Когда Арвинд Ачарья вошел, один из ученых по инерции вскочил и тем самым мощно порушил «агрессивную позицию», которую Намбодри велел всем занять. Ачарья уселся между двух радиоастрономов, которые вперялись в стол гораздо пристальнее необходимого. Намбодри спокойствие старого друга обеспокоило. Он знал: что-то тут не так.

– Спасибо, что пришли, – сказал Басу с благодетельной улыбкой. – Позвольте мне…

Ачарья вскинул руку и сказал:

– Заткнитесь.

Изящное лицо Басу словно усохло. Он попытался собрать слова.

– Простите? Не понял, – сказал он строго. – В каком смысле?

Ачарья сверился с часами.

– Я не понимаю, – возвысил голос Басу.

– А обычно вы всё понимаете? – спросил Ачарья. Было что-то в его тоне – эдакая глубокая безмятежность древнего педагога, и от нее вновь воцарилась тишина.

Радиоастрономы переглянулись. Ачарья еще раз посмотрел на часы. Послышалась вибрация мобильного телефона. Настойчивый судорожный скрип. Басу полез в карман пиджака и вынул мобильник. Увидев номер, встал и отошел в угол залы.

– Да, сэр. Да, сэр, – донеслось до астрономов, и им сделалось нехорошо. – Да, сэр. Да, сэр, – произнес Басу многократно. Это был тайный диалект бюрократов, и других слов в нем не существовало.

Когда Басу убрал телефон в пиджак, Намбодри понял, что революция окончена. Басу плюхнулся в кресло бледный.

– Доктор Ачарья, – сказал он, – Министр попросил меня извиниться за причиненные неудобства. Мы отменяем предложение об организации подразделения SETI и не вернемся к этой теме, пока вы против. – Басу примолк, потер нос и продолжил – несколько жалко: – Надеюсь, вы понимаете, что мои усилия – в интересах науки. Я действительно считал, что поиск внеземного разума – очень важный шаг вперед. Я думал, что это значимо и для обороны. Возможно, я ошибался, но, надеюсь, вы прозрите мои мысли и увидите, что…

– Я прозрел ваши мысли, – сказал Ачарья, – это нетрудно.

Басу покинул залу первым. За ним – Опарна. Радиоастрономы поднялись со своих мест, один за другим, и траурной процессией вышли вон. Остались Ачарья и Намбодри. Они сидели молча, разделенные официозной параболой овального стола. Намбодри улыбался, но эта улыбка напомнила Ачарье араковых пьянчуг, побежденно валявшихся на заливных полях его детства.

– А я думал, ты выше кабинетной политики, – произнес Намбодри, – но, похоже, ты кое-чему научился у людишек, как ты нас именуешь. Я забыл, насколько ты знаменит, Арвинд. Кому ты позвонил? Премьеру? Президенту? Кому ты позвонил?

– Я хочу тебя убрать, Джана.

Ачарье было жаль этого старика, не знавшего, что он старик, – человека, с которым они провели в юности столько лет в далеком холодном краю, когда у них было столько надежд – и друг на друга, и на белый свет.

– Чего ты хочешь, мерзавец? – спросил Ачарья почти с тоской.

– Чего я хочу? – переспросил Намбодри, печально хмыкнув. – Да просто искать внеземной разум, Арвинд. Проще некуда. А ты чего хочешь?

– Я хочу, чтобы в моем институте ученые трудились над настоящей наукой. Если радиоастрономам скучно с пульсарами, пусть увольняются и собирают резину на холмах отцов. А не гоняются за инопланетными сигналами.

– Мы говорим это друг другу давным-давно, – произнес Намбодри, – как пара в скверном браке.

– Скажи мне вот что, – отозвался Ачарья удивительно по-доброму. – Ты правда веришь, что поймаешь сигнал от развитой инопланетной цивилизации?

– Почему бы и нет? Не вижу причин.

– Я не об этом спрашиваю. Ты веришь? Во что ты веришь? Помнишь слово «вера»? Эта штука у тебя была лет в двадцать. Во что именно ты веришь? Когда утром просыпаешься, что именно ты считаешь правдой?

– Не всем нам суждено верить, Арвинд. Некоторые могут только гадать или, в хорошие дни, надеяться. Ты правда убежден, что вся жизнь прилетела на Землю из космоса?

– Да. Я не просто убежден. Я знаю.

– Микроскопическими спорами, на кометах и метеоритах?

– Да, – ответил Ачарья миролюбиво. – И знаешь что? Еще я верю, что эти споры попали и в другие миры, в разных углах вселенной, и породили жизнь, подходившую тамошним условиям. И эта жизнь может сильно отличаться от того, что мы в состоянии вообразить. Эта жизнь могла развиться в существ с нулевой массой. Вроде больших облаков. В такое, чего мы себе даже помыслить не можем.

– Чего же ты не обнародуешь свою гипотезу?

– Это не гипотеза, – тихо сказал Ачарья. – Это теория.

В Институте гипотезой называлась хорошая мысль, а теорией – хорошая мысль, которая заслуживает финансирования.

Ачарья поднялся, на мгновение схватившись за коленку. Добравшись до двери, он услышал грустный тихий голос:

– Можно мне как-нибудь остаться, Арвинд?

Айян Мани бесновался. Война браминов закончилась так скоро. И закончилась банально: бездарности Средневековья так завершали свои морализаторские притчи – низость побеждена величием. Предвкушение в нем умерло, от этого унылость повседневных дел лишь усилилась, и его захлестнуло томлением невыносимой скуки. Когда перед его столом возникла Опарна и попросилась к Ачарье, он на нее даже не взглянул. Просто позвонил, а затем предложил ей войти.

Она вступила в логово, как обычно размышляя, почему слышит свое сердце всякий раз, когда видит этого человека, и нет ли у этого страха других, более тревожных, имен.

– Я пришла сказать, что не знаю, зачем меня пригласили на это собрание, – сказала она. – Я не хочу, чтобы вы подумали, будто я участвовала в том, что они попытались сегодня провернуть.

– Я понимаю, – сказал Ачарья. Она все еще тщетно надеялась, что он предложит ей сесть и скажет, как некстати она оказалась во всем этом, или, может, они поговорят о шаре, который скоро отправят в стратосферу. Но он читал.

Опарна ушла, а Ачарья попытался вспомнить о чем-то. Он уговаривал себя, что вспомнит погодя, но никак не получалось определить, что же это. И тут до него дошло: это случилось, когда он увидел Опарну в зале, – он что-то почувствовал. Удар, обыденное ощущение, что его предали, а затем более затейливая агония, будто она умерла и бросила его одного. Он не удивился мысли о ее смерти. Все умирают – особенно юные. Но почему ее смерть для него – словно его бросили одного? Он несколько секунд поразмышлял об этом, но потом ум его поглотило торжество: он же вспомнил! Ныне вопросы, которые он себе ставил на будущее, никогда к нему не возвращались.

* * *

Выхлопы светились в лучах фар и отбрасывали длинные летучие тени пешеходов. В парах поздневечерней пробки легковые авто и грузовики застряли в проулке, словно пытались сбежать от надвигающейся стихии. Из окон торчали головы. Длинные очереди гудящих машин сливались и ширились, превращаясь где-то впереди в громадный недвижимый узел металла и дыма. В самом сердце пробки оказалась черная «хонда-сити» с оторванным бампером. Девушка с пупком, проколотым блеском серебра, в маленькой розовой футболке с надписью золотом «Тощая сучка» стояла ошарашенная. Она раскинула руки и несколько раз повторила по-английски:

– Что за хрень такая?

Брошенное такси все еще целовало ее машину в зад. Темный мужчина – похоже, таксист – стоял лицом к ней посреди проезжей части, робея и хихикая. Публика на тротуаре глазела и веселилась. Человек, сидевший на корточках и наблюдавший эту потеху, крикнул:

– Глянь теперь на ее бампер! – Айян прошел мимо с безмятежной улыбкой.

Через несколько метров была цирюльня «Главнокомандующий», за нею – ресторан с алюминиевыми столиками и деревянными стульями. У входа Айян приметил Тамбе, человечка, которому он отдал конверт с банкнотами на набережной Ворли. Они сели за столик и заказали чай.

– Статья отличная, – сказал Айян. – Мой сынок так счастлив.

– Надеюсь, другие газеты подхватят, – сказал Тамбе, хлопая себя по ляжкам. Он поймал официанта и спросил, есть ли в заведении туалет. Официант качнул головой.

Тамбе был репортером «Юга» – из тех заполошных мужчин, которые делали всякое, у чего нет названия. Он умел добывать утерянные удостоверения, создавать продовольственные карточки и знал номера мобильных телефонов правительственных служащих.

– Ты на самом деле великолепно помог моему сыну пробиться, – сказал Айян.

– Я считаю, что таких одаренных мальчиков, как твой сын, нужно поддерживать, – сказал Тамбе, наливая себе чаю.

– А кто-нибудь из английских газет на тебя с этим выходил?

– Нет, – ответил репортер. – Английские газетчики такие снобы. Никогда не перепечатывают ничего из нашего.

– Ясно. Знаешь, Тамбе, было бы здорово, если бы ты его на первую полосу поместил. В конце концов, одиннадцатилетний мальчик, выигравший такой конкурс, – достижение немаленькое.

– Да понятно. Однако передовица, – сказал Тамбе, грустно улыбаясь, – очень дорогая, Мани.

– Сколько?

– Ой, нам не по карману. Я туда и не суюсь даже. Это для больших людей.

– Твой редактор знает, что ты… помогаешь друзьям?

– Ты спрашиваешь, в курсе ли мой редактор, что я беру деньги за статьи? Давай уж начистоту. Мы же теперь друзья. Конечно, в курсе. Знаешь, какая у меня зарплата? Восемьсот рупий. Когда он меня нанял, сказал: «Мы платим немного». А потом достал пресс-карту и добавил: «А теперь топай на рынок и зарабатывай сколько хочешь».

Они молча попили чаю. Затем репортер сказал:

– Мне пора. Так что, если… – Айян вынул кошелек и отсчитал несколько банкнот.

– Это за дружбу, – добавил он, вручая Тамбе наличные. – И тот аванс тоже был за дружбу.

– За дружбу, конечно, – отозвался газетчик. Он взялся считать деньги, и лицо его посерьезнело. Такая же серьезность, вспомнил Айян, нисходила на великие умы Института, когда они пересчитывали наличные.

– Дружба – наше всё, – сказал Тамбе, кое-как найдя место для банкнот в нагрудном кармане рубашки, который уже оттопыривался. – Я поверил тебе на слово, Мани. Ты сказал, что твой сын выиграл конкурс, я тебе поверил. Никаких вопросов. Это дружба.

Айян лукаво улыбнулся.

– А есть ли какой-нибудь способ, чтобы дружба устроила статью о моем сыне в английских газетах?

По дороге домой Айяна одолела знакомая угрюмость. Он попытался превозмочь ее, представляя лицо Оджи Мани, – как она ликовала, когда учительница Ади впервые прислала ей отчаянную записку о бунтарской гениальности ее сына. Но сумрак лишь перерос в кислотный страх в животе. Страх его беспокоил, потому что напоминал: мир – не всегда привычное место. Игра, в которую он теперь ввязался, была гораздо больше остальных его затей. На кону в этот раз был его сын.

Взлет Ади как юного гения начался примерно год назад, когда Айян однажды пришел домой поздно и Оджа открыла ему в слезах и с радостной улыбкой, отчего он заподозрил, что его слабоумная теща наконец выиграла в лотерею.

– Мой сын набрал сто процентов на контрольной по математике, – сказала Оджа. – В классе сорок два мальчика. Все благородные, богатые и толстые. А мой сын один набрал сто процентов.

Оджа, обычно смотревшая на него безо всякого выражения, порыва или надежды, а иногда и с печалью человека, застрявшего в душном аду, в тот вечер ликовала так, что лишь слезы могли выразить ее радость. В тот вечер он повел Ади за мороженым. Пока они шли по набережной Ворли, Айян услышал, как мальчик бормочет названия всех подряд проезжающих мимо машин. Ему достаточно было увидеть автомобиль, хоть перед, хоть зад, – и он тут же определял, что это за марка. Это могло показаться исключительным, однако Айян понимал, что ничего тут такого нет, кроме простой смышлености, какая есть почти в любом ребенке. Он тысячу раз слыхал, как мужчины треплются в поезде о гениальности своих детей: «Моему сыну всего три, а он уже умеет включать компьютер и отправлять электронную почту. Он гений… Моей дочке десять, а она знает названия всех озер на свете». Вот так и Ади.

– «Сити», «амбассадор», «дзэн», «эстим», «сити», – проговаривал мальчик, шагая по променаду. Недреманный ум Айяна принялся измышлять простенький план – только ради кое-какой потехи и отвлечения от неизбежных мытарств в БДЗ, больше ни для чего.

В тот вечер он заключил с Ади пакт.

– Никому ни слова, – договорился он с сыном и велел запоминать вопросы, которые нужно задавать учителям. Айян придумывал незатейливые, вроде: «Из чего состоит гравитация, мисс?» – или: «Почему листья зеленые?» Он наказал Ади задавать эти вопросы прямо посреди урока, просто так. – Будет весело, – сказал он.

Поначалу вопросы мальчика все воспринимали с умилением. Учителя считали его обаятельным и, конечно, умным и пытливым. Постепенно вопросы Ади усложнились: «Если растения едят свет, почему нет таких штук, которые едят звук?» Или, услышав ключевое слово «океан», он орал на весь класс: «Средняя глубина океана 3,7 километра, а почему озера не такие глубокие?» Когда учителя, все еще очарованные его странностями, пытались вступить с ним в беседу о свете, звуке или океане, Ади замыкался, потому что знал лишь то, чему научил его отец. Но его молчание школьный персонал не удивляло. Он же, в конце концов, маленький мальчик. Странный, немногословный мальчик, да еще и частично глухой.

Когда это все началось, Ади лепетал матери об их с отцом тайном пакте, но она не обращала внимания – какая-то там у них с отцом болтовня. Со временем Ади понравилось внимание, которым его одаряли в школе. Он начал понимать, что его считают необычным, – а не «особым», как именовали инвалидов. Теперь пакт с отцом приобрел в его глазах некоторую важность, и он даже сообразил, почему его нужно хранить в тайне. Он смутно знал, что мать не потерпит эту их с отцом игру и ее неприятие отнимет у него положение, которое он занял в школе.

Он рвался внести сумятицу в каждый урок. Сумятица эта учителям стала надоедать. Он все сильнее смущал их своими вопросами. Ему в дневник стали писать замечания и звать родителей в школу, от чего дома случались страх и потеха. Оджа тревожилась, но перспектива ребенка-гения ее будоражила. «Я хочу, чтоб он был нормальным», – бурчала она, однако о гениальности Ади рассказывала всем. Она водила огнем вокруг его лица и пачкала ему щеки черным порошком, отвести дурной глаз. Создать миф о маленьком гении оказалось поразительно просто, осознал Айян, – особенно вокруг мальчика, который от природы смышлен и носит слуховой аппарат. Ади довольно было раз в неделю говорить на уроках что-нибудь странное, и легенда продолжала жить.

Просто и весело – но Айяну хотелось большего. И он устроил поддельную новость об Ади. Что оказалось так же легко. Всю эту игру можно было прекратить в любой момент. Как бы то ни было, рано или поздно придется – и прежде, чем их поймают. В глубине души он верил, что им все сойдет с рук. Его несколько утешало, что не он первый придумал создать миф гениальности вокруг своего ребенка. Были люди – особенно матери, – сплетавшие куда более грандиозные байки. Он как-то читал о невероятной истории французской девочки Мину Друэ – ему это имя почему-то никогда не удавалось произнести. Ей исполнилось всего восемь, а ее стихи уже издали. Эти стихи потрясли исполинов французской литературы, но кое-кто поговаривал, что за нее их пишет мать. Малышку Мину подвергли испытанию. Ее попросили написать стихотворение в присутствии свидетелей. И она написала. Но дело все равно осталось непроясненным. И по сей день никто не знал, была ли она гениальным ребенком или это уловка ее матери. Или вот другая девочка, русская, по имени Наташа Демкина, чья мать заявляла, будто у ребенка рентгеновское зрение. Многие врачи подтвердили, что у Наташи есть такая способность, однако бытовало и мнение, что это жульничество. Айян желал бы встретиться с этими восхитительными матерями. Ему казалось, что он понимает и их самих, и их мотивы.

Но слишком далеко он не зайдет. Игру нужно скоро сворачивать. Его временами тревожило, с какой готовностью его сын в нее играет. Иногда Айян даже замечал, что мальчишка предпочитает не помнить, что это все игра. Ади верил, что он и взаправду гений. Ему нравилось это слово. Он бормотал его во сне.

Айяна преследовал призрак невинного лица Оджи в сиянии ее ночных притирок из куркумы и иллюзий внезапно необычайной жизни. Оджа нипочем не должна узнать правды, потому что этого она Айяну никогда не простит. Враки, что он ей наплел, уже пустили корни у нее в уме и создали легенду. Теперь уж не вынешь. Придется ей жить с этой ложью всю жизнь. Его пугала эта мысль – быть с женщиной до самой смерти и не говорить ей, что когда-то ее обманул. Выживая в этом мире благодаря матерой практичности, он все же верил: связь мужчины с женой негоже портить избытком рациональности. Браку нужен абсурд ценностей. В мире за пределами их дома не было ни правды, ни кривды. Всякий миг – сражение, и выигрывает хитрейший. Но его дом – не пустячок, как этот ваш мир. Морочить Одже голову тем, что ее сын гений, – преступление, причем до того тяжкое, что для него не существует наказания. Однако была в этой игре и неотразимая прелесть. Она ему очень нравилась.

Вот что его пугало. Невзирая на отвращение к жестокости мифа, создаваемого им вокруг собственного сына, Айян боялся, что не сумеет остановиться. Игра пьянила его, азарт был слишком силен. Он вспоминал своих братьев-алкоголиков, в чьих глазах он когда-то видел отчаянное желание жить, но они не смогли преодолеть мощь пристрастия, и оно побеждало дух жизни. Восторг возведения небылицы о юном гении и баек, которые стягивали его маленькую семью в уютный клубок в их однокомнатном обиталище, – вот чего он не желал терять. Ничего большего у них не было. Так что ж мужчине до́лжно делать?

Обычный мужчина хочет, чтобы его жена чувствовала бурление жизни. Айян родился в бедности, какую ни одно человеческое существо не должно переживать; он впитал крохи знания при свете муниципальных фонарей; он научился лгать, чтобы кормить себя и свою семью; а теперь увяз, потому что выше головы сыну дворника не прыгнуть. У Айяна не было никаких особых дарований, но хватало мозгов, чтобы отчетливо понимать тщетность надежды и мрак предстоящей неприметной жизни. Так что же до́лжно делать мужчине? Не будь потехи в виде гениальности сына, рутина рано или поздно удушит его жизнь, он это понимал. Не будь этой потехи, грядущее стало бы слишком предсказуемым. Он продолжит печатать браминам письма, принимать их звонки и претерпевать от их поисков истины. И каждый день своей жизни будет подниматься по крутой колониальной лестнице БДЗ, протискиваться между местным зомбачьем и искать утешения в безразличной любви женщины, которая на него толком уже и не смотрит. Он проживет всю жизнь, такую невыразимо обычную, в однокомнатном обиталище площадью сто восемьдесят квадратных футов (включая нелегальные антресоли).

Айян прибавил ходу – это обычно отменяло все его печали и страхи. Вид у него, когда он вошел в чоулы БДЗ, был до того целеустремленный, что унылые очи пьяных мужчин в разбитых проулках взирали на него с завистью. Здесь человек с целями считался везучим. Айян прошел меж желтых стен верхнего этажа, ощущая на себе взгляды из открытых дверей. В коридоре играли и вопили дети. Женщины, лишенные грез, неторопливо причесывались. Молчаливые вдовы, древние и согбенные, сидели на порогах, устремляя взоры в прошлое.

Он шел мимо распахнутых дверей по коридору и ловил голоса жизней из каждой местной клетки. Вот женщина сказала, что никогда больше не станет покупать лук, и Айян не знал почему. Следующая дверь: холуй только что вернулся с работы и делится тортом, который увел с чьего-то дня рождения в конторе. Далее: мужчина спрашивает по мобильнику, почем «марути-дзэн». Эти голоса он обычно и слышал. Но тут вдруг услыхал чуждый ему язык. Мать шлепнула сына. Тот заорал. Она стукнула его по спине. Мальчик выскочил в коридор, хлопая себя по рту, и забегал туда-сюда, словно пытаясь увернуться от своей же боли. Пока ничего особенного. Но тут женщина прокричала, перекрывая рыданья сына:

– Делай домашнее задание, или я тебя убью!

Вот такого он здесь не слыхал никогда. Значит, правду Оджа говорила. С тех пор как Ади появился в газете, матери – особенно в их корпусе – с ума посходили. Они пороли сыновей ремнем и заставляли их учиться, а Оджа меж тем покупала сыну воздушных змеев, крикетные биты и комиксы, опасаясь, что он может стать еще ненормальнее.

После ужина они втроем пошли на залитую битумом террасу. Под ущербной луной ошивалось несколько смутных фигур. Из далеких теней одинокий пьяница пел о любви и освобождении. Девочки-подростки стояли компаниями и хихикали над мальчиками. Те же, бледные и тощие, впали в возбуждение и развлекались между собой показными драчками, чтобы привлечь внимание девочек. Оджа пошла поболтать с молодыми матерями, тоже облаченными в халатики, отмеченные неуничтожимыми следами куркумы и чили. Женщины глядели на Оджу с обожанием либо злорадством – Айяну не удавалось разобрать, – но пристальнее, чем раньше. И у Оджи внезапно появилось эдакое изящество, своего рода старательная скромность, как у Мисс Мира, навещающей больных раком детишек.

Айян взял сына за указательный палец и повел его в тихий дальний угол. Там сделал вид, что возится с мобильником, чтобы старые друзья не лезли. Те все равно подходили, но Айян, хоть и улыбался, и здоровался, глаз с телефона не сводил.

Ади приметил теннисный мячик, застрявший в стоке. Огляделся по сторонам, не видит ли его кто-нибудь еще. Попытался высвободить палец из отцовой хватки, но Айян не отпускал его. Ади потянул изо всех сил, но их все равно недоставало. И вот уж они рассмеялись оба – отец и сын. Ади изловчился укусить отца за руку, но и это не помогло.

– Пусти, – попросил он.

– Скажи «сверхновая», – услышал он отца. Ади тут же позабыл про мячик. Он обожал эту игру. – Сверхновая, – повторил отец.

– Сверхновая, – сказал Ади. – Легко.

– Как умирают звезды, мисс? – выговорил Айян по-английски.

– Как умирают звезды, мисс?

– Как умирают звезды, мисс, если не считать превращения в сверхновые?

– Как умирают звезды, мисс, если не считать превращения в сверхновые?

– Как умирают звезды, мисс, если не считать превращения в сверхновые?

– Как умирают звезды, мисс, если не считать сверхновых?

– Если не считать превращения в сверхновые?

– Как умирают звезды, мисс, если не считать превращения в сверхновые?

– Умница.

Ади высвободился от отца и пошел доставать мячик, застрявший в жерле водостока. Он невинно огляделся по сторонам, после чего сел на корточки и извлек добычу. Немного поиграл с мячиком. А потом сказал отцу:

– Мне нравятся простые числа.

Айян не обратил внимания.

– Мне нравятся простые числа, потому что их нельзя предсказать, – сказал Ади небрежно, как бы между делом.

– Со мной так не обязательно, Ади.

– Как?

– Вот так, как сейчас, – про простые числа.

– Мне нравятся простые числа, потому что их нельзя предсказать.

– Брось, Ади, со мной не нужно так разговаривать. В эту игру мы играем только иногда. Не все время. Понял?

Часть третья

Подвальная фифа

Опарна Гошмаулик сочла это забавным. Что занавес кроваво-красен, что он вознесся над сценой сонными складками и что вокруг воцарилась задумчивая тишина предвкушения. И весь этот сыр-бор вокруг приглашенного лектора, обещавшего доложить о «Толкованиях квантовой механики». Даже свет пригасили. Итак, Беседы начались. Таково было ежегодное чествование отбывавших из Института молодых ученых, местная версия соборного благословения, но без черных сутан или обязательного условия, что все ученые потом должны понести слово в мир.

Аудитория была битком. Силуэты в проходах. Орды людей за дверями – им отказали в толковании квантовой механики. Безутешные. Она слышала их гневные требования пустить их хотя бы в проходы. Но проходы уже заняли. Странный параллельный мир.

Раздались оглушительные аплодисменты. На сцене появились дружелюбный белый мужчина и Арвинд Ачарья. Мужи уселись в плетеные кресла в центре озаренного круга. Простора сцены хватило бы и для балета, но Институт разрешал только лекции. Смазливая девушка, почему-то зацикленная на своих длинных прямых волосах, взошла на кафедру. «Гляньте, какие у меня волосы, гляньте», – Опарна подумала, что девушка начнет с этого, но та сказала:

– Наука – это эволюция человеческого ума. Это подлинная история человечества.

Еще несколько таких фраз – и она заявила, что мужчины на сцене не нуждаются в представлении, и представила их. Девушка не институтская, и Опарне стало интересно, где они ее взяли. Она помнила, что Джана Намбодри спрашивал, не могла бы она представить гостей и вручить им цветы. «Хочется добавить красоты», – сказал он. Она отказалась, потому что хотела ему отказать. К тому же, хоть и понимая облезлость мужчин и эстетические улучшения, какие могла бы привнести в такое событие женщина, она внутренне была против использования дам в качестве церемониальных кукол. А еще – по причинам, ей тогда еще не внятным, – ей хотелось смотреть на Ачарью из удобного кресла под прикрытием темноты.

Радушие его куда-то испарилось. Красные щеки пошли пятнами, младенческая лысая голова блестела под лампами, пока он смятенно обозревал аудиторию. Кибл поднялся из плетеного кресла и отправился к кафедре. Выпил два стакана воды. Это был высокий стройный мужчина, пожилой, приятный.

– Я рад общению с таким собранием, – сказал он, а затем, поглядев на Ачарью, добавил: – И я несколько робею.

Мягкий шелест смеха пробежал по залу. Кто-то засмеялся позже и громче – показать, что шутку поняли. Кибл приступил к лекции. Опарна вытерпела толкования квантовой механики, наблюдая всю лекцию, чем занимается Ачарья. Он открывал рот, впадая в транс, пялился в потолок, жестами просил принести ему воды, или же на лице его появлялась едва заметная ухмылка – отклик на произносимое Киблом.

В какой-то момент он посмотрел на Кибла сердито, и Опарна заволновалась. Понадеялась, что не выкинет ничего дурацкого. Кибл рассуждал о Времени и подобрался к опасному заключению:

– Хотя Стивен Хокинг сомневается в том, что говорил ранее, по моему мнению, стрела Времени двунаправленна. При некоторых условиях мы можем помнить будущее, а не прошлое: круги на воде могут быть причиной падения камня. Время можно повернуть вспять.

Глубоким оперным голосом Ачарья воскликнул:

– Невозможно. – И повторил это еще раз, тише: – Невозможно.

Кибл несколько смутился, но последовавший невольный «ах» в аудитории, а затем смех и веселый ропот смягчили потрясение. К тому же никакой угрозы в голосе не было. Комментарий Ачарьи воззвал к духу науки, и все именно так его и расценили.

– Поговорим об этом позже, Арвинд, – благодушно сказал Кибл. – Может, встретимся вчера, если у тебя есть время.

Когда Ачарья наконец встал, чтобы взять слово, и крутнул брюки на талии, Опарна рассмеялась. Задумчивый незнакомец рядом с ней глянул на нее с любопытством, но потом вновь упер выжидательный взгляд в сцену. Ачарья, как слон, протопал к кафедре. Опарна почувствовала, как мир вокруг притих. Повисла тишина, совершенная до жути. Ее прервал визг микрофона, по которому Ачарья постучал.

– Мне очень нравится Хенри Кибл, и потому мне больно говорить, что конец квантовой физики близок, – сказал он мужественно и мощно. И при этом невинно, просто и ясно. – Большой адронный коллайдер вскоре подтвердит, что многих экзотических частиц на самом деле не существует, и кое-кто из нас, как выяснится, последние тридцать лет молол чушь. Вероятно, мы не в силах понять физику на квантовом уровне без понимания кое-чего другого, что ныне физикой не считается. Например… – Он умолк. Словно решал, говорить или нет. Не сказал. – Я верю, что пришло время новой физики, – продолжил он. – Честно говоря, я не знаю, какой она будет. Да и во всяком случае сам я стар для этой революции. Может, кто-то в этом зале принесет ее нам. Но не об этом хотел я сегодня потолковать… Здесь есть аспиранты, которые в этом году покинут нас. Они отправятся за своими научными интересами в другие университеты. Езжайте с тем знанием, которое человек лишь чиркнул по поверхности. Чиркнул впечатляюще, нам есть чем гордиться. Но много, много еще всего предстоит сделать. Хотел бы я быть сейчас вашего возраста. Столько дел. Но подсказок, чем вам следует заниматься, у меня нет. Вообще-то я пришел сказать вам, чего никогда делать не следует. Никак тут не обойтись приятностями, поэтому позвольте выразиться, как мне хочется. Большинство из вас, вероятно, никогда и ничего не откроет. Возможно, вы ничего не привнесете в великие уравнения, описывающие человечеству вселенную. Но зато вам сильно повезет в другом: вы встретите людей исключительного ума. Людей гораздо смышленее вас. Никогда не путайтесь у них под ногами, не собирайтесь против них от недовольства, не затевайте игр. Уважайте талант, подлинный талант. Боготворите его. Умных людей всегда недолюбливают. Не наживайтесь на этом, чтобы влезть повыше. По законам вероятности вы – посредственность. Смиритесь с этим. Трагедия посредственности в том, что даже посредственные люди качают головами и размышляют о том, что «планка падает». Так вот, не размышляйте. Просто знайте, когда нужно убраться с дороги. Большинство из вас будет в подтанцовке, в массовке великого раскрытия истины. И это нормально. Приняв это и позволив лучшим умам делать свою работу, вы сослужите службу науке и человечеству.

Опарна вгляделась в лица слушателей. Увидела обиду, увидела и смирение. Увидела свет в глазах и поняла, что запомнит этот миг навсегда. Их зачаровало, они сдались на милость древнего гения, изъявлявшего свою волю. Напряжение спало: Ачарья сменил тему. Принялся рассказывать о Шаровой миссии и заразил аудиторию своей убежденностью, что микроскопические пришельцы постоянно падают на Землю.

– Мы их найдем, – сказал он.

Через два дня после Бесед работа на Шаровую миссию уплотнилась. Оживились спавшие в подвале машины и коробки, а также позаимствованные ученые руки. И лаборатория во чреве Института превратилась в бурливый пчелиный улей. Она стала важнейшим местом в Институте, спиритически связанным с покоями Ачарьи на третьем этаже. Теперь он приезжал в Институт еще до девяти утра, топая по коридорам с еще большей, чем прежде, целеустремленностью и с непременным кометным хвостом научных ассистентов. Один за другим прибывали на помощь, ненадолго, старые друзья Ачарьи из разных частей света. В их душевной компании он несколько расслабился, и его презрение к миру, казалось, несколько рассеялось. Опарна увидела, каким, по ее догадкам, он когда-то был.

Глаза, обычно уставленные в недосягаемую даль, теперь безмолвно допускали братство. Прибывших к нему друзей он пылко обнимал, а на встречах, превратившихся в некое праздничное воссоединение, старики перебирали воспоминания о золотых деньках и битвах с людьми, которых они уничижительно именовали «нормальными». С Ачарьей стало легко. Посреди одного обсуждения, когда кто-то сказал, что Шаровой миссии нужно название, он не счел это баловством. Он понял и включился. Даже коротко подумал и сказал возбужденно:

– «Супермен». – Раскатистый хохот сотряс его живот, отлетела пуговица.

Они обсудили разные названия и в итоге решили, что назовут это просто Шаровым проектом или, может, ШП.

В кабинете Ачарьи закипела жизнь, и Айян Мани в приемной больше не был медиумом. Право входить сюда получили всевозможные люди. Но после первой волны, после того, как старые друзья выполнили свои обещания, они вернулись к себе, в свои страны. Кабинет Ачарьи восстановил покой. Айян постепенно вновь выстроил стену между Ачарьей и остальным миром, но важность Айяна несколько уменьшилась: естественная сила событий дала Опарне непререкаемое право открывать священную внутреннюю дверь когда ей заблагорассудится. Ачарья стал проводить бо́льшую часть времени с ней, и они часто работали вместе до глубокого ночного безмолвия.

* * *

Перевалило за полночь, и, возможно, кроме них в Институте уже никого не осталось. Одинокое окно в его комнате было закрыто, но дух надвигающегося муссона висел в воздухе – запах соли и влажной земли, он тянул ум в сон или же в воспоминания о давнишних дождях. Ачарья вычитывал длинный список ожидаемого лабораторного оборудования. Наконец оторвал взгляд от написанного – дать глазам отдохнуть. Снял очки, откинулся в громадном черном кресле, потянулся. Глянул на девушку, сидевшую напротив него за столом. Склонив голову, она полностью погрузилась в чтение. Опарна изучала «Базовые описания некультивируемых бактерий». Смотреть на нее было покойно, почти приятно. В ней чувствовалось некое неприметное счастье. Ее легко было рассмешить, и в ее смехе чувствовалась женская терпимость, словно она уже слышала этот анекдот, но по-прежнему считала его забавным. И когда посмеивалась – как в тот раз, при обсуждении названия Шаровой миссии, – прикрывала рот ладошкой и немного выгибала спину. А еще витал вокруг нее этот лимонный аромат – очень дорогой лимонный аромат. Опарна была на несколько дюймов ниже Лаваньи, но почему-то казалась высокой. Такая она вся упругая, сильная, подвижная. И очень опрятная к тому же. В ее оливково-зеленой сумке всегда водились салфетки.

Девушка, подумал он, – и решил, что глупо думать про нее «девушка», потому что она со всей очевидностью девушка. Но, умри она, – какое-нибудь загадочное убийство, допустим, – газеты написали бы: «Тридцатилетнюю женщину обнаружили мертвой при подозрительных обстоятельствах». О тридцатилетней никогда не пишут как о девушке. Он задумался почему. Но и она однажды умрет – и от этого ему стало грустно. Столько в ней жизни, столько красоты. Ошеломительное лицо, которого он сейчас не мог видеть. Он виновато глянул на возвышенности ее грудей, разумного размера. Длинные пальцы перебирали тонкую золотую цепочку на длинной юной шее. Он попытался посмотреть на ее стопы. Но под таким углом не получалось. Ему нравилось, как ее стройные пальцы покоятся в тонких сандалиях. Ногти на ногах она всегда красила в красный, а на руках – в розовый. Он сосредоточился на ее все еще склоненной голове. Густые очень черные волосы предельно туго стянуты сзади в хвост. Его это позабавило.

– Если провести сейчас вам по волосам, будет музыка, – сказал он.

Опарна подняла голову. Они встретились взглядами, и он не понимал, почему чувствует, что не стоит на нее смотреть.

– Просто наблюдение, – сказал он, обращаясь к пресс-папье.

– Простите, вы что-то сказали?

– Ничего не сказал. Ничего значимого, во всяком случае.

Она улыбнулась и вновь углубилась в «Базовые описания некультивируемых бактерий». Но она не читала. Она не читала уже сколько-то времени. Так проведи же, хотела она сказать. Палец ее непроизвольно наматывал прядь, упавшую ей на щеку. Опарна знала, что Ачарья смотрит на нее. И сердце ее колотилось, а в горле похолодело. Она молча признала, что пропала и надежды больше никакой. Столько очаровательных мужчин водится в стране, и все они уже начали носить качественные узкие ботинки, а она – поди ж ты – надеялась, что великан-астроном, у которого под нажимом пуза на рубашке пуговицы крутятся, глянет на нее повнимательнее и поймет, что еще можно поделать с ее волосами. Зато у него было красивое лицо и ясные сиявшие глаза, иногда глядевшие по-детски. Она знала, до какого безумия может довести ее мужчина, – и боялась этого. Но что она могла поделать?

Через час они вместе вышли в приемную. (Айян давно уехал.) Прошли по коридору, теперь совершенно безлюдному. Шагали в молчании, от которого оба чувствовали себя сообщниками.

Ачарья проводил Опарну до ее серебристо-серого «балено», припаркованного на подъездной аллее. Она села в машину с видом, какой, по ее убеждению, означал безразличие. Она отъехала, он помахал ей вслед и по растерянному лицу ночного охранника осознал, что махал еще долго после того, как она уже выкатилась за черные ворота. Он отправился домой, раздумывая, улыбалась ли ему Опарна в зеркальце заднего вида.

Странно, что она села в машину, не сказав ни слова. Может, рассердилась на его личное замечание. Ачарье захотелось позвонить ей и спросить, не сердится ли она, однако он понимал, что это будет очень глупо. Повернул ключ в замке, тихонько открыл дверь в дом, чтобы не побеспокоить Лаванью, ощупью пробрался по темному коридору в спальню. Ему было видно фигуру Лаваньи на кровати, рука ее лежала на лбу. До него долетела вонь лечебных масел Кералы.

Опарна ехала по Марин-драйв, открыв окна. Дорога пустовала, и в свете лимонно-желтых фонарей она видела легкую морось, колыхавшуюся на ветру. Опарна вспоминала глаза Ачарьи. Они иногда светились сами по себе.

У ворот высотки на Брич-Кэнди охранник впустил ее, но его поселковые глазки выказали некоторое осуждение: девушка возвращается домой так поздно. Когда двери лифта закрылись и стали зеркалом, Опарна пристально вгляделась в него. Волосы растрепаны, а длинная сорочка выглядела до того ужасно, что она почувствовала себя чуть ли не партизанкой.

Проникая в квартиру, она не понимала, с чего бы ей вдруг таиться так, будто сделала что-то восхитительно скверное. Она прокралась мимо спальни родителей, заглянула внутрь. Оба храпели. Отец – с присвистом подлиннее. Опарна ушла к себе в комнату, светившуюся блеклым пурпуром, занавески порхали от ветра. Она смущенно разделась. И улыбнулась, попытавшись вчитаться в номер «Нейчер».

Она пролежала без сна почти всю ночь, думая о его младенческом лице и невинной ярости. И как легко он понимал мир микробов. Дурацкая влюбленность, не более, думала она, утром пройдет.

И так оно бывает со всеми внезапными любовниками, кто верит, будто их мучения к утру прекратятся, но, как правило, когда их навещает подобное уютное утешение, утро уже наступает.

Ее разбудила мать, которая обычно имела для этого некое скрытое побуждение. Убедившись, что успешно нарушила дочерин сон, она принесла чашку чаю и сказала:

– Подобрали тебе пару. – Глаза Опарны, только что открывшиеся, зажмурились. – Мальчик не из программистов, – сказала мать ободряюще и добавила порезче: – Только не говори мне, что ты лесбиянка.

* * *

В «предельном» коридоре Института сгрудились четверо астрономов: они обсуждали, норма ли для вселенной – двойные звезды. Но тут их отвлек далекий стук каблуков. Они умолкли и глянули в направлении ожидаемого появления.

Появилась Опарна. Волосы летели, лицо сияло, небесно-голубая рубашка впервые знакомила их с настоящей формой ее грудей, – все это означало, что в ближайшие дни их научная работа будет именоваться топологией. На ней была длинная черная джинсовая юбка, у бедра вышито что-то вроде цветка. Прошла мимо них с невинной улыбкой. Они уставились ей вслед. Стук каблуков стих и исчез. Здесь это называлось эффектом Допплера.

– День рождения? – спросил Айян Мани.

– Ваш? – уточнила Опарна.

– Нет. Не ваш?

– Да вроде нет, – сказала она. – У него кто-то есть?

– Нет.

Она толкнула тяжелую дверь – ту самую, что когда-то пугала ее до ужаса. Она знала, что ей делать дальше. Можно держаться по-женски и ждать, пока он рухнет, но она бы не вынесла игры, какую, как теперь понимала, неосознанно вела много месяцев подряд. Ачарья поднял исполинскую голову и мгновение выглядел так, будто по ошибке сформулировал Единую теорию поля. Затем опустил взгляд и сделал вид, что изучает что-то у себя на столе. Опарна села в кресло напротив, закинула ногу на ногу, выгнула спину и посмотрела на него с нежностью. Он глянул ей в глаза и попытался понять ее особое сияние.

Он подвигал пресс-папье и заговорил о том, что криогенный пробоотборник застрял в Америке.

– Надо привлечь Министерство, – сказал он пресс-папье.

Айян Мани чуял: что-то поменялось. Он видел, что Опарна приняла решение. И была в ней тем утром некая сила – спокойное высокомерие, какое обычно присуще красивым женщинам. Он распознал это ее настоящее лицо. Тень, в которой она якобы таилась в этом царстве мужчин, эти ее бесформенные сорочки и джинсы, сдержанное принятие любых обстоятельств, – он знал, что все это ужимки. Айян снял с рычага свою шпионскую трубку и стал слушать.

– Загрязнение проб – серьезная проблема, – говорил Ачарья. – Нужно сделать все, чтобы пробники не были загрязнены – и до отправки, и после. И так-то трудно добиться, чтобы криопробоотборник был стопроцентно стерилен, – вообразите, сколь подвержены загрязнениям летательные аппараты. Когда мы сели на Луну или послали планетоходы на Марс, мы там земных микробов наоставляли.

– Вы пытаетесь на меня не смотреть? – спросила Опарна.

Нарушение субординации со стороны женщины, поймет он со временем, есть частенько следствие влюбленности, но в то утро это отдавало аномалией. Ответил он нервно, ощущая незнакомое волнение в животе:

– Что вы хотите этим сказать, Опарна?

– Можете смотреть на меня, если хотите.

– Не понимаю вашего поведения. Оно странно.

– Вы уснули сегодня ночью? – спросила она.

– Какое это имеет значение?

– Для теории космического происхождения? Никакого. Просто захотелось спросить. Разве все должно всегда иметь значение?

– Нет.

– Я не смогла заснуть, – сказала она.

– Да?

– Из-за вас.

– Не понимаю, о чем речь.

Ум Ачарьи уплыл к далекому дню в детстве, когда он впервые увидел, как умирает рыба. Последний лихорадочный трепет – вот в каком состоянии находилось сейчас его сердце. Он возился с пресс-папье и сквозь подаренную ему Опарной тишину слышал далекие телефоны, случайные автомобильные гудки, даже ворон и какие-то сиротские звуки, которых не мог опознать. Молчание достигло точки, после которой уже перестало быть частью беседы и превратилось в оглушительную, дьявольскую силу. Но он не предложил говорить дальше. Опарна собралась уходить. Полоумное веселье озорства и наглости покинуло ее лицо. Она дошла до двери и посмотрела на него влюбленно – с надеждой и в то же время печалью. Вот так же свет – одновременно и волна, и частица.

Она ушла, и во внезапной пустоте кабинета он попытался постичь смятение чувств, что творилось у него внутри. Он ощущал странный безымянный страх, но при этом ликовал. Он всегда думал, что символом настоящей радости должна быть простая человеческая улыбка, но теперь заподозрил, что улыбка для этого слишком легкомысленна. Лицо подлинного глубокого удовольствия, похоже, – безучастная угрюмость.

Ачарья не понимал, что такое вдруг случилось с Опарной. Она вздыхала по жирному старику. Должно быть, у нее овуляция. Он где-то читал, что мужчины в этот период кажутся женщинам привлекательными. Это пройдет. Но затем осознал: он боится, что это пройдет.

Аскетическая сила сосредоточения покинула его. Он попытался оторваться от виде́ния ее лица. Заставил себя думать о пастве Большого взрыва – обычно эти мысли подымали в нем бешенство. Но на месте былой злобы обнаружились любовь и всепрощение – на фоне лица Опарны, словно огромного призрака, одобрявшего его зрелость. Он попытался читать «Супермена Тополова», но задумался, что́ Опарна подумала бы, застань она его с кровавым подпольным комиксом. Он понял, что, невзирая ни на какие старания, лицо Опарны все равно появлялось. Она возникала повсюду, как Обычный человек Р. К. Лакшмана.[16] Он отчаянно искал отвлечения, чтобы отвлечься от этого отвлечения, но горячки его ничто не утишало.

Ачарья решил выгулять ум. Прошел по тихой дорожке прочь от Института, через Нейви-нагар[17] и далее, до самого Марин-драйв. Остановился на широком променаде и глянул на бурное море. Небо посерело, ветер был силен и солон. Вдали, в конце дуги променада, море билось о волнорезы и взрывалось брызгами.

На бледном горизонте виднелся муссон. Он на двигался серым туманом. На проезжей части среди вечернего движения наметилась некая паника, словно публику предупредили о чем-то жутком и все спешили удрать. Ветер крепчал, нес зримую пыль, листья, старые газеты и брошенный кем-то синий платок. И вот прибыл муссон. Сначала как морось. Немногие вечерние фланеры переключили спешку моциона в режим отчетливой спешки в укрытие. Старухи раскрыли зонтики с видом мудрости, у которой нет отчетливого лица. Ачарья подумал, до чего совершенен и окончателен зонтик. Технологически ему дальше некуда развиваться.

А дождь уже сделался ливнем. Далекие здания через залив исчезли из виду. Он углядел старика, бежавшего к автобусному козырьку, распухшие яички прыгали на щуплых бедрах, как мяч у баскетболиста на разминке. Выскочивший под дождь молодняк завывал, неподвижно стоя под дождем. Кое-кто решил по-киношному раскинуть руки, потому что просто так стоять странно. Девушки беспокоились, что их влажные блузки теперь просвечивают. Но принимали дождь вскинутыми лицами. Они хихикали, скакали и бегали, как в рекламе прокладок.

Но вот ливень стих. Облака растянуло. Свежий свет низошел на Марин-драйв и придал всему блеска. Ачарья даже подумал, что у него улучшилось зрение. Вернулись гуляющие. Воссоединились пожилые пары. Шагали теперь осторожно по мокрым плиткам – богатые знанием, что достигли возраста, когда «поскользнулся» может означать «умер». Шли не спеша, четыре хрупкие руки держались за один зонтик, гнувшийся от бриза. Должно быть, вспоминали давние муссоны, многие муссоны. Во времена их юности и силы дождь никогда не казался таким серым.

Мокрый насквозь, он добрался до дома: белая рубашка с длинным рукавом прозрачна, брюки опасно висели ниже бедер и не падали исключительно благодаря хватке сырости, – и Лаванья схватилась за голову.

– Ты кто? – спросила она. – Архимед?

Она вытирала его полотенцем, теплым на ощупь, а он глазел на нее. Лаванья такая хрупкая, кожа на лбу такая уставшая, крашеные волосы – редкие. Он насчитал тринадцать морщин у нее на шее. Что до́лжно делать мужчине?

В следующие дни он постарался не обращать на Опарну внимания. Это решение проблемы, думал он. Он не станет вызывать ее, пока она не придет без приглашения. И, хотя при виде ее чувствовал в животе нервное возбуждение, говорил с ней о погодных условиях на месте запуска в Хайдерабаде, или же об оптимальном размере шара, или о чем-нибудь в том же духе. А она в ответ лишь смотрела на него.

– Нам необходимо изолировать подачу воздуха в ламинар-бокс,[18] – говорил он.

– Нам необходимо изолировать много чего, – отвечала она.

И тогда он продолжал:

– Я получил сегодня письмо. Кардифф согласился участвовать в миссии.

И она делала вид, что обижается, и уходила.

Он ежевечерне стоял на узком балконе в девяти этажах над землей, совершенно опьяненный Опарной, и эти грезы его жена по ошибке списывала на неизлечимую страсть к поиску истины. Лаванья, правда, оторопела, когда услышала, что он смеется во сне. Иногда она заставала его у зеркала – он вглядывался в свое отражение. А давеча утром опять достал из морозилки овощи, приняв их за лед. Это и раньше случалось, но на сей раз он выхлебал сок и не заметил, что тут что-то не так.

Лаванья, хоть и неисправимо натасканная матерью подозревать мужчин, поскольку они люди неустойчивые, никогда бы не подумала, что закадычный враг Большого взрыва погрузится в мысли о девушке, рожденной после высадки человека на Луну.

В Институте Опарна стала массовым развлечением. Ученые теперь именовали ее прическу «динамической», поскольку она менялась почти ежедневно. Ее длинные юбки в цветочек и облегающие блузки, джинсы в обтяжку и беспринципные сари, которые стенографисты безрадостно объявляли глупостью в такую погоду, покончили с ее почти сложившейся неприметностью, которая ей начала было нравиться. Она это понимала, но больше всего ей хотелось быть дурочкой, шалившей со своим мужчиной.

Ачарья по-прежнему не обращал на нее внимания. Иногда он даже приходил в лабораторию, чтобы и там не обращать на нее внимания. Осматривал оборудование, беседовал с десятком научных помощников, задавал вопросы. Опарна ждала, когда он приблизится и пройдет мимо без единого слова. И тогда она шептала ему: «Можно я позвоню вам, Арвинд?» – или: «Вы сегодня такой неотразимый», или еще что-нибудь. Эта игра продолжалась, дожди превратились во время года, дороги сделались очень черными и чистыми, люди – неспешной процессией зонтиков, воздух – прохладным, успокаивающим. И тут Опарна исчезла.

Она не пришла к нему, а когда он отправился в подвал не обращать на нее внимания, там и следа ее не было. Он прождал до полудня и попросил Айяна позвонить ей.

– Не забудьте сказать, что я звонил исключительно выяснить, есть ли вести от ИОКИ.[19] – Но Айян понимал, что это отчаяние любви. Весь день он набирал ее номер, но слушал лишь длинные гудки. Ачарья перезванивал каждые десять минут и спрашивал: – Где она? – И Айян отвечал:

– Никто не снимает трубку, сэр. – А затем, чтобы досадить ему, добавлял: – Надеюсь, с ней все в порядке.

– Звоните на городской, – повелевал Ачарья.

– У нас нет ее номера, сэр. Я буду дозваниваться.

Ачарья принялся расхаживать по кабинету. Он думал, что она обиделась и рассердилась – и покинула его насовсем. А еще он боялся, что она умерла. Он чувствовал меланхолию дождей, они напомнили об ушедших друзьях, отбывших без единого слова, хотя в остальном это были очень воспитанные люди. Он принялся звонить ей со своего прямого телефона. Мобильного у него не было, иначе он бы даже стерпел идиотизм СМС. Вечер подходил к концу, и он уже почти бредил ею. Он представлял ее с молодым человеком – с каким-нибудь прежним воздыхателем, который вечно за нею ходил, но она им пренебрегала, а теперь ему повезло, потому что он, старый дурак, ее к этому подтолкнул. Он все звонил и звонил ей и сердито ждал, прижимая трубку к уху, слушая ее рингтон: «Детка, дашь обнять тебя?»[20]

Опарна стояла у себя в комнате в двадцати этажах над морем и смотрела в распахнутое окно. Тонкие пурпурные занавески яростно хлопали на ветру. На ней были джинсы и футболка с жизнерадостной амебой. Она держала телефон в руке и улыбалась. При каждом звонке улыбка превращалась в безумный оскал. Она просто яла так весь вечер, пока не стемнело и в громадинах зданий рядом не зажглись миллионы окон. И тогда, будто загадочный знак подан ей был с беззвездного неба, она взяла ключи от машины.

Айян Мани ушел, и приемная пустовала. У него на столе трезвонили осиротевшие телефоны. Опарна на мгновенье замерла перед внутренней дверью, прежде чем открыть ее. Ачарья сидел, уперев локти в стол, положив подбородок в ладони. Когда она вошла и встала посреди комнаты, он не двинулся с места. Она услышала, как дверь за нею захлопнулась.

– Все в порядке, я тут, – сказала она.

– Где вы были? – спокойно спросил он.

Опарна села в кресло напротив его стола и встретилась с ним взглядом.

– Вы на меня сердитесь, Арвинд? – спросила она. – Хотите сделать мне больно?

Они посмотрели друг на друга сквозь тяжесть молчания, которое они оба более-менее поняли как усталое принятие любви.

– Арвинд, я приехала сказать, чтобы вы меня завтра не искали. Меня не будет. А в десять вечера приходите в подвал. Там никого не останется. Только мы с вами. Понимаете, что я говорю?

– Да.

Она оставила на столе голубой конверт. Он был запечатан и надушен.

– Это мои фотографии, – сказала она. – Привезла для вас. Храните их. Не всем мужчинам позволительно видеть меня такой.

Он очень бережно взял конверт, словно это кусок хлеба, утонувший в чае. Открыл второй ящик стола и положил вместе со свежим чтением по меж звездным пылевым скоплениям.

– Завтра в десять, – повторила она и направилась к двери.

Он смотрел ей в спину, на упругость ее плеч, на оттиск бретельки лифчика, натянутой от напряжения, на сочные ягодицы, приподнятые высоким каблуком.

– Вы на меня смотрели? – спросила она в дверях, и лицо ее озарила застенчивая улыбка.

Ближе к полуночи Ачарья наконец выбрался из своего великого кожаного кресла. Он чувствовал себя так, будто весь день проплакал. Горло пересохло, глаза резало. Но в легких был покой. Он отправился по долгому коридору третьего этажа в идеальной тишине. Его подгоняли чары этой тиши и таинственность пустынного коридора перед ним, передний план надвигался, задний отступал. Это жутковатое зрелище ему нравилось. Но тут у него резко заболело левое колено, и он сбавил шаг. Обернулся посмотреть, не мелькнет ли призрак Опарны – подглядеть за его немощью.

Он задумался, что делает человека старым. Тело, которое он сейчас нес, боли в суставах и слабость плоти – не так он себя ощущал внутри. Старик во всем – тот же юноша, но в маске тела, что выглядит уродливо и недостойно, если берется за дела юных. Изящество возраста, подобно здравомыслию, – то, чего ждут люди. Но в тот миг, идя по коридору, он не чувствовал древности, возложенной на него другими. Он чувствовал себя обычным мужчиной, принявшим благоволение женщины. Обычным молодым мужчиной. Важно быть молодым. Только молодые могут любить, потому что идиотизм юности – единственная спектральная характеристика любви. Он отчетливо это понял. Как и любой луч света с длиной волны 700 нанометров всегда красный, всяк, кто влюблен, – молод.

Он встал на пороге и под шелест моря и аромат сырой земли посмотрел на дождь. Прибежал охранник с зонтиком. То был малюсенький человечек, примерно на фут ниже Ачарьи. Он поднял зонтик повыше, надеясь, что этому чудищу хватит милосердия самому взять зонтик. Но Ачарья зачарованно двинулся вперед, и охранник, измученный одним лишь усилием так высоко тянуться, промок насквозь.

Ачарья проник к себе в квартиру, переоделся и заснул в облаках травяных припарок Лаваньи. Он крепко проспал всю ночь. Ему снилась юная красавица. Звон ее серебряных ножных браслетов заполнял призрачные пространства его грезы. Ее непостижимо обнаженное лицо было повернуто к нему, лицо это забавлялось, словно она – мастер, а он – бездарный подмастерье. То было лицо Лаваньи из других времен.

Он проснулся с рассветом и сел на кровати, как великанский младенец, не желая смотреть на лежавшую рядом жену. Ясность прошлой ночи, когда он шел по безлюдному коридору и разрешил себе дух юности в теле, парализованном иллюзией возраста, покинула его. Он боялся, потому что знал: спуск в подвал в десять вечера – неизбежность. Он отправился в ванную поглядеть на свое нагое тело. Лицо у него было красивое – в некотором смысле и под некоторым углом, если смотреть внимательно. Сияющие глаза, здоровая кожа, сочные царственные губы. Волос на голове немного, зато лоб высокий. Он принял холодную ванну и втихаря помыл промежность шампунем. Затем легким шагом вернулся в спальню и осторожно открыл комод. Хотел уехать прежде, чем Лаванья проснется. Сегодня утром он не хотел ее видеть.

У себя в кабинете Ачарья оказался в семь. Сел в кресло и услышал потусторонние звуки мира, который внезапно сделался чуждым. Одиночество утра так не похоже на одиночество ночи. Пели незнакомые птицы, далекие предметы падали с грохотом и эхом, долетали тихие дрожи хохота. Даже запах показался незнакомым. Воняло мокрыми тряпками и деревом. Он собрался открыть окно, однако услышал, как вопят и поют в приемной мальчишки-уборщики. Четверо поломоев ввалились к нему в кабинет с каким-то своим весельем. Они увидели его, и их счастливые лица вытянулись. Они вылетели в ужасе, но один вернулся с прозрачным ведром и принялся мыть пол, исподтишка поглядывая на великана. Ачарья вытаращился на мальчика. Их взгляды встретились и задержались друг на друге на несколько секунд. Ачарья не знал, что в Институте водятся поломои.

Утро постепенно набирало силу, и мир сделался знакомым. Пришел Айян Мани, опрятный и чистенький, принес с собой запах освежителя воздуха, густые черные волосы промаслены и причесаны в монолитную массу.

– Кофе, – сказал Ачарья.

Все утро он просидел у себя, избегая звонков и отказываясь от посетителей. Он желал, чтобы мир оставил его в покое, всего на день, но его осадили. Армия людишек у его ворот. Сначала они просачивались к нему зловещими телефонными звонками, затем подсылали своего темного глашатая с чистыми глазами – он, кажется, что-то знал и нес в уголках рта тревожащую улыбку. Айян все заходил и заходил со словами: «Они пришли, сэр» – или: «Они ждут, сэр». К полудню Ачарья сдался.

Шаровую миссию лихорадило, и на черном диване снаружи сидели люди, которых было не избежать. Ачарья неохотно приглашал их к себе и проводил встречи, скисавшие после долгих пауз, когда он таращился на посетителей без всякого выражения, не понимая, что ему задали вопрос, попросили пояснения, захотели мнения. К вечеру осада спала, и он попытался обрести покой в «Супермене Тополова». Но сосредоточиться не смог. Открыл ящик стола и поглядел на голубой конверт, оставленный вчера Опарной. Ачарья не распечатывал его. «Это мои фотографии, – сказала она. – Не всем мужчинам позволительно видеть меня такой». Открыть конверт означало ввязаться в эту авантюру, а мысль о Лаванье все еще мучила Ачарью.

* * *

За три часа до назначенной встречи с любовью в подвале ум Арвинда Ачарьи неизбежно принялся размышлять, течет ли время непрерывно, как прямая, или же движется скачками, как пунктир. Под угрозой соблазнения его ошеломительной женщиной с настоящими черными волосами ему нужно было отвлечься – требовалась задача, которую он за три часа наверняка не решит. Но он так и не смог избавить ум от мыслей о прикосновении к запретному телу Опарны, которое будет лежать и ждать его у микроскопов и диафаноскопов (и, возможно, ароматических свечей, не принадлежавших отделу астробиологии). Но он ощущал и болезненную печаль. За свою жену с сорокалетним стажем, которая в эту минуту, вероятно, с привычной меланхоличностью складывает одежду. Такой печали он не переживал никогда прежде. Ему было странно, что печаль эта не в сердце, а где-то в животе. Темна эта печаль, гулка. Словно Лаванья умерла и оставила его вдовцом в мире удовольствий. И дело не в уколе совести. То была пустота развлечения в одиночку, не разделенного с ней удовольствия. Без нее даже радость измены была неполной. И это бред. Он не мог больше это выносить. Этот мрак в животе, повисший над нежданным радостным вздутием.

Он встал с кресла и крутнул брюки на талии. Воздух в комнате сделался слишком недвижим. Но он забыл, зачем встал. Ачарья врос в пол у своего кресла и задумался об акустике подвала, о том, зачем мужчины женятся, и о восхитительном значении супружеской верности на карликовой планете, что вращается вокруг посредственной звезды из основной последовательности где-то в периферическом рукаве некой спиральной галактики. Наконец он открыл окно и вдохнул первый натиск морского бриза. Снаружи было темно, однако море слышалось. Оно бушевало. И было в ветре что-то, предвещавшее приход матери всех дождей. Он услышал, как позади него открылась дверь.

– Я хотел повидаться, – произнес голос Джаны Намбодри почти кротко. Во дни после краха его бунта и от унизительного отпущения грехов он присмирел.

Ачарья собрался обернуться и встретить вторжение, однако вовремя осознал, что юношеское вздутие, вызванное мыслями об Опарне, еще предстоит побороть.

– Джана, – сказал он, не отходя от окна, – давай завтра.

Намбодри уже оказался в комнате и тут услышал такое. Он замер несколько оторопело, однако удалился, не пытаясь понять.

Дверь закрылась, Ачарья поспешил к своему креслу и мимолетно почувствовал себя радиотелескопом в полной готовности. Он спрятался за успокаивающую ширь стола и подождал сколько-то времени, чем бы это время ни было. Попытался придавить эрекцию могучими бедрами, пережать приток крови и ослабить напряжение. Он подозревал, что вот так пресекать столь уместную безмедикаментозную бодрость у мужчины зрелых лет – дело беспрецедентное: достижение такой бодрости, даже у юных, – цель многомиллиардной индустрии. Он мимоходом вспомнил Николая Коперника в тот исторический миг, когда ученый удавил свою собственную гелиоцентрическую теорию и признал перед Ватиканом, что Земля – центр вселенной.

Но проблема Ачарьи не решалась. Она высилась эдакой скульптурой дерзновения. Усложнял ситуацию и внезапный позыв помочиться. Личной уборной у него не было. Он отверг былые предложения администрации, поскольку возведение уборной помешало бы работе. Теперь он клял себя за недальновидность. Предстоит пройти длинный людный коридор до середины. Ачарья схватил «Таймс оф Индиа» со стола и вышел, распахнув газету и читая на ходу.

Айян Мани глянул на удалявшуюся исполинскую фигуру и задумался, может ли горячка любви и впрямь довести человека до таких странных поступков. Ачарья вошел в уборную с надписью «Ученые». Там он бережно сложил «Таймс» на сушку для рук – опасался, что она ему пригодится по дороге назад. Вдоль стены, отделанной голубым кафелем, размещалось пять писсуаров, и трое пожилых астрономов стояли у каждого нечетного. Ачарья вклинился меж двух. Его посетило безумное желание ошарашить их – ради мальчишеской потехи. Он сложил руки на загривке, локтями вверх, словно потягивался, и замер в этой позе. Его стремительная мужественная струя ударила выше писсуара. Ученые один за другим повернулись оценить зрелище. Ачарья всегда умудрялся поставить их на место, но не до такой степени.

Он возобновил ожидание у себя в кабинете, методично переставляя предметы на столе. Выдвинул ящик, где спрятал надушенный конверт Опарны. Отказываться от предложения подвальной любви у него больше не было сил. В таком случае, подумал он, отчего бы не открыть конверт. Выпали две черно-белые фотокарточки. Маленькая девочка в ванне. Годика четыре.

Без пяти десять он вышел из кабинета. Как слон, по обыкновению. Огорчился: в коридоре еще были люди. Он надеялся, что из-за дождей все разбегутся, да и вообще – поиск истины, черт бы его драл, может и подождать пару дней. Набитый лифт поехал вниз, и Ачарья стоял в угрюмом молчании, опустив голову. Двери на первом этаже открылись, но никто не вышел, потому что директор перегородил полдороги. Люди огибали его, словно поток – валун. Лифт опорожнился, и это его утешило. Ачарья нажал кнопку «П».

Подвальные лабиринты белоснежных стен проницал гул незримых призрачных моторов. В тупике узкого прохода – лаборатория. Он подумал, что сейчас надето на Опарне, как она сидит, какие у нее планы. Ждет ли она его недвижимым силуэтом во тьме предопределенности? Давно опавшее вздутие вновь набрякло и теперь вело его, словно щуп дурацкого планетохода на Марсе, который в данный момент искал там воду и жизнь.

Лабораторная дверь надвигалась, в животе Ачарьи росла горечь. Ему явился призрак Лаваньи. Ачарья представил, как она с прокурорским лицом складывает вещи. Увидел далекие дни их жизни, когда она двигалась, как серна. Как ее длинные густые волосы щекотали ему нос в бесконечных перелетах через Атлантику. И как голова ее покоилась у него на плече, пока она по-детски спала. Он вспомнил первые прекрасные месяцы их брака. И их любовь, которую они так никогда не именовали. Потому что незачем ее тогда было именовать.

Они так ясно виделись ему, те дни, вся та утерянная эпоха. Какая красивая Лаванья была невеста. Он тогда еще учился. После их свадьбы в Шиваганге, когда ему пришло время везти их в Мадрас, он навсегда запомнил молчаливую толпу слезливых родственников, тенью шедших с ними до станции. Он нервно ждал прибытия поезда, и тут одна тетка Лаваньи сказала: «Он что, забирает невесту в общежитие?» Рыдавшая свита от души расхохоталась под прикрытием слез.

В одиночестве их нового дома в Мадрасе Лаванья принялась писать длинные унылые письма своей матери. Первое он прочитал у нее за спиной. «Он хочет выяснить, почему вещи падают», – сообщала она в письме. Он исследовал гравитацию в Университете Аннамалаи, а жена считала весь его предмет нелепым. «Но он полезный мужчина, – продолжала она. – Может сложить пакеты с рисом на антресоли, не вставая на стул. А еще он такой спокойный и послушный, что я все время прошу его сделать что-нибудь просто так, для потехи. Я знаю, что должна его уважать, но он такой забавный. Вчера в храме я попыталась пасть ему в ноги, так он аж подскочил. У него западные представления».

Они никогда не имели возможности ходить по улице, держась за руки, – времена были другие. Но как же хотели этого. Не от одной лишь любви, а чтобы исцелиться. В переулках Мадраса лавочники, таксисты и пешеходы смеялись над ними нещадно. Пара была такой высокой, особенно по тем временам, а большинство тамилов крохотные и генетически предрасположены считать, будто это с другими не все в порядке, поэтому на их пару вечно все пялились. Мамаши с вопящими младенцами замирали у кованых ворот домов и показывали на них пальцами. Дети от этого всегда умолкали. Банды кастратов пели Ачарье: любишь ее, полюбишь и нас. Беспризорники бежали за ними с криками: «Ка-са-жа, Ка-Са-Жа» (четырнадцатиэтажное здание Корпорации страхования жизни, тогда самое высокое в городе, – оно еще много лет оставалось самым высоким).

Под влиянием одного своего дяди, чья астматическая речь придавала ему некоторую убедительность, Ачарья решил бросить свою тему и войти в Индийскую программу космических исследований, которую родили втихаря в городке под названием Тумба, штат Керала. Но он вскоре понял, насколько обнищало индийское правительство и как весь этот космический порыв оказался лишь жалкой попыткой несчастной нации обрести уважение в мире, ушедшем вперед. Из потайного сарая, по немощеным дорогам, что бежали меж долговязых пальм, ему приходилось на велосипеде возить части ракет к месту запуска. Жизнь тогда была так проста, что однажды Ачарья даже притащил домой обтекатель ракеты – жене показать. Лаванья написала на нем их имена, никто не заметил, его закрепили на ракете – одной из тех, еще первого поколения, что дали сбой и упали в море. Простота всего этого и красный вареный рис Кералы обескуражили Ачарью. Всего через несколько месяцев работы на космическую программу он отправился изучать космологию в Принстон и забрал Лаванью с собой. Он неизбежно сделался одержим гравитацией. «Она его притягивает», – говаривал отец Ачарьи в шутку, которую никто из родственников не понимал.

Много лет назад Ачарья смирился с мыслью, что возраст любви давно миновал. Но вот, пожалуйста, он стоит перед дверью Опарны Гошмаулик, которая могла бы добыть себе любого мужчину, просто опустив взор (или каков там нынче язык обольщения). Ему не терпелось прикоснуться к ней, прижать ее нагое тело к себе и вдохнуть ее цитрусовый запах, который он когда-то презрительно счел вонью юности. Он у ее дверей. Рука легла на серебристую ручку. Он подождал мгновение. А затем развернулся и ушел.

Поднялся по лестнице, выбрался на крыльцо, прошагал по дорожке вокруг главного газона до ворот, где охранник вытянулся в струнку и салютовал ему. Не глядя пересек дорогу и вступил в Профессорский квартал. В лифте с ним ехали двое пожилых ученых. Вежливо улыбались. Он задумался, не пахнет ли от него Опарной. И не поймет ли Лаванья по его глазам, что он держался за ту серебристую ручку, и это могло меж ними прервать что-то, чем бы оно ни было. Он шел от лифта к квартире и не понимал, почему так бухает сердце. С досадной ясностью Ачарья подумал: должны были существовать какие-нибудь доисторические биологические виды, чьи сердца бились так громко, что эхо разлеталось по лесам, и чья кровь текла по венам с шелестом ручьев, бегущих по камешкам. Жизнь в те времена была, наверное, концертом. Но такие внутренние звуки выдавали бы их хищникам. И потому выжили только те, чьи сердца не грохотали слышимо, чья кровь текла молча.

Он взялся за дверную ручку своей квартиры и подумал, что сейчас делает Опарна. И тут дверь яростно распахнулась. Лаванья стояла на пороге в слезах, в руке – коробка с салфетками.

– Где ты был? – спросила она.

Он вошел и закрыл за собой дверь, чтобы они обговорили все приватно.

– Я пыталась дозвониться до тебя, – сказала она и утерла нос. – Анджу умерла, Арвинд.

– Что? – переспросил он.

– Анджу умерла, – повторила она.

Хрупкие плечи Лаваньи сотряслись, и она вновь заплакала. Она смотрелась неполной, как безрукий голодранец-канатоходец, какого он однажды видел. Ей нужно было его объятие, но Ачарья казался самому себе слишком грязным. Предоставил ей плакать в одиночку.

– Я только что проверила, – сказала она едва слышно. – Через два часа есть рейс в Мадрас. Мне надо ехать.

– Хочешь, я поеду с тобой?

– Я знаю, что ты не хочешь.

– Я поеду.

– Нет. Все в порядке. Она все равно была при смерти. Я реву, потому что, кажется, это правильно. А вообще я нормально.

– Я поеду с тобой.

– На самом деле я хочу одна. Вроде отпуска.

– Отпуска?

– Да. Я чокнутая женщина.

До аэропорта поехали в такси, потому что Лаванья сказала, что ему не стоит вести машину под дождем, да и черно-белое такси такое же древнее, как их «фиат». Он настаивал, что поведет сам, но, как обычно в таких случаях, она взяла верх.

– Ты не замечаешь, а на самом деле зрение у тебя не очень, – сказала она ему, когда они втиснулись на зад нее сиденье.

– Очень хорошее у меня зрение, – возразил он.

– Я буду думать в самолете, как ты там добираешься до дома. У меня сегодня такое чувство, будто все вокруг перемрут.

– Когда вернешься?

– Через десять дней, – ответила она. – Или позже. Будут церемонии. И мне нужно передохнуть.

– От чего?

– От тебя, – сказала она.

Окна в такси были закрыты – от дождя. Внутри было жарко и пахло мокрой ватой.

Ачарья почувствовал, что какие-то незримые твари кусают его за ягодицы. Он поерзал, словно желая их сердито раздавить, и Лаванья хихикнула.

– Что? – спросил он, думая, что она спятила от горя.

– Ничего, – ответила она. Дальше ехали молча. А потом он взял ее за руку. И, будто под действием таинственного боевого приема, ее ослабевшая голова легла мужу на плечо.

В зал вылета вел покатый пандус. Ачарья поднялся по нему, как добрый джинн, неся чемодан, казавшийся в его руке маленьким. Ему было странно нести лишь один чемодан. Была в этом суровость побега с невестой.

Еще мальчишкой он однажды ходил с друзьями считать паровозы с пешеходного моста. Увидел на узкоколейке парочку сбегавших любовников – они спешили к платформе, боясь, что за ними гонится весь мир. Мужчина нес черный саквояж, а девушка – маленькую тканую сумку. Много лет спустя, даже теперь, в этот дождливый вечер, где-то в закоулках ума Ачарья связывал любовь с легкостью, а брак – с перевесом багажа. Обычно, когда они с Лаваньей прибывали в аэропорт, он толкал груженую тележку, словно гостиничная обслуга к дверям номера. Еще и поэтому было странно подниматься по пандусу. Он впервые куда-то отправлял Лаванью одну. Обычно это она его провожала. Или же ехала с ним, а это всегда было целое дело. Она никогда не позволяла мужу ездить с заплечными сумками. Чемоданы. «Так одежда не помнется», – говорила она. Он втайне обожал ее логику и даже соглашался с ней, но сумка для него осталась символом бродячей свободы, несовершенством, сообщавшим путешествию меньшую значимость, а точке назначения – мимолетность. Чемодан же символизировал великие отъезды и напыщенные прибытия. Своего рода признание, вроде рубашки щеголя, что жизнь – важна. Однажды, когда он рассказал об этом Лаванье, она заверещала: «Ишь поэт какой, а сам бизнес-классом катаешься, а?»

Они добрались до стеклянных дверей терминала, где трое служителей аэропорта проверяли билеты пассажиров, попутно перемывая кости отсутствовавшему начальству. Ачарья порылся в кармане – искал билет Лаваньи. Только что купил его на стойке. Обрадовался, когда нашел, и вручил жене с широкой улыбкой. Она посмотрела на него встревоженно. Как-то он тут обойдется один?

– Открывай дверь горничным, – сказала она. – У меня есть мобильный Мину. Буду звонить ей каждый день.

– Кто такая Мину?

Лаванья глянула на него с отчаянием.

– Наша кухарка.

Он вытянул ручку чемодана и передал ей с вдумчивым угрюмым лицом, словно награду за жизненные достижения. Она потащила чемодан, шмыгая покрасневшим носом, прижимая платок к лицу. Прежде чем зайти в терминал, она обернулась посмотреть на мужа. Он махал ей. Юная пара позади нее приняла эти слезы за романтическую печаль разлуки. Молодежь одарила пожилых взглядом преувеличенного одобрения.

– Какая прелесть, – сказала девушка.

Лаванья исчезла где-то за рентгенами. Собравшись уходить, Ачарья почувствовал себя так же, как когда-то мальчишкой – когда совал письма в почтовый ящик. Эдакое неприметное облегчение, смешанное с докучливым подозрением, что вот было что-то в руках, а теперь потеряно.

Домой Ачарья добрался к двум часам ночи. К угрюмости просторных чистых комнат он был готов – и к призрачной тишине одиночества, почему-то отличной от тишины совместности. Отправился в спальню и включил в ночи Паваротти на полную громкость. Всего раз он увернул звук – когда звонил Лаванье на мобильный, спросить, долетела ли она. Она удивилась его звонку. Перекрикивая гвалт своих шумных родственников, она заорала – быть может, показать им, что ее мужу не все равно:

– Да, я долетела.

С восходом солнца он уже стоял на балконе, а дом все еще содрогался от стонов Паваротти. В конце арии, в мимолетной растерянной тишине Ачарья услышал звонок в дверь. Открыл и увидел горничную. Она попыталась войти, но внезапно грянул убийственный голос Тенора – и совершенно потряс ее. Не успела она оправиться, как Ачарья захлопнул дверь у нее перед носом. Когда пришла кухарка, он ей даже не открыл.

Все утро он простоял на балконе, тоскуя по вмешательствам Лаваньи и по ее несуразному мадрасскому кофе из кофеварки, ее неумеренному подтруниванию, почему это он не гуляет в своих «найках». Чтобы произвести на нее впечатление – если она станет ему сегодня звонить, – он натянул тренировочный костюм, надел кроссовки с пружинящим действием (или как это называется) и отправился на улицу. Думал прогуляться по внутренним переулкам Нейви-нагара, но через десять минут повернул назад, не в силах выдержать зрелища взрослых моряков в белых шортах, направлявшихся на службу, и их волосатые ноги жали на педали велосипедов или стискивали бока мотоциклов. И вообще есть что-то глупое в людях, носивших в муссоны белое. Домой возвращаться не хотелось. И он погулял по Кварталу еще и обнаружил, что местный чистый голубой бассейн по утрам все-таки посещают.

Часть бассейна отгородили для толстых женщин, танцевавших какую-то курьезную аэробику. Их было восемь, и их нервные взгляды сновали между дамой-инструктором и оторопевшим Ачарьей. Рядом с тем местом, где он стоял, маленькая девочка пыталась поплыть без надувных нарукавников. Она боялась и говорила каждому, кто плавал рядом:

– Мы же друзья, да?

Он вспомнил Шрути и попробовал встретиться с девочкой взглядами, улыбнуться ей. Но его отвлекла женщина в бассейне, пытавшаяся научить свою мать плавать.

– Мама, ты боишься. Я чувствую страх у тебя в животе, – говорила она старухе с суровой дочерней любовью. – Подними страх к ребрам, – втолковывала она, подкладывая руку матери под живот и легонько его приподнимая. – Поднимай к горлу… Вот теперь я его чувствую. Он в горле, мама. Сплюнь его, сплюнь.

Сморщенная древняя мать в купальнике, который во времена ее юности создал бы ей репутацию шлюхи, неловко сплюнула дочери в ладонь и пугливо оглядела бассейн.

– Я отняла у тебя страх, – сказала ей дочь. – Плыви давай.

В дальнем конце бассейна Ачарья увидел крупного мужчину в шортах. У него были груди. А рядом с ним, готовясь нырнуть, были другие толстухи. Судя по всему, молодежь нынче не плавала.

Все это время Опарна не шла у него из ума, словно дурное знамение. Позже, когда он пришел на работу и она явилась пред очи его, он не знал, что ей сказать. Она выглядела ошеломительнее, чем когда-либо, хотя и вернулась к строгости длинных бесформенных сорочек. Запах юной плоти вновь растревожил его нервный покой и вновь напомнил ему, что – невероятно! – она дала ему право быть ей любовником. Лишь на миг они встретились взглядами. Но затем она подровняла стопку бумаг в руках, а он переставил предметы у себя на столе. Попросил ее сесть. Она села. Они вновь посмотрели друг на друга, на сей раз – подольше.

– Простите, – сказал Ачарья. – Я не смог вчера прийти.

– У нас кое-какие подвижки по криопробоотборнику, – сказала она и выдала ему распечатку электронного письма.

И вот так она продолжила вести себя в последующие дни. Что-то в ней умерло. Он видел это в ее глазах.

Опарна прежде смотрела на Ачарью с сиянием новой любви, но оно сменилось немой обидой на предательство и унижение. Ачарья огорчался, но все равно хотел, чтобы эта печаль приходила к нему в кабинет как можно чаще – в этом ее аскетическом облачении из длинной сорочки и джинсов, в этой сутане платонической отстраненности. Опарна говорила с ним только о работе и выглядела такой сильной и решительной в мученичестве своем, что он не находил повода заговорить о себе или обвинить силы добродетели, выкравшие его из подвала.

И все же предлоги видеть Опарну Ачарья находил. Он просил Айяна призывать ее в кабинет по всяким надуманным поводам. И она приходила – всякий раз, когда он ее приглашал. Бывали дни, когда он думал, что зовет ее слишком часто, и боялся, что она уволится из Института, не в силах более видеть его; тогда он собирал общие совещания ученых и ассистентов. Обводил взглядом собравшихся и невзначай останавливал его на Опарне. Она никогда не смотрела ему в глаза, но всякий раз, когда его тщательно продуманный случайный взгляд замирал на ней, Ачарья не сомневался: она знает, что он на нее смотрит. Ее маска отстраненности чуть сдвигалась: Опарна принималась упорнее вперяться в пол или непроизвольно вздыхала. И тогда он изобрел новый способ на нее смотреть.

Он приметил, что, если подвинуть цилиндрическую вазу, в которую незримые агенты Лаваньи по-прежнему ежеутренне ставили орхидеи, видно отражение Опарны. Вазу эту Лаванья купила много лет назад в безуспешной попытке придать его кабинету красоты. А теперь ваза стала сообщницей его тайной любви. У вазы, похоже, был неплохой показатель преломления, и лицо Опарны не слишком искажалось. И теперь на долгих общих заседаниях он глядел на нее так. Иногда в вазе он замечал, что Опарна смотрит на его лицо влюбленно и отворачивается, если чувствует, что ее могут застукать. Это изобретение утешало его, пока однажды вечером он не увидел, что отражение Опарны смотрит на него, а затем – на вазу. Она как-то вычислила его метод. Он встал с места посреди совещания – посреди чьего-то сообщения об оптимальных размерах шара – и унес вазу в дальний конец кабинета. Поставил ее на столик между белыми диванами. После чего вернулся к растерянному собранию с невинным лицом и бросил на Опарну мимолетный взгляд – оценила ли? – однако та смотрела в пол.

Ачарья страдал целую неделю. Каждый день пытался работать, выживать под неотвратимым воздействием Опарны и возвращался домой – к голоду и бодрствованию. Он осознал, что дом его – целиком колония жены. У него вдруг кончились рубашки и брюки. Нижнее белье, обыкновенно выложенное утром на кровати, как на шведском столе, теперь вдруг истощилось. Он ничего не мог найти. И потому Лаванье, прямо посреди сумрачных погребальных молитв или подачи еды горюющим, поступали звонки на мобильный, и она шептала в него:

– Щипчики для ногтей в коробке с леопардовой окраской… коробка внутри сумки в горошек во втором ящике тумбочки с моей стороны кровати… я сейчас не могу объяснить, что значит «в горошек»… это очень много круглых точек… я не знаю, почему именно «в горошек», а не «в точечку»… не забудь положить щипчики обратно в коробку… вытирайся после ванны… И почему ты не открываешь дверь прислуге?

Невзирая на обстоятельства своей жизни, Ачарья понимал, что Шаровая миссия вступает в ключевую стадию. Проблемы с закупкой оборудования постепенно решались. Его друзья из НАСА помогали добыть то, что американское правительство внесло в «черный список» после ядерных испытаний в Покране. Вопреки терзаниям любви и ее странным отвлечениям, от которых время растягивалось, он упорно трудился над многими тонкостями Миссии. Разговаривал с госслужащими, учеными и метеорологами, перепланировал приборное оснащение, переосмыслял физику на высоте сорока одного километра и повелевал в себе всем – для того, чтобы лаборатория Института оказалась достойной исследовать образцы, добытые Миссией. Но он утерял покой – и привилегии высокой мысли, и своего уединения, которое некогда ограждало его от житейских мелочей. Зверь гения в нем оказался смертельно заражен тем, что он диагностировал как влюбленность обыкновенную, однако сквозь случайные прорехи в тумане страданий он все еще видел красоту убежденности, что инопланетные микробы всегда падали с небес и когда-то породили жизнь на Земле.

Мысли о происхождении жизни иногда гасили его тоску по Опарне. Микроб к микробу – вот что такое местная жизнь и смерть. Любовь не имеет значения – это лишь изощренное эволюционное приспособление. Не более. Подобные мысли утешали его, но ненадолго. Так или иначе, он понимал, что Опарна – бесспорное вдохновение в его возрожденных усилиях довести Шаровую миссию до конца. Она глубоко увлеклась проектом, стала сердцем его команды. То было важнейшее время в ее профессиональной жизни. И поэтому, несмотря на неудобства безответной любви, она не оставила Институт. Любой серьезный сбой в проекте разочаровал бы ее, а его опозорил перед ней. И потому он наказал своему уму: как бы то ни было, шар должен взлететь и потом опуститься, а пробы воздуха следует изучить. Эта решимость заставляла его работать, как одержимого. Он вкалывал в сиянии старой неизлечимой веры во внеземное происхождение жизни на планете, в страхе потерять Опарну навсегда, в мучительной однозначности, что выбора у него нет и он ее потеряет рано или поздно, в смятении, что́ именно жена значит для мужчины, в горестном послевкусии ужасной пищи, которую приносил ему Айян Мани, и в смертельной усталости бессонницы. Наконец, через восемь дней после похоронного отсутствия Лаваньи, что-то в нем лопнуло.

Он спихнул на пол все, что было перед ним на столе, и встал с кресла. Он не ведал, который сейчас час, и ему было плевать. Он знал, что Опарна в подвале. Должна быть там.

Он прошел через давно покинутую Айяном приемную. Громыхали призраки-телефоны, факсы срыгивали бумагу. Коридор безлюден. Он простирался сверхъестественным мостом к осенней любви. Было слышно, как лифт тужится и рассылает эхо. Ачарья прошел меж побеленных стен, ощущая тревожность вторжения в юное тело, которое уже вот оно, в конце этого узкого коридора. Он ощутил бешеную ярость – за то, что эта женщина вытолкнула его из твердыни достоинства, которую другие строили ему десятки лет, в ад страдания, где старики вроде него ползали на брюхе и молили молодых женщин об одном лишь благосклонном взгляде. Но действительно бесило его болезненное подозрение, что вот сейчас, в его преклонные годы, к нему пришла настоящая любовь.

Всего несколько недель назад он пребывал в покое, считая любовь кратким незрелым возбуждением, какое он когда-то чувствовал к Лаванье в свежести их брака. То было просто и безболезненно. Никакого преследования, никакой борьбы. Лаванья была рядом с утра, была и вечером, а в некоторые ночи по своему усмотрению обнажалась. Любовь, как ему всегда казалось, была договоренностью. Он не сомневался, что пьяницы-поэты преувеличивают ее горести. Но теперь он ощущал ее муки и безумный страх отвержения.

Он распахнул дверь в лабораторию. Там было почти темно. Опарна сидела на полу у главного рабочего стола, заполнявшего половину комнаты. Она выключила весь свет, кроме маленькой тусклой лампочки прямо над столом. Лампочка отбрасывала от микроскопов и других оптических приборов великанские тени, и они словно затаились в ожидании, как любопытствующие соглядатаи. На Опарне были джинсы и длинная сорочка насильственной скромности. Волосы забраны назад. Он подошел к ней и встал, прикасаясь коленом к ее плечу.

– Зачем вы так со мной? – спросил он.

Она не ответила. Он потянул ее вверх за руки и поцеловал – или укусил (не запомнил). Они рухнули на пол кучей-малой, целовались, лизались и боролись. Он содрал с нее сорочку, сдернул джинсы. Она буянила, не понимая, сопротивляется или содействует. Когда он снял с нее всю одежду, она затихла. Отвернулась от него в припадке стыда, уткнулась лицом в пол, закрываясь локтем от этого безумца, гордые груди желали упокоиться на полу, бронзовая спина вздымалась и опадала, как песчаная дюна в сумерках, длинные упругие ноги лежали безвольно.

Он потянул ее за плечо – повернуть к себе. Он хотел увидеть ее надменное лицо, теперь укрощенное и беспомощное, но Опарна упрямо держалась за ножку стола и зарывалась лицом в локоть. Он сгреб ее волосы в кулак и попытался заглянуть в лицо, уничтожившее его покой. У нее не осталось сил сопротивляться. Рука оставила ножку стола, плечи сдались, и она повернулась к нему, поверженная, исступленная. Волосы разметались, резинка в ужасе слетела и укатилась прочь давным-давно. Она закрыла глаза, и он удушил ее долгим, свирепым поцелуем. Попытался придержать ей ноги, но они блестели от пота, и ладонь его соскользнула. Она рассмеялась. Но ее одержимый смех превратился в стоны, когда он наконец сумел развести ей ноги и вторгся в нее с нечеловеческой силой. Атака была недолгой. Минута, не более, – и он пал ей на грудь и скатился на пол, отдуваясь и смеясь.

Он не знал, что подобное приятное насилие допустимо за пределами порнографии. Позабавленная улыбка на лице юной Лаваньи, этот вид терпеливого мастера дзэн, попускающего ученику его несовершенство, – вот каково лицо женской любви. Но сейчас все было иначе.

Опарна глядела на него, тяжело дыша, лежа на истерзанной груди. Они с Ачарьей смотрели друг на друга так, словно знали, что умрут, и смирились с этой смертью. Заговорили не скоро.

– Что мы наделали? – спросила она с улыбкой.

– Что мы наделали? – повторил Ачарья серьезнее. – Что дальше?

– Что дальше? Не воруй женскую реплику. Это недопустимо.

– Это женская реплика?

– Конечно. Но вообще пока рано ее произносить. – Она перекатилась на бок и положила голову ему на грудь. Он почувствовал, как ее палец ощупывает ему пуп. – У тебя такой большой пупок, – сказала она. – И такой глубокий. И в нем войлок. – Она показала ему, что там нашла. – Жена в отъезде?

– Да, – сказал он. – А ты, похоже, опытная.

– В чем?

На этот вопрос все ответы были по чему-то неудобные.

– Сколько у тебя было любовников? – спросил он.

Она уставилась в потолок, поигрывая прядью волос.

– А правда, что мы применяем десятичную систему счисления, потому что у нас десять пальцев?

– У большинства из нас двадцать пальцев.

Она на мгновение растерялась, но быстро парировала:

– Я про руки.

– Тогда да, – ответил он. – С чего вдруг ты про десятичную систему?

– Я считала своих мужчин, – сказала она, – и десяти пальцев мне мало. – Она приподняла голову – заглянуть ему в лицо. – Тебя раздражает, что я спала со столькими мужчинами?

– Да. Я их всех ненавижу, – сказал он.

– Очень мило с твоей стороны говорить такое женщине, – отозвалась она.

Опарна смотрела на него нежно. Он походил на громадного уютного тюленя. Взгляд его, обыкновенно пылкий и яростный, теперь сиял рассеянным светом обожания или благодарности. Они молча пролежали на полу больше часа. А потом ей что-то пришло в голову.

– Тогда на лекциях, – сказала она, – помнишь, ты произнес речь?

– Ты была там?

– Да. Пришла тебя вожделеть. Ты тогда кое-что сказал. Ты сказал: «Вероятно, мы не в силах понять физику на квантовом уровне без понимания кое-чего другого, что ныне физикой не считается. Например…» И потом умолк. Я подумала, ты хотел что-то сказать, но решил, что не стоит.

– Все так очевидно?

– Что ты хотел сказать?

Он сделался задумчив и отрешен. Она уставила подбородок ему на грудь и попыталась прочесть его лицо. Красивые губы, подумала она, полные и даже самоуверенные, что ли. Такие примут поцелуй женщины как заслуженный. Ее это задело. Надо было заставить его страдать подольше, прежде чем сдаться. Пусть не думает, что она его по праву, как Нобелевская премия или что-то в этом духе.

– Говори, – сказала она.

– Есть вещи, которые такому мужчине, как я, нельзя говорить на людях, – сказал он. – Есть вещи, от которых физика отказывается. Поэтому я и не мог тогда это произнести.

– Но мне-то можешь. Голой женщине мужчина может сказать что угодно.

Он молчал, как показалось, довольно долго. Она ждала.

– Я никому этого не рассказывал, – наконец услышала она. Но он опять умолк. Ему показалось странным говорить это сейчас, в сырости наготы, казавшейся комичной, – и говорить это женщине, которую он знал лишь в пределах временного мучения любви. – Физике нужно уйти, – произнес он, словно революционер при смерти, желающий воли в обмен на свои владения. Ее это разочаровало, хотя она понимала, что его слова будут, конечно, о физике. Но все же надеялась, что о чем-нибудь другом. – Никто не признает этого, но физика в тупике, физике пора меняться, – сказал он. – Известных ныне законов недостаточно. Нужно еще что-то. Физика должна кое с чем смириться. Без толку бомбардировать частицы в коллайдере за девять миллиардов долларов. Физике нужно с этим смириться. Но это не все. Ей нужно смириться и с тем, что жизнь и сознание – скрытая часть того, что мы пытаемся изучать. Я не могу сказать такое на публике, потому что это привилегия исключительно спятивших ученых.

В голове он это себе видел простым и ясным, но вот его впервые попросили выразиться беспомощными средствами языка, и оказалось, что это трудно и даже вульгарно.

– Я верю, что у вселенной есть план, цель, – произнес он. – Не знаю, что это за игра, но она есть. – И затем вдруг добавил – резко, неуклюже: – Ты слыхала о Либете? – Она удивилась. Ачарья с Либетом у нее уж никак не вязался.

Бенджамин Либет был из мужской экзотики, вроде путешествий во времени или антиматерии. Его имя обычно всплывало при стечении пива и философии, когда мужчины на мели спрашивали проникновенно: «Кто мы?»

Опарна села.

– Либет? – переспросила она и хихикнула.

– Да, Либет.

– Когда он работал? В шестидесятые-семидесятые? – спросила она.

– Семидесятые-восьмидесятые.

– Он же с факультета физиологии, кажется, Университета Калифорнии?

– Ты, похоже, хорошо его знаешь, – отозвался Ачарья.

– Кое-что запоминается, – сказала Опарна. – Он возился с человеческим сознанием или чем-то вроде, да? И заявлял, что доказал отсутствие свободы воли. Но как такое вообще можно доказать?

– Он закреплял электроды на головах добровольцев, – ответил Ачарья проникновенно и торжественно, – и просил их выполнять простые задачки: поднять палец, нажать на кнопку. А потом демонстрировал, что за мгновения до того, как они, по их мнению, принимали осознанное решение осуществить действие, их мозг уже запустил нейронный процесс выполнения этого самого действия. Из этого вытекает, что когда человек поднимает палец, он попросту пребывает в иллюзии, что принял это решение. На самом деле это действие уже предопределено. Если Либет прав, у его вывода есть толкование, которое людям может не понравиться: всякое действие на Земле – поворот головы, лай собаки, падение цветка – предопределено. Как сцена в фильме.

Опарне захотелось сказать: «Фигня». Но он как-то по-особенному смотрел в потолок, глазами, хмельными от далеких воспоминаний. Она сказала себе, что ей следует быть женщиной – следует быть понимающей. Да и вообще это ее слабость. Видеть, к чему клонит любимый мужчина.

– Давным-давно я с ним работал, недолго, всего несколько недель, – сказал Ачарья, отрывая взгляд от потолка. – Помогал ему с экспериментами.

Опарна удивилась, но сперва следовало внести научное возражение:

– У Либета было, очевидно, примитивное оборудование. Могла закрасться ошибка.

Ачарья тысячу раз слышал эти возражения, но что-то такое знал, отчего не сомневался: Либет наткнулся на тайну в самом сердце науки. Опарна видела в его глазах непрозрачность, угрюмый неизменный рок, от которого обычно впадала в отчаяние, но сейчас, в темной лаборатории, почти уверилась, что Либет, вероятно, был не так уж безнадежен.

– А чем вы занимались с Либетом? – спросила она. – Ты разве не разгромом Большого взрыва увлекался тогда?

– Когда я узнал, что́ он пытается сделать, мне стало любопытно, – ответил он. Глянул на нее. – Опарна, – добавил он, – когда я говорил тебе, что никому этого не рассказывал, я не имел в виду наши дела с Либетом. Я о другом.

Она подобралась поближе.

– О чем же? – спросила она.

– Когда мне было девять, кое-что произошло, – сказал он. Попытался сесть, но пол был скользкий от его пота. Она помогла ему, и он сел, опершись о стол. – Я собирался с семьей в цирк. Машина не завелась, и отец сказал, что, поскольку цирковой шатер всего в километре от дома, пройдемся пешком. Нас было много. Большая семья. У матери с собой была коробка арахиса, и она все накладывала мне в ладонь. Внезапно у меня отключилось сознание и я отчетливо увидел карлика в красной майке и белых шортах. Он сидел на слоне. Над головой у него летала синяя птица. И тут карлик упал со слона, и слон его растоптал. Я увидел это внутренним зрением. Мать шла рядом. Я рассказал ей, что увидел. Она улыбнулась и взъерошила мне волосы. «Не бери в голову», – сказала она. Мы вошли в шатер, и я увидел, что он полон – за вычетом мест в первом ряду, забронированных для нас. Все смотрели, как мы проходим между сидений и устраиваемся на лучших местах. Я сел между родителями. Хотел защиты – я знал, что произойдет… Посреди представления на арену вышел слон, на спине у него был карлик в красной майке и шортах. Я глянул на маму. Она смотрела на меня с таким видом, будто я ее разыгрываю. Она попыталась понять, откуда я мог знать это. Ущипнула меня за ногу и прошептала: «Ты сюда вчера пролез, да? Говори, я не скажу отцу». Вдруг из ниоткуда возникла маленькая синяя птица и принялась в панике носиться над толпой. Все закричали – такая она была красивая. Она пронеслась над головой карлика и исчезла в отверстии в своде. Карлик упал со слона. Слон его не сбрасывал. Он вел себя спокойно. Он не испугался и не взбесился. Словно это была часть представления, слон прошел по карлику. Поставил ногу ему на грудь. Я видел, как голова карлика вскинулась на миг, а потом упала. Он умер прямо там, на полу арены. Возникла неразбериха, все ринулись вон. Я помню лицо матери. Она смотрела на меня испуганно. Потом мы вернулись домой, и она пересказала отцу мои слова. Он не поверил ни ей, ни мне. А потом этот случай как-то забылся. С тех пор сознание мое ни разу больше не пустело. Я больше никогда не видел будущее. Но что-то в тот день во мне изменилось. И с тех пор я стал вот таким.

Ум Ачарьи, зачарованный памятью детства, все еще пребывал в том далеком времени. Ачарья вспомнил и другие образы. Паровозы, гудевшие под пешеходным мостом, жесткость его накрахмаленной рубашки, материна булавка, иногда державшая ширинку на его шортах, стрекозы над заливными полями – к их хвостам мальчишки привязывали нитки и запускали их, как живых воздушных змеев. Как девочки этого не одобряли. И как они кричали, когда мальчишки говорили им, что скоро они и до бабочек доберутся. Последний путь мертвых – носы забиты ватой, лица желты, плакальщики торжественны, на их плечах ложе с трупом или украшенное кресло, в котором иногда нелепо сидит покойник. Залитый солнцем двор их дома, чистые полы в шахматную клетку, громадные недвижимые двери и резные деревянные колонны, что древнее привидений. И узкий зачарованный переулок между тенями других благодушных домов, которые теперь можно только унаследовать, но не построить. На их черепичных крышах – замершие павлины, у которых не было хозяев. Вот какой была когда-то его жизнь. И сейчас все вернулось.

– Так, значит, все это время Бог показывает нам какой-то старый фильм? – спросила Опарна. На языке у нее вертелся еще один, более серьезный, вопрос, но ей казалось, что произносить такое немножко глупо. – Почему есть жизнь, как ты думаешь? – спросила она, несколько робея. Голая женщина сидит рядом с голым мужчиной и спрашивает: «В чем смысл жизни?» Смахивало на чудовищный эпизод в притязающем на искусство порнофильме. И все же ей хотелось узнать, что он думает.

– У меня есть гипотеза, – сказал он, и от слова «гипотеза» она вдруг склонилась вперед и рассмеялась, распущенные волосы упали ей на лицо. Он встретил ее смех бодро – тоже захохотал. – У меня есть гипотеза, – повторил он и ревностно вгляделся в нее – надеялся насмешить еще раз. Затем его улыбка постепенно сжалась, пока совсем не исчезла. – Творя жизнь, вселенная упрощает себе дело: не нужно создавать целую звездную систему – довольно сконцентрировать колоссальную энергию в виде сознания. Зачем ваять Юпитер, когда можно сотворить лягушку?

– У Юпитера и лягушки одинаковая энергия?

– Думаю, да.

– Такое доктор Арвинд Ачарья ни в коем случае не должен говорить прилюдно.

– Разумеется.

Она положила голову ему на плечо. Было что-то целительное в этой близости, оно ей напомнило обо всех ее внутренних ранах. То, что этот мужчина рассказал ей о своем детстве и о том, что это все означает, должно было потрясти ее. Но ей почему-то представлялось, что лишь он может быть частью этой вселенной – этой заводной игрушки, у которой все выскакивает неизбежно, предопределенно. Абсолютная истина – мрак, накрывавший других людей. Таких, как он. Ему к лицу. Она могла себе вообразить Арвинда Ачарью на его долгом пути к истине: бредет сквозь системы звезд, эпохи напролет, пытаясь разгадать фокус жизни. Вселенная, постигающая самое себя через него, – возможно, сильнее, чем через других. И вот, преодолев громадное пространство и бесконечное время, он оказался рядом с ней, словно усталый скиталец, чтобы остаться на этом случайном перекрестке всего на одну мимолетную ночь, а потом продолжить свой единоличный поход. Он казался таким одиноким. И тут она почувствовала незнакомый страх. То было томление любви к очередному призрачному любовнику. Она не хотела, чтобы этот ушел.

Когда наконец она отыскала свои часы на полу, было три пополуночи.

– Мне пора, – сказала она. И они принялись ощупью собирать разбросанную повсюду одежду. Она ползала по полу и искала под столами свою резинку для волос. – Вот ты где, – сказала она, обретя ее под стулом. Стянула волосы назад, скрепила на макушке.

Он глядел, как она надевает лифчик, – очень ловко, подумал он.

– Это самое уродливое слово в английском, – заметил он, – лифчик. Ужасно звучит.

– Прояви чуткость, – предложила она. – Опра Уинфри говорит, что восемьдесят пять процентов женщин в мире живет в неизбывном неудобстве лифчика, подобранного не по размеру. – И добавила с деланной озабоченностью, изображая кого-то ему не известного: – Бедняжки женщины. Приходится терпеть мужчин, преуспевать в профессии, блюсти дом, да еще и лифчик не того размера.

– Этот тебе как раз.

– Нет-нет-нет, – ответила она, скривившись. – Он кошмарный. Моя цель – жить в приличной стране, где женщине можно ходить без лифчика.

– Осталась бы в Стэнфорде.

– Ну знаешь, я не могу без прислуги, – сказала она.

Ачарья уже стоял полностью одетый. Она сидела на полу и смотрела на него осуждающе: в руках у нее была порванная сорочка. От сурового взгляда Опарны он оробел.

– Как я домой поеду? – спросила она.

Через десять минут они уже шли по аллее, где был припаркован ее «балено». На Опарне была его обширная куртка, почти по колено.

– Я похожа на пугало? – спросила она.

– Да, – ответил Ачарья.

Она села в машину, он склонил к окну голову, как благонамеренный отец. Опарна опустила стекло.

– Увидимся завтра, – сказал он.

– У нас много работы, – сказала она.

– Да. Много работы еще.

– Скажи мне, – проговорила она, заводя автомобиль. – Этот поиск жизни в стратосфере – он… ну… недостающее звено между физикой и всем остальным?

– Нет.

Охранники отперли ворота, выпустили машину. Она давно уехала, а Ачарья все стоял на аллее, ощущал прохладный бриз и слушал рев моря. Быть одному – облегчение. Жила у него в сердце и радость, и чувство, что он натворил нечто очаровательно шаловливое. Он воображал Лаванью с неодобрительной улыбкой. Начало моросить, и он двинулся обратно. Ночная охрана кое-как сосредоточилась и отсалютовала. Он миновал ворота, и они с охранником обменялись долгими взглядами взаимной подозрительности.

Простая радость Ачарьи испарилась, когда он пришел домой и включил свет в гостиной. Он показался себе грязным и бросовым. Сел в кожаное кресло – слишком боялся идти в ванную. Одежда Лаваньи, не взятая ею в спешке сборов, все еще лежала на кровати. Склянки с гомеопатическими таблетками стояли на тумбочке. И это тоже ее обыденность. Ее вещи. Они станут смотреть на него. Он проспал в гостиной, в кресле, пока не проснулся в 7. 4 5 от дочкиного будильника. Будильник сегодня утром был резок. Болезнен. Как расчлененная кукла маленькой девочки. Будильник был голосом другого мира, оттуда обиженно и сердито смотрели на него суровые призраки жены и дочери.

Но утро зрело себе дальше, и Ачарью наполнило предвкушение новой встречи с Опарной.

И так все последующие дни. Он просыпался в тоске, будто убил жену и дочь, потом раздраженно копался в поисках своей одежды – идти ждать Опарну.

В паранойе, какая настигает любовников, Ачарья и Опарна больше не встречались вдвоем у него в кабинете – даже если потребность встретиться была сугубо профессиональной. Всюду глаза, всюду уши. Они опасались всесильного взгляда Айяна Мани и его улыбки, которая, по мнению Опарны, была сама многозначительность. Ученые и помощники, занятые в Шаровой миссии, начали чувствовать, что общие совещания как-то участились и сделались дольше. Во время этих совещаний Ачарья и Опарна бросали друг на друга взгляды деланной угрюмости. Улыбались глазами и говорили на языке любви, облекая его в сухие вопросы. А по вечерам она ждала его в обезлюдевшем подвале, куда он являлся, как тень.

Так продолжалось неделю, включая целое воскресенье любви и ужин в подземелье. Опарна принесла электрический тостер, хлеб, фрукты и даже одеяла, и они провалялись весь день. А во вторник позвонила Лаванья.

* * *

Айян Мани положил трубку и коварно ухмыльнулся. Он прекрасно понимал: рок всякой любовной истории – в тлене совместности либо в тоске разлуки. Любовники чаще предпочитают первое с той же иллюзорной мудростью, с какой люди желают умереть потом, а не теперь. А в заблуждении новой любви они не только забывают, что это безумие быстротечно, – они к тому же, как это ни смешно, воображают, будто притаились. Их ночная нагота, как им кажется, замаскирована конторской одеждой. На людях они истончают свою скрытную связь, старательно держась на расстоянии друг от друга. Они заражают друг друга лихорадкой взглядов и верят, что диагностировать ее могут лишь они сами. А вообще-то любовь подобна тайному сокровищу. Его сияние не спрячешь. Рано или поздно узнают все. И двое сделаются зрелищем в представлении, которое – без их ведома – происходит с аншлагами.

Айян не был уверен, в курсе ли брамины, осмыслявшие вселенную, но охранники, слуги и дворники знали, что Большой Человек пахтает подвальную фифу. Призрачное присутствие, которое ощущали любовники за подвальной дверью, – вездесущий дух Айяна. Всю неделю ему докладывали о стонах и шепотах, долетавших из лаборатории. Время, когда Ачарья спустился в подвал и когда они вдвоем оттуда появились, как он нежно цеплялся за стекло ее машины и прощался с ней. В этом романе надвигались потрясения, и роману этому не выжить, подозревал Айян. Лаванья Ачарья только что звонила из Ченнаи.

– Он на месте? – спросила она.

– Нет, мадам, – ответил Айян после целенаправленной паузы. Он понимал, что эта пауза досадит ей. Она подозревала, что муж на работе время от времени ее избегает.

– Где он?

– Не знаю, мадам, – ответил Айян. (Ачарья в этот момент был у себя в кабинете.) – Что ему передать?

– Передайте ему, что я прилетаю семичасовым рейсом. К девяти буду дома. Дожди сильные?

– Очень.

– Дороги размыло?

– Поезда ходят.

– А дороги что?

– Машины ездят.

– Передайте ему, что в аэропорт приезжать не нужно, – сказала она. – Меня друг заберет.

Айян собрал свежую почту и факсы и отправился в кабинет Ачарьи. Директор что-то царапал в блокноте. Айян заглянул, что именно. Длинная цепочка какой-то математической белиберды. Цифры и символы. Ни дать ни взять, поиск истины.

– Какие будут указания, сэр? – спросил он. Ачарья помотал головой. – Я тогда пойду.

Айян не сказал ему о звонке жены. Через несколько часов она окажется дома и попробует ему дозвониться. Но Ачарья будет в недосягаемых глубинах подвала, голый, со своей любовницей. А потом он придет к рассвету домой, ошалелый от любви, и увидит устрашающий образ жены. С чего бы Айяну сообщать ему об этом звонке?

В ту ночь любовники лежали на пурпурном одеяле, как две скобки. Плошка с виноградом без косточек – между ними.

– Ты когда-нибудь думала о «мусорной» ДНК? – спросил Ачарья.

– Да, – ответила она. – Девяносто восемь процентов генома человека даны в нагрузку и вроде бы ничем не заняты. В существовании «мусорной» ДНК нет никакого смысла.

– Должна быть причина, – сказал он, потянувшись к винограду. – У меня есть гипотеза. – Он ожидал, что Опарна хихикнет, потому что обычно слово «гипотеза» ее забавляло. Но она внимательно слушала. Он продолжил: – Жизнь перемещается по вселенной в виде микроскопических спор на астероидах, и они падают в разных мирах. В зависимости от условий в этих мирах оказываются полезными разные участки генома. На Земле нужна лишь малая часть.

– Откуда, как ты думаешь, эти споры берутся? – спросила она.

Он взял еще одну виноградину и ответил:

– Я же не все знаю.

Домой он добрался примерно к двум. Шел сильный дождь, но Ачарья шагал беспечно, как счастливый выпивоха. Его светло-голубая рубашка прилипла к мягкому телу, брюки висели опасно ниже талии. (Ремень он забыл в подвале.)

Он сунул ключ в замок и повернул ручку. В гостиной горел свет. Он закрыл дверь и встал рядом с диваном. Попытался понять, почему горит свет. А потом заметил, что в комнате прибрано. Занавески и скатерть заменены. Книги, которые он оставил на диване, исчезли. Он двинулся в спальню с упавшим сердцем. Увидел спящую фигуру, завернутую в одеяло.

Лаванье снились сны, и в эти дни она знала, что видит их. Она шла по тропическому лесу. Она никогда не была в тропическом лесу, но это явно был он. Великанские стволы деревьев, черные, сырые, казались живыми. Подлесок – дикие лианы. А еще там была табличка с надписью «Тропический лес». Шел такой ливень, что, даже вытянув руку, дальше локтя она ничего не видела. Но сама при этом не мокла. Потому что ей не нравилось мокнуть. При ней была бордовая хозяйственная сумка, и она искала лавку, где продавались бы кешью. Из густого тумана дождя проступила здоровенная голова слона. Остальное его тело скрывал дождь. Это был мудрый и милый слон. «Арвинд, – сказала она, – что ты здесь делаешь?» И открыла глаза.

Она увидела громадный силуэт, кравшийся по другую сторону кровати. Она потянулась к выключателю над тумбочкой.

– Ты весь мокрый, – сказала она, выбираясь из постели. Спросонья открыла комод и извлекла полотенце. – Не понимаю, почему тебе нравится мокнуть, – сказала она, обертывая ему голову полотенцем. – В доме невесть что, Арвинд. Ты действительно спятил или все это, чтобы мне досадить? Тут такая грязь была, когда я приехала. Выдам горничным ключи. – Она вытирала ему голову и лицо, он не двигался.

– Можешь теперь сказать, что рад меня видеть, – проговорила она.

– Я по тебе скучал.

– Ты в эти дни так допоздна работаешь? Это все шар? – спросила она. У нее заломило плечи, и она бросила его вытирать. – Теперь иди в душ и переоденься. Сложи мокрое в стиральную машинку. – Ачарья ушел из комнаты, а Лаванья задумалась, что это за запах. Сладкий, напомнил ей о чем-то давно знакомом. Но опознать его она не могла. Может, таков запах дождя на мужском теле?

Он вернулся сухой и опрятный, в свободном незастегнутом тренировочном костюме. Лег на кровать и уставился в потолок.

– Тебя что-то беспокоит, Арвинд? Что случилось?

– Ничего.

– А это что такое? Ты побрызгался дезодорантом? – спросила она и хихикнула. – Стоило мне уехать на пару недель, и ты тут совершенно с ума сошел.

Грудь у него все еще была мокрая, и Лаванья промокнула ее, бормоча, что он мочит постель. Бессознательно сунула ему палец в пуп.

– Вообще ничего не набилось, – сказала она. Пошла в угол комнаты – убрать полотенце. – Как это у тебя в твоем колодезном пупе ничего не собралось? У тебя, что ли, роман? – спросила она.

– Да, – сказал он.

Лаванья задумалась: выйти на балкон и повесить полотенце на струну или же оставить на полу. На балкон идти ей сонно, однако и на полу полотенцу не место. А уж обратно в комод его убирать она точно не хотела. Мысль о мокром полотенце на полированном дереве была ей отвратительна. И тут она сообразила, что последнее слово висит в воздухе печалью. «Да», – сказал он. Лаванья медленно обернулась.

– Ее зовут Опарна, – сказал он. – Она со мной работает.

Лаванья медленно осела на край кровати.

– Это же не от икоты прием, верно?

– У тебя нет икоты.

– Что-то я запуталась, – сказала она. – Что ты сказал? Что именно ты сказал?

Она пошла к тумбочке и поискала очки, будто в них лучше слышала.

– Так что ты сказал, Арвинд? – переспросила она, надев очки. Снова села на край кровати.

– Ее зовут Опарна, – произнес он.

Дождь за окном неистовствовал. Они с Лаваньей слушали его. А потом она сказала чуть мечтательно:

– Я тебе не верю. Ты? Да ты же ничего не знаешь. Ты даже не знаешь, короткий у тебя нос или длинный.

Он не понял связи между своим носом и ситуацией. Но осознал, что она права. Если бы его кто-нибудь попросил описать собственный нос, он бы не знал, что сказать.

– И давно это происходит?

– После твоего отъезда. Незадолго до него, вернее. Но в некотором смысле после.

Вернулась тишина, а дождь, кажется, взбесился еще сильнее. Он смотрел в потолок. Она глядела на комод.

– Прости, – сказал он. – У меня такое чувство, будто я тебя убил.

– Она молодая?

– Да.

– Красивая?

– Да.

– Насколько молодая?

– Как Шрути примерно, думаю.

– Ты приводил ее сюда?

– Нет.

– Ты с ней спал?

– Да.

– Где?

– В подвале Института.

– Это ненормально, – сказала она. Невольно принялась складывать полотенце. – Ты ее любишь? – спросила она.

– Не знаю.

Лаванья вышла из спальни. Она слышала, что он что-то сказал, но смысл уловила не сразу: «Ты по-прежнему мой почтовый пароль».

Она села на диван в гостиной, поджав ноги под себя. Я так устала от похорон, пришло ей на ум, и она задумалась, кто же умер на сей раз. Он, нет, не умер, судя по ощущениям. Она все еще чувствовала его присутствие. Тихое бурление мужчины все еще было в ее жизни – в полную силу. И все же кто-то несомненно умер. Она просидела так всю ночь, пока не услышала птиц и не увидела первый свет утра в маленькой прорехе в небе, сквозь висячую балконную зелень. Теперь она опознала рану. Страх – вот что это. Страх, что ей совсем не грустно. Воображать, что у него роман, – это потрясение. Это нелепо. Но грустно ей не стало, и потому она испугалась. Люди обычно боятся будущего, а этот страх относился к прошлому. Она поразмыслила, почему ей все равно. Вдосталь ли она любила этого мужчину? Что между ними такого было все эти сорок лет? Очередная договоренность? Она знала, что любит. Он теперь стал вроде чужака, но, вспоминая его, она это воспоминание очень любила. Она даже хотела пойти к нему, погладить по лысой голове и сказать, что ничего страшного. Она ощутила, как от сострадания к нему сокрушается ее сердце. Она хотела ему счастья. Как и в тот далекий день, когда он, жених, почему-то пылко прошептал ей на ухо: «Лаванья, знаешь, Земля движется со скоростью сорок километров в секунду».

Она увидела тень в переходе между гостиной и кухней. Он стоял в дверях спальни. Она не могла видеть его самого, только тень. Высунулась голова. Увидев ее на диване, он удивился. Они посмотрели друг на друга и отвернулись. Через несколько минут его тень пришла в гостиную и встала рядом. Она не взглянула на него. Он сел у обеденного стола на стул. Случайно повернулся посмотреть на нее. В 7.45 их тишину пронзил будильник Шрути. И оба почувствовали, что им нужно спрятаться.

Он просидел все утро в гостиной, играя с ложкой, или сминая в рубчик края газеты, или поднимал ноги, когда горничная явилась подмести, и поднимал их еще раз, когда она принялась мыть. Лаванья ушла в кухню. В то утро кофе ему принесла кухарка, она же подала завтрак. Он выпил кофе и съел завтрак, не вставая со стула, словно забрался в чужой дом и потеряет его, если встанет с места. Ближе к полудню он залег в ванну. Остался дома на весь день. Кухарка по вечерам не приходила. А Лаванья – не готовила. Он порылся в холодильнике и разогрел что нашел.

Так минула неделя. Он просыпался и молча сидел за столом или стоял на балконе без единого слова. Ел что подавали, а когда понимал, что еду не несут, шел за ней сам.

На утро третьего дня его заточения Лаванья сидела в гостиной и читала газету. До нее дошло, что на нее таращится горничная.

– Телефон. – Горничная поморщилась.

Лаванья продолжила читать. Телефон на этажерке в виде двойной спирали рядом с телевизором потрезвонил и умолк. Они не принимали звонки уже три дня. В то утро телефон звонил не умолкая, и Лаванья знала почему. То было отчаяние сучки.

Телефон вновь зазвонил. Лаванья не обращала внимания. Ачарья глянул на аппарат всего раз и грустно отвернулся. Она видела. День прошел под колыбельную дождя, в упокоении его соленым бризом и в неотступной тиши раны, которую время от времени бередил телефон. Вечером, когда телефон зазвонил в очередной раз, Лаванья наконец сняла трубку. На том конце – молчание.

– Это Опарна? – спросила Лаванья.

– Да, – отозвался голос.

– Это наш дом, и мы не хотим, чтобы нас беспокоили. Больше не звоните.

Она положила трубку и выдернула шнур из розетки. Посмотрела на мужа, сидевшего за обеденным столом. Спина согбенна, голова склонилась чуть влево. У Лаваньи сердце облилось кровью, словно она отказала младенцу в простой радости. В тот вечер она сама накрыла ему поужинать.

– В дожди приличной рыбы не достанешь, – сказала она, задумавшись, можно ли ракообразных именовать рыбой. Он когда-то что-то про это говорил.

В понедельник утром он отправился на работу. На аллее вокруг главного газона он почувствовал, что за ним наблюдают. Тихий шорох моря походил на шепот. Двое молодых людей в джинсах, прошедших мимо, посмотрели на него, как ему показалось, с осторожным уважением, не имевшим ничего общего с его ученой степенью.

Айян Мани приподнялся в привычном приветствии. Уголки его губ, ясное дело, слегка морщила всезнающая улыбка.

– Пригласите ко мне Опарну, – сказал Ачарья, направляясь к себе.

Айян потыкал в кнопки, озадаченный чрезмерным спокойствием Ачарьи. Оно ему напомнило покой в его собственных глазах через две недели после смерти отца. Это был покой жестокого облегчения легкости, с какой исцелилась та рана.

– Директор просит вас подняться, – сказал он Опарне. Он слышал, как мгновенно бросили на том конце трубку. Он глянул на часы и засек время. Если прибудет меньше чем за три минуты, значит, какую-то часть лестницы или коридоров она бежала. Экое увеселенье – тяготы влюбленных. Он прижал трубку к уху – проверить, отчетливо ли ему все слышно в кабинете директора. Сегодня ничего нельзя пропустить.

Она вошла менее чем через три минуты после звонка Айяна. Изобразила спокойствие, чуть ли не сонливость. Айян указал ей на диван. Хотел рассмотреть ее лицо. Целую неделю не видел. Она осталась стоять с некой робкой дерзостью. Хотела сразу войти к нему, но больше не была уверена, какое место теперь занимает. Айян это видел.

Он набрал номер и нахмурился, будто не может дозвониться. Сквозь эту хмурь он тщательно оглядел ее. Так вот, значит, как нынче выглядит освобожденная женщина с разбитым сердцем. Темнота вокруг глаз, поражение в них же, волосы тусклые. Она позволяет мужчинам творить с собой такое. Опарна Гошмаулик позволяет. Вновь и вновь. А в БДЗ было немало дев, никогда не дававших мужчине разбить им сердце. Более того, в чоулах вообще становилось все больше девиц, особенно из настоящей бедноты, которые решали оставаться синими чулками, лишь бы жить спокойно. И Айян задумался, что же такого потрясающего в женщинах вроде Опарны. Именно Опарна и ее лимонно-ароматные подруги, рвавшиеся поддержать нищих девушек из чоулов, в отличие от последних были слабы и зависимы от мужчин. И вроде всякое удивительное умеют делать, но желают при этом мужчину. Он задумался про Ачарью и Намбодри, и про пьянчуг из БДЗ с кровоточащими печенями, и про серебряных «живчиков» из прибрежных наследных домов, слушавших «По-своему», и про жалкие вечерние лица в мужском вагоне – и содрогнулся от одной мысли оказаться зависимым от переживаний и любви мужчин. Устрашающая мысль, право слово.

– Опарна пришла, – сказал он телефону и махнул ей на дверь.

Арвинд Ачарья не понимал, почему это видение вечно лишало его сил. Слова, которые он собирал у себя в голове, – унылое объявление о расставании – испарились. Словно тщательно составленные записи оратора, сдутые внезапным порывом ветра. Вот она, такая прекрасная в своей бесформенной сорочке и джинсах. Глаза, столь захватывающе уставшие, лицо смазанное, слабое, пленительное. Ему захотелось обнять ее и тронуть ту таинственную точку, от прикосновения к которой головы женщин падают на плечи их мужчин.

Он стоял у окна. Она подошла ближе и взяла его за руку.

– Почему ты не позвонил мне? – спросила она.

– Не был склонен, Опарна, – проговорил он.

– Не был склонен?

– Так и есть, да.

– Один звонок мог бы не дать мне сойти с ума.

– Все у тебя будет хорошо.

– Я не хочу, чтобы у меня было хорошо.

– Но это лучшее, на что мы можем надеяться.

Она видела в его глазах обреченность решения. Она видела это и в других мужчинах. Конец чарам и внезапное вспоминание того, что они именовали совестью, или свободой, или семьей, или работой, или еще чем-нибудь. И она вдруг устала. Устала от жестокости любви и разлуки. Она вновь потянулась к его руке, сплелась с ней пальцами. Смотрела в пол и плакала. Пыталась не плакать, но плакала. Ее хватка делалась все яростней. Она зажмурилась. Он едва мог разобрать, что она говорит. «Я тебе не каникулы, когда жены дома нет», – кажется, это она сказала. Опарна выпростала пальцы и утерла слезы, как дитя. Ушла.

В тот день она вернулась четырежды, вопреки здравому смыслу – умолять его, и всякий раз уходила униженным просителем любви. Это продолжалось три дня, пока Ачарья не сказал:

– Так дальше быть не может. Либо мне нужно уйти, либо тебе.

Опарна спихнула с его стола стопку почты. Она словно обезумела. Но Ачарья был способен на куда большую ярость, и в бешенстве того мига, спугнувшего голубей с подоконника, заорал:

– Вон отсюда, вон отсюда!

Характер, отметил Айян Мани из приемной, – на самом деле кровяное давление.

Опарна не навещала третий этаж много дней кряду. Но однажды в среду вдруг появилась. Она пришла к Ачарье и сказала:

– Я готова смириться. Все кончено, я знаю. Прости, что вела себя как дура. Со мной все хорошо.

– И ты меня прости, – отозвался Ачарья устало. – Я за все это в ответе. Но не знаю, как поступить правильно.

– За это не беспокойся, – сказала она. – Со мной все хорошо.

– Правда?

– Да, – подтвердила она. – Давай завершим миссию. Она важна для нас обоих. А потом посмотрим.

– А потом посмотрим, – повторил он тихо.

Глаза у него постепенно налились светом, и она повернулась и ушла. Он остался, почувствовал себя одиноко – и все смотрел на закрывавшуюся дверь. Вспомнил карлика из другого времени, который ехал на слоне, – судьба этого карлика была решена многими эпохами ранее, как рождение звезд или столкновение миров. Вот и наши истории, Опарна, таковы, какими должны были быть. Ох уж эта правда – есть в ней что-то непристойное.

Часть четвертая

Первая тысяча простых чисел

Лило сильно, и таксисту ни черта не было видно. Что не мешало ему, гудя, нестись по мокрой дороге. Дворников на лобовом стекле не было, но один лежал на торпеде. Таксист схватил его, бормоча что-то про себя, и, держа руль одной рукой, высунулся в окно – разгрести воду с лобового стекла. И очень кстати увидел задние фары автомобиля, остановившегося на светофоре. Таксист чуть ли не встал на тормоза и заорал:

– Твою мать!

Такси замерло в дюймах от того автомобиля. Ади спросил, что означает «твою мать».

– Объясняй давай, – сказал Айян шоферу, и тот хитро хихикнул.

Мальчик, как обычно, сидел на заднем сиденье у левого окна, здоровым ухом к Айяну. Невзирая на лютые дожди, вернувшийся жар сентября пропаривал древний «фиат», и рубашки пассажиров отсырели от пота. Но все равно тут было чуть прохладнее, чем дома. Чтобы остужать комнату, Одже приходилось подставлять под вентилятор ведро с водой. Ади, получив от матери оплеуху прошлым летом, больше в него не писал.

Ади то и дело вынимал слуховой аппарат и вытирал его: струйки пота из-под промасленных волос затекали в уши. Но он не обращал внимания на это неудобство. Может, он его как неудобство и не расценивал. Мучение погодой – тоже такая игра. Он слизывал пот со щек.

– «Мерседес»! – воскликнул он вдруг.

Длинная серебристая машина мягко остановилась рядом с такси. На заднем сиденье смутно виднелась фигура мужчины. Он сидел скрестив ноги, задумчиво, уперев локти в колени, палец – на нижней губе. Ади в точности скопировал его позу. Мужчина улыбнулся. Ади улыбнулся в ответ. А затем светофор включил зеленый.

– Сколько стоит «мерседес»? – спросил он отца.

– Какая модель была?

– Класса «С». «22 °Cи-ди-ай».

– Это дешевый.

– Сколько?

– Тридцать лакхов.

Ади взвыл.

– Дорого, – сказал он по-английски.

– Не очень.

– Копи деньги. Не надо нам на такси в школу ездить.

– Мы на такси только в дождь, и это стоит всего двадцать рупий.

Ади надул щеки и изобразил «пук», и оба рассмеялись.

– Так скажи мне, Ади, что ты натворил?

Мальчик в отчаянии вскинул руку ко лбу.

– Сколько раз тебе повторять? Ничего.

– Тогда почему директриса меня вызвала?

– Не знаю, – ответил Ади. – Вчера я вообще ничего не творил. Позавчера ничего не творил. Позапозавчера я спросил у учительницы математики: «Пять в нулевой степени равно один, мисс?»

– И поэтому директриса меня вызвала?

– Не знаю.

– Она записала тебе в дневник: «Явитесь ко мне вместе с сыном».

– Она мне не нравится, – сказал Ади.

– Пойдем вместе и выясним, что ты отчудил.

– Я чудю только то, что ты мне велишь.

– Молодец.

– А если кто-нибудь узнает? – Лицо Ади сделалось серьезным, но отец игриво пригладил ему волосы.

– Мать столько масла кокосового тебе на голову льет. – От масла лоб и уши мальчика блестели. Какой красивый, здоровый мальчик, подумал Айян. А потом нащупал безжизненную твердость слухового аппарата в левом ухе.

Сестра Честити хмурилась. Она перебирала бумаги на столе и все более погрязала в их мешанине. Позади нее Иисус Христос склонил голову сильнее, чем Айяну помнилось, словно Сын Божий желал получше видеть Сестру Честити. Через стол от нее сидели двое унылых мужчин и юная тощая женщина в хлопковом сари.

– Доброе утро, Сестра, – сказал Ади, а затем повернулся к троим другим учителям и быстро добавил: – Доброе утро, сэр, доброе утро, сэр, доброе утро, мисс.

Сестра Честити обратила ко всем усталое лицо, но, увидев отца с сыном, несколько приободрилась.

– Вы пришли, – сказала она и попросила учителей оставить их – ровно на пять минут. Учителя прилежно собрали со стола свою долю бумажек. Возня с разрозненными листками показалась Айяну любопытной. Пока они не запрятали все это в папку, он разобрал лишь, что на каждом листе были какие-то пронумерованные вопросы. Учителя многозначительно улыбнулись отцу с сыном и покинули кабинет.

Сестра Честити указала им на стулья и потерла руки в предвкушении. Посмотрела на мальчика, на его отца, а затем – более заинтересованно – еще раз на мальчика. Стопки бумаг между нею и посетителями отвлекали ее. Она их отодвинула, бормоча:

– Выдали мне компьютер и сказали, что мне больше никогда не придется возиться с бумагами. Но я теперь только и вожусь с распечатками. У вас есть дома компьютер, господин Мани?

– Нет, – ответил Ади.

– Я разговариваю с твоим отцом, Ади. Не забывай, как надо себя вести.

– Простите меня, Сестра, я согрешил.

– Говорить надо «прости меня, Отец, ибо я согрешил». Весь из себя гений, а простых вещей не знаешь?

– Простите, Сестра.

– Так о чем я бишь? Да. Господин Мани, у вас есть дома компьютер?

– Нет, – сказал Айян.

– Церковь Святого Андрея распродает старые компьютеры по невероятным ценам – своим менее обеспеченным прихожанам, – сказала она. – Всего тысячу рупий за «Периниум-2».

– «Пентиум», – поправил мальчик.

– Да-да, «Пентиум». Ади, я с твоим отцом разговариваю.

– Церковь хорошее дело делает, – согласился Айян.

– Правда, мило? Вы знаете, где церковь Святого Андрея?

– Нет.

Сестра Честити грустно покачала головой.

– Радости христианской жизни доступны всем, но лишь немногие открывают глаза прежде, чем Господь их закроет. – Айян глянул на нее смиренно. – Так вот, господин Мани, – продолжила она, – о чем, собственно, речь. Вы в курсе нашей межшкольной научной викторины?

– Нет, Сестра.

Она округлила глаза.

– Вы, что ли, не видели наших плакатов?

– Нет.

– Плакаты висят у главных ворот на доске объявлений больше двух недель. Нужно всегда читать доску объявлений, господин Мани. Через три дня у нас состоится финал викторины. Гранд-финал называется. – Айян кивнул с живым интересом. – Мы как раз доделывали вопросник, когда вы пришли, – сказала она, – а снаружи дожидается жюри викторины.

– Я никого снаружи не видел, – заметил Айян.

– Трое учителей, господин Мани, – пояснила Сестра Честити, изобразив лицом колоссальное терпение. – Они только что вышли, верно? Они и есть жюри викторины.

– Хорошо, – сказал Айян, – а родителям можно прийти посмотреть на викторину?

– Родителям нужно прийти. Это событие состоится в нашей главной аудитории. – Она всегда говорила «главная аудитория», хотя в школе была всего одна. А еще она называла единственный вход на территорию школы «главными воротами».

– Мы придем, – сказал Айян.

– Я пригласила вас прийти с Ади вот почему, – сказала она тихо. – Команды нашей школы до финала не дошли. Их сняли на предварительных испытаниях. Вы же знаете, какие мы честные. Мы не стали бы затевать ничего сомнительного, чтобы подыграть нашим командам. Наша школа великодушно принимает у себя викторину, даже с учетом того, что наши команды оказались не на высоте. Но это печально, правда?

– Печально.

– Это очень печально. Но я кое-что придумала, – сказала она, просияв, – я все еще могу устроить одно место для особого участника от нашей школы – посостязаться не за приз, а за честь.

– И вы хотите, чтобы Ади стал этим особым участником?

– Очевидно.

Айян впал в задумчивость.

– Что тут такого? – спросила она, глядя на Ади. – Маленький гений соревнуется с умнейшими семнадцатилетками города. Это будет зрелище. Сколько тебе, Ади?

– Одиннадцать. Одиннадцать – простое число.

Сестра Честити с нежностью повторила за ним:

– «Одиннадцать. Одиннадцать – простое число». До чего же удивительный ангел этот мальчик.

– Он просто ребенок, дурачится, – сказал Айян робко.

– Но он же гений.

– У него страх сцены.

– Страх сцены.

– Да. Когда вокруг много чужих людей, он пугается.

– Мы все будем рядом, чтобы ему было уютно, – сказала она, и лицо ее начало постепенно утрачивать приятность.

– Но нам нужно еще кое-что одумать, – тщательно выговорил Айян по-английски. (Он иногда разговаривал с ней по-английски – ради практики.)

– В смысле, нам нужно еще кое-что обдумать, – строго поправила она его и с состраданием глянула на мальчика.

– Да, нам нужно еще кое-что обдумать, – подтвердил Айян.

– Что же?

– Обдумайте: Ади сидит на сцене. Простите, вообразите: Ади сидит на сцене. Начинаются вопросы. Ади принимается на них отвечать – великолепно отвечать.

– Да. Это будет невероятно.

– Нет.

– Нет?

– Это будет настолько невероятно, что люди упрекнут вас в том, что вы сдали ему вопросы, поскольку он – из принимающейся школы.

Сестра Честити не обратила внимания на лишнюю возвратную частицу. Она поняла его ход мысли. Кивнула.

– Об этом я не задумывалась, – сказала она.

Айян глянул на стопку бумаг у нее на столе. Интересно, где тут вопросы к викторине? Вероятно, их забрали с собой вышедшие учителя. Или, может, они прямо здесь.

– Вы правы, – сказала она и вздохнула. – Ну ладно. Скоро уроки начнутся. Ади, тебе пора.

– Сколько команд будет в финале? – спросил Айян.

– Шесть, – ответила она.

– Девочки и мальчики?

– Да, – сказала она раздраженно. – В основном мальчики. Но одна команда – полностью из девочек.

Что-то во всем этом было, не сомневался Айян. Какая-то возможность.

– Как дела с планом расширить компьютерную лабораторию? Все еще в силе? – спросил он.

– Да, родителей известят, – отозвалась она, теперь уже раздражаясь в открытую.

– Подорожает ли из-за этого учеба?

– Мы это решение пока не приняли. Господин Мани, а теперь будьте так…

Зазвонил один из телефонов.

– Алло, – сказала Сестра Честити. – Ох ты. Где? Иду. – Она положила трубку и бросилась вон. – Одна девочка упала в обморок, – пробормотала она на ходу.

Дверь за ней захлопнулась, но Айян слышал ее удалявшиеся шаги. Он считал их. Похоже, далеко ушла. Он встал, потянулся к ее столу и зарылся в бумаги. Он ни разу не оглянулся на дверь, но прислушивался к малейшему звуку. Вынимал листы из конвертов целиком и быстро просматривал их. Счета, еще счета и куча писем из конторы архиепископа.

Ади вперял в отца большие увлеченные глаза.

– Что ты делаешь? – спросил он.

– Тс-с-с, – ответил отец.

– Что ты делаешь? – возбужденно прошептал Ади.

Айян выдвинул ящик стола и глянул внутрь. Приглашения, четки и письма в муниципалитет. Ничего похожего на вопросы к викторине. Он, правда, нашел какие-то вопросы промежуточной семестровой контрольной. Затем бросил решительный взгляд на три городских телефонных аппарата у нее на столе. Снял с одного трубку, набрал свой же мобильный номер. Принял звонок и спрятал телефон обратно в брючный карман. Очень осторожно сместил трубку на этом аппарате чуть вбок.

Уселся на свое место и продолжил ждать Сестру. Ади глядел на него, улыбаясь до ушей. Они услышали далекий голос Сестры Честити, рявкавший приказы.

– Что такое творится нынче с девочками? – сказала она, входя в кабинет. Плюхнулась в свое вращающееся кресло и сердито продолжила: – Девочка упала в обморок. Ее мать говорит, что после еды ребенок идет в туалет, сует себе два пальца в рот и срыгивает съеденное. Ей двенадцать, понимаете? Так вот, мисс пришла в школу, стошнив дома завтрак. Что происходит? Она падает в коридоре. Вот что происходит. Господи, что творится с этими девочками?

– Она толстая? – спросил Айян с любопытством.

– Ну, несколько пухловатая.

– Хочет похудеть?

– Очевидно.

– То есть она сблевывает то, что съела?

– Да, – сказала Сестра Честити.

– Надо ее шлепнуть.

– С ней уже все в порядке. Побрызгали на нее водой и дали глюкозы.

– Вы не поняли, – сказал Айян. – Ее надо разок крепко шлепнуть.

– Нет-нет, мы такого не допускаем.

Сестра Честити позвала слугу, стукнув по звонку на столе. Слуга просунул голову в дверь.

– Пригласите их войти, – сказала она. – Ладно, господин Мани. Простите, что зря потратила ваше время. Нам с комиссией викторины нужно поработать. Ади, иди на урок.

Отец с сыном отправились на выход, а трое учителей вошли в кабинет. Вновь произошел обмен задушевными улыбками. Айян подвел Ади к лестнице, ведшей к его классу. Он достал из сумки сына дневник и вырвал несколько страниц. Ади схватился за голову.

– Что ты делаешь? – спросил он.

Айян взял из пенала Ади карандаш.

– Иди на урок, – сказал он, возвращая ему сумку, – и не забывай: никому ни слова. – Айян протянул сыну мизинец. Тот вцепился в него своим.

– А что здесь тайного?

– Что я сделал в кабинете.

– А почему это тайна?

– Ади, беги.

Оглушительный грохот утреннего звонка испугал их обоих. Они переглянулись. И рассмеялись.

– Беги давай, – сказал Айян.

Он смотрел, как мальчик взбирается по ступенькам. А потом приложил мобильный к уху и занес карандаш над страницами, вырванными из дневника. Он шел к кованым воротам, а кабинет Сестры Честити был у него в трубке. Там уже разговаривали – и разговаривали о викторине. Он встал в тихом переулке по соседству со школой и принялся слушать. Но записать смог всего шесть вопросов.

* * *

Это возбуждало. Волосы Оджи Мани были обернуты тонким белым полотенцем. Спина красной ночнушки намокла. Серебряные ножные браслеты застенчиво лежали на ее желтых от куркумы щиколотках. Это зрелище всегда подталкивало Айяна поглядывать, чем там занят их сын. Пока их брак был свеж, он, видя ее такой, приставал, чтобы она разделась, оставив только полотенце на голове. Со временем она перестала соглашаться. Но его это не излечило. Образ женщины после ванны, так легко возмущавший его покой, – самый стойкий символ домохозяйки. Он видел его в тамильских мелодрамах, на которые подсела Оджа. Домохозяйки заматывали головы полотенцами. Трудящиеся женщины применяли фен.

Оджа открыла стальной шкаф, осознавая, что он за ней наблюдает. Иерархия в шкафу не менялась с тех пор, как Оджа ее установила. Нижняя полка – крупы. Над ними – специи и консервы, а затем – особые тарелки для гостей. Верхние три для одежды. В синей пластиковой коробке украшения, доставшиеся по наследству, они всегда напоминали Одже о ее хорошей судьбе.

– Не важно, у меня они лежат или у тебя, доченька, – говорила ей мать перед свадьбой, – они все равно достанутся ему, если он пригрозит сжечь тебя керосином.

Оджа достала четыре своих лучших сари и показала Айяну. Он подошел поближе – рассмотреть. Она удивилась, до чего серьезно он ко всему этому отнесся. Выбрал ее единственное сари без блеска. Синее хлопковое с маленькими белыми квадратиками.

– Будет много богатых людей, – сказал он, – а богатые женщины смеются над теми, кто днем носит блестящую одежду.

– Откуда ты столько всего знаешь о богатых женщинах?

– И никаких толстых золотых цепочек. Эта, которая на тебе, – в самый раз. Тонкая. Что надо.

– Но это же важный день, ты сам сказал.

– Важное теперь не значит золотое.

Она нахмурилась, но согласилась. В таких делах он обычно бывал прав. Оджа вгляделась в своего мужчину. На нем была парадная флотская белая рубашка с длинным рукавом, щегольски заправленная в серые брюки. Черные строгие туфли начищены. И на нем были часы. Их он надевал только по особым случаям. И от него приятно пахло.

– Тебе надо пиджак, – сказала она. – Ты в нем смотришься героем.

– Нет-нет. На такие мероприятия пиджак не надо. Нужно выглядеть, будто тебе, в общем, все равно.

– Ади! – крикнула Оджа. – Заканчивай мыться.

Ади стоял за стеклянной выгородкой в углу кухни. И пел вслух:

– Ди-ай-эс-си-оу. Диско, диско.

– Ади, а ну выходи.

Мальчик появился, обернутый в полотенце. Оджа бросилась к выгородке с сердитым лицом.

– Диско, диско, – сказал ей мальчик.

Айян вытер его, глядя на стеклянную душевую, которую выстроил когда-то с такой любовью. Мальчик ткнул пальцем в свой слуховой аппарат. Айян помог его приладить. Закрепил маленькую белую коробочку у Ади на животе. Из коробочки выходил белый проводок. Айян подул Ади в ухо – посушить. Ади хихикнул. Айян дунул еще раз. И всунул туда наушник.

Оджа вышла из-за выгородки и посмотрела на них одобрительно. Он надул губы – показал их тайный скабрезный знак. Она улыбнулась. Скабрезные мысли ей были нипочем – ничего в связи с ними делать не нужно. Она подошла к ростовому зеркалу на дверце шкафа. Айян и Ади пристально следили за тем, как она выпучила глаза и принялась рисовать вокруг них черным карандашом.

В такси они повздорили. Оджа хотела ехать на автобусе или идти пешком. Айян желал взять такси.

– Дождь будет, – сказал он ей.

Ади втиснулся на заднее сиденье между родителями.

– В автобусе не пойдет, – ответила она сердито.

– А от остановки до школы?

– У нас есть зонтики, не? Да и вообще дождя не будет, по-моему.

– Это же всего двадцать рупий.

– Курочка по зернышку, – отозвались Оджа с Ади хором и расхохотались.

Когда такси добралось до ворот, Оджа уже умолкла. Она нервничала. Левая сторона переулка была полностью забита машинами. У ворот неразбериха. Шоферы, не нашедшие, где оставить автомобиль, пытались развернуться, и возникла пробка. Охранник оглядел Оджу с грудей до пят и разулыбался Айяну.

– Все богатые уже здесь, – сказал охранник.

– Мне надо в класс, – сказал Ади, вытаскивая палец из отцова кулака. – А родителям – в зал. Ученики зайдут строем, – пояснил он, после чего коротко проинструктировал: – Родителям не нужно входить строем, они могут как угодно. – Он показал на главный корпус справа. – Главная аудитория – вон там. Не называйте ее залом. Она называется «Главная аудитория».

Он поспешил по аллее к лестнице. Через несколько шагов обернулся и многозначительно улыбнулся отцу. Оджа помахала ему и на миг попыталась расшифровать эту потайную улыбку сына отцу. Она молча пошла за Айяном к главному корпусу. Две маленькие девочки в фартуках, гораздо младше Ади, шли перед ними и оживленно болтали по-английски. Оджа рассмеялась.

– Так быстро по-английски шпарят, – сказала она.

Рядом с задним входом в аудиторию, перекрикивая ликующий гвалт, рвавшийся изнутри, болтали родители. Они походя разглядывали учеников – те прибывали стройными колоннами и исчезали за дверями.

– Сейчас зайдем или погодя? – прошептала Оджа мужу.

– Чего ты шепчешь?

– Я не шепчу, – прошептала она.

Они стояли в нескольких футах от компании родителей, которые обсуждали уроки верховой езды в новой международной школе-интернате, открывшейся в пригороде. На матерях были футболки и джинсы, или брюки, едва закрывавшие колени, или длинные юбки. Некоторые облачились в шальвары. Все до единой смотрелись очень дорого. Оджа придвинулась к мужу.

Айян разглядывал отцов. У него самого была, как он думал, хорошая рубашка. Обошлась ему в пятьсот рупий, но в рубашках и брюках этих мужчин, в том, как они держались, было такое, от чего он чувствовал себя их шофером. Утром, рассматривая себя в зеркале, он не сомневался, что будет им под стать, но теперь, среди них, он казался почему-то мельче. Да и Оджа выглядела как их кухарка.

– Пошли поговорим с ними, – сказал Айян.

– Нет, – уперлась Оджа, но он уже направился к компании. Она поплелась за ним. Оба встали на краю кружка. Айян нацепил улыбку причастности к разговору и попытался встретиться взглядами с одним мужчиной, которого видел раньше. Женщины коротко оглядели Оджу. Одна посмотрела на ее ноги, и Оджа подогнула пальцы.

В краткой паузе в беседе Айян сказал этому мужчине по-английски:

– Мы знакомы. Я отец Адитьи Мани.

Мужчина глянул по-доброму и сказал:

– Конечно, помню. – Повернувшись к собранию, сказал: – Ребята, это отец того самого гения. – Оджа, не отдавая себе отчета, кивала, как кукла-болванчик, и улыбалась женщинам.

– Гения? – переспросил другой мужчина шепотом.

– Да. Ему – сколько? – одиннадцать, что ли. А он уже толкует про относительность и всякое такое.

– Правда?

– Адитья – да! – Лицо одной из дам озарилось. – Я слышала про него. Так он, значит, существует на самом деле. – Она обратилась к Одже на хинди: – У вас очень особенный сын.

Оджа лукаво глянула на мужа и хихикнула. Сказала ему шепотом, но все услышали:

– Пойдем.

На сцене выставили шесть столов полукругом. На синем заднике разместили транспарант из полистирола: «Школа Св. Андрея. Первая межшкольная научная викторина». Участники еще не прибыли, но в зале было битком. На деревянных скамьях по обеим сторонам укрытого красным ковром прохода сидели ученики. Они занимали большую часть мест. Ади устроился где-то в шестом ряду. У некоторых мальчиков в последних рядах уже намечались усы.

– Там такие взрослые мальчишки, – сказал Айян жене. – А у девчонок уже и груди.

Они уселись ближе к концу зала на мягких стульях, вместе с остальными родителями и учителями. Компания родителей, с которыми Айян говорил у входа, заняла ряд перед ними. Оджа теребила кулон на тонкой золотой цепочке и рассматривала загривки мамаш.

Свет погас, ученический гвалт усилился. На затемненной сцене появилось шесть пар школьников. Среди них – две красивые девочки-подростка в оливково-зеленых юбках и белых рубашках. Остальные были юноши в разнообразных школьных формах. Все расселись за столы в ожидании. Включились огни на сцене, публика зааплодировала. Раздалось и несколько свистков. Сестра Честити торжественно вышла на середину с беспроводным микрофоном в руке.

– Кто свистел? – первым делом спросила она. В зале воцарилась гробовая тишина. – Воспитанники школы Святого Андрея не свистят. – После чего улыбнулась собранию и сказала: – Здравствуйте, родители, учителя, ученики. Добро пожаловать на первую Меж школьную научную викторину в школе Святого Андрея.

Она поговорила о заведении, его недавних достижениях и ближайших планах, после чего представила ведущего. Им оказался старший преподаватель математики – из тех, кого Айян видел в кабинете директрисы неделю назад.

Педагог вышел на сцену под гром аплодисментов. Выглядел он счастливее и щеголеватее прежнего – в черном костюме и синем галстуке. Он тоже держал беспроводной микрофон. Заговорил обаятельно и очень быстро, словно зачитывал факторы риска в рекламе фонда взаимного страхования. Он изложил правила и попросил участников представиться. Сестра Честити спустилась в зал и села вместе с родителями и учителями. Она оказалась в одном ряду с Айяном, но по другую сторону от прохода.

– Начнем первый раунд, – провозгласил ведущий. – Первый раунд – физика. – Он глянул на команду «А» и продолжил: – Вы готовы к первому вопросу первой Ежегодной межшкольной научной викторины английской школы Святого Андрея?

Угрюмый мальчик из команды «А» не кивнул.

– Хорошо. Поехали, – сказал ведущий и посмотрел в карточку у себя в руках. – Эти два джентльмена пожелали доказать, что существует нечто под названием эфир. Но случайно открыли, что свет движется с постоянной скоростью независимо от скорости наблюдателя. Кто эти люди?

Мальчики, похоже, растерялись и задумались. Они отказались отвечать. Следующая команда обдумала вопрос и тоже отказалась. Третья команда – девочки. Они отказались тут же, без раздумий. На вопрос поочередно не ответили все шесть команд.

– Никто? – переспросил ведущий с легким ликованием. Обернулся к залу: – Вопрос адресуется аудитории.

Сгустилась набрякшая неловкостью тишина. Оджа глянула на мужа виновато, словно стыдясь, что не знает ответа.

– Альберт Майкельсон и Эдвард Морли, – сообщил ведущий, и мальчики на сцене страдальчески зашипели. Один даже вскинул руки от отчаяния.

– Майкельсон и Морли, – продолжил ведущий, – собрались доказать старую теорию, что вселенная наполнена незримым веществом – эфиром. Как мы теперь знаем, вселенная эфиром не наполнена. Однако, экспериментируя, они случайно обнаружили, что свет движется с одной и той же скоростью независимо от скорости перемещения наблюдателя.

Ведущий посмотрел на команду «В»:

– Вы готовы? Хорошо. Второй вопрос. Какое открытие сэра Джеймза Чэдуика принесло ему известность?

Слабый голосок пронзил тишину зала:

– Нейтрон.

Ошарашенное молчание прервали шепотки. Си девшие на сцене растерялись. Команда «В» сделала злые лица.

– Кто это сказал? – спросил ведущий, вперяясь в аудиторию. Родители переглядывались и тихонько хмыкали.

У Оджи задрожали руки. Она вцепилась мужу в рукав и спросила испуганным голосом:

– Это же Ади?

Айян, дыша с легкой натугой, ответил:

– Да.

Мужчина, сидевший перед ними, обернулся и бесстрастно глянул на Айяна и Оджу. Сестра Честити вытянула шею и перехватила взгляд Айяна.

– Кто это сказал? – переспросил ведущий.

Дети в передних рядах тыкали пальцем в мальчика, сидевшего среди них.

– Вы, сэр, это вы сказали, да? – весело и изумленно спросил ведущий. – Адитья, встаньте, пожалуйста.

Ади встал, сложив руки за спиной. Среди родителей пробежал ропот. Несколько голов повернулось к Айяну и Одже.

– Так это вы, сэр? – уточнил ведущий.

– Да, сэр, – воспитанно ответил Ади.

– Что ж, я не знаю, что и сказать, – проговорил ведущий, изображая лицом изумление. – Вы совершенно правы. Представьтесь.

– Адитья Мани.

– И сколько вам лет?

– Одиннадцать. Одиннадцать – простое число.

– Дамы и господа! – провозгласил ведущий, указывая на Ади. Раздались аплодисменты. Родители поднялись со своих мест один за другим и приветствовали Ади стоя, бросая взгляды на занятную пару, сидевшую среди них. У Оджи глаза налились слезами – она вместе с мужем тоже встала и хлопала.

Сестра Честити двинулась по проходу и замерла на середине зала. Восстановилась тишина. Директриса выглядела довольной, однако заговорила строго. Микрофон ей не потребовался.

– Я, конечно, высоко ценю одаренность наших учеников, но настоятельно прошу всех в аудитории не отвечать вне очереди. Если никто из участников не знает ответа, вопрос переходит в зал. И тогда можно поднимать руку, и ведущий будет решать, кому отвечать на вопрос. Ты меня понял, Ади?

Она вернулась на свое место, радостно кивнув Айяну.

Ведущий поворотился к команде «В» и собрался заговорить. Но затем вновь глянул на Ади и покачал головой.

– Подожди своего череда, – сказал он, и все засмеялись. – Итак, команда «В», вам будет другой вопрос.

Команда «В» по-прежнему сердилась. Мальчишки строили гримасы: мы, дескать, сами знали ответ.

– Готовы? – спросил ведущий. – Итак. Какова связь между Малышом, Толстяком и Манхэттеном?

Оджа вновь вцепилась мужу в рукав.

– Надеюсь, он промолчит на сей раз, – сказала она.

– Промолчит, – уверенно ответил Айян.

В наступившей тишине сгустилось предвкушение. Команда «В» бросила нервный взгляд на Ади. У них был такой вид, будто они рвались ответить быстрее этого малыша. Но затем показалось, будто они надеются, что Ади знает ответ. Ведущий тоже глянул в сторону Ади. Некоторые дети в ожидании смотрели на мальчика. Родители тянули шеи – поглядеть, чем там занимается Ади. Команда «В» отказалась отвечать. Девочки из команды «С» ринулись в атаку. Одна из них начала, вторая ожесточенно кивала:

– «Малыш» и «Толстяк» – названия атомных бомб, сброшенных на Хиросиму и Нагасаки. Проект разработки этих бомб назывался Манхэттенским.

– Блестяще! – воскликнул ведущий, и все захлопали. Он глянул на Ади и добавил: – Простите, сэр, они сами разобрались. – Зал захохотал.

С тремя дальнейшими вопросами все прошло так же: участники опасливо поглядывали на Ади, аудитория ждала, что мальчик встрянет, но кто-нибудь на сцене в конце концов находил ответ. Напряжение в зале понемногу спало.

– Команда «F», ваша очередь, – объявил ведущий. – Это последний вопрос первого раунда. Готовы? Хорошо. Интересный будет вопрос. Этот ученый провел последние дни своей жизни, пытаясь превратить обычные металлы в золото. Он потратил последние годы…

– Исаак Ньютон, – послышался голос Ади, и ошалелая тишина вновь вернулась в зал. Молчание прервали шепоты, Сестра Честити поднялась со своего места, уперев руки в бока.

Оджа прикрыла рот дрожавшими пальцами. Она, похоже, испугалась. Родители повернулись к ней с улыбками почтения и зависти. Айян поднялся со стула и громко сказал директрисе:

– Простите. – Он направился по проходу к сыну. Все взгляды устремились на него. Дети в шестом ряду на деревянной скамье подняли ноги – пропустить Айяна. Он склонился к здоровому уху Ади, угрожающе вознес указательный палец, изобразил лицом осуждение. А сам при этом прошептал:

– Отлично, сынок. Еще один раз.

Айян с пристыженным видом вернулся на место. Ни разу в жизни на него не смотрело столько глаз. Он еще раз извинился перед Сестрой Честити, та снисходительно кивнула. Но крикнула из своего ряда:

– Ади, веди себя хорошо!

Айян плюхнулся на стул, мужчина впереди него повернулся и сказал:

– Невероятный у вас сын.

Оджа вновь вцепилась мужу в рукав. Она больше не пыталась скрыть слезы, и тушь у нее растеклась. Ведущий спросил:

– Но верный ли это ответ? – Он без выражения глянул в зал. После чего закивал. – Это, конечно же, Исаак Ньютон. – Аплодисменты получились шумные, но на сей раз никто не встал.

– Давайте найдем другой вопрос, – предложил ведущий, перекрикивая гвалт. – А они у нас что-то заканчиваются. Ади, веди себя хорошо, как велела директор. Когда вопрос перейдет в зал, тогда и будешь отвечать. Или же придется тебя выпроводить. Хорошо? Ты понял? Команда «F». Готовы? – Команда «F» нервно покосилась на Ади.

– Простой вопрос. Если знаете ответ – поторопитесь, – сказал ведущий и опять посмотрел на мальчика. – Кто вторым оказался на Луне?

– Басс Одрин! – завопил Ади.

Ведущий уставился в пол. Сестра Честити встала. Айян потрусил по проходу. Дети вновь подняли ноги и пропустили его. Им все нравилось. Айян подошел к сыну, вывел его из ряда и вон по узкому проходу. Они прошли за руку к дверям. Они услышали, как ведущий сказал:

– Базз Олдрин, точно. – И вновь случилась стоячая овация. Айян попытался изобразить смущение. Ади сиял.

Они встали в коридоре за дверями аудитории и захохотали. Вскоре к ним выскочила Оджа – вся в слезах. Вдруг резко замерла посреди коридора, поправила волосы, испуганно огляделась по сторонам и торопливо пошла дальше. Потом опять побежала. Жизнь этой женщины, сказал себе Айян, больше не будет обычной. Один миг стоил всего. Родившись в семье подавальщика, войдя невестой в сырую однокомнатную конуру или обнаружив однажды вечером, что ее сын не слышит одним ухом, воображала ли она, что доживет до такого вот дня? Но Айяна одолевал страх, смешанный с возбуждением, и ему это чувство досаждало. Он дошел до предела игры. Она должна закончиться. Вероятно, прямо сейчас. Было весело, их пронесло, однако с игрой – всё. Оджа упала на колени перед сыном и взяла его за голову.

– Ади, откуда ты все это знаешь? – Она обняла его, но затем отстранилась и крепко взяла за руки. – Ты такой смышленый, Ади. Такой чудной, – сказала она, нежно целуя его в нос. Гневно вскинулась на мужа и добавила: – Я ему на щеку наложу знак от сглаза.

– Никто в наше время так не делает, – сказал Айян.

– Плевать. Ты видел, как эти женщины смотрели на моего сына?

– Как?

– Это все коварные женщины, все до единой. Ты видел? Они красят волосы.

– И какая тут связь?

– Не знаю. Я знаю, что моему сыну каждое утро перед школой будет черная точка на щеке.

В коридоре появился мужчина. Оджа поднялась с пола и расправила глубокие складки на крахмальном сари. Когда мужчина остановился рядом, она сплела руки и улыбнулась. То был статный, усталый с виду мужчина с густыми спутанными волосами, рубашка у него выбиралась из брюк. Мужчина пожал Ади руку:

– Блестяще. Меня зовут Анил Лутра, – сказал он протянувшему руку Айяну. – Мой сын в десятом. Звать Амитом. Я про вашего сына только слыхал. А сегодня увидел его в действии.

– Он просто ребенок, дурачится, – сказал Айян.

– Не скромничайте… простите, как вас зовут?

– Айян.

– Айян, вы везучий человек. Я было подумал, что школа сдала ему вопросы, – сказал он и расхохотался, чтобы подчеркнуть, что это лишь шутка. Айян задорно присоединился. Лутра выдал ему визитную карточку. На ней значилось: «Городской обозреватель, “Таймс оф Индиа”». От Айяна визитки не поступило, и Лутра спросил:

– А вы чем занимаетесь, Айян?

– Я работаю в Научно-исследовательском институте.

– О, – отозвался Лутра. – Джал – мой хороший друг. И Джана Намбодри. Однажды встречался с Ачарьей. Трудный человек, верно?

– Да. Но хороший, – сказал Айян, поскольку не доверял незнакомцам.

– Это да, – согласился Лутра без убежденности. Он вгляделся в Ади. – Уверен, этот мальчик вскоре прославится. Что он там сегодня сказал? «Мне одиннадцать. Одиннадцать – простое число»? – Лутра рассмеялся.

– Он одержим простыми числами, – сказал Айян. – Представляете? Может на память перечислить первую тысячу простых чисел.

Оджа посмотрела на сына и скривилась. Лутра посерьезнел.

– Правда? – переспросил он.

– Правда. Но он очень стесняется чужих людей. Я попытаюсь его уговорить.

– Давайте вот что, – сказал Лутра с воодушевлением, – запишите мой номер мобильного. Когда решите, что он готов перечислить на память первую тысячу простых чисел, позвоните мне. Я пришлю репортера. Что скажете?

– Это очень мило с вашей стороны.

В такси Оджа спросила:

– Что такое «постое число»?

– Простое, – поправил ее Ади, вскидывая руку ко лбу. – Простое число – это такое число, которое делится только на себя или на единицу и больше ни на что.

– И? – спросила она, тревожась лицом.

– И ничего.

– Я не понимаю вот это все. Объясни мне, Ади. Ты знаешь первую тысячу простых чисел?

– Нет, – сказал Ади.

– Знает, – сказал Айян. Ади посмотрел на него и улыбнулся.

– Что у вас за язык знаков такой? – спросила она сердито. – Я с вами иногда себя чувствую как чужая.

– Я есть хочу, – сказал Ади матери. Это ее несколько утешило.

* * *

Ее громадные глаза насекомого вылезали из орбит. Волосы каштановые, там и сям не прокрашенные, щеки одутловатые, а двойной подбородок, как Айяну уверенно показалось, должен быть холодный на ощупь. На ней была тонкая красная сорочка, через которую просвечивало не меньше двух комбинашек, а лямка от лифчика сползла. Светло-голубые джинсы обтягивали ее ляжки, здоровенные, как стволы деревьев. Очеркистка – так объявила ее визитная карточка – маялась от повышенной влажности БДЗ. Она непрестанно утирала лицо, сидя на одном из двух имевшихся в доме красных пластиковых стульев. Ади занял второй. Оджи не было дома. Она уехала повидать четвертого ребенка тетки. Именно поэтому все происходившее и стало возможным.

Бледный, в общем безучастный фотограф нависал с фотоаппаратом.

– Можем начинать? – спросил Айян.

Очеркистка кивнула.

На Ади были нарядная рубашка с длинным рукавом и черные джинсы. Роскошные намасленные волосы тщательно причесаны. Он смотрелся красиво и умно. В правом ухе – наушник слухового аппарата. Белый проводок сбегал вниз и исчезал под рубашкой. Айян подошел к сыну и игриво потрепал его по волосам. Осторожно расправил складки на его рубашке. И тут Айян ощутил удар стылого страха. Что я творю? Как это все глупо. Все пойдет кувырком. Он почувствовал, как знакомые кислотные пары поднимаются у него в желудке. Всего мгновения назад он совершенно не сомневался, что обойдется. Даже когда прибыли репортерша и фотограф, он так не нервничал. Но теперь до него дошло, что он собирается вытворить нечто куда более безумное, чем себе представлял. Мир – идиот, это понятно, однако не до такой степени. Еще не поздно сдать назад. Он мог бы покончить с этим сию минуту. Он мог сказать репортерше, что Ади не по себе.

Но страх как-то отступил, и лед в горле обернулся задором. Он много дней тщательно это все продумывал и в глубине души понимал, что ничего тут кувырком пойти не может.

– Ты такой нарядный, Ади, – сказал Айян. – Теперь покажи гостям, что ты умеешь.

Айян отступил на шаг. Ади подождал немножко, а затем начал:

– Два, три, семь, одиннадцать, тринадцать, семнадцать, девятнадцать, двадцать три…

Очеркистка слушала сосредоточенно. Фотограф сделал несколько снимков. Айян жестом предложил фотографу прямо сейчас не снимать. Айян не учел, что фотограф может сразу ринуться в бой, и мысленно пнул себя за недосмотр. Айян-то знал: это могло привести к катастрофе.

Ади продолжал, время от времени сглатывая слюну, однако не сбиваясь с ритма:

– Сто семьдесят девять, сто восемьдесят один, сто девяносто один, сто девяносто три, сто девяносто семь, сто девяносто девять, двести одиннадцать, двести двадцать три, двести двадцать семь, двести двадцать девять…

Репортерша сверялась с распечаткой. В ней была колонка из первой тысячи простых чисел. Она проверяла, не сбился ли Ади. Айян услышал щелчок камеры, но, когда обернулся, фотограф присмирел.

Ади меж тем продолжал:

– Шестьсот шестьдесят один, шестьсот семьдесят три, шестьсот семьдесят семь, шестьсот восемьдесят три, шестьсот девяносто один, семьсот один, семьсот девять, семьсот девятнадцать, семьсот двадцать семь, семьсот тридцать три…

Репортерша глянула на Айяна и вскинула брови.

Ади продолжал чуть быстрее:

– 4943, 4951, 4957, 4967, 4969, 4973, 4987, 4993, 5003…

Так оно длилось себе и длилось, пока он наконец не произнес:

– 7841, 7853, 7867, 7873, 7877, 7879, 7883, 7901, 7907, 7919. – И умолк.

Репортерша оторвалась от шпаргалки и захлопала в ладоши.

Ади извлек наушник и быстро глянул на отца, тут же поняв свою ошибку. Сунул наушник на место. Фотограф защелкал.

– Вообще-то, – сказал Айян, вставая между фотографом и сыном, – могу ли я кое о чем попросить? – Он вынул наушник у Ади из уха и сунул его мальчику под рубашку. – Не могли бы вы сфотографировать моего сына без слухового аппарата? Понимаете, мы не хотим, чтобы он выглядел инвалидом.

– Понимаю вас, – сказала репортерша.

– Могли бы вы приглядеть, чтобы в газете его напечатали без слухового аппарата?

– Не беспокойтесь, – ответила она благожелательно.

Фотограф попросил Айяна встать рядом с сыном. И принялся снимать.

– Сколько вы хотите наделать фотографий? – с веселым изумлением спросил Айян.

Фотограф не ответил. Продолжил щелкать, а потом резко прекратил. Сложил технику в сумку и молча вышел.

Репортерша пристроила планшет на колени, изготовилась записывать и улыбнулась Ади.

– Ты очень одаренный, Адитья, – сказала она по-английски. – Можно тебя немного поспрашивать?

Айян сунул наушник сыну в здоровое ухо. Это был наушник от «уокмена», приделанный к корпусу от слухового аппарата. «Уокмен» был приклеен скотчем к животу мальчика под рубашкой.

– Тебе слышно? – прошептал Айян сыну. Мальчик кивнул.

– Хочу тебя расспросить, Адитья, – повторила репортерша.

– Хорошо, – отозвался Ади, залпом выпив стакан воды.

– Почему тебе интересны простые числа?

– Простые числа – непре… непредсказуемы. Вот поэтому мне нравятся простые числа.

– Как тебе удается так легко называть их подряд, по памяти?

Мальчик вскинул палец, будто собираясь ткнуть в наушник. А потом захихикал.

– Не знаю, – ответил он.

– Какие у тебя планы на будущее?

Ади пожал плечами и глянул на отца.

– Он, видите ли, очень застенчивый, – сказал Айян.

– Кем ты хочешь стать? – спросила репортерша, не обращая на Айяна внимания.

Ади вновь глянул на отца и лукаво хихикнул.

– С ним не очень легко разговаривать, – сказал Айян. – Я могу за него ответить, если так проще.

Она обдумала предложение.

– Примерно год назад, – заговорил Айян, не дожидаясь ее решения, тихо и вдруг заговорщицки, – когда учил его числам, я заметил, что он различает закономерности. Он выбирал числа вроде трех, пяти, семи, одиннадцати и говорил, что они ему нравятся. Позднее я осознал, что он это говорит о простых числах. Как он начал опознавать их, для меня до сих пор загадка.

* * *

В сиянии утреннего света, озарявшего мух, люди со своими ведерками выстроились в две молчаливые очереди. Хоть никогда и не говорили по-английски, они, сами того не ведая, считали себя «дамами» и «господами». Два арочных окна в вышине над общими туалетами – часть стекол разбита задолго до того, как начались воспоминания этих людей, – ослепительно сияли, словно сам Бог собрался пообщаться. Айян прибыл к концу очереди «господ» с синим ведерком и «Таймс оф Индиа», облаченный в просторные шорты и безразмерную футболку. Мужчина, стоявший впереди, приметил его и сказал:

– Я видел сегодняшнюю статью.

Постепенно все головы повернулись к Айяну, и разлетелась новость: Ади пропечатали в «Таймс оф Индиа».

Туалетные очереди частично распались, и люди подтянулись к Айяну, развернувшему свой экземпляр газеты. Внизу девятой страницы была статья «Юный гений может назвать по памяти первую тысячу простых чисел». Рядом – эффектная фотография сияющего Ади. На фотографии он был с чем-то вроде слухового аппарата. Айян, увидев статью, молча проклял репортершу и фотографа. Но никто не заметил, что наушник у Ади в правом ухе – которое слышит. Даже Оджа. Такое в глаза не бросается.

Кто-то из женщин поставил ведро на пол и протолкался поближе к газете.

– Но я что-то не понимаю, а чего такого мальчик сделал, – сказал кто-то.

И тогда, в легкой вони мочи, дерьма и хлорки – и в чарующем утреннем свете, – Айян втолковал, что такое простые числа. И люди из туалетной очереди глядели на отца гения с недоумением, восторгом и уважением. Матери спросили его, что им нужно сделать со своими детьми, чтобы те стали хоть вполовину такими умными, чему их учить, как кормить? Помогают ли для математики «дамские пальчики»? Пускать ли мальчиков играть в крикет? Затем разговор ушел в сторону от Ади.

– От застройщика поступило очередное предложение, – сказал один мужчина. – Что ты думаешь, Мани? Продаем?

– Почем?

– Я слыхал, предлагают двенадцать лакхов за каждую комнату.

– Продаем, – сказал Айян. – Продаем и валим отсюда. Нам нужно жить в нормальных квартирах. Сколько еще нашим детям обитать в этом аду?

– Но мы же привыкли, а?

– Наши дни, друг мой, сочтены. Переезжать нужно ради детей.

Айян стоял на крыльце Института перед доской у главного входа. Записывал «Мысль дня»:

Хотите понять Индию – не говорите с англоговорящими индийцами. – Салман Рушди

Ади ждал в сторонке, рядом с лифтами. На нем был его любимый наряд – синяя рубашка с коротким рукавом, белые джинсы и липовые «найки». Его призвали брамины. Они прочитали статью в «Таймс» и позвонили Айяну на мобильный. Хотели сами увидеть гения-далита, хотя обозначили это несколько иначе. Айян не смог отказаться от развлечения поглядеть, как эти великие умы станут увиваться вокруг его сына, выражая свое величественное признание его детской одаренности. Гений с гениями – вот как они это обернут. Но он не сомневался, что сегодня – последний день гениальности Ади. Накануне вечером, на битумной террасе БДЗ, он сказал сыну, что игра окончена. Не будет у него больше новых умных фразочек, чтобы ляпать их посреди урока, не возникнут больше у него в руках вопросы к викторине, не по явятся новые статьи в газетах. Ади грустновато кивал, но понял, почему так. Игра, как заставил его повторить отец, окончена.

Ади у отца на работе нравилось, хотя от слова «Институт» он впадал в ужас. Море тут было так близко, но к черным камням допускались только люди с особыми пропусками. Сад здесь – плоский и зеленый, и в нем ничего не происходит. Вороны гоняются в небе за цветными птицами. И все тут далеко от всего остального. Но больше всего Ади полюбился лифт. Ему нравилось, как по цифрам крался свет. И гул, будто старик собирается чихнуть. Отец говорил, что лифт – это робот, и от этого лифт нравился Ади еще больше. Он тут бывал много раз. Отец часто привозил их сюда с матерью по воскресеньям. Они сиживали на камнях у моря, или гуляли вокруг зданий, или катались на лифте. По воскресеньям тут все пустовало. Но сегодня был рабочий день. И полно людей. И поэтому Ади в лифте помалкивал, хотя все ему улыбались. От них очень приятно пахло. Они пахли, как внутри автомобиля. Не такси, а настоящего. Он однажды сидел в автомобиле у Л. Шрини. Запах автомобиля ему нравился.

Они вышли на третьем этаже. Дверь открылась, и куча народа захотела войти внутрь. Вот бы ему всю жизнь кататься на лифте. Но отец взял его за руку, и они пошли по самому длинному на свете коридору. Он и раньше его видал, по воскресеньям. Коридор лучше, когда темный и пустой. Тогда он похож на дорогу из комиксов. Люди в коридоре смотрели на него и улыбались.

– Это же он, да? Гений? – спросил один мужчина.

Ади улыбнулся. Ему нравилось, когда его называли гением. Совсем не то же самое, что «особый». Всех детей-инвалидов называли особыми, а он не верил, что взаправду инвалид. Он слышал без аппарата, просто одним правым ухом. Он беспокоился, что, раз игра окончена, как сказал отец, люди станут опять называть его особым. В конце коридора они остановились перед дверью слева, на которой значилось: «Заместитель директора Джана Намбодри».

– Готов? – спросил отец.

– Готов, – ответил Ади.

Айян постучал дважды и открыл дверь. Человек с копной седых волос вроде удивился, увидев их, но потом встал с кресла и улыбнулся. С ним было еще трое мужчин – помладше и с черными волосами. Все в джинсах. Они встали и улыбнулись. Ему нравилось, когда люди смотрели только на него и больше ни на что вокруг. Его усадили на стол, хотя он хотел на стул.

– Адитья Мани, – объявил кто-то, не глядя на него.

– Но это же мое имя, – сказал Ади, и все засмеялись.

– Скажи, Ади, почему тебе так нравятся простые числа? – по-английски спросил тот, что помельче, с белыми волосами.

– Они непредсказуемые, – ответил Ади.

– А какие еще числа тебе нравятся? – спросил мужчина.

Ади застенчиво улыбнулся, потому что именно это ему надо было делать, если он не понимал вопроса, – так научил его отец.

– Он стеснительный, – сказал отец. – И не очень разговорчивый.

– Кем ты хочешь стать, Ади?

– Ученым.

– Разумеется. Но какая область науки тебя интересует сильнее всего?

Ади застенчиво улыбнулся.

– Тебе математика или физика больше нравится?

– Физика.

– Физика, – счастливо повторили мужчины хором.

Арвинд Ачарья упивался мгновением. Он воображал, как к синему небу взмывает исполинский шар, двадцать этажей в высоту. Гондола, несшая четыре изолированных пробоотборника, – всего лишь незначительный довесок под днищем шара. Как это абсурдно непропорционально, думал Ачарья, что корзина – причина существования шара – в сотни раз меньше этого самого шара. Неэстетичное зрелище. Ему такая несоразмерность всегда претила. Поэтому он однажды презрел дирижабли – и вид маленьких белых женщин за рулем длинных седанов. Прибор и его цель должны быть соразмерны. Но потом он задумался, разумно ли это требование. Прибор – физичен, равно как и его габариты. Цель же – абстракция и потому размеров не имеет. Маленькая белая женщина – не назначение седана. Пробоотборник в корзине шара – не назначение шара с горячим воздухом. Назначение седана в том, чтобы маленькая женщина куда-то доехала, – скажем, на похороны. Назначение шара – подтвердить, что в небе есть пришельцы. Так к чему тогда вопрос о соразмерности? Более того, если назначение вселенной – производить жизнь, во что он втайне верил, тогда вселенная – громадный прибор, содержащий невообразимо обширные туманности и звездные системы и порождающий катаклизмы немыслимых масштабов – для того, чтобы создать там и сям малюсенькие ошметки жизни. Таким образом, даже в его собственной версии истины прибор был физически не соразмерен его назначению.

И после такого он неизбежно задумывался – не впервые, конечно, – нужна ли вселенной цель. Эта мысль ему тем не менее нравилась. Целая вселенная бурлит внутри, чтобы создать семена того, что когда-нибудь превратится в существование: маленькие разрозненные умы, которые станут вглядываться в небо и осознавать, что, да, вот она, вселенная. Зачем это вселенной? У нее навалом владений, чтобы ваять там безжизненные громадины. Зачем ей впихивать огромную энергию в электричество, именуемое сознанием? Вселенной же проще создать Юпитер, чем лягушку – или даже муравья. Все это неумолимо вело к вопросу, который он старательно откладывал, потому что Ачарью смущала его философская суть, а философы – третьеразрядные мерзавцы. Но Ачарья все равно им задался: так почему же жизнь? К чему все это? Такие мгновения будили в нем раздражение, и ему хотелось, чтобы кто-нибудь оставил ответ в ящике его стола опрятно отпечатанным на бумажке, чтобы прочитать его и сказать: «А, ну да, я так и думал», – после чего пойти домой и хорошенько выспаться.

Дверь отворилась, и он с досадой узрел своего секретаря. Секретарь почему-то вызывал в нем сегодня досаду сильнее обыкновенного. Жуткое привидение этот Айян Мани. Такой свеженький, такой шустрый, совершенно местный в этом мире. Совершенно безнадежно одержимый жизнью. Вечно занят, вечно что-то замышляет. Ачарью позабавило, что он кого-то считает местным в этом мире, – он не понимал, в чем функция неместного. Но все же считал, что есть местные, а есть неместные. Спросил себя: а сам-то он какой?

– Сэр, – сказал Айян в третий раз.

– Да.

– Я привел сына.

Ади тоже теперь просунулся в дверь и с любопытством глядел на Ачарью из-за отцовой спины. Приятная улыбка возникла на лице Ачарьи и удивила даже Айяна. Когда завершился его роман с Опарной, Ачарья сделался еще угрюмее и замкнутее, чем прежде. Бывали дни, когда он возбужденно раскачивался в кресле, просто так, но обычно уходил в себя. Опять сделался мамонтовой тенью, прибывающей или отбывающей.

– Вот он ты, – сказал Ачарья. – Заходи.

Ади не двинулся с места. Он широко открыл рот, высунул язык и издал глупый хохоток.

– Спрячь язык, Ади, – велел Айян строго. – И зайди.

Мальчик нерешительно переместился внутрь. Ачарья воздвигся над столом и отправился к белым диванам в углу.

– Давайте сядем здесь, – предложил он.

Ади сделался поувереннее и сел лицом к Ачарье через столик, на котором стояла стеклянная ваза, та самая сообщница недозволенной любви, – теперь в ней стояли свежие орхидеи. Мальчик посмотрел на отца и похлопал диван рядом с собой. Но Айян не шевельнулся.

– Садитесь, – нетерпеливо велел Ачарья. И впервые в жизни Айян Мани сел в кабинете директора.

Ачарья внимательно разглядел мальчика и произнес:

– У него слуховой аппарат в другом ухе.

– Что, сэр? – переспросил Айян.

– На фотографии в сегодняшней газете у него слуховой аппарат был в правом ухе. А сейчас – в левом.

– А, вы об этом, – хихикнул Айян. – Они по ошибке отзеркалили снимок, сэр.

Ачарья ничего не заподозрил. Его просто зацепила эта зрительная аномалия. Он не стал дальше разбираться. Ему интереснее был сам мальчик.

– Он с виду совершенно нормален. Гении нынче выглядят вот так?

– Он просто обычный мальчик, дурачится, сэр, – сказал Айян.

– Я гений, – дерзко объявил мальчик.

– Наверняка, – сказал Ачарья. – Скажи мне, Адитья, как тебе удалось запомнить столько простых чисел?

– Они непредсказуемые.

– Ади, – сказал ему отец, и в голосе послышалась резкость, – тебя спрашивают, как тебе удалось запомнить первую тысячу простых чисел.

– Я слышу их у себя в голове.

– Правда? – спросил Ачарья, забавляясь. – Тебе нравятся простые числа?

– Да. Они непредсказуемые.

– Верно, верно. А мне вот простые числа всегда казались уродливыми. Когда был в твоем возрасте, я любил четные. Тебе четные нравятся больше нечетных?

Ади пожал плечами.

– Ади, нужно говорить «да» или «нет», – укорил его отец. – Не сиди просто так и не гримасничай.

– Кем ты хочешь стать, Ади? – спросил Ачарья.

– Я хочу работать в Научно-исследовательском институте.

– Так и сделай. Может, тебе стоит пройти наш вступительный экзамен, – бодро предложил Ачарья.

– Ладно, – сказал Ади.

– В нем участвует десять тысяч студентов со всей страны. Но лишь сотня проходит по конкурсу. Если хочешь, можно попробовать.

– Ладно.

– Тогда расти скорее.

Искрящиеся глаза Ачарьи оглядывали мальчика в уютной тишине, какая для ученого всегда была разновидностью беседы. Ади нервно повернулся к отцу и вскинул брови. Взоры Ачарьи постепенно затуманились.

– Из всех человеческих уродств, – сказал он тихо, – гений – самое полезное.

Часть пятая

Пришельцы из пришельцев творог делали

Ученые Института тоже сходились во мнении, что новости распространяются быстро. Но в тот вечер разгорелся диспут, насколько быстро. Айян Мани наблюдал из-за столика в углу столовой, как возник спор между двумя математиками средних лет, сидевшими в большой компании. Компания разместилась у окна, смотревшего на холмистый двор и древние одинокие деревья. Поначалу в обсуждении – под умиротворяющий морской бриз и шорох спокойного моря – присутствовали и наука, и милая трепотня. Но постепенно дискуссия переросла в серьезную перепалку. Один математик сердито попросил принести ему бумажную тарелку и принялся царапать на ней длинную цепочку формул – доказать, что, если известны значения различных вероятностей, можно вычислить, с какой скоростью распространяется та или иная новость, например – смерть коллеги. Другой математик сердито попросил принести еще одну бумажную тарелку и записал на ней что-то, доказывающее, что, даже если значения различных вероятностей известны, скорость распространения новости предсказать невозможно. Скорость есть функция расстояния, заявил он. И хотя новости, да, распространяются, но не в физическом пространстве, и в таком случае как может идти речь о скорости? Первый математик помотал головой и сказал, что тут разговор о «нелинейном» расстоянии, и поэтому новости в физическом пространстве все же распространяются. Айян не вполне понимал, что они подразумевали под вероятностями или под нелинейным пространством. Но уходить из столовой не хотелось. Примерно через час ученые дружелюбно договорились на третьей бумажной тарелке, что плохие новости распространяются быстрее хороших. А это Айян и так знал.

Он вспомнил об этом эпизоде примерно через месяц, одним нервным декабрьским вечером, когда сидел среди своих телефонов и ждал начала тарарама. Но ничего не происходило. Минуло два часа, с тех пор как пресс-секретарь объявил в пресс-релизе, разосланном по всем газетам и телеканалам: «Потрясающий прорыв свершился». В то утро Опарна Гошмаулик прервала уединение в своей подвальной лаборатории с двумя американскими учеными, наблюдавшими анализ содержимого криогенного пробоотборника. В руках у Опарны была пачка бумажек – подборка записанных вручную заметок, скрепленных бечевкой. На последней странице она, несообразно тонким неприметным почерком, приходила к заключению: «Результаты безоговорочно показывают, что на высоте 41 километр обнаружены живые клетки. Обнаружены споры палочковидных бактерий и грибка Engyodontium album de Hoog».

В первую неделю ноября исполинский шар Арвинда Ачарьи с четырьмя воздушными пробоотборниками взлетел над Хайдерабадом. Три пробоотборника были высланы в лаборатории Бостона и Кардиффа. Четвертый прибыл в Институт на «тойоте-иннове». Исследовательская команда Опарны и двое американских ученых, старых друзей Ачарьи, принялись изучать пробу. Они полностью отрезали себя от Института, и до этого утра от них не было слышно ни слова. Они молча проходили по коридору третьего этажа и, не дожидаясь ритуальных благословений Айяна, проникали в кабинет Ачарьи. Позднее будет несколько раз повторено, что Ачарья, услышав новость, закрыл глаза и не открывал их так долго, что его посетители, молча улыбаясь, покинули его.

И вот все подтвердилось. Да, с неба падали живые существа. Ачарья стал первым человеком, обнаружившим пришельцев. И теория возникновения жизни на Земле путем проникновения микроскопических живых организмов из космоса получила подтверждение. Граница между инопланетным и земным размылась навсегда. Когда Ачарья вышел из транса, он призвал пресс-секретаря – пухлого суетливого мужчину, часто отиравшего лоб платком.

Айян Мани прослушал диктовку по своему шпионскому телефону.

– Мы всегда жили бок о бок с пришельцами, – сказал Ачарья пресс-секретарю, который поначалу подумал, что его отчитывают. – Вероятно, все эти годы, – добавил Ачарья счастливо, – пришельцы из пришельцев творог делали.

Через пять минут Айян узрел, как пресс-секретарь чуть ли не выбежал вон. Вернулся он с распечаткой пресс-релиза, озаглавленного (крупными прописными буквами): «ВНЕЗЕМНАЯ ЖИЗНЬ НАЙДЕНА». Ачарья сделал ему внушение за истеричный крупный шрифт, но остальное в релизе одобрил.

Примерно в два пополудни Айяну принялись звонить лучшие из лучших Института и просить больше информации. Телефоны ожили чуть ли не в каждом кабинете, особенно на священном третьем этаже, где работали старшие. Новость начала распространяться. Старики прижимали трубки к волосатым ушам и вскидывали брови в неподдельном изумлении, слушая рассказы коллег об открытии, сделанном Ачарьей. Ученые помоложе забрасывали информантов вопросами – еще раз удостовериться. А затем в долгих предельных коридорах Института пооткрывались двери. Ученые выбирались из своих закутков и отправлялись в кабинет к Арвинду Ачарье. Шли без приглашения, потому что такова традиция: чтобы поздравить ученого, встречу назначать не требуется.

Они шли к Ачарье не по дружбе, не из тайной горечи от чужого везения и даже не из дальновидного подхалимства. Шли как ученые. Они желали отпраздновать миг – редкий миг, – когда человек того и гляди узнает что-то новенькое о своем мирке. Там, в холодных далях стратосферы, нашлись живые существа, и они спускались на Землю, а не поднимались с нее. Мы не одиноки – и никогда не были одиноки. Природа инопланетной жизни вот-вот будет объяснена – впервые за историю разума. И потому они шли подержать за громадную грубую руку трудного человека, спесивца, который теперь, что важнее всего остального, стал первооткрывателем.

Когда все принялись просачиваться в приемную, от трогательной искренности этого молчаливого сборища у Айяна побежали мурашки. Впервые он смирился с тем, что и впрямь есть такая штука – поиск истины, и что этим мужчинам, невзирая ни на какие их недостатки, этот поиск по-настоящему дорог. В тот день – всего раз – Айян согласился, что есть во вселенной кое-что поважнее печалей бессчастного конторщика. Он распахнул им дверь в кабинет Ачарьи. У двери не было стопора, и Айян подсунул в щель глянцевое газетное приложение про средства для волос, медитации и отношения. Затем отошел в дальний угол приемной и замер в похоронном молчании, а мужчины все заходили и заходили – нашептать комплименты, или подарить ручку на память, или же просто постоять рядом. Айяну со своего места было видно Ачарью. Он смотрелся счастливым и благодушным у своего просторного окна с видом на море, а рядом с ним – и старая гвардия, и молодая. Джана Намбодри тоже явился в конце концов, хотя его кабинет располагался к директорскому ближе всех прочих. Он вошел в распахнутые двери и сказал:

– Когда у друга все складывается, что-то во мне отмирает.

И они обнялись.

В тот же вечер пресс-секретарь сумрачно обозрел конференц-зал на первом этаже. Собралось около двадцати журналистов. Фотографы занимали позиции у помоста. Крупные мужчины в задних рядах устанавливали телекамеры. Пресс-секретарь вгляделся в лица журналистов. Большинство он знал. То были матерые научные обозреватели. Он озабоченно рассматривал юных и свежих. Спрашивал, как их зовут, и требовал строго, но с некоторой подобострастной улыбкой:

– Пожалуйста, внимательно читайте пресс-релиз. Там есть все, что вам необходимо знать. Надеюсь, вы в курсе, что у директора очень вспыльчивый нрав.

К нему подошел фотограф и спросил, удастся ли снять пришельцев.

– Нет-нет! – взвыл пресс-секретарь. – Это микро бы, микробы! И мы сейчас не можем обнародовать их внешний вид. – Тут он сделался озабоченным. – Слушайте, ни о чем его впрямую не спрашивайте. Спрашивайте меня. И доктора Ачарью снимайте очень осторожно.

– В каком смысле осторожно?

– Не слишком близко. Без вспышки. Постарайтесь его не раздражать, а? Никогда не знаешь, от чего он может выйти из себя.

Живы были воспоминания о происшествии во время последнего визита Стивена Хокинга в Бомбей. Орда фотографов окружила ученого-калеку. Хрупкое лицо Хокинга едва выносило взрывы фотовспышек. Он выглядел испуганным в своем кресле и даже не мог попросить прекратить нападение. Ачарья пришел на выручку и бросился на фотографов с кулаками. «Этот человек заслужил лучшего обращения, – сказал он позднее, – хоть он и глашатай Большого взрыва».

Пресс-секретарь оглядел помост. Четыре стула. Он попросил прислугу убрать один. Затем огласил:

– Доктор Арвинд Ачарья и его команда прибудут с минуты на минуту. Хочу коротко рассказать вам, что тут происходит, хотя уверен, вы осведомлены. Все есть в предоставленных вам распечатках. Пожалуйста, ознакомьтесь внимательно. Месяц назад Научно-исследовательский институт под непосредственным руководством доктора Ачарьи отправил воздушный шар с нашей стартовой площадки в Хайдерабаде. Шар снабдили четырьмя пробоотборниками. Пробоотборники – стерильные стальные устройства, открываемые дистанционно на определенной высоте. Пробоотборники взяли образцы воздуха на высоте 41 километр. Цель миссии – проверить, существует ли жизнь на высоте 41 километр над Землей. Если жизнь на этой высоте есть, это означает, что она попала туда сверху, а не снизу. Из четырех образцов два были отправлены в Кардифф и один – в Бостон. Их в данный момент изучают – в эту самую минуту. Мы исследовали один образец здесь, в нашей астробиологической лаборатории. И мы нашли в нем палочковые бациллы и грибок. Это поразительное открытие: мы впервые приблизились к обнаружению инопланетной жизни. Более того, это возвращает нас к вопросу, не внеземного ли происхождения некоторые внезапно возникающие заболевания вроде атипичной пневмонии. И, разумеется, это открытие ставит перед нами вопрос, не произошла ли жизнь на Земле из космоса.

Он утер лоб. По его лицу не читалось, что человечество оказалось на таком важном перепутье. Пресс-секретаря больше заботила гладкость предстоящей пресс-конференции.

– А вот и они! – возопил он.

Вошли Ачарья и двое американских ученых, с него же ростом.

– Где Опарна? – спросил Ачарья пресс-секретаря, и тот прошептал в ответ:

– Она не пожелала явиться, сэр. Не хочет светиться. Таково было ее настояние, сэр. Я сделал что мог.

Ачарья выбрал на помосте центральный стул. По бокам расположились белые люди.

– Доктор Арвинд Ачарья, – величественно объявил пресс-секретарь и добавил чуть тише: – Доктор Майкл Уайт, справа, и доктор Саймон Гор, слева, – астробиологи из Принстона. Они содействовали исследованию и независимо наблюдали за анализом содержимого пробоотборников. Предоставляю слово ученым. – Он отошел в угол залы и измученно вперился в журналистов. (Их он не выносил.)

– Уверен, вас уже ввели в курс дела, – сказал Ачарья собравшимся. – Добавить мне нечего, кроме одного. Координировала проект Опарна Гошмаулик. Она вела проект до запуска и руководила анализом проб. К сожалению, ее сегодня нет. А теперь задавайте вопросы.

Несколько секунд все молчали. А затем кто-то спросил:

– Что именно было обнаружено?

Ачарья зыркнул на пресс-секретаря, но терпеливо ответил:

– Палочковые бациллы и грибок под названием «энгидонтиум альбум де Хог».

– Можно по буквам?

– Нет.

Вновь воцарилась тишина, которую нарушил писк пресс-секретаря:

– Точное написание есть в розданных печатных материалах. Если вам не удается его найти, я вам выдам после конференции.

Одна женщина поинтересовалась:

– Доктор Ачарья, из чего вы заключили, что живая материя поступает на Землю из космоса?

– Я этого не заключал. Это разумное предположение, поддержанное несколькими фактами. К примеру, трудно понять, как оказалась там живая материя, поскольку до сих пор существование на такой высоте бактерий и грибов считалось невозможным. Вероятность обнаружения бактерий на такой высоте, оказавшихся там с частями разрушившихся спутников, крайне мала.

– Может, образцы оказались загрязнены уже в лаборатории? – спросил кто-то.

– Все меры предосторожности были приняты, – отозвался Ачарья. – Бактерии и грибы, обнаруженные нами, – редкие, и их трудно вырастить в лабораторных условиях.

– Если эти организмы действительно попали в стратосферу из космоса, – раздался голос, – как они выжили при высоких температурах?

– В виде спор микроорганизмы могут не только выживать в экстремальных условиях – они практически бессмертны. Есть мнение, что в состоянии гибернации они могут существовать миллионы лет.

– Доктор Ачарья, откуда, по-вашему, эти микроорганизмы прилетели?

– Не знаю, – ответил он и ухмыльнулся. Поглядел на друзей-ученых, и те тоже улыбнулись.

– Доктор Ачарья, – прозвучал следующий голос, – а что нашлось в трех других пробах?

– Их сейчас исследуют в Кардиффе и Бостоне. Результаты будут через два-три месяца. Процедуры исследования там несколько иные и поэтому требуют больше времени. Мы надеемся обнаружить в них много интересного. На самом деле мы надеемся обнаружить организмы без всякой земной истории.

На задворках академического сообщества весть об открытии Ачарьи восприняли радостно, хоть и с невольным скептицизмом. Но в реальном мире обычных людей, ради которых наука изображала потуги, событие прошло незримой эпохой. «Таймс» торопливо обобщила эпический научный труд где-то среди новостей о биржевой лихорадке, исламском терроре и мужчине, нанесшем своей любовнице двадцать два ножевых ранения. Подобно надгробной надписи, что излагает историю целой жизни дефисом между двумя датами.

* * *

Айян Мани душой ощутил усыпляющий мрак, напомнивший ему вдов из чоулов БДЗ, сидевших на порогах своих нор, бельмастые глаза их, растерянных от самой долготы времени. В такие дни в мире царила невыносимая недвижность.

Из-за телефонных аппаратов и завалов почты-однодневки он глядел на древний черный диван. Кожа дивана устала и сморщилась. В сиденье была мягкая вмятина, словно маленький человек-невидимка вечно ждал встречи с Ачарьей – объяснить ему физику незримого. Из-за смутного гула кондиционера приемная была тише самой тишины. Поступил факс. Один телефон на стеклянном столике зазвонил, но внезапно умолк. Голоса снаружи то делались громче, то стихали. Неподвижная ящерица высоко на белоснежной стене смотрела на него, испугавшись почем зря.

Айян чувствовал себя персонажем артового кино. Сначала ничего не происходит, потом опять ничего не происходит, а потом фильм заканчивается. Не было более ни цели в жизни, ни сценария, ни страха. Вот оно, следствие решения быть хорошим отцом. Он положил конец мифу о гениальности Ади. Это должно было закончиться прежде, чем мальчик спятит. Игра зашла слишком далеко. Место прежнего нервного возбуждения теперь заняла обыденность знакомого течения жизни, предопределенность покоя выброшенной в канализацию цветочной гирлянды.

Он просыпался каждое утро на антресолях и спускался постоять в сиянии утреннего света среди людей с ведерками, ползших к хлорированным уборным. Затем мылся рядом с кухней в ароматах чая и мыла и ехал на работу в меланхолическом поезде, стиснутый недвижимой массой бесцветных зевавших чужих людей. И все ради того, чтобы терпеть строгое величие браминов и их чарующее непонимание вселенной, принимать звонки за человека, который не хотел, чтобы его тревожили. А потом возвращаться домой, под сень рядов серых громадин с комнатушками, и есть в компании полуглухого мальчика, утерявшего свою неправедно добытую славу, и женщины, чья единственная надежда состояла в заблуждении, что ее сын – легендарный гений. А наутро опять просыпаться на антресолях.

Такова жизнь, смирился Айян. В некотором смысле – удачная. Вот так она и будет продолжаться. И однажды – вообще-то, довольно скоро – Ади станет подростком. Подростком – сыном конторщика. Положение в условиях этой страны беспросветное. Придется ему забыть все свои мечты и убедить себя, что он хочет сделаться инженером. Это единственная надежда, скажут ему все. Инженерное дело, поймет Ади, – совет любой матери сыну, отцово необратимое решение – первое проклятие в жизни юноши. Неизбежность, подобная смерти, предрешенная еще с колыбели. Рано или поздно он научится именовать ее призванием. И для ее воплощения станет состязаться с тысячами тысяч других подобных ему юнцов в единственной человеческой деятельности, к которой у индийцев особый дар. Тяжелейшие вступительные экзамены объективного типа. В этом мире найдется немного тестов сложнее. И в упоительные годы юности, когда ум необуздан, а члены сильны, он не будет носиться вдоль моря или пытаться потискать набухающие груди девиц-недотрог. Он будет сидеть отшельником в однокомнатном жилище и осваивать нечто под названием «интерпретация данных». «Если случайно выбрать три натуральных числа из последовательности от одного до ста, какова вероятность, что все три делятся и на два, и на три?»

Ему придется отвечать на этот вопрос за какие-нибудь тридцать секунд, чтобы заработать шанс выбиться среди мальчиков, которых лет с семи пичкали микроэлементами и упражняли отвечать именно на такие вопросы, – эти мальчики посещали репетиторов и запоминали все подряд формулы на свете еще до того, как научились онанировать, родители шептали им в уши, каждый день их жизни, ответ на решающий вопрос: «Кем ты хочешь стать?» Ади придется сражаться с ними за кусочек будущего, которое божьи люди неуверенно порицали как «материальный мир», – в точности за то место, какого любой отец желает своему сыну. Ади, вопреки трудностям нищеты, придется как-то найти способ пробиться в инженерный колледж. И сделать все для того, чтобы ни дня своей жизни инженером не проработать. Ибо все будут ему говорить, что настоящие деньги – они в управлении бизнесом.

И вот так, еще до окончания курса по инженерному делу, он начнет все заново и приготовится биться с тысячами тысяч мальчишек, подобных ему, на очередных вступительных экзаменах. Когда наконец все одолеет и превратится в нежить, полностью забудет, чего он на самом деле хочет от жизни, светлокожие соседи по общежитию будут смотреть на него с печальной ухмылкой и перешептываться, что этот вот получил место по 15-процентному лимиту для далитов. «Повезло гаду», – станут они говорить.

Айян поднялся со стула и еще раз обдумал свое решение. То, о чем он собирался потолковать с Ачарьей, – безумно, однако не безумнее жизни. Последняя игра, сказал он себе. Последнее трепыхание в его однокомнатном жилье, прежде чем они полностью привыкнут к неизбежности будущего, которое он только что со всей ясностью увидел.

Ачарья сидел императором, упокоив громадные руки на подлокотниках трона, и взгляд его блуждал в сиянии небесных сфер, кои, возможно, чуть склонились от чести быть воображенными столь величественным умом.

– Сэр, – сказал Айян.

Ачарья кивнул, пялясь в голую стену.

– Я хотел просить вас кое о чем.

– Просите скорее.

– Мой сын Ади все время говорит о вас. С тех пор как вы познакомились, он просто с ума сходит. Даже во сне бормочет про Институт. Хочет сдать экзамены сюда.

Ачарья кивал быстрее, уже раздражаясь.

– Вы сказали ему, что нужно сдать единый вступительный экзамен, – сказал Айян. – Я понимаю, сэр, что это смахивает на шутку, но он очень серьезно к этому отнесся. Говорит, что хочет сдать этот экзамен.

– Так пусть, – сказал Ачарья.

– В этом году. Он хочет сдать его в этом году.

– В апреле?

– Да, сэр.

– Вы спятили?

– Я понимаю, что так оно выглядит, сэр. Но сын говорит, что сдаст его.

– И чем же он хочет заниматься после этого?

– Математикой, думаю.

– Он так сказал?

– Да.

– Айян, вы всерьез предполагаете, что я допущу десятилетку сдавать ЕВЭ?

– Ему одиннадцать, сэр.

– Все равно безумие.

– Это целиком и полностью на ваше усмотрение, сэр.

– Он, может, и исключительный мальчик, Айян, но этот экзамен сдают десять тысяч не самых тупых выпускников вузов. И лишь сотня проходит.

– Я понимаю, сэр. Просто подумал, что лучше все же спросить. А еще я знаю, что, по правилам, претендент должен быть по меньшей мере выпускником вуза, чтобы получить допуск к экзамену.

– Да ладно правила. Я просто считаю абсурдным допускать одиннадцатилетнего мальчика к этому экзамену.

– Я думал, что все же стоит спросить, – он так рвется.

– Ни за что, – сказал Ачарья, несколько позабавленный мыслью, что малыш может участвовать в Институтском вступительном экзамене. – Единый вступительный экзамен – не игрушка для развлечения детей, – добавил он.

– Я понимаю, о чем вы, сэр.

– И что такое с кофе последнее время? На вкус – химия.

– Я попрошу обслугу быть внимательнее, сэр.

Айян уже собрался уходить, и тут Ачарья вдруг сказал:

– Погодите. – Он поиграл с метеоритным пресс-папье, словно совещаясь со своей совестью и разумом. Спросил тихо: – Мальчик огорчится?

– Ничего страшного, сэр.

– Да и по мне, ничего страшного. Я спросил, огорчится ли он.

– Немножко, сэр, но ничего страшного.

– Я напишу ему личное письмо и растолкую, почему ему нельзя сдавать экзамен. Напишу и скажу, что он слишком юн. Ладно?

– Спасибо вам большое, сэр.

– Так что пока не сообщайте ему плохую новость, – заговорщицки сказал Ачарья вполголоса, – погодите, пока я не напишу письмо. Поняли?

– Да, сэр.

Айян вернулся за свой стол и выдохнул. Он предполагал, что блистательный ум Ачарьи может усмотреть обаяние в просьбе малыша дать ему шанс, но абсурдность просьбы до него все же дошла, и Айян почувствовал себя чуточку глупо. Вообще-то он не очень хотел, чтобы Ади сдавал экзамен. У мальчика, очевидно, нет и тени надежды на успех. Айян просто хотел, чтобы весть о малолетке, допущенном к жесточайшему экзамену страны, хоть денек поболталась в газетах и, быть может, на телеканалах и подарила последнюю праздничную суматоху у него дома и в туалетной очереди.

Единый вступительный экзамен – ЕВЭ – навевал ужас убийственно дотошного отборочного процесса. Но был в нем и налет искусства. Он длился три часа, этот тест с вариантами ответов, и включал сотню вопросов, разделенных на физику, химию и математику.

Из десяти тысяч претендентов, ежегодно садившихся писать ЕВЭ, лишь двести попадали в списки на собеседование, и половина имела шанс одолеть его – пятьдесят в аспирантуру и пятьдесят на позиции научных сотрудников. Как составлялся опросник ЕВЭ, как его печатали, хранили и распространяли по экзаменационным центрам – тщательно охраняемая тайна, известная лишь старым зубрам. Айян об этой тайне кое-что знал. Он даже знал, как проковырять дырочку в крепости системы безопасности, выстроенной вокруг экзаменационных бумаг. Слабым местом в этой непроницаемой стене была, как ни странно, скромная папка, хранившаяся в бухгалтерии в стальном шкафу без замка. Сам того не ведая, Айян принялся рисовать в блокноте крепостные стены, а потом и сцены осады. Наконец он изобразил ворону, вылетающую из крепости с чем-то в клюве. На столе зазвонил телефон, и Айяна вытрясло из грезы. Он снял трубку и задумался, с чего бы ему размышлять о вопроснике ЕВЭ.

Весь день он думал об этом и уже начал бояться, что одержим этим безумным замыслом. Но вечером, когда Ачарья выдал ему написанное от руки письмо для Ади, горячка начала спадать. Подтверждение получено. Ади не будет сдавать экзамен. Когда Айян ввергся в вечную скорбь чоулов БДЗ, его нечестивое возбуждение умерло бесследно.

Во чреве БДЗ в тот вечер царил праздничный дух. Айян осознал это, когда увидел, что все головы в разбитых мощеных проулках повернулись в одну сторону. Дети мчались туда, куда таращились взрослые. Рядом с Корпусом номер Тридцать три возвели грубую сцену. Возле нее уже собралась небольшая толпа. По обеим сторонам от сцены громоздились здоровенные колонки. Кто-то из мужчин тянул между фонарными столбами иллюминацию. Толпа вдруг взревела. Тощий пылкий мальчик взобрался на сцену. Он встал спиной к толпе и расставил ноги. Брейк-данс?

Мальчик ждал начала музыки. Народ прибывал. Юнец обернулся и тоскливо глянул на своих друзей под сценой – те не справлялись со звуком. Вечно так перед брейк-дансом. Айян видел это тысячу раз: мальчик в кожаных штанах стоит спиной к толпе, ноги расставлены, смиренно ждет, когда начнется музыка. Но на сей раз ожидание вышло кратким. Тьму внезапно наполнил зловещий грохот барабанов. Волна пошла от кончиков пальцев левой руки и добралась до правой, после чего вернулась тем же путем, но тут музыка резко оборвалась. Руки опали. Мальчик вновь расставил ноги и стал ждать.

Айян пошел дальше. Из теней возник пьяница в просторных шортах и футболке с надписью «Умник».

– Мани, – сказал он. Хотя человека мотало в единоличном шторме, какой могла вызвать лишь смесь рома с жареными яйцами,[21] звучало в этом голосе что-то проникновенное и сильное. Была в нем властность, восходившая к иному времени, когда они еще мальчишками очень дружили, а их простые судьбы казались переплетенными. Айян, обычно обращавшийся с такими поверженными друзьями, просто продолжая шагать и кивая или бормоча на ходу, вынужден был остановиться. – Мани, – сказал человек, – ты знаешь, что случилось с Панду?

Айян покачал головой. Панду был самым стремительным андерарм-подающим,[22] каких видывал Нижний Парел. То было очень давно, когда Панду, еще неразумно счастливый мальчик, рисовал эротические образы девочек с ведерками, ожидавших очереди в уборную под судьбоносными лучами солнца. Со временем бессчастье взрослости и рабский труд шофера в «Аренде автомобилей Баладжи» преобразили Панду. Он сделался молчалив, больше не находил времени рисовать и каждый вечер напивался до одури.

– Не стало, Мани, не стало, – сказал мужчина с усмешкой. – Полиция поймала прошлой ночью. Его хозяин сказал, что Панду украл какие-то деньги. А сегодня утром полиция пришла к нему домой и сказала жене, что он повесился в кутузке.

Виски у Айяна дернулись в молчаливой ярости: все знали, что это означает – когда полиция сообщала, будто заключенный повесился.

– Они избили его до смерти, Мани, вышибли из него дух, – сказал пьянчуга и пошел дальше, бормоча, что Панду, величайший никому не известный художник, мертв.

Оджа Мани открыла дверь в раздраженной спешке и вернулась завороженно сидеть перед телевизором. Айян глянул на картинные рыдания женщин на экране. Это его несколько утешило.

Панду заслуживал всеобщих слез. Айян вообразил рыдания в каждом доме страны, в лучшее эфирное время, у каждого несчастного персонажа и у каждой женщины, вперившейся в мелодраму, и посвятил миллион печалей памяти мальчика, который когда-то обрел свободу в искусстве. Но затем драма резко завершилась и образовалось внезапное веселье чая «Красный ярлык». Женщина с длинными струящимися волосами подавала чай семье, и всех накрыло эйфорией после первого же глотка. Какая жестокость – в этот вечер, когда разбитое тело Панду все еще лежало в морге, его женщина гладила хрупкими дрожащими пальцами раны у него на груди, а полицейские повелевали ей считать эти раны следствием его трусливого самоубийства, вопли горюющих в сериале Оджи прерывает радость чая.

Оджа вернулась к жизни и принялась колдовать над ужином.

– Ади! – крикнула она. Всего лишь слово, но говорила она его так, что всякий раз оно значило разное.

Мальчик сидел у холодильника и листал учебник. Последнее время он ходил огорченный – игра-то закончилась. Учителя его все еще опасались, одноклассники по-прежнему называли «мозгом», а соседи молили поучить их детей, но он знал, что его героизм, если не освежать его новыми подвигами, вскоре забудут. Он отбросил книгу и перебрался к середине комнаты ужинать. Айян затребовал внимания жены, расставлявшей на полу тарелки.

– Знаешь, Оджа, – сказал он, – существуют чашки по цене пять тысяч рупий.

– За одну чашку? – уточнила она.

– Да. Пять тысяч рупий.

– Я бы страшно боялась из такой пить, – сказала она, усаживаясь есть.

– Если тебе по карману купить такую, страшно не будет, – возразил он.

Реклама закончилась, и Айян постепенно вплыл в муки мелодрамы. Он ощущал покойную горечь в сердце, от которой у него немели все мышцы. И этот мрак не покидал его долгие дни – даже после того, как он перестал оплакивать утерянного друга.

Усталое лицо Оджи, уныние Ади, тысячи глазниц, безразлично зиявших в коридорах, вдовы, все сидевшие на своих местах, ночные любовные песни пьянчуг, молодежь, нетерпеливо переминавшаяся в туалетных очередях в ожидании своего звездного часа, и, конечно, невезение – все это вместе и много чего другого Айян наконец пожелал принять как дом, потому что другая жизнь – чарующая жизнь сотворения мифа – опасна. Валять дурака – удел холостяков.

* * *

В эти дни мысли об Опарне Гошмаулик напомнили Ачарье о старом шраме посередине его громадного лба. Шрам ему оставил больше тридцати лет назад один молодой бельгийский астроном по имени Пол Фурхуф, метнув в Ачарью нераспечатанной пивной бутылкой. В ту ночь они с друзьями сидели в нью-йоркском пабе под названием «Нуль-гравитация». Ачарья, тогда убежденный, что широкое принятие теории Большого взрыва подогревалось христианской потребностью верить в начало и конец, упрекнул бельгийцев, что это они породили такую подделку. Именно бельгийский католический священник по имени Жорж Лемэтр в 1927 году выдвинул идею, что вселенная возникла от взрыва единственного атома. Не в силах более терпеть продолжительную беспочвенную филиппику против бельгийцев, Фурхуф обозвал индийцев полуголыми идиотами и даже заклеймил их богинь как гологрудых матриархов. В счастливом ступоре возлияний Ачарья встал на стол и объявил на весь паб, что он умнее всех бельгийцев на свете, и вызвал их на поединок в шахматы вслепую. Фурхуф, понятно, вызов принял.

Им завязали глаза платками, взятыми у взбудораженных робких девиц, смущенных интеллектуальной дуэлью двух иностранцев. Ачарья и бельгиец проговаривали свои ходы, а пьяные друзья двигали за них фигуры по доске, предоставленной официантом. Ачарья выиграл через пять минут и раскатисто захохотал, не снимая повязки. Фурхуф, тоже в повязке, взял непочатую бутылку пива и метнул ее на звук. Бутылка достигла цели, но, к счастью для Ачарьи, разбилась, лишь долетев до пола. Однако ему глубоко рассадило кожу на лбу, и Ачарья впервые в жизни узнал кровь на вкус. Ссадина в последующие дни так болела, что он отказывался верить, будто наступит время, когда ему не будет больно. Рана давно затянулась, но всякий раз, когда ему делалось грустно, он думал о шраме и напоминал себе не только о быстротечности боли, но и о принципах, друзьях, любви, дочерях и всем остальном, что дорого мужчине.

Воспоминание об Опарне тоже перестало быть открытой раной. Ему казалось, что они сделались друг другу милыми шрамами, какие в минуты одиночества откроют им волшебные окна памяти. Ему хотелось, чтобы Опарна вспоминала их краткую любовь именно так. И надежда подтвердилась, когда она вошла в ту среду к нему в кабинет – с покоем и прочими обманками женской амнезии.

– Я пригласил вас обсудить скверные новости из Бостона, – сказал он, сознательно раскачиваясь на кресле, чтобы уверить ее: ничего трагического не случилось и ей не надо расстраиваться. – Вы ведь их тоже получили?

– Да, – сказала она. – Печально. Нету.

Бостонский университет подтвердил, что они завершили изучение пробы и не обнаружили в ней никаких следов жизни.

– Все еще есть два образца, и совсем скоро Кардифф нам доложит, – сказал он бодро.

– Будем надеяться, что там найдется что-нибудь интересное, – сказала она, разглядывая пальцы.

– Будем надеяться, – согласился он и глянул на нее с нежностью. – Я тут вот что подумал, Опарна: нужно сделать астробиологию одним из главных научных направлений Института. Что скажете?

Она ответила – почему-то безжизненно, – что это хорошая мысль.

Он по ошибке воспринял ее ответ как скуку, которая так часто переполняет исследователя после возбуждения от большого проекта. Наемников из ее лаборатории уже выпроводили, бо́льшую часть оборудования накрыли защитными чехлами, и Опарна вновь осталась одна в подвале, наедине с призрачной прислугой и неопределенным ожиданием следующего благородного задания.

– Вы вольетесь в это подразделение, а? – спросил он с приятностью.

– Не знаю, – ответила она и отвернулась.

Возникло молчание, завершившееся вопросом Опарны, желает ли он обсудить еще что-нибудь. Уже в дверях она на мгновение задержалась – взглянуть на него. На тот миг, подумал он, они вновь очутились на отвлеченном пороге любви, где они еще не знали, воссоединяются ли, расстаются ли.

Их следующая встреча три недели спустя оказалась гораздо мрачнее. Она происходила в присутствии пресс-секретаря, по привычке утиравшего лоб, хотя ему и не потелось. Кардифф также ответил, что исследование двух проб завершено и никакой жизни в них не обнаружено. Ачарья сумрачно поглядел на Опарну, затем на пресс-секретаря – тот выпрямился.

– У нас есть нравственное обязательство обнародовать эту новость, – сказал Ачарья. – Мы должны отчетливо объявить, что две внешние лаборатории в пробах воздуха ничего не обнаружили.

Пресс-секретарь поспешил вон – печатать пресс-релиз, а Ачарья с Опарной хранили задумчивую тишину, которую оба расценивали как профессиональный разговор, а не как неловкость поверженных любовников.

Наконец он сказал:

– С учетом того, что Кардифф и Бостон ничего не обнаружили, а мы нашли, естественно ожидать, что публика задастся вопросом: не оказался ли образец, изученный в нашей лаборатории, случайно загрязнен? Я понимаю, что под вашим присмотром такого произойти не могло. Но нужно убедить людей, что наша лаборатория соблюдает высочайшие стандарты.

Опарна кивнула, но он видел, что мыслями она далеко.

Он подался к ней и спросил с нежностью:

– Надеюсь, новости из Кардиффа вас не огорчили?

– Нет, – сказала она.

– А меня да, – отозвался он. – Но это лишь начало. Мы пошлем вверх еще много-много шаров. И то, что падает сверху, мы поймаем пробоотборниками и докажем безоговорочно, что среди нас есть пришельцы.

Опарна поднялась с кресла и обошла стол. Взяла его за лицо обеими теплыми руками и поцеловала в лоб. В ней был покой плакальщицы. Что-то жуткое в лице. Словно он умер и она с ним прощается. Он почувствовал укол холодного страха, подумал о Лаванье – и захотел пожаловаться жене, что умер.

* * *

Много лет спустя несколько ученых все еще будут вспоминать то утро вторника в мельчайших подробностях: где они были и чем занимались, когда впервые услышали новость, – так слух о величайшем убийстве замораживает память целого поколения.

Когда зазвонил телефон, Джана Намбодри находился в обычной компании радиоастрономов. Он прижал трубку к уху и после первого формального бурчания слушал беззвучно. Радиоастрономы, премного обескураженные после провала их бунта и потуг обустроить самостоятельное подразделение для поиска внеземного разума, собирались в кабинете Намбодри чаще прежнего – погоревать под видом оптимистической конспиративности. В то утро их, включая Намбодри, было шестеро.

Первым дрожь в руках Намбодри заметил тучный профессор Джал с горбачевским пятном в форме птичьей кляксы на лысой голове. Джал дал знак остальным – глядите, дескать, на вожака. Левая рука Намбодри, державшая трубку, тряслась, а правой он рисовал концентрические окружности на старом конверте. Наконец он сказал в телефон:

– Это… Я не знаю, что сказать… Невероятно. – Повесил трубку и уставился в пустоту.

– Что случилось? – спросил Джал.

– Тебе не скажу, – ответил Намбодри. – Тебя шунтировали.

– Скажи, Джана! Что случилось?

Намбодри, чей ум еще не целиком очнулся после разговора по телефону и вереницы мыслей, возникших по его итогам, внезапно стукнул кулаком по столу и поморщился.

– Дура. Дура! – сказал он. А затем вылетел из комнаты в длинный коридор. На полпути к лифту он обернулся и глянул на дверь с надписью «Директор». При всей непоэтичности его ума эта суровая деревянная дверь показалась Намбодри крышкой гроба.

Айян Мани глянул на курьерскую почту у себя на столе, которую, как это бывало обычно, словно груз с души, сбросил холуй. Неприметное курьерское письмо из Министерства обороны, и Айян знал, что вскроет его. Он исподтишка глянул вправо, на дверь Ачарьи, и влево – на входную. Письмо было от Басу.

Доктор Арвинд Ачарья,

Сим уведомляю Вас о чрезвычайной ситуации. Мы располагаем письмом от доктора Опарны Гошмаулик, главы астробиологической лаборатории и координатора Шаровой миссии. Мы получили независимое подтверждение от Опарны, что она действительно отправляла это письмо. Приведя подробную хронологию событий, она заявила, что под Вашим давлением внесла загрязнения в содержимое пробы с целью показать, что на невероятной высоте 41 километр над Землей микроскопическая жизнь действительно обнаружена.

Опарна Гошмаулик заявила, что, впервые уведомив Вас, что никакой жизни в пробе не обнаружено, получила от Вас указания загрязнить пробу и сфабриковать отчет. И что Вы пригрозили ей суровыми профессиональными последствиями, если она откажется подчиняться. Приняв моральную ответственность за свой поступок, она подала в отставку. Это чрезвычайное обвинение, и я прибуду в Институт в среду к полудню, чтобы понять, как действовать дальше. Ко мне присоединится уполномоченная комиссия по расследованию. Все старшие сотрудники Института уведомлены о необходимости присутствия в Институте. Вас просим предстать перед уполномоченной комиссией лично.

Бхаскар Басу

Лишь прочтя письмо дважды, Айян осознал, что встал со стула. Уголок письма трепетал на сквозняке от кондиционера. Словно оно само содрогалось от своей новости. Айян сел и запечатал письмо в официальный конверт из запасов нижнего ящика стола. Попытался вспомнить, когда в последний раз ощущал в душе этот знакомый страх – жестокую смесь печали и предвкушения. Войдя к Ачарье, Айян опознал этот страх. Много лет назад, когда ему нужно было разбудить престарелого отца одного своего друга и известить его, что его единственный сын утонул в Аксе, он чувствовал именно это – словно сердце у него обратилось в лед. Он положил конверт на стол Ачарьи.

Ачарья глянул на письмо без интереса. И вернулся к чтению «Супермена Тополова».

В умиротворенности дремотного оборудования, укрытого пластиковыми чехлами, Опарна сидела на главном столе и болтала ногами. Комнату вдруг наполнил гул подземных машин: распахнулась дверь. Затем медленно закрылась и вернулась призрачная тишина. Намбодри подошел осторожно, как первооткрыватель. Глянул в потолок и по сторонам – и улыбнулся. Затем встал сбоку от Опарны и молча воззрился на нее. Не в силах сносить его нарочитую драматичность, она отвернулась к телефону и продолжила бдеть.

– Зачем вы это делаете? – спросил он. Она стащила с волос резинку, зажала ее губами и стянула волосы в еще более свирепый жгут.

– Может, у мужчины надо спрашивать, как думаете? – вернула она вопрос.

– Вы у нас жертва, да? – спросил он.

– Да.

– Ему бы и в голову такое не пришло. Опарна, почему бы вам со мной всем этим не поделиться?

Она принялась что-то тихонько напевать – может, какую-то бенгальскую песенку. И внезапно сделалась страшна.

– Я тут слыхал то-се про вас с ним, – сказал Намбодри. – Что-то случилось? И это вроде мести? Униженная женщина или еще какая-нибудь чепуха в таком же духе?

– Может, попозже зайдете, господин Вдогонку?

Это поколебало его самообладание, но лишь на миг. Почти с нежностью он произнес:

– Вы дура, Опарна. Так дела не делают. Вы почти добились своего, но будьте осторожны. Ачарью уничтожить не так-то просто.

Он отчетливо видел: в том, как невозмутимо она сидит, как болтает ногами, как нервно напевает и как сверхъестественно ожидает, что телефон зазвонит, – безумие, какого никогда прежде в ней не подозревал. Намбодри стало страшно – не только за себя рядом с Опарной в этой пустой подвальной лаборатории, но и за прошлые свои попытки флиртовать с ней: подпусти она его к себе, судьба его могла оказаться куда хуже, чем у Ачарьи.

– Послушайте-ка меня внимательно, Опарна, – сказал он.

Она чуть нахохлилась и зевнула.

– Не время сейчас для заполошных наставлений, – сказала она. – Что сделано, то сделано.

Намбодри склонился к столу и сказал почти шепотом:

– Опарна, вам надо бы кое-что уяснить. Еще до вашего рождения имя Арвинда Ачарьи ежегодно всплывало среди претендентов на Нобелевскую премию. Он – величина. Большая величина. Никто вам не поверит. Ему довольно сказать, что его подставили, и ваша песенка спета.

– Есть люди, которым захочется мне поверить. Это я точно знаю, – отозвалась она.

– Это правда, – задумчиво подтвердил Намбодри. – Но писать письмо в Министерство – не метод. Вам бы это понять. Есть люди, которые его ненавидят, но есть и могущественные люди, которые его любят. И игра теперь может покатиться и так, и эдак. И вам поэтому надо немедля обращаться к прессе. Это должно быть во всех газетах еще до того, как начнется внутреннее расследование. Эту новость люди должны увидеть, а не услышать от друзей. Понимаете? Это должно стать новостью, а не слухом. Люди верят новостям. Обнародуйте новость, Опарна.

Она глянула на него невинно, почти как дитя, и спросила:

– Разве это этично?

Тут зазвонил телефон, и у нее на лице возникла нежная улыбка.

Айян произнес в диктофон два негромких «алло» и проиграл запись своего голоса – проверить инструмент, который он никогда прежде не держал с таким благоговением. До того дня диктофон был неизменным символом его положения, напоминанием, что Айян Мани – всего лишь массивное индийское записывающее устройство, подсоединенное к маленькому японскому. Но в то утро безошибочное чутье подсказало ему, что эта маленькая серебристая штучка добудет сокровище, какое потом можно будет обналичить в решающей – и теперь уже неизбежной – войне браминов. Плана у него не было, но Айян знал, что скоро его измыслит.

Опарна прибыла, отбросив стесненность рассудка. Почти то же лицо, какое Айян увидел однажды много месяцев назад, когда она явилась с распущенными волосами, облаченная в решимость. Тогда у нее была цель. А теперь в ней зияла рана, и лицо показывало ее – кривой ухмылкой. Айян узнал в ней горе – судьбу любви. Он видел его много раз, очень-очень близко – с того опасного расстояния, на каком лицо любой женщины смотрится уродливо и в агонии отвержения вынуждено быстро выбрать: поцеловать или плюнуть. В блеклых меблирашках, где он впервые размягчал лаской претенденток в супруги, а затем, на свежую голову, делал им ручкой – такова еще одна форма жестокости в любви, – он видел лицо Опарны. И от этого разулыбался. Тому, как удалось ему удрать невредимым с коварных минных полей свободы в безопасность брака. А вот одного из умнейших ныне живущих мужчин того и гляди покалечит.

В глубине души Айян понимал: вольная любовь – чарующее место, кишащее полоумными женщинами. Оттуда обычные мужчины едва уносят ноги. А потом, без всякого предупреждения, этим же мужчинам приходит конец. Из ниоткуда является девушка и мученически сообщает, что беременна, или запомнит навек, что ее всякий раз насиловали, или же явится ее муж с мясницким ножом. Такое в краю вольной любви случается сплошь и рядом. Айян Мани сбежал вовремя – в распахнутые объятия девственницы. Ачарья сбежал в другую сторону.

Опарна узрела своего мужчину в точности таким, каким себе представляла. Он сидел в могучем черном кресле, прекрасное лицо растерянно, как у ребенка. Она устроилась через стол от него и улыбнулась.

Он спросил ее, и в голосе не было ни силы, ни ожидания:

– За что, Опарна?

Она состроила лицо отчаяния, словно надеялась поговорить о чем-нибудь поинтереснее.

– А чего ты ожидал, Арвинд? – сказала она почти сострадательно. – Ты спишь со мной, пока твоя жена не вернется из отпуска, а потом выдворяешь из своей жизни.

– Я думал, ты поняла, – сказал он и, произнеся это, признался самому себе, что не сознает, что именно это означает.

– Нет, Арвинд, – отозвалась она, и слова теперь посыпались спешно и гневно. – Я не поняла. И никогда не понимала мужчин, говоривших мне: «Было славно, однако теперь надо от тебя отделаться».

– И поэтому ты все это устроила?

– Попытайся вникнуть. Мужчины унижали меня всю жизнь. Я не знаю почему, но про мужчин я это помню. И вот я схожу с ума по старику. И он тоже меня бросает. Я тебя убить хотела. Правда. – Она вперилась в свою ладонь и тонкие пальцы, которые, как ей показалось, выглядели чуточку слишком костлявыми и постаревшими.

Он не узнавал сидевшую напротив женщину. Он мучительно сострадал ей, но потом вспомнил: уничтожение-то грозит сейчас ему.

– Что же нам теперь делать? – спросил он робко.

– С нами все кончено. Вот и все. С обоими. Твоей репутации крышка. А меня больше никто не наймет, – сказала она буднично. – Все плохо, Арвинд. Даже если ты станешь вопить с верхушки водонапорной башни, что ты невиновен, с тобой все равно все кончено. Даже на твою долю хватит стервятников, желающих тебя добить. Они уже знают, что им делать.

– То есть в пробе ничего не было?

– Ты сейчас об этом волнуешься? Были ли в пробе пришельцы? Какое хамство.

– Говори, Опарна, было ли что-то в пробе?

– Ничего там не было. Воздух.

Ему показалось нелепым, что сейчас для него мучительнее всего был провал Шаровой миссии. Он отвернулся к окну и попытался смириться с ударом поражения. Ему хватало мужества принять наказание Опарны и мудрости понять, что такова природа любви – не знать соразмерности ни в дарах, ни в расплате. Но понимание, что ему теперь придется отказаться от радости и облегчения, какие обрел он, найдя в стратосфере пришельцев, сокрушило Ачарью. Он заподозрил, что второй попытки может не случиться. И впервые в жизни познал страх унылого, порожнего будущего.

Он подошел к окну и глянул на спокойное море. За спиной он ощущал присутствие Опарны. Ему было не странно, что они – вместе, но без единого слова, как старая пара, которой не нужны речи. Оба не отрываясь смотрели в окно, однако никогда прежде, даже своими первыми нагими взглядами в подвале, не проникали они друг в друга так глубоко.

Когда наконец она заговорила, то была лишь разновидность тишины, словно шум моря и песни птиц. Он услышал, как она мечтательно рассказывает о своем волнении, когда прибыл пробоотборник, и о надеждах, что в нем отыщет ему повод для счастья.

– Мы произвели все мыслимые проверки, Арвинд, – сказала она, – и когда я начала понимать, что там ничего нет, знаешь, что я сделала? Я четыре дня не выходила из лаборатории. Четыре дня и четыре ночи, без перерывов, я проверяла и проверяла, потому что не хотела тебя печалить. Но на четвертую ночь что-то случилось. До меня что-то дошло. Словно я внезапно пробудилась от дурацкого сна. И мне стало так стыдно. Я спросила себя, отчего я так цепляюсь за мужчин. Вот старый мерзавец, причинивший мне столько боли, а я тут с ума схожу, лишь бы его осчастливить, как дура ищу что-то в дурацком стальном ящике. Я так на себя разозлилась, Арвинд, – и на тебя, и вообще на все.

И вот под покровом утренних сумерек она загрязнила образец микробными культурами, какие нашлись в лаборатории. Это ее утешило. Она сказала, что от мысли полностью его погубить она почувствовала себя и сильной, и в кои-то веки умной.

Они вновь терпеливо умолкли в противоестественном единении. А затем он услышал, как ее легкие шаги удаляются из кабинета. После этого он простоял у окна много часов подряд. Голуби прилетали, восторженно присаживались на подоконник, но пугались его призрачного взгляда. Внизу, на дорожках вокруг главного газона, ученые сбивались в кучки. Их возбуждение, замаскированное под потрясение, ни с чем было не перепутать – в точности так же гостей на похоронах развлечение смерти переполняет ужасом. Ачарья начал понимать загадочное хладнокровие мужчин, ведомых на эшафот. Его всегда завораживала их ровная походка и сила ног, что несли их неуклонно к полому деревянному пьедесталу. И вот теперь он переживал почти то же. Внутри – тошнотворный, обессиливающий страх, от которого пахло гноем. Но, как и осужденные, идти Ачарья мог.

Звонки начались под вечер. Ачарья предоставил телефоны самим себе. То и дело заглядывал Айян – сообщить, что старые друзья и журналисты звонят и умоляют о разъяснениях. В приемной скапливались посетители, и их бормотание постепенно перерастало в первые шумы надвигавшейся бури.

– Что же нам делать, сэр? – спрашивал Айян.

Новость о письме Опарны полетела по миру, заражая всякого хоть сколь-нибудь заинтересованного. Копии письма невесть как начали сыпаться во входящие журналистам и ученым, с темой письма «Индийский Усок» – Ачарью уже сравнивали с опозорившимся южнокорейским ученым Хваном Усоком, обнародовавшим вымышленные революционные открытия в исследовании стволовых клеток. Блоги полнились возмущенными причитаниями о современной науке, изобилующей фальшивками, более сострадательным анализом, отчего вдруг великий ученый пал так низко, и бесстрастными опровержениями старых зубров, отказывавшихся верить, что Ачарья на такое способен. В письме Опарны им явственно виделась месть разъяренной женщины. Но всем, так или иначе, хотелось считать, что Арвинд Ачарья повержен. Хмурые телерепортеры у крепостных ворот Института рассуждали о потрясении, постигшем научное сообщество.

Астроном в сиянии славы, обнаруживший пришельцев, сбит в полете красавицей-коллегой, заявившей, что она по его указке подделала результаты исследований. Вот это история.

* * *

Разбирательство назначили в комнате без окон. Бежевый, отчего-то безупречный ковер, молчаливая отчужденность. В отличие от прочих соборных пространств Научно-исследовательского института, где обширные овальные столы сообщали стульям вокруг себя равенство – по крайней мере, до того, как их занимали неисправимые спесивцы, – эту замыслили с явной целью: отчитывать. За красновато-бурым дубовым столом с одинокой розой, выглядывавшей из узкой белой вазы, сидели с торжественностью, которой сами себя наделили, пятеро мужчин. Все стулья из комнаты вынесли, оставив всего два, и вид у них был чрезвычайно строгий, без подлокотников, и их, унылые, развернули сиденьями к судьям.

Опарна вошла с продуманной улыбкой на грани мрака и удали. На ней были небесно-голубые шальвары и сорочка. Волосы ниспадали томными локонами. Она увидела мужчин за столом – сокращенный вариант Тайной вечери, – и ее неумолимо потянуло расхохотаться. Басу – черный костюм, красный галстук – по центру, Намбодри – справа от него. Остальных троих она не знала. Этим, должно быть, за пятьдесят.

Здороваясь с Опарной, мужчины поднялись один за другим.

– Пожалуйста, садитесь, – великодушно предложил Басу. Она села на один из двух суровых стульев и задумалась, откуда этим мужчинам известно, как это все надо обустраивать. Подобное расследование не имело прецедентов, но они знали, как именно расставить стол и стулья. Опарна попыталась вообразить, что произойдет, когда появится Ачарья. Они вдвоем, вместе, в этой комнате, на этих стульях, будут смотреться словно скверная пара на семейной консультации. И она вновь постаралась не расхохотаться.

Далее она подумала, как с этой ситуацией разбирались бы женщины. Если бы присяжных набрали из женщин с менопаузой? Жуткая мысль. Они бы разделали ее в два счета. Но комиссия из стареющих мужчин – это легко.

– Вы, разумеется, знакомы с господином Джаной Намбодри, – произнес с изяществом Басу и представил остальных троих больших ученых из разных делийских институтов. Они смотрели на нее едва ли не почтительно или даже благодарно, не разберешь, и, несомненно, разделяли общую печаль.

Мужчины изучили какие-то лежавшие перед ними бумаги. Басу сказал, не поднимая взгляда:

– Вы в своем письме изложили все очень отчетливо. Есть ли у вас какие-то дополнения к этому заявлению?

– Нет, – ответила она.

– Когда прибудет Ачарья, вам предстоит повторить ваше заявление в его присутствии. Вы готовы?

– Да, – ответила она.

Комиссия с виду несколько растерялась, словно им больше нечего было добавить.

– Желаете ли вы заявить что-либо еще? – спросил Намбодри, держа одну руку на столе и слегка откинувшись, что, по его мнению, смотрелось обаятельно.

– Нет, – ответила Опарна, пытаясь думать о том дне, когда умерла ее бабушка, чтобы не прыснуть.

– У Ачарьи над вами значительная власть, – сказал Намбодри, старательно, однако деликатно напоминая ей, что она, возможно, что-то упускает. – Не злоупотребил ли он как-либо своей властью, когда велел вам подделать отчет?

– Нет, – сказала она, не побаловав его даже легкой растерянностью.

– Я вот что имею в виду: вы – привлекательная женщина, очень привлекательная женщина, а он – властный мужчина, заставивший вас сделать нечто безнравственное. Были ли какие-то еще ситуации, где он применил власть и ставил вас в уязвимое положение? Такие, о каких вы постеснялись упомянуть в письме?

– Если вы имеете в виду сексуальные домогательства, – сказала она, – то жаловалась я бы не на него.

Это вдохновило Намбодри умолкнуть. Остальным тоже нечего было ей сказать. Они пошептались между собой. Двое глянули на часы. Басу нажал на кнопку звонка, в дверях появился служащий.

– Он прибыл? – спросил Басу.

– Нет, сэр, – ответил служащий и удалился.

Комиссия уставилась на Опарну смущенно: обвиняемого приходится дожидаться. Возникла неловкая пауза, поколебавшая уверенность Намбодри. Он вообразил невозмутимое присутствие Ачарьи в этой комнате и как оно может повлиять на самообладание остальных. Опарне, вероятно, не по силам будет настаивать на своей лжи. Он желал, чтобы сил ей хватило и она сыграла бы решающую роль. Но заподозрил, что Опарна не вполне осознает серьезность этого дознания. Он попытался настроить ее на волну происходившего.

– В лаборатории во время исследования образцов находились двое американских профессоров, – сказал он, – Майкл Уайти Саймон Гор. Сегодня утром мы организовали с ними телефонные переговоры. Они выразили свое потрясение и отказались верить, что Ачарья велел вам вмешаться в пробу. Как же вам удалось загрязнить образец, если они всегда были рядом?

– Когда я это сделала, их рядом не было, – сказала она. – Около четырех утра.

– Вы так рано оказались в лаборатории с целью загрязнить пробу? – спросил Намбодри наставнически, словно адвокат, готовящий клиента к допросу.

– Да.

– Ачарья велел вам устроить это в такое время? До того, как появятся профессора?

– Да.

– Вам не кажется, что американцы могли быть вовлечены в заговор Ачарьи?

– Не кажется.

– Какие у вас есть доказательства, что Ачарья велел вам вмешаться в образец? – спросил Басу.

– У меня нет доказательств, – сказала она. – Но, очевидно, у меня нет и мотива обнародовать это. Если не считать нравственных оснований.

– Очевидно, – повторил за ней Намбодри. – Но почему сейчас? Почему не прежде?

– Я отдавала себе отчет в последствиях. Мне необходимо было принять решение.

– Мы это понимаем, – сказал он добродушно, и тут на его лице отразилось удивление: в дверях стоял человек.

Айян Мани держал в руке записку.

– Доктор Ачарья попросил передать, – сказал он комиссии и помахал сложенным письмом. Двинулся к Басу, и тот церемонно произнес:

– Подойдите.

От этого слова Айян на миг замер, после чего зашагал дальше. Он вручил Басу записку, и тот прочел ее собравшимся:

– «Отвечать на обвинения такого рода или являться на комиссию такого состава – ниже моего достоинства. Не крючкотворам и подчиненным меня допрашивать. В свою защиту предоставляю все свое прошлое. Арвинд Ачарья».

На мгновенье Опарне привиделось, что Басу чарующе грандиозен. Но потом она осознала, что ей это кажется, потому что он читает вслух написанное таким человеком.

Басу порвал письмо и вручил клочки Айяну.

– Можете передать ему вот это, – сказал он и быстро глянул на Опарну: впечатлилась ли? – Я воспринимаю это как прямой вызов самому Министру обороны, – подытожил Басу. Айян покинул комнату, крепко зажав обрывки в кулаке. Он мечтал вручить их Ачарье.

Басу вгляделся в Опарну с эдакой, как ему мнилось, мудростью и изрек:

– Совершённое вами, хоть и под давлением, – скверно. Вы опозорили Институт. Но вы поступили правильно, решив взять на себя ответственность и уволиться.

Опарна в очередной раз заставила себя вспомнить безвременную кончину бабушки.

Басу умолк и кивнул на остальных членов комиссии.

– Нам больше нечего добавить, кроме одного: если бы не ваше мужество, этот инцидент остался бы нераскрытым. Желаете ли пересмотреть свое решение об увольнении?

– Нет, – ответила она. Поспешность ответа удивила его, и он забыл, что хотел сказать дальше.

Намбодри прищурился и посмотрел на нее искоса.

– Может, мы изыщем для вас место в одном из институтов, подведомственных Министерству обороны?

– Я сейчас не в том положении, чтобы раздумывать о своем будущем, – сказала она, вставая. Мужчины тоже поднялись – попрощаться. Она подняла с пола сумочку и молча вышла.

Айян Мани не сомневался: с сего дня Опарну в Институте более никогда не увидят. В пылу грядущих дней, покуда скандал будет бушевать на телеэкранах, она заляжет на дно. И останется там же еще долго, пока люди не перестанут ее искать. Сделается смутным воспоминанием, к какому взывать будут с потехой: «А помнишь Опарну?»

Айян представил будущее Опарны. Она продолжит брести по жизни, моля мужчин о любви и пугая их силой своего обожания, выйдет замуж за того, чей запах сможет выносить, а затем продолжит поиск любви. И будет страдать одиночеством этих романов. И иногда по утрам, под взглядами мужчин, благодарящих фортуну за такую легкую поживу, станет сносить позор облачения, что унизительнее раздевания. И так пройдет каждый день ее жизни, пока не обретет она прибежище в покое старости.

Айян, увидев это все внутренним взором, ждал прилива удовольствия. Но тот не случился. Лишь незнакомая сердечная боль. Боль за красавицу, чье страдание никто не понимает до конца и чьи муки используют в своей большой игре стервятники.

Разбирательство длилось всего один день. После отбытия Опарны младшие научные сотрудники, участвовавшие в Шаровой миссии, нервно входили и выходили из комнаты комиссии, ничего к расследованию не прибавляя. Комиссия отложила в сторону скандал с пробой и решила заслушать жалобы тринадцати ученых, заявивших, что Ачарья мучил их ментально. Это подсуетился Намбодри.

Свидетельств против Ачарьи много бы не было в любом случае. Намбодри понимал: нельзя целиком полагаться на месть женщины. А вот в месть мужчин он верил полностью, равно как и в их природную жестокость, с какой достопочтенному и заносчивому человеку нанесут смертельные удары, когда он рухнет с пьедестала. По представлениям Намбодри о том, как все устроено, война посредственностей шла в каждой конторе. Посредственности в этой битве рано или поздно побеждали. Таково право простых людей на выживание в своих норках и на проворачивание своих делишек. Но гении мешают им. Вторгаются со своими грандиозными планами, высокой планкой и гордой неспособностью раздавать липовые комплименты. Даже в Институте фантастических устремлений, где имелось воображаемое почтение к абсолютному дару, поскольку он придавал блеска всем, бунт зрел непрестанно. Сдержанный, но зрел. Что еще хуже, старик завоевал всеобщий предмет воздыхания – Опарну. И потому Ачарью ненавидели не только его враги, но и, втихаря, многие его поклонники. Намбодри знал: такова сущность мужчин.

Приходили теоретики-струнники и сообщали комиссии, как травил их Ачарья за математическую структуру вселенной, за то, что они со своей Теорией всего идут в тупик, и за преступную веру в Большой взрыв. Радиоастрономы жаловались, что Ачарья несправедливо отказал их поиску внеземного разума в научности и что их не пускали на семинары SETI, потому что директор хотел перекачать все до единой рупии в свою Шаровую миссию. Те же, у кого не было внятных претензий, говорили, что такой чванливый и чудной глава Института – нелепость. Возле комнаты расследования, в коридорах, в библиотеке, в столовой, на дорожках вокруг холмистых газонов шли страстные дебаты, впрямь ли Ачарья – жулик. Сообществу необходимо было выбрать между потехой убежденности в его виновности и скучным благородством веры в его натуру. В такие дни человеку нужнее добрая воля, нежели гений. К вечеру с внезапной и решительной силой избитой истины разнесся слух, что Ачарья во всем сознался перед комиссией, что он покаялся. Источником этой истины всяк считал кого-то другого.

У закрытых ворот Института развлекалась охрана. Набухала туча репортеров. Прибывали съемочные группы, колонна ПТС[23] в узком переулке растянулась на сотню метров. Несколько часов назад Арвинд Ачарья вышел за ворота и безмолвным кораблем проплыл сквозь репортеров. Они гнались за ним, задавали вопросы, но он им ничего не сказал. Теперь они ожидали какого-нибудь масштабного заявления. Незримые машины общественных связей под управлением гения Джаны Намбодри бесперебойно поставляли к воротам минералку – и ошметки информации устами ученых, которых позднее будут цитировать как «достоверные источники» и «посвященных людей».

Когда толпа увидела, что к ней идут Басу и Намбодри, гул за воротами усилился. Охранники распахнули ворота. Репортеры бросились внутрь и увлекли этих двоих в свой водоворот. Басу пригладил свежепричесанные волосы. Намбодри замер с мудрой улыбкой и кивал тем репортерам, которых знал по имени. Его роль в этом вечере – немногословное должностное лицо, вынужденное принять бразды правления в минуту позора Института. Явился пресс-секретарь и вскинул руки.

– Все вопросы позже! – проорал он.

Басу воздел перед журналистами обе ладони и попросил их успокоиться.

– У меня есть заявление, – сказал он, и все утихли. – Внутреннее разбирательство завершено. Доктор Арвинд Ачарья сознался, что велел доктору Опарне Гошмаулик подделать результаты исследования, чтобы мошенническим путем доказать наличие жизни на высоте в сорок один километр над землей.

На мгновение возникла шаткая тишина, обрушившаяся ревом вопросов.

– И, и, – продолжил Басу, пытаясь вернуть себе всеобщее внимание, – я с сожалением сообщаю, что мы вскрыли и другие прецеденты недопустимого поведения. Арвинд Ачарья злоупотребил средствами Института в пользу своей Шаровой миссии. Его поведение в целом – и давно – унижало работающих здесь блистательных ученых. Нам также стало известно, что он использовал подвал Института для деяний, какие нам слишком неловко оглашать вслух. Не пристало директору Научно-исследовательского института, заведения безупречного, использовать его территории для подобных занятий. В свете всех этих чрезвычайных обстоятельств Арвинд Ачарья отстранен от должности до последующего уведомления. На должность директора назначен доктор Джана Намбодри, один из отцов-основателей радиоастрономии страны.

В последующие дни Ачарья пылко отрицал, что покаялся в загрязнении образца, но его заявления потонули в умалчивании того, что именно значила для него Опарна и использовал ли он и впрямь институтский подвал для любовных утех. Неуправляемая сила общественного восприятия неизбежно объявила бы, что мужчина, который смог соблазнить женщину чуть ли не вдвое моложе себя в подвальной лаборатории, возможно, был вовлечен и в другие нечестивые дела. Даже могущественные союзники Ачарьи, когда-то польщенные возможностью услужить ему, если он удостаивал их призыва о помощи, теперь отстранились. Одни не принимали его звонков, другие говорили, что ему следует сражаться за себя (возможно, вечно) в суде. Ученые институции, когда-то молившие его о поддержке хотя бы именем, сообщали с формальным сожалением, что в его участии более не нуждаются. Друзья и поклонники писали ему со всего света, подтверждая, что верят в него, но даже в этих письмах он видел силу старой мальчишеской любви, а не веру в его невиновность.

Сделав заявление у ворот, Намбодри с Басу отправились на третий этаж. Они шли по длинному коридору, и двери вдоль него распахивались. Кто-то из ученых благодарно кивал. Многие смотрели угрюмо. Старый мудрец-теоретик чисел вручил Намбодри конверт и сказал, что увольняется. Однако настроение в целом было довольно праздничным. Двое все шли, и в хвост за ними пристраивались безмолвные ученые. И этот рой все рос, пока все не оказались перед дверью с табличкой «Директор». Басу открыл ее, ритуальным жестом, за которым не стояло никакой традиции, протянул руку и величественно пригласил Намбодри войти первым. Аплодисменты спугнули скрытную возню Айяна Мани.

Айян пытался склеить обрывки письма Ачарьи, адресованного Басу. Он считал, что ему в будущем может найтись применение. Когда толпа, подобно пуштунам, увязавшимся за Джоном Симпсоном во время освобождения Кабула силами Би-би-си, ввалилась в приемную, Айян спрятал почти отреставрированную записку в ящик стола. Басу открыл дверь в кабинет, и рой всосался внутрь. Айян пошел следом – понаблюдать за редким проявлением веселья браминов. Устроился в углу.

Басу встал у стола и произнес в гвалте смеха и хлопков:

– Ни в чем себе не отказывайте.

Намбодри уселся в громадное черное кресло и произнес басом:

– Не было никакого Большого взрыва. Никогда не было. – И все захохотали.

Он приметил Айяна, поспешившего тоже засмеяться, с опозданием отдавая должное шутке, которая не была на него рассчитана.

– Желаете ли работать со мной, сэр? – спросил Намбодри.

– Почту за честь, сэр, – ответил Айян.

– Как ваш гений-сын?

– Все вспоминает вас, сэр, – сказал Айян. – Ему очень понравились плакаты у вас в кабинете.

Те киноафиши в рамках вскоре двинутся колонной в немощных руках темнокожих слуг. По пути из кабинета замдиректора они минуют угловую вотчину Айяна и исчезнут за дверью, с которой сняли позолоченный символ старого мира – табличку «Арвинд Ачарья». Голые рельефные стены бывшего кабинета Ачарьи теперь украсят картинки из «Инопланетянина», «Людей в черном», «Супермена», «Марс атакует» и увеличенная фотография задумчивого Карла Сейгэна, сделанная еще до того, как он начал умирать.

Ачарья не забрал ничего, кроме фотографий Опарны, кое-каких журналов, подборки «Супермена Тополова» и куска метеорита, служившего ему пресс-папье. Намбодри выбросил почти все и изменил вид кабинета. Он передвинул белоснежные диваны к окну и обустроил стол в углу по диагонали от двери. Ачарью Айян видел на белом диване всего единожды – когда приводил Ади. А новое правление осуществлялось именно с диванов, на фоне Аравийского моря, под бойкое лопотание радиоастрономов, дни напролет строивших планы на будущее. Им больше не приходилось ждать в приемной, и они с непреклонной прямотой торжества всякий раз обходили конторскую власть Айяна и направлялись сразу в директорский кабинет, победно поглядывая на секретаря.

Одним вечером изменившегося мира профессор Джал влетел в приемную босой и чуть ли не вприпрыжку помчался в кабинет. Он замер у окна и воззвал к радостной клике Намбодри:

– Гляньте!

Астрономы подошли к нему и глянули. По битумной подъездной дорожке, вившейся к морю, шагал Арвинд Ачарья. Брюки опасно висели ниже талии, один рукав рубашки закатан, второй нет. Он споткнулся о ямку, и один шлепанец слетел у него с ноги. Ачарья поддел его и сунул ступню обратно. Посозерцал свои ноги. После чего продолжил неторопливую, задумчивую прогулку. Орды застывших фигур выглядывали из других окон, смотрели с газонов. Но Ачарья шел себе, ничего не видя, чуть склонив голову. Открыл деревянную калитку на пляж и двинулся к черным камням. Он сидел там долго и после того, как один за другим люди отошли от окон.

Ачарья стал приходить ежедневно. Бродил по газонам или сидел на камнях у воды. Охранники не понимали, как можно его не пустить. Он глядел на них, как дитя, и они молча открывали ворота. Поздними вечерами они вновь отворяли ему – выпустить. Он переходил дорогу не глядя и исчезал в Профессорском квартале.

Павший человек, болтали люди, горюет о своем позоре, но на самом деле Ачарья растерянно не ощущал ничего. Ни боли, ни стыда, ни гнева. Глаза его вперялись в пустоту. Они утеряли способность видеть даже воспоминания. Лаванья пыталась его утешить, но не понимала, как достучаться до человека, оказавшегося на дальних потусторонних берегах. Она позволила себе небольшую жестокость не слишком старательно возвращать его себе, ибо ее поражение от рук девицы – позор. К тому же отставка мужа уронила ее авторитет в глазах дам Квартала. Власть Лаваньи умерла бы вовсе, если бы не ее красота и необычайный рост. Ей же досталось и сочувствие жен: из-за вечной убежденности, что все они – жертвы мужчин, в их сердцах всегда находилось место для настоящего мужчины. Миссис Намбодри, теперь претерпевавшая милые неудобства титула миссис Директор, каким ее наградили холуи и охранники, прибыла на прошлой неделе к Лаванье на порог с официальным визитом. Они обсудили разницу между головами вьетнамских и тайских будд.

Лаванья не сомневалась, что муж вскоре вернется из забытья своего нового помешательства и возьмется за старое. Она больше беспокоилась за их дочь. Шрути прекратила разговаривать с отцом. Она звонила месяц назад и подбадривала его, но, прочитав о его романе где-то в интернете, спросила у матери, правда ли это, после чего с отцом не общалась.

Гнев Шрути не задел его. Он был признателен всем, кто одаривал его тишиной. Но ежедневно пытался понять, что же с ним произошло. Он растерянно бродил по Институту. Старые друзья улыбались ему. Он робко смотрел на них, кивал. Молодые научные сотрудники обзывали его. Он кивал и им. Иногда, бродя по дорожкам, он вдруг замирал и пялился на свои ноги.

И вот однажды в понедельник все изменилось – без всякой причины.

Он сидел под одинокой пальмой во дворе Института и вдруг подумал о чем-то до того счастливом, что почувствовал, как к нему возвращаются и жизнь, и многочисленные воспоминания. Он ненадолго отдалился от себя самого, но теперь все исправилось. Он встал и быстро направился к дому.

Ачарья вошел. Лаванья спала на диване с романом «Вкопаться в Америку»[24] на коленях. Он постоял рядом, вгляделся в ее усталое лицо. Ее веки дрогнули и разомкнулись. Увидев его над собой, она удивилась.

– Хочу с тобой поговорить, – сказал он.

– Говори, раз так, – отозвалась она и села. От звуков его речи ей наконец полегчало.

– Лаванья, – сказал он, – ты, может, не знаешь, но я думал о тебе каждый день своей жизни, и моя жизнь была хороша благодаря тебе. Я осмысленно говорю? То, что я сказал, для тебя осмысленно?

Она забеспокоилась.

– У тебя все хорошо, Арвинд? – спросила она.

– А еще мне надо тебе признаться, – сказал он. – На семинаре по происхождению космоса я сказал: «Дамы и господа, я глубоко убежден, что вся жизнь на Земле, а не только моя жена, произошла из космоса».

Лаванья прыснула.

– Не беда, – сказала она, вставая. Она попыталась понять, что это с ним произошло, но слова мужа так ее позабавили, что ей стало не до разгадывания тайн. – Садись, я заварю тебе кофе, – сказала она.

Ачарья отправился на балкон. Выглянул на бетонную дорожку в девяти этажах внизу и вычислил, что долетит до нее менее чем за две секунды. Он оглядел деревянный парапет и понадеялся, что тот выдержит его вес. Не хотелось бы его сломать. Неизящно это. Висячая растительность ему не помеха – она в глубине балкона. С бельевой проволоки свисали две рубашки – и уже походили на сирот. Ачарья присел на парапет и медленно поднялся во весь рост. Одной рукой он уравновешивал себя в воздухе. Почувствовал себя несколько нелепо, и до него дошло, насколько неэстетичен на самом деле процесс самоубийства.

Он изготовился к прыжку, неизбежно пробежавшись по всей своей жизни. «Все было просто», – подвел он итог. Затем подумал, почему не чувствует напряжения смерти, последней муки окончания воспоминаний и непоколебимого покоя освобождения. Напротив, ум его полнился мыслями, напоминавшими ему о давнем отчаянном стремлении жить ежемгновенно. В миг перед смертью, стоя на парапете в девяти этажах над землей, он думал о досадной задаче гравитации. Ему даже было стыдно за человечество: такую простую задачку решить не может – что есть сила тяготения? Какой позор, что человеку до сих пор неизвестно, что такое гравитация. Никчемность какая. И он ощутил необузданную злость к физикам-теоретикам и их представлению о гравитации как о потоке гравитонов. Чушь неимоверная. Он желал понять, зачем существует жизнь, какова истинная природа Времени, желал постичь прекрасную бессмыслицу бесконечности – единственный довод, который человечеству осталось подтвердить, чтобы доказать, что математика в сути своей бестолкова. Столько всего еще можно сделать по обе стороны от деревянного парапета, думал он. А следом ощутил бесславный ужас. Ачарья осознал, что это не пошлый страх падения. Это память о лицемерных подругах Лаваньи и сиянии их лиц после смерти мужей. Он задумался, обретет ли Лаванья-вдова счастье в избавлении, станет ли любить его как богатое воспоминание в фоторамке сильнее, нежели громадной живой глыбой. Он ощутил сильнейшую обиду – такая доступна лишь мужьям по отношению к женам. И в миг первозданной ревности пожелал отказать ей в удовольствии, какое она может получить за его счет. Тут он чуть поскользнулся на парапете, но вовремя восстановил равновесие.

Под одинокой пальмой, где он прописал себе простоту смерти, Ачарья не сомневался, что нашел очевидное решение. Ум его мертв, дух тоже, и они молили его из другого мира избавить и тело. Но теперь он понял, что́ с ним происходило со дня разбирательства. Он понял, почему ничего не чувствовал, когда они внесли его в список ученых-мошенников. Правда, как обычно, оказалась проще, чем он думал. Они убили в нем не ум, и не дух, и не что-либо еще, чего могло и не существовать вообще. Они убили его положение. Великий Арвинд Ачарья, нобелевский лауреат, не получивший Нобелевку. Закадычный враг Большого взрыва. Одинокий искатель пришельцев. То существо уничтожили. А смятенное онемение смерти внутри него было на самом деле раем освобождения. Всю свою жизнь он пытался скрыть мучения одного сверхъестественного детского переживания. Он скрывал их за мужским величием науки. Его умственное уродство, которое именовали гением, упростило ему понимание математического поиска истины и быстро облекло его в неизбежную славу, еще когда он был совсем юн. Он попал в ловушку славы, которую боялся потерять, заяви, что любое явление в мире было предрешено, или займись поисками смысла жизни. А теперь, лишенный репутации, он был свободен. Он мог сделаться пророком новой разновидности науки, которая будет пытаться постичь вселенную не через ее частицы и силы, а через великую игру жизни.

Решение женщины на рынке купить капусту, а не бринджал,[25] решение мужчины на перекрестке пойти налево, а не направо, – а вдруг эти события так же предрешены, как рождение звезды и ее неизбежная смерть? Если трепет крыла бабочки или колыханье цветка на ветру предрешились эпохи назад, он мог бы теперь найти этому объяснение. И теперь ему не будет стыдно. Потому что всякий мужчина уполномочивает других стыдить себя, и Арвинд Ачарья решил отобрать у мира эту привилегию.

Он вошел в гостиную, отряхивая брюки. Уселся, сложил локти на обеденный стол. Появилась Лаванья с подносом. С любопытством оглядела его.

– Все в порядке у тебя, Арвинд? – спросила она.

Он не ответил. Попивал кофе и оглядывал дом, словно впервые навестил его.

В этот миг Лаванье вспомнилось материно пророчество за день до свадьбы: однажды он окончательно спятит. «Но он вроде такой счастливый», – возразила она матери. Мать перестала скрести медную тарелку и сказала: «Не печаль одна сводит с ума, дитя мое, но и радость».

Ачарья поставил чашку на стол и поднялся с места. Крутнул брюки на талии и вышел вон. Теперь он видел все вокруг как никогда прежде. Коридор, ведший к лифту, был серый, а колотая плитка выложена концентрическими кругами. Лифтер темен и растерян, и на губе у него родинка и еще одна – на крыле носа, из обеих торчат волосы. Это напомнило ему давнюю гипотезу Лаваньи, что лечение от облысения может таиться в загадках меланина, поскольку самые длинные волосины на конечностях и лице произрастали из родинок. Маленькая девочка, игравшая на дорожке, с которой можно было бы увидеть его падение, не реши он вовремя постичь себя, была одета в платье с фрактальным узором. Чудо как хороша эта девочка, и Ачарья понадеялся, что она никогда в жизни не услышит слова «фрактал». У ворот Института толклось четверо охранников, на всех пепельно-серые рубашки, черные брюки и черные фуражки с двумя красными параллельными полосками. Он глянул на вилку аллеи, на квадрат газона и Г-образный главный корпус, на людей вокруг. Почувствовал себя так, будто у него улучшилось зрение. Как в тот вечер на Марин-драйв, когда он впервые удрал от любви Опарны. Серый туман дождя внезапно развеялся, и странный свет заполнил небеса.

Он уселся на черные камни и изложил морю свою версию устройства вселенной. Неподалеку собралась группа молодых аспирантов. Они бросали на него осторожные взгляды. Тут принято было, что мужчины иногда разговаривают сами с собой. Но за Ачарьей погонь за призраками не замечали. Аспиранты поглазели на него и вернулись к своей оживленной дискуссии о суперсимметрии, но все равно косились на Ачарью.

Ветер донес до него обрывки их беседы. Он прислушался, склонив голову. Потом подошел и встал рядом, сунув руки в глубокие брючные карманы. Аспиранты нервно глянули на него. Один юноша попытался заразить всех презрительной улыбкой.

– Не смотри на меня так, сынок, – сказал ему Ачарья. – Когда мне было как тебе, я был так умен, что, захоти ты лобзнуть меня в зад, тебе пришлось бы сдавать экзамены.

Остальные рассмеялись. Ачарья тоже. И рассказал им, что он думает про суперсимметрию. Они слушали, замерев как вкопанные. Потом закидали его вопросами, на которые он отвечал еще более глубокими вопросами. Возбужденная болтовня бурлила, аудитория прирастала.

Он стал приходить ежедневно, как бродячий бард. У морских валунов, на дорожках и в холмах на заднем дворе вокруг него собирались аспиранты и ученые, слушали рассказы о его жизни, о том, как он познакомился с Папой и как его выперли из Ватикана за непристойности, нашептанные понтифику на ухо, о забавных безумиях великих умов, об их тайном шовинизме и о том, что они считали своих жен врагами-заговорщиками, о норове Фреда Хойла,[26] о встречах с хитрецом Хокингом, о грядущих потрясениях, какие уготовил им всем Большой адронный коллайдер, и о невзрачном будущем теоретической физики. Толпа вокруг него росла с каждым днем, и их беседы под открытым небом вдруг сделались культовыми.

Это зрелище Джана Намбодри ежевечерне наблюдал из окна своего нового кабинета. И в тот вечер он поглядел на это воскрешение, лицо – неизменная маска, поднес к уху мобильный телефон и спросил, когда можно устроить формальное увольнение Ачарьи. После чего отложил телефон и уставился с такой созерцательной снисходительностью, что его мутировавшие уши, способные улавливать даже голоса мыслей, не услышали, как открылась дверь.

Айян Мани с облегчением убедился, что наконец поймал этого человека в уединении. Он несколько дней ловил подобный тихий миг, но Намбодри вечно окольцовывал его внутренний круг освобожденных радиоастрономов.

– Сэр, – сказал Айян, насладившись тем, как дернулся его новый хозяин. – Я хотел бы поговорить с вами, сэр.

Намбодри кивнул, не оборачиваясь.

– В тот день Опарна Гошмаулик приходила сюда, сэр.

– В какой тот день? – переспросил Намбодри, теперь уже глядя на Айяна.

– В день, когда все принялись говорить о том, что наделал доктор Ачарья. Она пришла сюда и сказала ему, почему загрязнила пробу. Дверь не закрылась как следует, сэр. И я все слышал.

– Почему же дверь не закрылась?

– Когда доктор Опарна входила, у нее из волос выпала заколка и не дала двери захлопнуться. Она об этом не знала.

– Она загрязнила пробу по собственной воле? Не Арвинд велел ей?

– Именно так, сэр.

– Она это сказала? – спросил Намбодри, присаживаясь на диван.

– Да, сэр.

– И вы это слышали?

– Да, сэр.

– Зачем же она загрязнила пробу?

– Любовные беды, сэр.

– Зачем вы мне это сейчас рассказываете, Айян? – спросил Намбодри, взяв со столика газету и небрежно листая ее. Айян воспринял это как расчетливый жест: показать, что невеликое дело он тут излагает. Знал он эти браминские уловки. Они их называют менеджментом.

– Я вам это рассказываю, сэр, потому что считаю, что вам следует знать. Я хочу донести до вас, сэр, что даже если бы меня призвала комиссия расследования, я бы не сказал им, что слышал. Думаю, всем на благо, что этот человек ушел. Я хотел, чтобы в этом кабинете были вы, сэр.

Намбодри указал на диван, стоявший напротив него, и Айян уселся, ощущая себя до странности неуместно. Намбодри отбросил газету и спросил, вперив в Айяна мертвый взгляд:

– Чего вам надо, Айян?

– Ничего, сэр.

Намбодри уставился в пол.

– Меня так трогает ваше признание, – сказал он. – Сведения личного секретаря для расследования не имели бы ни малейшего значения. Нас интересовали только заявления ученых. И все же я очень тронут.

– Принести вам кофе, сэр? – жизнерадостно спросил Айян, вставая. Намбодри покачал головой. Айян направился к двери. – Доктор Ачарья был хорошим человеком, сэр, – сказал он на пороге, – но иногда очень грубым. – Тут он вернулся в кабинет. – Приведу пример. Мой сын обожает Институт. Каждый день о нем говорит. Хочет сдать ЕВЭ, сэр. Ему всего одиннадцать, но он говорит, что одолеет экзамен. Он сумасшедший, мой сын. Я спросил доктора Ачарью, можно ли Ади попробовать сдать экзамен. Он меня выгнал. Сказал, что экзамен – не игрушка. Я подумал, что это очень несправедливо.

– Ваш сын хочет сдавать наш экзамен?

– Да, сэр. Люди зовут его гением, но я-то знаю, что у него никаких шансов сдать ЕВЭ.

– У него никаких шансов, – тихо подтвердил Намбодри.

– Знаю, сэр. Но, сэр, как думаете, позволите ли вы моему мальчику попробовать?

Глаза Намбодри вгляделись в секретаря со смесью лукавства и нового уважения.

– Айян, сколько людей знает об этом? – спросил он.

– О чем, сэр?

– О том, что Опарна сказала Арвинду.

– Никто, сэр.

– Уверены?

– Никто. Кроме меня, сэр.

Новость об участии Ади во вступительном экзамене в Научно-исследовательский институт, снабженная радостной фотографией Джаны Намбодри, принимающего у мальчика заявление, облетела английские газеты. Два телеканала взяли у него интервью прямо в директорском кабинете.

– Он гений, и я подумал, почему бы не дать ему возможность? – объяснил Намбодри.

– Я сдам, – сказал Ади.

Подходящий конец большой игры. Но через три дня газеты на маратхи расскажут историю и покажут фотографию человека, чье появление на сцене напугает Айяна Мани. Игра, как он и боялся, зашла слишком далеко.

Часть шестая

Последняя попытка

Не все в толпе понимали, чего ждут, но стояли, празднично галдя, у одного из многих выходов из чоулов БДЗ. Кто-то спрашивал, что тут будет происходить. Многие и не пытались. Возбужденные мальчишки шныряли в толпе, маленькие девочки играли друг с дружкой в загадочную игру и скакали на одной ножке. Толпу возглавляли Айян Мани и человек с увесистой гирляндой из роз, которая того и гляди могла сломать носителю шею.

На мощеном тротуаре установили транспарант в два этажа высотой. Даже на снимке крупным планом звезда смотрелся задохликом. Он стоял в костюме для сафари, ладони приветственно прижаты друг к другу у груди. Лицо его нежно-розовое, поскольку художникам, сотворившим этот транспарант, не позволили изобразить его черным. Скромную копенку волос тонко размазали по почти плоскому черепу. А у густых усов были острые края. Прямо у него над головой крупно написали по-английски: «ДИНАМИЧЕСКАЯ ЛИЧНОСТЬ». Строчка пожиже и пониже сообщала, что это достопочтенный министр С. Ваман. Уместной смотрелась и подпись автора транспаранта – она размещалась у черных ботинок Вамана, на маратхи, дипломатически мелким шрифтом: «Транспарант Выполнен Силами П. Бикаджи». Человек по имени Бикаджи и держал гирлянду роз. Белая курта его сделалась прозрачной от пота, и он едва не содрогался под тяжестью гирлянды на шее.

– Когда он явится, – говорил он Айяну, – я сначала отдам ему гирлянду, а потом ты произнесешь речь.

– Зачем тебе время тратить? – сказал Айян. – Он на тебя даже не глянет. Он заметит только одно: «пожертвования на партию».

Кто-то вскричал:

– Приехал!

Толпа рванула на дорогу. Головной джип с визгом остановился, а за ним замер голубой «мерседес», который тут же облепили люди. Из джипа выбрались четверо телохранителей с автоматами и ринулись к «мерседесу». (Они охраняли министра неотрывно – от угрозы впечатления, что он не достоин такой безопасности.) Им пришлось растолкать народ, чтобы открыть дверь автомобиля.

Ваман в крахмальной белой курте явил себя, приветственно сжимая у груди ладони.

Бикаджи крикнул:

– Вождь масс! – и толпа повторила за ним. А затем услышала от него же: – Твою мать! – Это назойливый друг Бикаджи попытался разделить с ним бремя гирлянды.

– Я просто помогаю, – обиделся друг.

Бикаджи разгневанно отпихнул его и двинулся навстречу лидеру, чтобы украсить его гирляндой прежде, чем кто-либо еще попытается извлечь выгоду из его роз. Ваман держал гирлянду на плечах, пока один охранник не избавил лидера от нее.

– Я нарисовал для вас плакат, – сказал Бикаджи, тыкая в нелегальный транспарант на тротуаре.

– Мило, хорошо, – сказал Ваман и спросил: – Где отец мальчика?

Мужчины завопили:

– Айян! Айян!

Айян выбрался из толпы, пожал министерскую руку обеими своими, затем прижал ладони к груди.

– Пошли, – сказал министр.

Айян и Ваман двинулись по раздолбанным мощеным проулкам чоулов, а за ними, по меньшей мере, еще триста человек. Фотографы бежали впереди и снимали, а между снимками рысили дальше. Министр оглядывал ряды серых одинаковых зданий.

– Мне известно, что и вы тоже когда-то жили в чоуле, – сказал Айян.

– Да, на Грант-роуд. Давным-давно, – проговорил Ваман с улыбкой гордости за былые невзгоды.

– Мы пытались продать, – сказал Айян. – Многие застройщики заинтересованы.

– Еще бы. Эта земля стоит своего веса в золоте.

– Я тоже хочу продавать, – поделился Айян, – но многие тут сопротивляются. Здесь проживает восемьдесят тысяч человек. Трудно со всеми договориться. Застройщики хотят все или ничего.

– Очевидно, – согласился Ваман, качая головой. – Люди боятся, верно? Они прожили здесь всю жизнь. Их все устраивает.

– Да. Хотят тех же соседей, такую же жизнь.

– Сколько застройщики предлагают, Мани?

– Двенадцать лакхов за сто пятьдесят квадратных футов комнаты, – ответил Айян.

– Торгуйтесь до пятнадцати, – уверенно посоветовал Ваман. Оглядел просторы чоулов и вроде как произвел в уме вычисления.

Свита добралась до террасы Корпуса номер Сорок один, где собралась еще сотня людей. В конце террасы установили стол, укрытый белой тканью. Ваман пробился сквозь толпу, улыбаясь, кланяясь и даруя имя какому-то младенцу на руках у матери, хотя имя у ребенка уже было.

Он уселся за стол, и Бикаджи и его люди организовали вокруг министра живой кордон. Кордон расступился и впустил внутрь Айяна, его сына и жену. Оджа приветственно сложила ладони и разревелась.

Министр спросил:

– А это великий Ади?

Мальчика куда больше увлекли автоматы телохранителей.

– Можно подержать? – спросил он охранника, но тот покачал головой.

– Поставь на предохранитель и дай ребенку, – велел Ваман. – Он очень легкий, – сказал он Ади с нежностью.

Телохранитель сделал как велено, и Ади пережил волшебство – подержал в руках «АК-47».

Семья устроилась рядом с министром. Публика села на пол или на стулья, притащенные из дома.

Министр произнес речь, в которой доложил, как его в возрасте Ади привязали к дереву священники-брамины за то, что будущий министр совершил преступление – вошел в храм.

– Они бросили меня привязанным на всю ночь, – сказал он. – А наутро я удрал из деревни в Бомбей без гроша – по карманам не наскреблось бы и десяти рупий. Да и карманов-то у меня не было.

Айян и раньше слыхал эту историю – и много других, которые министр не стал бы рассказывать. Как он продавал овощи с деревянной тележки на рынке Крофорд и постепенно сделался хулиганом, невзирая на общую щуплость. Как он швырял камни и бил витрины, протестуя против того, чего сам не понимал, и оплакивая смерти вождей, которых не знал. Он дорос до главаря вольных бандюг и постепенно втянулся в политику. Он был мастер подымать армии злого далитского молодняка по щелчку пальцев, а эта молодежь временами делалась крайне свирепой. Неприкасаемые в наши дни завоевали бестолковое право прикосновения к себе высших каст, но по-прежнему оставались городской голью. Всякий раз, когда их оскорбляли, – к примеру, какие-то негодяи, было дело, украсили статую их освободителя Амбедкара гирляндой из сандалий – люди вроде Вамана вели батальон сердитых молодых людей и громили целые улицы.

– Они идут с яростью, а возвращаются с «адидасом», – рассказывал Айян Одже в день, когда они увидели из окна кухни погромщиков, радостно топавших домой со здоровенными картонными коробками.

– Кто такой Адидас? – уточнила Оджа.

Теперь, когда в невинную игру «Ади – гений» вступил такой человек, Айян испугался. Он таращился на профиль этого пылкого оратора, чья хвалебная песнь Ади взрывалась брызгами серебряной слюны, мимолетно сверкавшей в небесных сумерках, словно малюсенькие светлячки.

– Такой мальчик – редкость, – говорил министр. – Ади – редкий мальчик.

Министр так произнес имя «Ади», что Айяну стало жутко. Человек, способный на убийство, знал его сына по имени, и было в этом что-то нехорошее. Но Айян унял страх, вспомнив другие истории, которые слыхал от министра, и они делали его милее. Когда город несколько лет назад навещал Майкл Джексон, Ваман был в группе политиков, участвовавших во встрече с артистом. Министр позднее сообщил прессе: «Он очень вежливый человек. Нисколько нет в нем спеси. Совсем не остается ощущения, что говоришь с белым».

Ваман завершил свою речь, провозгласив Ади будущим освободителем далитов.

– Я столько всего о нем слышал, – сказал он. – Он до того смышлен, что его даже допустили сдавать сложнейший в мире экзамен. А ему всего одиннадцать. Побольше бы нам таких. Давайте покажем миру, какая в нас всех сокрыта сила.

Публика похлопала, и министр сел, утирая лицо пальцами. Охранник приблизился, держа в руках громадную картонную коробку.

– Это компьютер, – объявил Ваман толпе, и та опять зааплодировала. Некоторые женщины переглянулись, вскинули брови и скривились.

Министр вручил коробку Айяну, а мальчик стоял между ними как целевой получатель. Фотографы за щелкали, разразились овации, Бикаджи истошно завопил:

– Вождь масс!

Министр покинул террасу, продрался сквозь неподвижную толпу, вопли отчаяния заполнили воздух: народ просил работы, денег и пособий. Он многократно кивнул, озирая всех сразу и никого конкретно.

– Идите домой. Верьте в правительство, – приговаривал он.

Прежде чем сесть в машину, он обернулся к Айяну и сказал:

– Зайди ко мне как-нибудь в контору. Разберемся, как продать это место.

Айян отправился домой, приняв попутно тысячу приветствий и тяжких взглядов благодарности и зависти, что в этих местах одно и то же. Ади был дома один. Пытался вытащить монитор из коробки. Широко улыбнулся отцу и сказал:

– У меня теперь есть компьютер.

– Есть, да, только не разбей. Давай почитаем инструкцию и соберем его. Где твоя мать?

– Пришли какие-то женщины и забрали ее.

Айян закрыл дверь на щеколду и сел на пол рядом с сыном.

– Ади, сейчас слушай меня внимательно.

Мальчик старательно выколупывал монитор из коробки.

– Ади, сядь и посмотри на меня, – строго потребовал Айян.

Ади сел на пол и поглядел на отца.

– Весело было, да? – спросил Айян.

– Весело было, – согласился Ади.

– Но теперь всё. Я знаю, что уже это говорил, но теперь точно всё, – сказал Айян.

– Ладно, – сказал мальчик.

– Ты не будешь сдавать этот экзамен. Ты недостаточно умный. И мы с тобой это знаем.

– Ладно, – согласился Ади.

– Ты понял?

– Да.

– Всего этого больше не повторится, Ади. Игра кончена. Ты будешь дальше как другие мальчики, и так тоже очень весело.

– Я не как другие мальчики. Они зовут меня глухим.

– Если кто-нибудь назовет тебя глухим, скажи им: «А я тебя слышу! А я тебя слышу!» Говори, пока не заткнутся. Ладно?

Ади заулыбался.

– А я тебя слышу! А я тебя слышу! А я тебя слышу! – сказал он.

– Будут и дальше так обзывать, – продолжил Айян, – скажи им: «А я слышу, как твоя мать пердит! А я слышу, как твоя мать пердит!» – Тут Ади прямо покатился со смеху. Задохнулся на секунду от хохота, и только страх смерти вынудил его прекратить смех.

Раздался стук в дверь. Айян отпер и поймал Оджу на самовлюбленной суете. Она замерла на пороге и уже собралась войти, но торопливо договаривала последние наставления четырем женщинам, смиренно стоявшим в коридоре.

– Людям пора уже прекращать бросать мусор из окон, – говорила Оджа. – За такое пора вводить штрафы. Или мы станем собирать мусор и закидывать их в квартиры тем, кто его выбросил. Если мы не позаботимся о своем чоуле, тогда кто?

Затем она вошла в квартиру и закрыла дверь. Айян заметил, что у нее с собой долька лимона. Она сразу направилась к Ади и выжала лимон ему на голову. Тот попытался увернуться, но она держала его крепко и проговорила быструю молитву. После чего провела ладонями по его щекам и щелкнула суставами пальцев у своих ушей.

– Дурной глаз мимо нас, – добавила она.

* * *

Свет потускнел, и аудитория притихла. Все места были заняты. Люди сидели в проходах. Кроваво-красный занавес вознесся дремотными складками и явил зрителям семь пустых стульев на сцене.

– Свободные места, налетай, – послышалось из прохода, и зал хохотнул.

Транспарант на заднике сцены гласил: «Индийский поиск внеземного разума». Айян стоял у подножия короткой деревянной лестницы, ведшей на сцену. Он сложил руки на груди и обозрел зал. Указанием следить, чтобы почетные гости в первом ряду – в основном ученые, бюрократы, один актер-неудачник и прочие друзья Намбодри – ни в чем не нуждались, чего бы ни пожелали, он решил пренебречь.

На подиум взошла девушка, озабоченная своим внешним видом, в темно-синем сари, вдруг затрепетавшем под вентилятором на потолке. Она оглядела аудиторию одним глазом – второй скрывали ее ниспадающие волосы.

– Таинственность НЛО заключается в том, что их наблюдают только над развитыми странами, – начала она, – и никакое завоевание Земли не начнется, пока мэр Нью-Йорка не устроит экстренную пресс-конференцию. Если Марс атакует, он атакует Америку. – Она произнесла все это очень серьезно, чуть склонив голову, что слегка приоткрыло второй ее глаз. – Это происходит оттого, что существует межгалактическое понимание равновесия сил на нашей планете? – Она скромно улыбнулась, услышав несколько смешков. – Каковы бы ни были причины, «Мы не одни» – девиз Запада. Но сегодня мы представляем первую попытку нашей страны формально разобраться, что же такое внеземная жизнь. – И она пригласила на сцену семерых.

Первым поднялся старик, которому Айян вынужден был помочь одолеть лестницу. У него была густая копна бешеных седых волос, из ноздрей и ушей торчала кустистая щетина, руки, пока Айян поддерживал его, тряслись. Следом на сцену поднялся белый человек-гора. В таком собрании непременно участие белых. «Белые – брамины браминов», – частенько говаривал Айян жене. И с каждым годом они все выше ростом. Далее шли Джана Намбодри в черной рубашке с китайским воротником и черных брюках и четверо его спутников.

Айян убрался в темный угол и слушал, как эти мужчины – в очередной раз за много столетий – предвещали «новый рассвет». Намбодри поговорил о том, как наконец обрела свободу батарея радиотелескопов под названием Исполинское ухо. Посреди громовых аплодисментов он объявил, что отныне Ухо будет прослушивать небеса и ловить сигналы развитых цивилизаций.

На кафедру взобрался белый, сложил руки. Это его первый визит.

– Намасте, – сказал он и поприветствовал Индию на пути «поиска человечеством себе компании». Следом и другие радиоастрономы поговорили о важности молодежи в SETI. Последним выступал старик. Ведущая представила его как отставного ученого из Бангалора. Он неуверенно поднялся на кафедру и испугался визга микрофона. Придя в себя, заговорил о величии древних индийцев. Толпа аплодировала каждому комплименту, которым он одарял их воображаемых предков. Айян смеялся. Да-да, индийцы – древнейшая цивилизация на Земле, величайшая, лучшая. И лишь у индийцев есть культура. Все остальные – бестолковые кочевники и шлюхи.

Сильнее прочего в этой стране Айян ненавидел эту вот идиотскую гордость. Эти раздутые ноздри, эти мечтательные взоры людей, стоило им заговорить о великой в прошлом нации. Как на улицах торгуют драгоценными каменьями, словно ягодами. Что древние брамины высчитали расстояние от Земли до Луны задолго до белых. Что аюрведа знала все о человеческом теле задолго до Гиппократа. Что математики Кералы открыли нечто похожее на гелиоцентрическую теорию задолго до Коперника. Его, Айяна, предки в это мнимое наследие страны никогда не включались. Если не считать мерзких черных демонов из сказок об отважных светлокожих людях.

Старик пустился в рассуждения о таинствах коровы, о мудрости индийцев, наделивших это существо непреходящей святостью. Он связал свое долголетие с ежеутренним употреблением стакана коровьей мочи. В зале вежливо промолчали. Но Айян заметил, что пожилые люди в аудитории мудро закивали.

– Было доказано, что гхи[27] полезно для сердца, – сообщил старик, – а джайпурские ученые подтвердили, что паста из коровьего навоза при нанесении на стены и кровлю предотвращает проникновение радиации. – Он сослался на работу некоего астрофизика, исследовавшего последствия убийства коров. – Плач коров проникает в ядро Земли эйнштейновскими болевыми волнами и вызывает сейсмическую активность, особенно после мусульманских праздников, когда происходит массовый забой скота. Вот почему через несколько дней после любого мусульманского праздника где-нибудь в мире всегда происходит землетрясение.

Наконец он подошел к финалу выступления:

– Так откуда же древние индийцы столько знали? Как они выведали тайны коровы, человеческой анатомии и расстояний между небесными телами? Я считаю, что на заре индийской цивилизации, в ведийские времена, случился инопланетный контакт. Великая война, описанная в Махабхарате, с летающими машинами и таинственным оружием, – объяснил он, – велась с применением внеземных технологий, которые позднее сочли галлюцинациями поэтов. Когда-то в великом прошлом нашей страны произошла передача технологий от некой развитой цивилизации. Наши боги на самом деле – художественное воплощение внеземных гостей. Мне все равно, что вы там себе подумаете, но я знаю, что Кришна был инопланетянин.

Зал взорвался продолжительными аплодисментами. Мужчины на сцене один за другим встали со своих мест, поддавшись всеобщему воодушевлению, и растерянно хлопали с публикой. В этом грохоте Айян внезапно почувствовал странную нежность к Арвинду Ачарье. Айян скучал по нему. С такой вот чепухой Ачарья всю жизнь и воевал. Поиск истины казался менее нелепым, когда поход возглавлял Ачарья. И Айян ощутил себя обделенным, прислуживая владыке помельче.

В последующие дни поиск внеземного разума принял характер революции, чье время пришло. Прибывали ученые из других институтов – в восторге от того, что их наконец допустили до Исполинского уха. Шли семинары и лекции. Журналисты, которым больше не нужно было дожидаться в приемной, заходили разузнать о диковинном будущем SETI. Школьные учителя, которым все же приходилось ждать, являлись просить экскурсий по батарее телескопов.

Однажды утром в самый разгар торжеств Айян с удивлением узрел, как в приемную проникло молчаливое привидение Ачарьи с искрой в глазах и ухмылкой, порицавшей посетителей, устроившихся на людном диване. Айян привстал по привычке.

– Так, значит, ваш сын будет сдавать вступительный экзамен, я слыхал, – произнес Ачарья.

Айян кивнул, отведя взгляд.

– Я захожу, – объявил Ачарья.

– У них совещание, – сообщил Айян, – но, думаю, вам следует поступить на свое усмотрение, сэр.

Радиоастрономы ощутили знакомый ужас и лишь погодя вспомнили, что призрак в дверях – всего лишь бродячее воспоминание о чудище, которое они зарубили. Ученые сгрудились на белых диванах вокруг столика, загроможденного чашками и печеньем. Ачарья не узнал свой кабинет. Мебель, которую он всегда считал не сдвигаемой, волшебным манером переместилась, а на стенах появились постеры в рамках. Он с нежностью и недоверием глянул на Карла Сейгэна, Сейгэн ответил ему взаимностью.

Айян показался в дверях, изображая суету, и объявил:

– Простите, не смог его остановить.

– Никто не смог бы, – отозвался Намбодри, величественно поднимаясь со своего места и приглашая Ачарью присесть на пустовавшее место на диване. Тот устроился с удобством и внимательно вгляделся в шесть лиц вокруг. Взяв с подноса печенье, он сказал:

– Мои друзья говорят, что письма, которые они мне шлют, последнее время возвращаются.

– Это потому что Земля круглая, Арвинд, – сказал Намбодри.

– Папа объявил об этом раньше тебя.

– Да, похоже. Арвинд, я вдруг подумал: у тебя все еще есть друзья?

Профессор Джал позволил себе глубокий рефлекторный смешок, оборвавшийся, когда зазвонил его мобильный телефон. Он буркнул в трубку «да» и «нет», затем отключился. Огляделся по сторонам растерянно и сказал:

– Всякий раз, когда мне сюда звонят, вечно помехи на линии. Будто где-то рядом снята трубка. – Но остальные слишком увлеклись присутствием Ачарьи и не обратили внимания на проблему Джала.

– Так что же, Арвинд, – сказал Намбодри. – Чем мы можем тебе помочь?

– Давай поговорим наедине?

– Это невозможно, – сказал Намбодри. – У нас тут совещание по бюджету. Да и вообще мы все решения принимаем вместе. Так что если хочешь поговорить о чем-нибудь профессиональном, говори всем.

– Шестеро мужчин, а ум на всех один?

Намбодри это досадило, но он улыбнулся.

– Мы тут несколько заняты, Арвинд. Если желаешь, встретимся позже.

– Шестеро мужчин, а ум на всех один. Вот что мне это напомнило, – сказал Ачарья, беря второе печенье. – Когда Америка решила прикончить Афганистан, помнишь совет талибов, устраивавших отчаянные пресс-конференции в Кабуле? Помнишь тех ребят? У одного не было носа. У другого – уха. Третий вождь был одноглазым. Но из вместе взятых получалось одно полноценное человеческое лицо.

– Арвинд, не хочешь зайти попозже?

– Давай сейчас решим. Думаю, и впрямь не важно, есть эти ребята рядом или нет, – произнес Ачарья. – Вот что я хочу сказать: неполноту я ощущаю последнее время. Пустота какая-то во мне.

– Потому что ты умер, Арвинд. Это называется пенсия.

Ачарья задумчиво пожевал печенье и сказал:

– Ты получил, чего хотел, Джана. Меня это устраивает. Но нам надо прояснить мое ближайшее будущее.

– Твое будущее?

– Видишь ли, я хочу продолжать здесь работать.

– И делать что?

– Хочу готовить следующие шаровые миссии. И еще много чего. Исчерпывающе тут, думаю, не скажешь. Я уверен, ты помнишь Бенджамина Либета.

– Либета? Да-да. Либет.

– Я желаю продолжить здесь его эксперименты.

Намбодри оглядел своих людей. Очки на переносице у Джала задрожали от тихих смешков.

– Арвинд, ты хочешь продолжить искать падающих пришельцев, а также выяснить, предрешено ли всякое человеческое действие. Так? – уточнил Намбодри.

– В точности, – сказал Ачарья, наливая себе из кофейника.

– И чего же ты хочешь от меня лично, Арвинд?

– Лабораторию, кое-какие фонды, рабочее пространство. Не более.

– Правда?

– Да.

– А ты знал, Арвинд, что сам Галилео Галилей как-то раз прочел лекцию о величине, размерностях и даже месторасположении ада? А недавно ученый по имени Данкэн Макдугалл объявил миру о весе человеческой души. Он сказал, что это где-то двадцать граммов.

– И зачем ты мне это рассказываешь, Джана?

– Ты почти такой уже, Арвинд, – сказал Намбодри, вставая. – Почти такой же, друг мой. Спасибо, что заскочил.

Ачарья тоже встал, держа кружку, и выхлебал ее поспешными воодушевленными глотками.

– Я позже еще зайду, – сказал он и удалился.

Айян Мани прижимал трубку к уху, слушал. Новый режим не смог пресечь его шпионаж, но вынудил сменить методы. Такие, как Намбодри, сдвинутую с рычага трубку примечают. И потому Айян каждое утро, до прибытия Намбодри на работу, набирал свой номер мобильного, прятал этот телефон в столе нового директора, а потом слушал по городскому. Когда Ачарья жизнерадостно прошагал мимо, Айян вновь привстал.

Ачарья присел на морские валуны и вытянул ноги. Он следил за бреющим полетом чаек – их гоняли хищные вороны, – за натужным странствием далекого грузового судна, за падением на камни одинокого листа. Он просидел так часа два. И услышал голос Айяна Мани.

– Желаете кофе, сэр?

Ачарья кивнул, не оборачиваясь. Через несколько минут слуга прошел по тропе к морю с чашкой кофе, фруктами и тремя нераспечатанными упаковками печенья на подносе.

Вскоре это стало привычным зрелищем. Ачарья сидел на валунах – уединенно или в компании оживленных аспирантов и ученых, – или же блуждал по газонам, или валялся под деревом с книгой, а к нему направлялся слуга с подносом.

В дни, когда Айян заставал Ачарью в одиночестве, он приходил к нему потолковать. Тоном, какой бывает в разговорах двух старых друзей, проживших вместе целую жизнь, Айян спрашивал, откуда ученые знают, что вселенная – вот таких-то размеров и не более, или как они могут с уверенностью утверждать, что на планете, немыслимо далекой от нашей, есть вода, или как по одной кости древнего зверя понять, что он умел летать.

– А вот как, – начинал Ачарья.

Бывало, он защищал науку и утверждал, что у нее есть лишь одна возможность – строить осмысленные догадки на малых данных. А бывало, хохотал вместе с Айяном над нелепостью научных заявлений.

– Сэр, – спросил как-то вечером Айян, когда Ачарья сидел под деревом и изучал перемещение рыжих муравьев. – Сколько измерений есть, как вы думаете?

– Четыре, – ответил Ачарья, не отрывая взгляда от муравьев.

– Верх-низ, право-лево, перед-зад, – перечислил Айян. – А еще?

– Представьте, как тикает время, пока эти муравьи пытаются куда-нибудь добраться во вселенной, где есть длина, ширина и высота. Это еще одно измерение, – сказал он.

Айян попытался это представить и нехотя согласился:

– Ну ладно, четыре. Но почему тогда они говорят, что их десять?

– Не знаю, Айян. Когда-то знал, а теперь нет.

– Кое-кто работал над этим двадцать лет, сэр.

– Так и есть.

– И это их работа? Доказывать, что измерений десять?

– Да, это их работа.

Прибыл слуга с кофе и сказал Айяну:

– Ты тут? Тебя директор ищет. – Затем высунул язык, словно напуганный мальчишка, и виновато зыркнул на Ачарью – назвал при нем директором другого человека.

Ачарья же спросил попросту:

– Сегодня без печенья?

Айян знал, что быть беде, как только увидел лицо Намбодри, сидевшего с угрюмым внутренним кругом на белых диванах.

– Кто пишет «Мысль дня»? – спросил Намбодри.

– Какую, сэр? – переспросил Айян.

– Ежедневную цитату на доске. Кто ее пишет?

– А, эту. Иногда я, сэр.

– Не каждый день?

– Почти каждый день, сэр.

– Сегодняшнюю вы писали?

– Да, сэр.

– Сегодняшняя цитата: «Преступление страшнее Холокоста – неприкосновенность. Нацисты расплатились сполна, а брамины все еще пожинают плоды, мучая других». Так, Айян?

– Да, сэр.

– На доске подписано, что это Альберт Эйнштейн сказал.

– Да, сэр, так значилось в записке.

– В какой записке?

– «Мысль дня» я ежедневно получаю от Администрации, сэр.

– Кто в Администрации шлет тебе записки?

– Не знаю, сэр. Ее приносит слуга и кладет мне на стол.

– Как зовут слугу, который кладет ее вам на стол?

– Мне его имя не известно, сэр.

Намбодри сложил руки на груди и закинул ногу на ногу.

– Неделю назад, – сказал он с улыбкой, – «Мысль дня» гласила: «Если души, по словам браминов, и впрямь перерождаются, тогда почему население прирастает? С математической точки зрения нет ничего глупее». Судя по надписи, это изрек Исаак Ньютон.

– Так значилось в записке, сэр.

– Айян, сколько вы уже пишете «Мысль дня»?

– Несколько лет, сэр.

– И кто вас просил это делать?

– Администрация, сэр.

– Кто именно?

– Я не помню, сэр.

– Прекратите нести херню! – Разгневанный профессор Джал вскочил. Остальные попросили его успокоиться. Джал сел, натужно отдуваясь, очки дрожали на переносице.

– Вы же знаете профессора Джала, – по-доброму проговорил Намбодри, – и знаете, что такое «Великий ум»[28] на Би-би-си, да?

– Да, сэр, я, бывало, смотрел эту программу. Мы с женой даже ссорились. Ну, потому что ей хотелось, видите ли, смотреть…

– Джал однажды выиграл в «Великом уме». Его специализация – Эйнштейн. Он знает каждое слово, когда-либо Эйнштейном написанное – или сказанное. Эйнштейн никогда и ничего о браминах не говорил. А Ньютон, друг мой, вероятно, и не знал, кто такие брамины.

– Какое потрясение, сэр.

– Правда, Айян?

– Да, сэр. Кто-то подсовывает мне фальшивые цитаты.

– Вы не очень-то расположены к браминам?

– Сэр, я выясню, кто подсовывает мне фальшивые цитаты.

– Заткнитесь! – заорал Намбодри, ошарашив остальных. Его никогда не видели сердитым. Айян восхитился зрелищем. Одарил Намбодри благосклонной улыбкой. – Прекратите, прекратите, прекратите идиотничать! – крикнул Намбодри. – Прекратите эту… эту чушь. Вы разговариваете с людьми, чей коэффициент интеллекта не в силах себе вообразить.

– У меня коэффициент интеллекта 148, сэр. А у вас?

Кабинет накрыло тишиной. Намбодри внимательно вперился в пол. Глупый голубь ударился в оконное стекло и бросился в него еще раз, после чего сменил направление полета. Где-то вдали зазвонил телефон.

– Я в восемнадцать лет вступил в «Менсу»,[29] – добавил Айян.

– Там был пятнадцатипроцентный лимит для далитов? – спросил Намбодри. Астрономы прыснули. Намбодри приблизился и встал в шаге от Айяна. – Чтоб вы к той доске не прикасались больше, понятно? – проговорил он.

– Да, сэр.

– И, я слыхал, вы просили обслугу носить кофе вашему хозяину.

– И фрукты, и еду, сэр.

– Понятно, понятно. Вы умеете такое проворачивать, верно? Мы все делаем ставку на свои сильные стороны, Айян. Что скажете? Мы постигаем вселенную. А вы приносите кофе. Давайте этим и заниматься – ко всеобщему благу. Чего ж вы застыли? Сходите принесите нам кофе, Айян. Живо.

Айян вернулся к своему столу и вынул из верхнего ящика диктофон. Затем включил громкую связь на одной из городских линий.

– Коэффициент интеллекта 14 8, – произнес голос Намбодри. – Если у далита может быть такой коэффициент интеллекта, с чего бы им тогда просить лимиты на места?

– Ты видел, как он разговаривал? – спросил Джал. – Ушам своим не верю. Вот что случается, когда даешь тому, кому положено мыть сортиры, конторскую должность.

– Он состоял в «Менсе», – сказал Намбодри, и послышался треск смеха. – У него сын уродец, так он теперь думает, что и сам тоже.

– Что-то есть в его сынке подозрительное, – заметил кто-то. – Никогда я не сталкивался с гениями-далитами. Странно это, знаете ли.

Астрономы продолжили в том же духе. Говорили о расовой природе разума и о неизбежных умственных ограничениях далитов, африканцев, восточных европейцев и женщин.

– Если существуют отчетливые морфологические характеристики, определяемые генами, очевидно, что даже интеллектуальные особенности определяются так же, – продолжал Намбодри. – Возьмем женщин. Им в науке ловить нечего. Все это знают. У них слишком маленький мозг. Но наш мир стал до хера политкорректным, и вслух такого больше не скажешь.

Они обсудили тлетворное влияние лимитов в образовании и опасный политический подъем далитов. В разговоре возникла пауза, и Айян уже собрался было отключить громкую связь. Он подумал, что эти люди сейчас выйдут в приемную. И тут Намбодри сделал заявление об Амбедкаре, которое ошеломило даже Айяна. То, что произнес Намбодри об освободителе далитов, было настолько хулительным, что серебристый диктофон в руках у Айяна сделался оружием, способным ввергнуть в пламя не только Институт, но и всю страну.

Айян пошел по коридору, по дороге пытаясь утихомирить внутреннюю бурю. На полпути он свернул налево, к маленькой кладовке. Холуй мыл в раковине посуду. Двое других варили кофе. Айян включил диктофон и положил на кухонный стол. Слуги сначала не узнали голоса, но вскоре их лица изменились. Они бросили свои занятия и прислушались. Голоса говорили, а Айян переводил трудные места на маратхи.

– Гены – то, что родители передают детям, – пояснял Айян. – Вы – черные, потому что родители у вас черные. Они говорят, что вы тупые, потому что родители ваши тупые. И что брамины умные, потому что их родители были умные. А еще они говорят обо мне, что я гожусь только на мытье сортиров, потому что я – далит.

Когда запись закончилась, он спрятал диктофон в карман и сказал:

– Они желают кофе. Сказали – живо.

Один слуга наполнил кофейник. Поглядел на другого холуя и на Айяна – вот оно, братство мгновения. Открыл крышку кофейника и плюнул туда.

Позднее тем же вечером Айян опустился на колени рядом с дремавшим где-то на газоне Ачарьей и спросил:

– Сэр, вы хотите себе рабочее место?

Ачарья открыл глаза и глянул растерянно.

– Вы хотите себе рабочее пространство, сэр? – вновь спросил Айян.

Ачарья отправился следом за ним. Они сошли в подвал. Белоснежные стены и гул подземных машин вернули Ачарье воспоминания о подлунной любви. Здесь словно всегда была ночь. Она здесь ощущалась. Ачарья мысленно видел лицо Опарны и как она когда-то смотрела на него. Он вспомнил, как она сидела, как меланхолически курила и ее дерзость, казавшуюся правом любой нагой женщины. Он ощутил животом нервное предвкушение, словно Опарна того и гляди появится в конце коридора, словно ждет его на холодном полу в облаках лимонного аромата.

Табличка «Астробиология» все еще висела на двери, однако дверь лаборатории была заперта. Айян вынул ключ из кармана.

– Откуда у вас ключ? – спросил Ачарья шепотом, ибо ему все еще мнилось, что Опарна внутри и что этот темный человек – пособник любви.

– Ключи найти нетрудно, сэр, – сказал Айян. Он открыл дверь и включил свет.

– У вас из-за этого будут неприятности, – проговорил Ачарья.

– Да, – сказал Айян.

– Зачем вы это делаете, Айян? Джана очень зловредный человек. И у него это прикладное.

– Я такой же, – сказал Айян.

Ачарья оглядел лабораторию – поискал напоминания о девушке. Но жизни здесь не было. Воздух ничем не пах. Оборудование на главном столе под чехлами. Стулья – в вечном ожидании. Телефон тоже на месте, на той же деревянной табуретке. Всё, как он запомнил. Словно брошенные комнаты покойников.

Айян включил компьютер и осмотрел вентиляционные клапаны.

– Интернет есть, – сказал он. Поднес трубку к уху. – Телефон работает. Я вам дам номер, по которому вы сможете звонить, если что-то потребуется. – И ушел.

Ачарья осел на пол, держась за колено. Оперся спиной о стену, вытянул ноги. В заброшенности лаборатории он видел лицо Опарны, слышал обрывки ее фраз. И вспомнил любовь – такую легкую, словно сумка бежавшей девушки из другого времени, той самой, которую он видел с юношей, с пешеходного моста над железнодорожными путями. Задумался, как же в итоге сложилась жизнь той девушки. Может, она счастливо прожила со своим мужчиной и пересказывала их побег своим внукам, безумно все преувеличивая. Пожелай она, он подтвердил бы любые ее вымыслы.

* * *

Администрацию в Институте и впрямь окружала божественная таинственность, но мало кто осознавал, что на втором этаже вообще-то была табличка «Администрация». Загадочное подразделение являло собой лабиринт деревянных перегородок, где непосвященные миряне здраво глядели в компьютерные экраны и молча содействовали поиску истины, происходившему этажом выше. В конце залы лабиринт делался еще затейливее, а отсеки – мельче и многочисленнее. Тут обитала бухгалтерия, которую Айян Мани запомнил накрепко – из-за поразительного уродства тамошних женщин и благодаря старым узам дружбы с тамошними мужчинами – преимущественно малаяли.[30]

Он приметил Унни в конце узкого прохода между отсеками. Тот пинал постамент с исполинским принтером.

– Великий нисходит в обитель бедных, – произнес Унни, глянув на Айяна. Пнул принтер еще раз. – Когда-нибудь кто-нибудь все же создаст принтер, который будет работать, – сказал он. – Внутри застряла уйма бумаги.

Айян тоже попинал принтер.

– Без толку, – сказал Унни. – Как там юный гений?

– В порядке. Теперь хочет знать, важно ли нижнее белье для жизни, – ответил Айян.

– Странно, даже мой сын меня про это спрашивал. Пошли ко мне за стол.

– Я тороплюсь, – сказал Айян. – Твой начальник из малаяли желает кое-что – и срочно.

– Кто? Намбодри? Чего ему надо?

– Сказал, что хочет какие-то бумажки из платежных папок Учебных курсов «Арьябхата». Ты знаешь, что это?

Унни кивнул и подошел к открытому стальному шкафу, набитому папками. Пока искал, спросил:

– Ади усердно готовится к экзамену?

Айян раздражения не выказал, но очень хотел провернуть это дело побыстрее и как можно незаметнее.

Унни проорал кому-то через зал:

– Где папка «Арьябхаты»?

От этого Айян занервничал. Поглядел по сторонам – не заподозрил ли кто чего.

– На полке учета мелкой наличности, – послышался женский голос.

Унни отправился к соседнему шкафу, бормоча, какой тут беспорядок.

– Скажи, Айян, – продолжил он, вставая на табурет и постукивая пальцем по корешкам папок, – как Ади удалось стать таким умным? Ты его кормишь чем-то таким, чего мы не знаем?

– Он родился странноватым, – сказал Айян.

– Вот она! – Унни вытащил тонкую папку, растерянно пролистал ее и вручил другу. – Мне всегда было интересно, что же такое эти Учебные курсы «Арьябхата».

– Бог его знает, – отозвался Айян, изображая безразличие к папке, но руки у него тряслись.

– Это отдельная компания, которой владеет Институт, – сказал Унни. – Почему же эти материалы лежат в Институте? И где это? Про что курсы? Непонятно. Я по городу никакой рекламы курсов «Арьябхата» не видел. Ни одного учащегося оттуда не знаю. Очень странно, вообще-то.

Айян полистал папку. Сердце колотилось, но он попытался выглядеть расслабленным, даже скучающим. После чего отксерокопировал себе три счета и вернул папку.

Унни еще раз пробежался по материалам и покачал головой.

– За последние двадцать лет курсы «Арьябхата» платили только печатникам. И больше никому. Компания только платит – и платит только печатникам. Она ничего не зарабатывает.

– Бог его знает, чем там люди заняты, – сказал Айян. – Я тоже до сих пор не понимаю. Увидимся в столовой?

Айян отправился к себе за стол, сгреб свежую курьерскую почту и факсы, открыл внутреннюю дверь и вошел. Как обычно, астрономы сидели на диванах у окна. Некоторые уставились на него с неприязнью. Айян добрался до незанятого стола Намбодри, в углу, и взгляды провожали его. Обычно они не замечали его присутствия, но после их последней встречи все изменилось. Он сделал вид, что сортирует курьерскую почту и факсы на столе Намбодри. А левую руку медленно опустил в узкий зазор между столешницей и ящиком стола, где обычно оставлял мобильный телефон. Положил его в карман и вышел.

Айян двинулся по коридору третьего этажа, попутно доставая три копии счетов, сделанных в бухгалтерии. Набрал номер на первом счете. Ответил женский голос. Айян сказал:

– Это курсы «Арьябхата». Сообщите, когда нам получить заказ.

Женский голос переспросил:

– Вы с курсов «Арьябхата», говорите?

– Да.

– Минутку.

На линии появился мужской голос:

– Кто говорит?

– Мурти, – сказал Айян.

– О каком заказе речь?

– Был всего один.

– Но образцы были высланы месяц назад, – встревоженно отозвался мужской голос.

Айян сбросил звонок и набрал второй номер, затем третий. Другие два печатника тоже сообщили, что заказ был доставлен месяц назад. Айян этого и опасался. Опоздал.

Вопросник Институтского Единого вступительного экзамена был драгоценностью и охранялся не силой уязвимого письменного шифра или опасным непостоянством приверженности, а силой традиции. Ежегодная его разработка – чрезвычайно засекреченный процесс, известный лишь очень немногим. И Айян среди этих немногих не числился. С годами он разведал кое-что по мелочи, внимательно прослушивая стены и собирая информацию по крупицам.

Каждый год пятеро профессоров и директор тайно встречались на протяжении трех недель и формулировали вопросы к вступительному экзамену. Компьютер они не применяли никогда. Всегда записывали вопросы от руки в один блокнот. Они разрабатывали три опросника и заказывали их печать трем разным подрядчикам. Каждый год один из профессоров комиссии ЕВЭ лично отправлялся к печатникам под видом представителя курсов «Арьябхата». И потому даже печатники не ведали, что они изготавливают. Возможно, думали, что печатают учебные материалы для одного из тысяч городских образовательных учреждений. Незадолго до экзамена директор выбирал одну из трех отпечатанных версий опросника.

Айян только что узнал от типографов, что вопросники уже доставлены. Они, несомненно, где-то в Институте. Вступительный экзамен состоится через два месяца, и Айян думал, что ему хватит времени найти, где эти бумаги хранятся. Три версии опросника на десять тысяч претендентов, прикинул Айян, – это не меньше трех больших коробок. Такая доставка не могла пройти незамеченной. Он принялся бродить по этажам и обнаружил таинственно запертые комнаты. Всего он нашел таких три. Они не были опечатаны. Просто заперты. Ключи-то не проблема. Однако обыск этих комнат ничего не дал. Он расспрашивал охранников, не видали ли они чего, вызнавал у своей армии слуг, отправляли ли их в типографии забирать заказы или, может, они наблюдали невероятное – как громадные коробки приносил на себе кто-то из профессоров. Но никто не мог ему помочь.

Две недели Айян ночами напролет обыскивал чуть ли не все подряд комнаты Института – искал вопросники. Он узнал, что в бухгалтерии есть сейф, но туда бы и одна коробка не влезла. Его смущало, как увесистый заказ объемом в три большие коробки может быть настолько невидимым. Шли дни, и он осознал, что лишь один человек может ему помочь.

* * *

Бессонной ночью в подвале Арвинд Ачарья влюбился в собственную тень. Он бродил по лаборатории и развлекался своим положением одномерного призрака. Расставил настольные лампы на главном столе так, чтобы видеть себя на стенах и на полу непропорциональным в размерах. Ачарья почти не мог оторвать взгляда от своей тени – его чаровала мысль, что у этих мнимых образов были те же воспоминания и теории, что и у него. И жена та же. Тени даже проникновенно спрашивали его, почему им не положен статус настоящих существ, раз действительность в любом случае – лишь зрительное восприятие. И он с ними согласился. Ачарья размножил себя тенями и сел среди них, упокоившись в знании, что существует по крайней мере еще несколько точно таких же, как он, людей, понимавших и даже любивших его.

Его занимала радость освобождения, которую он не мог поименовать, но мало того – его мучила подростковая любовь. Эта любовь была куда страшнее той, что он чувствовал к Опарне. Потому что любовь эта адресовалась его жене, которая пять дней назад его бросила.

Лаванья сказала ему, что могла его выносить все это время, потому что он всегда изо всех сил старался не выглядеть помешанным, хоть им и был. Но она не может терпеть его нынешнюю беспричинную радость и его разговоры с предметами, словно те задают ему вопросы. Лаванья сказала, что из-за его неизбывного счастья она чувствует себя ненужной. Он спросил, может, она его попросту стесняется. Жена взяла его за руку и сказала:

– С чего бы женщине тебя стесняться? Ты слишком красив, Арвинд. Я просто не справляюсь с тем, какой ты стал. Мне больно, хотя я знаю, что ты очень счастлив. – После чего выдала четкие наставления обслуге, упаковала вещи в чемодан и уехала в Ченнаи к своей бесчисленной родне.

Теперь Ачарья проводил все время в подвале. И превратился из внезапно культовой фигуры с газонов и дорожек в подземную легенду. И уже не только ученые из Института принялись искать его общества, но и ученые и студенты из других мест. Они сидели на полу или на столах и стульях и разговаривали о философском будущем физики, о непрестанном спуске вечных пришельцев, о заявлении Стивена Хокинга, что на вопрос, почему существует жизнь во вселенной, скоро найдется ответ, и много о чем еще.

Однажды вечером в его подвальный мир, заполненный четырьмя десятками ученых и учащихся, проникла странная нервная фигура.

– Я из отдела безопасности, – сказал Ачарье этот человек, косясь на собравшихся. – Сим уведомляю, что принято решение о прекращении вашего нелегального пребывания в Институте. Вас просят покинуть территорию немедленно и не использовать подвал как свое рабочее место.

– Но мне тут нравится, – сказал Ачарья.

– Это приказ руководства, сэр.

Один человек из публики – маститый институтский ученый – предложил уведомителю образумиться.

Уведомитель ответил беспомощно:

– Я не владею Институтом, сэр. Я лишь ставлю Ачарью в известность о решении, принятом на высочайшем уровне.

Собрание умолкло и пригорюнилось – и постепенно растворилось. Кто-то ободрял Ачарью и говорил, что изыщет способ ему помочь, кто-то угрюмо тряс ему руку. Когда последний из посетителей, тощий юноша с рюкзаком, уже собрался уйти, Ачарья скомандовал:

– Мальчик, добудь мне одежды и побольше шоколада. И много бананов.

После того вечера Ачарья двенадцать суток не покидал подвала. Он боялся, что, если выйдет хотя бы погулять на газоны, кто-нибудь запрет дверь и его вышвырнут из Института. Посетителей теперь у него было еще больше прежнего, ему несли еду и одежду. И мыло. Сам собой разгорелся подвальный бунт. Намбодри истерзали вежливыми звонками и просьбами пересмотреть решение. Но он не уступил. По его расчетам, неприятие к нему забудется, как только Ачарья исчезнет не только из Института, но и, после оформления его увольнения, из Профессорского квартала.

Не поддавался и Ачарья. Охранники, которым велели выкинуть его вон, пришли и встали столбом – им не хватало мужества даже коснуться его. Он предлагал им бананы или просил принести еще. И тут что-то поменялось. Поздними ночами или рано утром охранники становились его сообщниками, потому что таково было желание Айяна Мани. И Ачарья начал выходить на краткие прогулки по территории.

Однажды ночью он вернулся с улицы и увидел фигуру, сидевшую у главного стола. Поначалу Ачарья решил, что это одна его тень выбралась из стены. Но он быстро понял, что это Айян.

– Я вас напугал, сэр? – спросил тот.

– Нет, Айян. Не напугали. Я слыхал, это вы обо мне заботитесь. Правда?

– Это мой долг, сэр.

– Что вы тут делаете так поздно?

– Пришел поговорить.

– Идите сюда, сядем на пол и поболтаем, – предложил Ачарья.

Они прислонились к стене и вытянули ноги. Смотрели друг на друга в неярком свете одинокой лампочки. Ачарья никогда не включал полный свет – не хотел спугнуть свою тень.

– Говорят, от вас жена ушла, сэр, – сказал Айян.

– Да. Уехала. Ей все твердили, что я спятил. Она не хотела, чтобы это знали все, видите ли.

– Она вернется, – сказал Айян. – Жены в годах подобны изгнанным лоточникам. Сколько ни гоняй, все равно возвращаются.

– Вряд ли.

– Я совершенно уверен, сэр, – сказал Айян. – Вам нужно отправиться за ней. Но придется сейчас же начать изображать из себя нормального, как вы делали когда-то. Мужчина не может быть в точности каким хочет и при этом рассчитывать, что удержит супругу. Вам нужно немного контролировать себя, сэр. И подумать о своем будущем.

– Но у меня, похоже, нет будущего.

– Есть, сэр. Я пришел с ним, – сказал Айян и небрежно поинтересовался: – Вы мне скажете, где хранятся опросники для ЕВЭ?

– А вам зачем?

– Потому что остальное мне известно. Я знаю про курсы «Арьябхата» и про три типографии.

– Быть того не может. Вы знаете печатников?

– «Магна», «Лана» и «Скейп».

Ачарья задумчиво очистил банан.

– Хотите украсть ЕВЭ?

– Да, сэр, – сказал Айян.

– Потому что ваш сын – не гений?

– Он гений, но ЕВЭ ему не по зубам.

– Так пусть провалит, – сказал Ачарья, быстро жуя.

– Не годится, сэр.

– Но очевидно же, Айян, что я не могу вам помочь.

Айян извлек диктофон и воспроизвел разговор Ачарьи с Опарной, когда она пришла рассказать ему, зачем загрязнила образец. «За что, Опарна?» – спросил печальный голос Ачарьи. «А чего ты ожидал, Арвинд? – ответил голос Опарны. – Ты спишь со мной, пока твоя жена не вернется из отпуска, а потом выдворяешь из своей жизни».

Разговор продолжился с долгими сокрушительными паузами, в которых Ачарья признал болезненный язык последнего расставания. А потом услышал голос Опарны, отчетливо объяснявший, как однажды рано утром в припадке любви и мести она загрязнила пробу.

Ачарья не осознавал, что держит недоеденный банан у рта больше пяти минут. Когда Айян сунул диктофон обратно в карман брюк, Ачарья тихо спросил:

– Как вы это добыли?

– Я слушал, – ответил Айян.

Ачарья засмеялся.

– Я всегда знал, что вы мерзавец, – сказал он. – Но почему вы не показали эту запись следственной комиссии?

– Мы тогда еще не заключили с вами сделки.

– А теперь заключили?

– Давайте поговорим о вашем будущем, сэр, – предложил Айян. – Вот было б хорошо, если б вы снова получили свою старую работу? Вы разве не хотите слать воздушные шары и проводить другие эксперименты? Я знаю, как это устроить.

– Как?

– Предоставьте это мне. Я знаю, что делать. Но вы должны мне помочь. Мне нужен вопросник. Вы мне поможете?

Ачарья молча доел банан. А затем сказал:

– Есть три варианта вопросника.

– Я знаю. Где они?

– И на сей раз вопросы там зверские, – сказал Ачарья и хмыкнул.

– Где вопросники?

– Мы только-только отправили вопросы в печать, когда все это дерьмо заварилось. Все три вопросника – классика. Джана, может, уже решил, какой из трех отправится в экзаменационные центры.

– Где вопросники?

– Вам их не добыть, Айян.

– Добыть. Только скажите, где они.

– Их здесь нет, – ответил Ачарья с торжествующим смешком. – В Институте их никогда не хранят. Они в опечатанной и охраняемой камере в АИЦ Бабы. Вам туда не проникнуть.

Атомный исследовательский центр имени Х. Дж. Бабы[31] – крепость, какую не взять силами конторщика. И Айян это понимал.

– Что же нам делать?

– А зачем вам вопросники? – спросил Ачарья, ткнув пальцем себе в голову. – Оно все тут.

– Вы помните все вопросы?

– Бо́льшую часть.

Айян вскочил на ноги и зарылся в ящики стола. Выхватил пачку чистых листов бумаги и ручку, положил их перед Ачарьей.

– Пишите, – сказал он.

– Скажите, Айян, ваш сын – гений?

– Да, сэр.

– Правда? – переспросил Ачарья, веселясь. – Он вообще выиграл на самом деле тот конкурс? Он правда может выдать по памяти первую тысячу простых чисел? Он правда тот, каким его считают люди?

– Для вашего будущего это не важно, – ответил Айян. Ачарья расхохотался.

Ачарья сел за стол и записал около двухсот вопросов из трех версий опросника, время от времени восхищенно хрюкая – до чего гениальны были некоторые. Закончив, отдал бумаги Айяну.

– Ответы тоже запишите, сэр, – сказал тот.

Ачарья засмеялся.

– Так и сделаю, – ответил он. – Однако знайте вот что. Сорок правильных ответов из ста – это очень-очень хороший результат. Так что пусть ваш сын не пытается дать больше сорока. Иначе будет выглядеть подозрительно.

* * *

В день экзамена Оджа намаслила сына и ошкурила его горстью копры. Он облачился во все новое, купленное матерью за неделю до события. В «полные штаны», как она их называла, и рубашку с длинным рукавом. Оджа вручила допуск на экзамен Айяну и в точности так же сунула ему руку мальчика. В дверях она обняла и поцеловала сына – и расплакалась. Ади смотрел на отца в отчаянии. Но когда мать наконец распрощалась с ними и закрыла дверь, мальчик насупился. Он слышал, как она плачет, а ему не нравилось, когда она так плачет – в одиночку и без повода.

– А можно ей с нами? – спросил он отца.

– У нее много дел, – ответил Айян.

Они шли по сумрачному коридору, в дверях стояли и глядели люди. Кто-то улыбался, кто-то желал удачи. Пройдя полкоридора, Айян осознал, что небольшая компания мужчин, женщин и детей идет следом. Они спустились по лестнице, выбрались на разбитую мостовую чоулов, а толпа все прирастала. Когда они вышли на дорогу, позади них тенью следовало не меньше сотни соседей. Люди с любопытством смотрели из окон автобусов и машин – пытались понять, что происходит.

Кто-то остановил проезжавшее мимо такси.

– Нам разве не надо экономить? – спросил Ади отца.

– Сегодня – нет, – ответил Айян.

Часть седьмая

Мятеж

Они стояли рядом, лица их ничего не выражали, словно превратились в фотокарточку. На Айяне Мани была лучшая рубашка из всех, какие он надевал в жизни. Босой – потому что желал показать, что ему все равно. Оджа надела то же сари, что и на викторину. Муж вновь заставил ее пожертвовать блеском в пользу неразумных требований изысканности. Ади стоял между ними и страдал: опять эти длинные брюки. Семья замерла у кухонного помоста и таращилась на дверь. Доносился приглушенный, но постепенно нараставший шум. Приближалась толпа. Оджа нервно осмотрела их жилище. Приметила нитку паутины под деревянными антресолями.

– Есть у нас время прибраться? – спросила она.

– Ты спятила? – спросил Айян.

– Ну хоть молоко вскипятила, – сказала она, разглаживая складки на сари. Айян попытался понять, что она только что сказала.

– Зачем ты кипятила молоко? – спросил он.

– Не знаю, – ответила она. – Когда не знаю, что делать, кипячу молоко.

Снаружи по коридору прошла девушка в облегающей рубашке и джинсах, а с ней – громадный мужчина, несший на плече камеру. За ними гудела толпа. Коридор забился так, что мужчин и детей по краям притиснуло к блеклым стенам, а кто-то весело падал в открытые двери соседских комнат.

До единственной закрытой двери в коридоре девушку сопровождало около десятка мужчин. Они постучали. Дверь приоткрылась, и показалось лицо Айяна – оценить ситуацию. Но давление на дверь преодолело его сопротивление, и он сдался. Репортершу и оператора внесло в дом приливной волной счастливых соседей.

– Не все сюда! – закричала девушка. – Кто Айян Мани? – спросила она.

Айян принялся выпихивать людей вон.

– С ума посходили. Дайте людям поработать, – приговаривал он.

– Ты нас уже забыл, Мани! – сердито крикнул крошечный мужчина, когда его вытолкали наружу. – Большой человек стал, да?

– Ну заходи тогда, я выйду. Годится? – спросил Айян и игриво наподдал ему.

На изгнание соседей потребовалось пять минут. Айян закрыл дверь. В наступившей внезапной тишине девушка повернулась к Одже и улыбнулась. Оператор огляделся и решил втиснуться между шкафом и холодильником. На нем были наушники, он включил свет, который тут же всех ослепил.

– Готовы? – спросила девушка у семьи.

Они кивнули.

– Отвечайте только на хинди. Не увлекайтесь словами на английском или маратхи, – наказала она.

Девушка обернулась к камере. Лицо ее преобразилось. Она сделалась бодрой, смышленой и воодушевленной. И сказала:

– Мы находимся в скромной однокомнатной квартире Адитьи Мани, чудо-мальчика, сдавшего один из сложнейших экзаменов на свете. Одиннадцатилетнему мальчику осталось лишь пройти собеседование, и он поступит на аспирантский курс Научно-исследовательского института.

– Стоп, – сказал оператор. – Снаружи слишком шумно. – Он открыл дверь и проорал: – А ну тихо!

Толпа на миг умолкла. Затем раздалось бурчание, что, дескать, какой-то чужак, которому они помогли найти дорогу, теперь им рот затыкает. Но в конце концов все примолкли.

Девушка повторила уже сказанное. Затем опустилась на колени перед Ади.

– Каково тебе? – спросила она.

– Есть хочу, – ответил он.

Она мило улыбнулась и продолжила:

– Как тебе это удалось, Адитья? В твои-то юные годы. Как ты смог?

– Я знал все ответы, – сказал он и улыбнулся отцу.

– Разумеется, – сказала она. – Каковы твои планы на будущее?

– Не знаю.

Задав Ади еще несколько вопросов, она обратилась к Айяну:

– Сэр, для вас это наверняка особенный день.

– Очевидно, – ответил он. – В голове не умещается.

– Какие у вас планы на сына?

– Пока рано об этом говорить.

– Когда вы поняли, что он – гений?

– Он всегда был немного иным. Он иначе мыслит.

– Он будет ходить в колледж в шортах или в брюках? – спросила она.

– Это мы пока не решили, – ответил он, не улыбаясь. – Вообще-то его еще не приняли. Впереди собеседование.

Девушка повернулась к Одже Мани и сказала:

– Вы, наверное, очень гордитесь как мать.

Оджа застенчиво хохотнула и глянула на мужа. Немного помолчав, она придвинулась к микрофону и сказала:

– Я хочу, чтобы мой сын был нормальным ребенком. – И затихла. Затем спросила: – Хотите чаю? – Оператор поморщился.

Девушка попыталась добыть у семьи побольше сведений и, удовлетворившись, подала оператору знак, что запись окончена. Айян сказал ей, что собирается устроить пресс-конференцию в конторе министра Вамана, во вторник.

– Я сделаю важное заявление, – сказал он. – Не пропустите. – Она заинтересовалась, но он больше ничего не добавил.

Девушка удалилась, а оператор шел за ней следом и продолжал снимать. Приросшая за это время толпа приветствовала репортершу ревом и свистом. Ее быстро окружили хихикавшие мужчины. Она сунула одному из них микрофон, и мужчина посерьезнел. Она спросила:

– Что скажете о достижениях мальчика?

– Мы все им гордимся, – ответил мужчина, пошатываясь от тычков толпы.

Девушка вдруг взвизгнула и дернулась. Ее кто-то ущипнул.

* * *

Айян Мани уселся за стол, уставленный микрофонами. Рядом с ним разместился Ваман. В конференц-зале министра журналистов было битком. Фотографы склоняли колена прямо перед столом. Операторы в задних рядах орали на встававших репортеров.

– Сядьте, сядьте! – требовали они.

Безутешная девушка говорила мужчине, который все кивал и кивал:

– Нужно устраивать раздельные пресс-конференции для прессы и для телевидения. Эти операторы – животные, а не журналисты.

Айян поискал в себе хоть намек на страх, но ничего не почувствовал. То, что он натворил, не помещалось в голове у него самого. Ади был во всех газетах и на всех телеканалах. Равно как и Сестра Честити. И она неустанно рассказывала, какой у мальчика необычайный склад ума. Родители, присутствовавшие на викторине, в новостях вспоминали ее с радостной приблизительностью. Вся страна будто зачаровалась гением-далитом, сыном конторщика, внуком дворника. «В конце веков подавления, в конце туннеля времени, – цитировали Айяна газеты, – мой сын наконец достиг предела возможностей».

Ваман хлопнул в ладоши, требуя внимания. Зал стих. Ваман передал микрофон отцу гения со словами:

– Речь я, разумеется, произнесу, но вы поймете мои слова, лишь выслушав этого человека.

Айян вдохнул. Перед его внутренним взором возник образ Оджи, оторопело сидящей перед телевизором.

– Ади здесь нет не потому, что я счел его присутствие лишним, – сказал он на хинди. – Мой сын подал заявление на аспирантский курс по математике в Научно-исследовательском институте. Он участвовал в Едином вступительном экзамене и сдал его. Осталось лишь собеседование. И я говорю вам: он не пойдет на собеседование. И не станет работать в Институте.

Прокатился негромкий ропот, но быстро угас.

– На то есть причины, – продолжил Айян. – Во-первых, он, может, и очень умен, но, думаю, ему следует сначала окончить школу, как любому мальчишке. Я считаю, что позволять ему сдавать вступительный экзамен было ошибкой. Во-вторых… – Айян глянул на министра, и тот ободряюще похлопал его по спине. – Я прослужил в Институте пятнадцать лет, начал мальчиком на побегушках и пробился выше. Я работал на человека – на великого человека – по имени Арвинд Ачарья, которого недавно, как вам известно, опорочили. Ему разрушили жизнь. Сам он чуть не сошел с ума. Но что произошло на самом деле, большинство из вас не ведает. В отличие от меня. Я располагаю аудиодиском со сделанной мною записью, и она объяснит, что́ на самом деле случилось. Я всего лишь служащий, и меня не восприняли бы всерьез – до сего дня. Вот почему я этого не обнародовал прежде. Услышав эту запись, вы поймете, почему я не хочу, чтобы мой сын имел отношение к подобному заведению. Это жуткое место.

Радиоастрономы сумрачно сгрудились у журнального столика. Они пялились в плоский телеэкран на стене над столом Намбодри. Кто-то переключал новостные каналы. Мучительный диалог между Опарной и Ачарьей больше не крутили. Все новостные каналы гоняли голоса мужчин, сидевших в этом кабинете, их плебейские взгляды на интеллектуальные ограничения далитов и женщин, – последних среди журналистов и дикторов вдруг оказалось немало, и они отпускали ехидные замечания в адрес мужчин, делавших индийскую науку. Намбодри в последний час становился все молчаливее. Телефоны у него на столе звонили не переставая. Мобильный свой он давно выключил.

Этих мужчин терзало два отчетливых страха. Запись разговора с Опарной обелит Ачарью. Его возвращения, вероятно, не избежать. Никто не сомневался, что это ее голос, хотя Намбодри и предположил – еще до того, как утерял дар речи, – что подлинность записи можно подвергнуть сомнению. Второй страх – страх смерти. Когда далитов унижали, горели целые города. Всего несколько часов – и Институт может оказаться в осаде. Полицейские фургоны уже стояли у ворот, но из-за них астрономам было еще нервознее. Первая волна протеста уже прикатила. Забастовку устроила прислуга. Все бросили работать и собрались на главном газоне. А перед этим пооткрывали все краны и засорили туалеты битой посудой.

Правящая верхушка сидела в тревожном молчании, но тут ввалился Джал, держа в руках разрозненные листы бумаги, конверт и газету. Воодушевление его казалось несуразным.

– Где ты был? – спросил кто-то. – Ты знаешь, что происходит, да?

– Я знаю куда больше, – сказал Джал и замер, услышав свой голос из телевизора, называвший далитов генетически неполноценными. Он сложил принесенное на журнальный столик и потер руки. – Вы не поверите, – сказал он, – вы просто не поверите.

– Что такое? – спросил Намбодри. По лицу его пробежал бледный луч надежды.

– Выше головы, друзья мои, мы идем на войну. Последние дни я проверял все данные по этому типу и его сыну. И то, что я обнаружил, – очень, очень странно. Вот список ответов Ади. Это невероятно. Он набрал тридцать девять баллов.

Страница с ответами пошла по рукам. Энтузиазм Джала заразил всех.

– Это означает, что он в пятерке лучших. Одиннадцатилетний мальчик – в пятерке лучших. Но давайте по порядку, – сказал Джал. Очки дрожали у него на переносице. – Начнем с начала. Помните, Айян показывал нам вырезку из газеты – про то, что его сын выиграл научный конкурс, устроенный Швейцарским консульством? Я сверился с консульством. Они никогда такого конкурса не устраивали. Никогда. Я добыл репортера. Его зовут Манохар Тамбе. Он сказал, что новость он получил от Айяна. Судя по всему, кое-какие газеты на местных языках официально берут деньги за освещение новостей.

Намбодри забегал по кабинету.

– Ты слушаешь, Джана? – спросил Джал.

– Продолжай, – сказал Намбодри, начиная понимать.

– Потом я приметил еще одну странность, – сказал Джал. Посмотрел на телеэкран. Гнали рекламу. Тогда он взял пульт и переключал каналы, пока не нашел тот, что показывал лицо Ади.

– Смотрите, смотрите. Внимательно смотрите. У него слуховой аппарат в левом ухе. – Джал показал им фотографию мальчика в «Таймс». – Вот снимок в статье про то, как он может наизусть перечислить первую тысячу простых чисел. Тут у него слуховой аппарат в правом ухе. Статья отчетливо сообщает, что мальчик глух на правое ухо. Но на всех остальных снимках, которые я видел, у мальчика аппарат в левом ухе.

– Что это означает? – спросил Намбодри.

– Думай, Джана, думай. Как одиннадцатилетний мальчик может назвать первую тысячу простых чисел?

– Невероятно, – произнес Намбодри, медленно садясь.

– А как же викторина? – спросил кто-то. – Мальчика видели сотни людей.

– Может, его отец раздобыл вопросы. Как и с ЕВЭ, а?

– Он выкрал ЕВЭ, так? – тихо уточнил Намбодри.

– Но это невозможно, – сказал кто-то из астрономов. Остальные согласно забубнили.

– Слушайте меня. Слушайте меня, – сказал Джал раздраженно. – Я позвонил нашим типографам и спросил, не интересовался ли кто курсами «Арьябхата». Двое ответили, что ничего не знают, но один отчетливо вспомнил, как меньше двух месяцев назад кто-то звонил и спрашивал, когда ожидается доставка заказа. Я не знаю, как Айян добыл ЕВЭ, но говорю вам – добыл. Одиннадцатилетний мальчик не может набрать тридцать девять баллов. Ну же, мы все видали гениев, нам известно, какие они. Мы знаем, что такое возможно. Сложи все вместе, Джана. Айян Мани – мошенник. А его сын – фальшивка.

Но тут Джал задумался. А потом хмыкнул.

– Что? – спросил Намбодри.

– Но этот мерзавец и впрямь пролез в «Менсу».

Дверь отворилась. На Айяна Мани, принесшего факсы, астрономы смотрели глазами покойников. Он подошел к столу Намбодри и аккуратно сложил бумаги. Затем направился к выходу и попутно сказал Намбодри:

– Простите, я опоздал, сэр. Нужно было поучаствовать в пресс-конференции.

– Мы в курсе, – отозвался Намбодри.

– Жаль, не могу вам кофе принести, сэр, – слуг что-то не видно.

– Об этом мы тоже знаем.

Айян уже почти вышел, и тут Намбодри спросил его:

– Ваш сын глух на правое ухо или на левое?

Астрономы затаили дыхание. Рассчитывали увидеть страх на лице Айяна. Но он улыбнулся.

– На оба уха, сэр, – ответил Айян. – Но Ади любит носить только один наушник.

Намбодри упер руки в бока и уставился в пол.

– Понятно, – сказал он. – Айян, как вы украли ЕВЭ?

– Я не понимаю, о чем вы говорите, сэр.

– Мы знаем, что он не выигрывал ни в каком конкурсе. Мы знаем, что ваш сын не может выдать по памяти первую тысячу простых чисел, и мы знаем, что он – не гений. Если согласитесь сотрудничать, мы не допустим, чтоб вы попали в тюрьму.

– Забыл сказать, сэр, – отозвался Айян, глядя в окно. – Вам здесь небезопасно. Всякое может случиться. Лучше бы вы шли домой.

– Мы справимся, Айян.

– Знаете, что происходит у ворот, сэр? Думаю, вам стоит взглянуть.

Намбодри дерзко вскинул брови, но дерзость постепенно и неумолимо преобразилась в любопытство. Он подошел к окну и выглянул. У ворот собралась толпа с металлическими прутами, палками и транспарантами. Они стояли спокойно, словно ждали знака.

Намбодри вернулся к дивану и сказал:

– Мы справимся, Айян. О себе лучше подумайте.

– Я всегда о себе думаю, сэр.

– Давайте договоримся, Айян. Вы признаетесь, что сфабриковали эти записи, а мы не станем вас преследовать.

– За что преследовать, сэр?

– Слушайте, Айян. Если мальчика возьмется допрашивать любой аспирант, всего минуту, станет ясно, что он не гений. Я могу публично затребовать, чтобы он назвал первую тысячу простых чисел. Швейцарское консульство сегодня вечером сделает заявление, что они не проводили никакого конкурса. Ваш репортер Тамбе согласился дать письменные показания, что статья о вашем сыне была проплачена. Игра кончена, Айян. Но мы можем вам помочь, если вы пожелаете сделать небольшое признание.

Айян покинул кабинет. Радиоастрономы переглянулись. Напряжение еще оставалось, но появились первые признаки надежды. Айян удрал из кабинета утешительно. Но тут он вернулся.

– С вами желает разговаривать министр, – сказал он Намбодри, вручая ему трубку.

Намбодри приложил прибор к уху и сказал:

– Рад вас слышать. – И стал слушать. Наконец он произнес: – Простите, но на такое я пойти не могу, господин министр. – Вернул трубку Айяну и сказал: – Айян, у вас есть пять минут на принятие решения.

Айян рассмеялся и вышел, весело качая головой. Астрономам сделалось нехорошо.

– Он, кажется, знает такое, чего не знаем мы, – сказал Джал. – Что сказал министр, Джана?

Намбодри потер нос и сообщил:

– Он сказал, что, если мы не станем обнародовать сведения об Ади, он обещает нам безопасность.

– Безопасность? – нервно переспросил Джал. – В каком смысле – безопасность?

– Расслабься, – ответил Намбодри. – Я знаю, как играть в эту игру.

Он извлек свой телефон и изготовился набрать какой-то номер, но раздался звук. Стекло в широком окне треснуло. Астрономы пали ниц. Раздался еще один звук, и на сей раз окно разбилось. Снизу донесся рев толпы. В кабинет влетело еще пять камней. Астрономы слышали, как бьются другие окна, как что-то крушат в кашу, вопят женщины. Ученые лежали на полу не шевелясь. А потом мятеж приблизился. Что-то взрывалось, кричали мужчины. Астрономы сползлись поближе друг к другу и смотрели на дверь, а шум смерти делался все громче.

Наконец дверь распахнулась и в кабинет ввалилась пара десятков мужчин с железными прутами. Они принялись крушить все вокруг. А затем стали бить прутами астрономов. Ученые кричали в смертном ужасе как никогда в своей жизни.

– Не по голове! – крикнул один из громил. Он пристально, по-ученому понаблюдал за побоищем – и остался отчего-то недоволен. – Хватит! – крикнул он. Громилы остановились. Стали слышны мужские стоны и плач. Главарь налетчиков приложил прут пониже колен Намбодри и сказал своим людям: – Вот куда надо.

Порядок в Институте восстанавливали три часа. Полиция уволокла довольных мятежников, махавших в телекамеры. На подъездной дорожке сгорела одна машина. Лобовые стекла других были побиты. В главном корпусе болтались оконные рамы. Ошалелые обитатели Института вышли наружу молчаливой колонной в сопровождении полиции.

По всему городу прокатились протесты – правда, менее свирепые. В тот же вечер у Бомбейской больницы толпы таскали чучело, названное в честь Намбодри. Его колотили сандалиями, а под конец спалили. Поступали донесения о некоторых случаях насилия и из других частей страны, однако через пару дней мятеж унялся.

* * *

Лаванья Ачарья оглядела кабинет с авторитарностью жены. Последние две недели она командовала воскрешением мужниного кабинета. Рельефные стены показались ей слишком голыми, но он отказался от любых украшений – за исключением плаката с Карлом Сейгэном.

– Они разбили все, кроме этого? – спросила она, вглядываясь в обаятельное лицо Сейгэна. – Арвинд, ну позволь мне повесить хоть одну картину? В конце концов, ты умолял меня вернуться.

– Мне нравится, когда на этих стенах ничего нет, – сказал он упрямо, глядя на море в новое окно.

– Ладно, раз так, – сказала она. – Я устала спорить.

Выходя, она улыбнулась служащему, привставшему в ее честь, и попросила его на тамильском:

– Приглядывайте за ним, Айян.

– Всегда, – ответил он, коснувшись груди кончиками пальцев.

В тот вечер Айян Мани и Ади сидели на розовой бетонной скамье – одной из многих на набережной Ворли, посвященной памяти усопшего члена клуба «Ротари». Ади вглядывался в бумажный кулек – вдруг там на дне все же застрял арахис. Айян рассматривал гулявших. Поспешали одинокие молодые женщины в приличных туфлях – словно убегали от судьбы выглядеть, как их матери. Прыгали гордые груди, мягкие бедра сотрясались при каждом шаге. Недавно помолвленные девушки шагали широко, пытаясь избавиться от жира перед первой брачной ночью, когда на постели из цветов им, возможно, придется отдаться незнакомцу, гель «Кей-Уай»[32] приносящему. Старики шагали с другими стариками и обсуждали нацию, которую разрушили, когда были молоды. Их жены следовали за ними и болтали об артрите и о женщинах, которых не было рядом. А затем явилась обутая в шлепанцы торопливая Оджа Мани.

Ади рассмеялся. Он не мог спокойно смотреть на мать в таком виде. Айян присоединился. Она кисло глянула на них и пошла на другой край променада.

Ади что-то бормотал себе под нос и глядел на флуоресцентную обувь шедших мимо мальчишек.

– Ади, – сказал ему отец, – смотри, что у меня есть. Мальчик посмотрел. У отца в руке была ложка.

– Ты знаешь, что некоторые люди умеют гнуть ложки силой ума?

– Правда? – переспросил Ади.

– Хочешь гнуть ложки силой ума, Ади?

– Да, – ответил мальчик.

– Тогда слушай внимательно, – сказал Айян, – но это последний раз. Самый-пресамый последний, и мы больше ничего такого не делаем. Идет?

Они переглянулись. И расхохотались.

Примечания

1

Чоул – 3–5-этажный дом на 10–20 комнат (кхоли); БДЗ – Бомбейский директорат по застройке. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Зд.: Что новенького? (хинди)

3

Айшвария Рай Баччан (р. 1973) – индийская киноактриса и модель, Мисс Мира 1994 г.

4

«Краткая история времени. От Большого взрыва до черных дыр» (1988) – научно-популярная книга британского физика Стивена Хокинга (р. 1942).

5

Далит («угнетенный») – самоназвание общественной прослойки, прежде именовавшейся «неприкасаемыми», введено в обращение борцом за права «неприкасаемых» Б. Р. Амбедкаром в 1930-х гг.

6

Search for Extraterrestrial Intelligence (англ.) – совокупность проектов по поиску внеземного разума; началом SETI считают публикацию статьи Филипа Моррисона и Джузеппе Коккони «Поиск межзвездных сообщений» (Nature, вып. 184, с. 844–846).

7

«Tinkle» – индийский развлекательно-познавательный ежемесячник для школьников с комиксами, загадками, играми, конкурсами; выпускается с 1980 г. на нескольких языках Индии.

8

Бхимрао Рамджи Амбедкар (1891–1956) – индийский юрист, политик, защитник прав далитов-«неприкасаемых». Один из авторов проекта Конституции Индии.

9

Лакх (санскр.) – сто тысяч.

10

Доса – традиционное южноиндийское (исходно, видимо, тамильское) блюдо, дрожжевая лепешка из рисового теста и черного маша. Распространенная уличная еда во многих странах Юго-Восточной Азии.

11

Юрий Тополов – вымышленный персонаж из вселенной американских комиксов «Марвел», мутант, агент КГБ, впервые появился в первом номере серии «Невероятный Халк» (1962).

12

«My way» (1969) – песня канадского автора и исполнителя Пола Анки, написанная специально для Фрэнка Синатры и основанная на песне французских авторов Клода Франсуа и Жака Рево (1967).

13

Банан (тамил.). Звук, обозначаемый на письме как «й», на самом деле гораздо сложнее и имеет чуть слышные оттенки «ж», «л» и «р» одновременно.

14

Окультуренная разновидность дикого банана Musa acuminata с мелкими и очень сладкими плодами.

15

Эпоха, время (санскр., хинди).

16

Рашипурам Кришнасвами Лакшман (1921–2015) – индийский художник-иллюстратор, карикатурист, юморист, автор Обычного человека – персонажа ежедневного комикса «Ты сам сказал» в «Таймс оф Индиа» (1951). В 2001 г. в г. Пуна Обычному человеку поставили памятник.

17

Закрытая военно-морская жилая территория, крупнейшая в Азии, принадлежит и подчиняется только ВМФ Индии, проход на территорию ограничен жесткой пропускной системой.

18

Лабораторный прибор для работы с биологическими объектами в стерильных условиях. Воздух подается в прибор ламинарным потоком, т. е. без завихрений, равномерно.

19

Индийская организация космических исследований (с 1969 г.).

20

Песня американской фолк-певицы Трейси Чэпмен (1988).

21

Индийское блюдо; вареные вкрутую яйца обжаривают в густом остром соусе.

22

Устаревший способ подачи в крикете – снизу; ныне более распространена оверарм-подача – бросок сверху.

23

Передвижная телевизионная станция.

24

«Digging to America» (2006) – роман американского писателя и литературного критика Энн Тайлер (р. 1941).

25

Баклажан (инд. англ.).

26

Сэр Фред Хойл (1915–2001) – видный британский астроном и писатель-фантаст, первым походя ввел в оборот понятие «Большой взрыв».

27

Очищенное топленое сливочное масло.

28

«Mastermind» (с 1972 г.) – британская интеллектуальная викторина повышенной сложности и серьезности подачи.

29

Крупнейшая, старейшая и самая известная международная некоммерческая организация для людей с высоким коэффициентом интеллекта (с 1946 г.).

30

Дравидийский народ, населяющий преимущественно штат Керала.

31

Хоми Джехангир Баба (1909–1966) – индийский физик, значимая фигура в Индийской ядерной программе и ядерных исследованиях.

32

Марка американского лубриканта (с 1904 г.).

Content

Ману Джозеф
Серьезные мужчины

Часть первая Незадача Исполинского уха

Часть вторая Закадычный враг Большого взрыва

Часть третья Подвальная фифа

Часть четвертая Первая тысяча простых чисел

Часть пятая Пришельцы из пришельцев творог делали

Часть шестая Последняя попытка

Часть седьмая Мятеж

Примечания