М.Л. Серяков

ОДИССЕЯ ВАРЯЖСКОЙ РУСИ

ВСТУПЛЕНИЕ

Где и когда возник наш народ? Эта глобальная проблема вот уже почти тысячу лет волнует отечественных историков. «Откуда есть пошла Русская земля» — вот был первый вопрос, с которого автор «Повести временных лет» (далее — ПВЛ) начал свою летопись в Средние века. Однако четкого ответа на поставленный им же самим вопрос ее автор так и не дал. Причина этого не в последнюю очередь заключается в том, что данный труд создавался монахом в XII в. в условиях кардинального разрыва правящей на Руси верхушки со всей предшествовавшей духовной традицией своего народа, произошедшего в 988 г., и господства приверженцев новой веры в сфере письменности. В силу этого всей правды о происхождении своего народа, которая так или иначе была неразрывно связана с языческой религией, христианский летописец не мог, да и, наверное, не хотел сказать. Но и это было еще не все: первоначальную летопись впоследствии правили другие монахи, а затем, когда религиозный аспект отошел уже на второй план, этот вопрос еще более осложнился политическими мотивами, переросшими в целую историографическую традицию. Все эти обстоятельства объясняют, почему в дошедших до нас отечественных источниках мы не найдем исчерпывающего ответа на интересующий нас вопрос. На протяжении почти целого тысячелетия вся правда о происхождении нашего народа была и остается невыгодна слишком многим силам, стремившимся всячески извратить ее и внедрить этот искаженный образ в массовое сознание.

Помочь решению этого вопроса нам может только тщательный анализ всех сохранившихся источников. Поскольку, согласно одной из версией, изложенной в древнерусской летописи, варяжская Русь была призвана из-за моря, под которым летописец понимал море Балтийское, наше исследование будет посвящено той части источников, которая упоминает русов на Севере. В предыдущей книге «Загадки римской генеалогии Рюриковичей» нами был рассмотрен комплекс данных, относящихся к упоминанию русов в Польском Поморье на границе с пруссами. В этой книге мы обратимся к тем сведениям, которые относятся к трем другим центрам русов на побережье Варяжского моря, а именно на территории современной Прибалтики, Северной Германии и в землях ильменских словен. В свете северной локализации Руси исключительно важное значение для разрешения вопроса о ее происхождении имеет германо-скандинавская традиция, созданная нашими западными соседями на этом море. Значимость ее еще более возрастает в свете неполноты отечественной традиции. Однако с ее изучением в русской историографии сложилась парадоксальная ситуация. Одним из наиболее ранних источников, описывающих к тому же древнейшую историю Руси на Балтике, являются «Деяния данов» Саксона Грамматика. Об этом труде упоминал В.Н. Татищев, первый отечественный историк в современном смысле слова. Но уже один из первых норманистов А.Л. Шлецер, настаивавший на скандинавском происхождении Рюрика, категорически отверг скандинавские саги, называя их «безумными сказками», «беспрестанной глупостью», «легковесными и глупыми выдумками», которые необходимо выбросить из русской истории, а не использовать в качестве одного из источников для ее изучения. Призыв был услышан, и другой выдающийся отечественный историк Н.М. Карамзин назвал известия датского хрониста о Руси сказками, недвусмысленно указав на их происхождение: «Саксон Грамматик выдумывал…»{1} Авторитет автора «Истории государства Российского» был весьма велик, и отрицательное отношение к «Деяниям данов» прочно укоренилось в отечественной историографии. Понять причину гиперкритичного отношения норманистов к труду Саксона Грамматика легко — ниже мы увидим, что даже в случае частичного принятия его данные не оставляют камня на камне от их гипотезы. Сложнее понять причину игнорирования его труда со стороны антинорманистов. Скорее всего, она заключается в том, что сведения, содержащиеся в «Деяниях данов», не вписывались и в их теоретические концепции. В результате на протяжении уже трех столетий труд Саксона Грамматика не только критически не изучен, но даже не переведен полностью на русский язык. В данном исследовании мы постараемся хотя бы частично восполнить данный пробел и определить достоверность известий о Руси Саксона Грамматика путем сопоставления их с другими, независимыми от него данными.

Весьма похожая ситуация сложилась и с мекленбургскими генеалогиями, в которых упоминались Рюрик и его братья. Эти генеалогические таблицы были известны еще первому поколению отечественных историков, но стараниями норманистов опять-таки были выведены из числа источников для изучения проблемы происхождения Руси. На русском языке эти генеалогии, да и то частично, были впервые опубликованы в 2004 г. В.И. Меркуловым. Изучая эту тему, он столкнулся с неожиданным препятствием — в редкой книге И. Хюбнера первой трети XVHI в., хранящейся в Государственной публичной исторической библиотеке, кто-то вырвал именно те страницы, на которых описывалась генеалогия королей вандалов, вендов и ругов{2}. Причины подобных действий очевидны: совершающие их хорошо понимают, что введение в научный оборот столетиями замалчивавшихся данных неизбежно приведет к крушению многих устоявшихся догм и всеми силами пытаются не допустить этого. Усилия тех, кто любой ценой стремится не допустить исследования всего комплекса данных о происхождении Руси привели к тому, что в 2003 г. А.Г. Кузьмин так охарактеризовал общее состояние проблемы: «Несмотря на исключительную важность вопроса о Балтийской Руси как для норманистов, так и антинорманистов, он остается, пожалуй, наименее изученным во всем комплексе проблем, связанных с образованием Древнерусского государства»{3}. По иронии истории именно норманисты, постулирующие скандинавское происхождение первых русов, всеми силами стараются замолчать часть германо-скандинавской традиции, противоречащей их концепции. Нечего и говорить, что подобный подход к источникам не имеет ничего общего с той научной объективностью, которой так любят кичиться представители данного направления. В силу ограниченности объема детальный анализ аргументов норманистов, на основании которых они строят свою картину истории Древней Руси, будет предпринят нами в следующей книге данной серии, а в этом исследовании основное внимание будет уделено игнорируемым им данным.

Понятно, что к любым источникам, к какой бы традиции они ни принадлежали, необходимо подходить взвешенно, определять степень их достоверности и лишь затем использовать в дальнейшем исследовании проблемы. Однако необходимая внутренняя и внешняя критика источников не должна подменяться гиперкритицизмом или замалчиванием. Ценность германо-скандинавской традиции состоит в том, что она хоть и фрагментарно, но хотя бы отчасти восполняет наши сведения о предыстории варяжской Руси, о чем почти полностью умалчивает отечественное летописание. В сочетании с последними открытиями в сфере самых разнообразных наук эти источники позволяют понять не только то, кем же на самом деле были летописные варяги и Рюрик, Синеус и Трувор, но и востановить предысторию призвания первых князей, а также проследить истоки их происхождения. Более того: на основе анализа всех имеющихся источников можно поставить и решить гораздо более сложные и глобальные вопросы, а именно определить, где и когда наши далекие предки впервые появились на берегах Балтийского моря и где находилась изначальная прародина Руси, то место, где впервые возникло имя нашего народа.

Для решения всех этих вопросов нам придется не раз пересечь Балтийское моря из конца в конец. Путь наш пройдет не только в пространстве, но и во времени. Одиссею потребовалось десять лет скитаться по морю, чтобы вернуться в родную Итаку. Переселения целого народа на протяжении его долгой исторической судьбы могут занимать века и даже тысячелетия. Чтобы проследить их странствия по водам Балтийского моря, нам понадбится корабль. Корабль для нашего путешествия будет не вполне обычен — нос его украшен бычьей головой, а на мачте сидит грифон. Когда ветер надует его парус, мы на нем сможем тронуться в путь через просторы моря и времени. Путь наш будет нелегок и долог, но высока будет и награда — возможность хотя бы в общих чертах узнать подлинную историю нашего народа за тысячелетия до официально принятой даты основания Древнерусского государства.

Глава 1.

ПЕРВОЕ ЗАБЫТОЕ РУССКОЕ КОРОЛЕВСТВО

Автором «Деяний данов» был Саксон Грамматик (1140 — ок. 1208). Свое произведение (рис. 1) он довел до 1185 г. Таким образом, труд датского историка практически синхронен отечественной ПВЛ, заканчивающейся 1117 г., и, следовательно, должен рассматриваться как примерно равнозначный ей исторический источник. Оговорка «примерно» здесь употреблена не случайно: в отличие от древнерусской летописи в хронике Саксона Грамматика отсутствует годовая сетка, что, естественно, затрудняет датировку описанных в ней событий. С другой стороны, если народные предания были помещены автором ПВЛ в сравнительно небольшую недатированную часть, то древние скандинавские сказания занимают в «Деяниях данов» целых девять первых книг этого труда. Кроме того, что весьма важно, хроника Саксона Грамматика не подвергалась такому количеству редактирований, как отечественная летопись. Наконец, в отличие от подавляющего большинства других древних иностранных источников, содержащих единичное упоминание русов, на страницах «Деяний данов» русы упоминаются многократно. Понятно, что Саксон Грамматик говорит о них лишь в связи с датской историей, однако на основании целого ряда сведений можно еще попытаться построить какую-то картину, хоть и неизбежно фрагментарную, но на основании одного-единственного известия это сделать вообще невозможно.

Рис. 1. Первый лист хроники Саксона Грамматика «Деяния данов»

Поразительно, но эта средневековая хроника, содержащая ценные известия о древнейшей истории русов, не говоря уже про сведения по истории данов и балтийских славян, ни разу не была полностью переведена на русский язык. Для сравнения отметим, что труд Саксона Грамматика впервые был издан в Париже в 1514 г. и с тех пор неоднократно издавался на различных европейских языках. Именно из нее Шекспир взял сюжет своего «Гамлета». О причинах подобного пренебрежительного отношения в нашей стране к единственному источнику, хоть как-то освещающему древнейшую историю русов, было сказано выше. Да, сообщаемые о русах Саксоном Грамматиком сведения весьма необычны и не соответствуют наиболее распространенным представлениям о происхождении нашего народа. Однако подлинность самой хроники, равно как и время ее написания в ХП в., сомнений не вызывает, что, по крайней мере с формальной стороны, делает ее надежным историческим источником. Сомнение исследователей вызывала фактическая достоверность сведений о русах Саксона Грамматика, а точнее, достоверность устной эпической традиции данов, на которую и опирался наш автор. Однако, как показывают многочисленные исследования эпосов различных народов, этот вид народного творчества может многократно преувеличивать произошедшие события, путать хронологию, но не выдумывает события на пустом месте. Хоть эпос и требует к себе критического отношения, однако он все равно является историческим источником, пусть и достаточно специфичным. И если ученые в большинстве своем относятся с доверием к древнейшей недатированной части ПВЛ, восходящей к устным народным преданиям о расселении славян с Дуная, основанию Киева и хазарской дани, то логика исторического исследования требует от нас не отмахиваться от древнейшей, восходящей к устной эпической традиции, части «Деяний данов», а попытаться найти и в ней зерно исторической действительности.

Впервые на страницах хроники русы упоминаются в связи с походом на Восток датского короля Фротона I (Frotho). Напав сначала на землю куршей (лат. Curetum, в английском переводе — the region of the Kurlanders), датчане двинулись дальше: «Пройдя вперед, Фротон напал на Траннона, правителя народа рутенов (лат. Trannonem Rutene gentis tyrannum, в английском переводе — Trannon, the monarch of the Ruthenians). Разведав их морские силы, он сделал многочисленные гвозди из дерева и нагрузил ими лодку. Ночью, подойдя к вражескому флоту, он пробуравил сверлом нижние части судов. Чтобы волны раньше времени не захлестнули отверстия, он заделал отверстия гвоздями. Когда он счел, что вражеские суда получили достаточно скважин, чтобы затопить их, он вынул гвозди и открыл доступ воде, а тем временем его войско окружило вражеский флот. Двойная угроза обрушилась на рутенов. Устояв перед волнами, они, бегущие, натыкались на оружие. Они погибали от кораблекрушения в то время, когда надеялись отомстить неприятелю за причиненный урон. Внутренняя опасность оказывалась ужасней внешней. Едва их оружие соприкасалось с неприятельским, как они погибали от волн. С обеих сторон им грозила гибель. И было неясно, искать ли им спасения, бросаясь вплавь, или защищать себя с оружием в руках. Такой поворот судьбы вынудил их прекратить борьбу в самом разгаре. Двоякая смерть грозила от одного нападения, двумя путями устремлялись они ей навстречу. И было неясно, что более действовало, оружие или волны. Бесшумный поток волн выхватывал меч у того, кто сражался в бою, а того, кто боролся с волнами, пронзал несущийся навстречу меч. Стремнина вод окрашивалась потоками крови.

После этой победы над рутенами Фротон возвратился в отечество. Затем он направил послов на Русь (in Rusciam) для взимания дани. Но вероломные жители жестоко перебили послов. Возмущенный двойной обидой, он стеснил плотной осадой город Роталу (Rotalam). Для того чтобы легче преодолеть отделявший его от города водный поток, он разделил водную массу на множество протоков и превратил русло с неведомой глубиной в проходимые броды. Он перешел русло лишь тогда, когда стремительный водоворот, ослабленный разделением потока, умерил свое течение и из водоворота образовались крошечные отводы переходимых вброд протоков. Таким образом он преодолел реку, напал на город со своим войском и разорил его, лишенный природной защиты.

Следуя далее, он направил войско к Палтиске (Paltiscam). Убедившись, что силой город не взять, он прибегнул к хитрости. При небольшом числе свидетелей он удалился в укромное место и велел повсюду объявить, что он умер, дабы таким образом усыпить врага. Для убедительности было сооружено погребение с останками. Воины, знавшие о хитрости, провожали мнимого умершего со скорбью. Поверив этому слуху, царь города Веспасий (rex urbis Vespasius), когда победа была уже в его руках, оставил столь слабую и вялую оборону, что позволил неприятелю вторгнуться в город и сам поплатился жизнью, предаваясь играм и развлечениям»{4}. Этот город датский король также взял с помощью хитрости.

Как видим, Саксон Грамматик в своем сочинении использует понятия «рутены» и «Русь» как взаимозаменяемые, точно так же, как их использовали и некоторые другие средневековые латиноязычные авторы. Уже первый фрагмент датского историка помещает рутенов-русов где-то по соседству с куршами — балтским племенем, жившем на западном побережье современной Латвии. Как следует из дальнейшего изложения, русы имели несколько городов, в том числе и неприступный Палтиск, а также морской флот, судя по всему, достаточно сильный, поскольку датчане предпочли потопить его с помощью хитрости, а не сражаться с ним в открытом бою. Насколько можно понять, правителем всего народа рутенов является Транши, однако при этом в городе Палтиске сидит отдельный царь. Если следовать этому описанию, то политическое устройство этой Прибалтийской Руси уже достаточно сложное и предполагало подчинение местных правителей верховному главе. Титул, которым Саксон Грамматик называет Траннона, мы рассмотрим ниже. Ротала, первый русский город, захваченный датчанами, перекликается с названием Роталии (Rotalija), приморской западной области современной Эстонии. Кроме того, название данного города однокорневое с понятием вселенского закона, известного у славян под именем роты. Представления наших предков о вселенском законе были рассмотрены автором в отдельном исследовании{5}, а здесь следует отметить еще три момента. Во-первых, способ образования названия города Ротала с помощью данного суффикса ближе всего оказывается к древнеиндийскому (ср. Патала), во-вторых, в наиболее ранних среднеперсидских произведениях иранский богатырь Рустам первоначально назывался Ротастахм{6}. В-третьих, в «Раффелыптеттенском таможенном уставе», утвержденном восточнофранкским королем Людовиком IV между 902 и 907 гг., около Дуная в качестве одного из мест торговли русских купцов упоминается область роталариев (in Rotalariis). Весьма интересно, что совершенно независимый от Саксона Грамматика документ начала X в. также отмечает в сфере деятельности русских купцов топоним с корнем рота. Что касается второго города Палтиска (Paltiscam), то в нем видят обычно Полоцк, явно не существовавший в то время, в чем и усматривают недостоверность данного известия. Однако, как следует из исторической карты Латвии, составленной на основании средневековых письменных источников и напечатанной в Риге еще в XIX в., в самой Латвии есть целый ряд подобных названий. Во-первых, это город Piltens на реке Вента, причем рядом с ним обозначено место Wendfawa, название которого образовано от слова «венд». Поскольку уже готский историк Иордан при описании событий IV в. отмечает, что венеды — это славяне и именно этим именем называли славян германцы и финно-угоры, то подобное соседство весьма показательно. Кроме того, на территории Латвии на этой же карте встречаются три похожих названия Peltschi (ниже по течению реки), Pilskaln (ближе к границе с Литвой) и Pilskalns{7}. На карте Курляндии 1820 г. города Виндау, Пилтен и Голдинген (латышский Куддинг) располагаются на реке Виндау (Вента). Таким образом, города Прибалтийской Руси, с которыми вел войну Фротон I, находились в западных областях Латвии и Эстонии. Поскольку Саксон Грамматик именует противников датского короля то русами, то рутенами, следует отметить, что с последней формой соотносятся поселения Рутеники и Рутениеки, расположенные южнее современной Риги. В последнем было обнаружено захоронение эпохи бронзы{8}.

Определив место, где происходили описанные события, нам теперь остается решить более сложный вопрос о времени, когда они происходили. Как уже говорилось, дат у Саксона Грамматика нет, и потому те немногие отечественные историки, которые обращались к этому эпизоду, датировали его по своему усмотрению. Ф.Л. Морошкин отнес это событие примерно к 600 г. до н.э., В.И. Меркулов — к I в. н.э., а А.Г. Кузьмин — к VII–VIII вв. н.э. Попробуем более точно определить время первого столкновения русов с данами. Фротон I упоминается у Саксона Грамматика в числе наиболее ранних датских конунгов, начинающих свою родословную от легендарного Дана. Эти события описываются им во второй книге хроники, в то время как в пятой книге речь будет идти о войне с гуннами тезки рассматриваемого правителя Фротона Ш. Между обеими Фротонами Саксон Грамматик упоминает семнадцать датских конунгов. Следовательно, поход Фротона I в Прибалтику произошел еще до н.э. С другой стороны, некоторые специалисты по скандинавской мифологии склонны отождествлять Фротона I Саксона Грамматика с Фроди Гордым, или Миролюбивым, сыном Дана Гордого из «Саги об Инглингах», а их обоих — со скандинавским богом Фрейром, при котором, согласно той же саге, «начался мир Фроди»{9}. Старшая Эдда так определяет эту эпоху: «Сына Фридлейва звали Фроди. Он принял власть от своего отца в то время, когда Август Цезарь установил мир во всем мире. Тогда родился Христос. И так как Фроди был самым могущественный из конунгов в северных странах, считают, что он установил мир всюду, где говорят на датском языке, и люди называют это “мир Фроди”»{10}. Понятно, что это достаточно поздняя и искусственная привязка, обусловленная стремлением скандинавских скальдов как-то соотнести время жизни своих богов, превратившихся с принятием христианства в обожествленных правителей древности, с рождением основателя новой религии. Очевидно, что возникновение культа языческих богов произошло у скандинавов задолго до возникновения христианства. Еще одной возможностью определить хотя бы примерное время интересующего нас события, является датировка древнейших прибалтийско-скандинавских контактов по археологическим данным. Как отмечают специалисты, в древностях Прибалтики фиксируется небольшая группа могильников, явно отличных от захоронений местного населения. Эти ладьевидные могилы, получившие в Латвии название «чертовы ладьи», встречаются на территории северной Курземе, то есть на территории упомянутых Саксоном Грамматиком куршей, а также в Эстонии на острове Саарема. Аналогичные могилы известны в Финляндии, Дании и Готланде, где их особенно много{11}. Археологи рассматривают их как следы пребывания в Прибалтике скандинавов и датируют эти захоронения достаточно ранним периодом: «К середине бронзового века — периоду около 950–970 гг. до н.э. — относятся древние погребения скандинавского происхождения — “чертовы ладьи”…»{12} Судя по названию захоронений скандинавов у местного населения, отношения с пришельцами вряд ли были дружественными. Понятно, что говорить о городах в тот период не приходится, однако укрепленные городища уже вполне могли существовать. По археологическим данным, они появляются в Прибалтике на рубеже II–I тыс. до н.э.{13}

Еще одним источником, позволяющим датировать появление русов в Прибалтике является топонимика с коренем рус- в данном регионе. Впервые интересующее нас название упоминается в «Естественной истории» древнеримского автора Плиния Старшего (23/24–79 н.э.). Обобщая сведения античных географов о Балтийском море, он писал: «Говорят, что в этих местах много островов без названий; Тимей рассказывает, что один из них, который называется Бавнония и на который в весеннее время приливами выносится янтарь, (расположен) против Скифии и отстоит (от нее) на день пути; остальные берега неизвестны. Любопытна молва о Северном океане: от реки Парапанис, где она протекает по Скифии, Гекатей называет его Амальхийским, каковое имя означает на языке этого племени “замерзший”. По сообщению Филемона, отсюда до мыса Русбей кимвры называют его Моримарусой, т.е. Мертвым морем, а далее Кронийским…»{14} Поскольку все эти географические названия больше не встречаются в античной литературе, их конкретная локализация достаточно затруднительна. Исходя из того, что в данном отрывке речь идет о янтаре, то с Бавновией (буквально Бобовый остров) предположительно отождествляется остров Эзель{15}. Поскольку мыс Русбей находится на границе Мертвого и Кронийского морей (так называли кимвры замерзающую и незамерзающую части Балтийского моря), то на основании современной карты среднегодовой границы замерзания Балтики Д.А. Мачинский и B.C. Кулешов предложили четыре варианта его локализации: два на территории Швеции и по одному на территории Финляндии и Латвии. Однако в этом же фрагменте неподалеку от интересующего нас мыса Плиний Старший упоминает и реку Парапанис, очевидно, достаточно крупную, чтобы какие-то известия о ней дошли до римлян. Однако из перечисленных выше четырех вариантов локализации мыса, находящегося на границе замерзания Балтики, неподалеку только от одного протекает достаточно крупная река. Это впадающая в Рижский залив Западная Двина. Недалеко от нее впадает в Балтийское море и Вента, однако она не столь велика, как Двина. Около трех других мысов нет крупных рек, впадающих в Балтийское море. Таким образом, Русбей может быть отождествлен с мысом Колка, находящимся на территории современной Латвии. Именно в непосредственной близости от этого мыса и жили курши. Подобная локализация вполне согласуется и с предположением тех исследователей, которые соотносили Бобовый остров с Эзелем. Соответственно, в приведенном выше фрагменте Плиния речь идет о Восточной Прибалтике, в которой последовательно описываются три географических объекта.

В следующем столетии данный регион упоминается в труде великого греческого ученого К. Птолемея: «И снова побережье Океана вдоль Вендского залива последовательно занимают вельты, выше их осии…»{16} Из этого названия Балтийского моря следует, что славяне уже во II в. н.э. были на нем настолько заметной силой, что по их имени называлось само море. Весьма интересно и упоминание Птолемеем вельтов, которых современные исследователи, анализируя последовательность перечисления племен Восточной Европы античным географом, локализуют на территории современной Литвы{17}. Впоследствии это племя, проживавшее уже на территории современной Германии, было известно под именами велетабов и вильцев немецким хронистам, а в восточнославянском фольклоре слово волот стало обозначать великана. Правильность локализации птолемеевских вельтов в Восточной Прибалтике подтверждается данными топонимики — примерно на границе между современной Латвией и Литвой есть село Вилце, к северу от Риги на побережье есть Вилькине{18}, в Латгалии с 1293 г. известен поселок Виляка, Ви-ляны впервые упоминаются в 1495 г.{19}, а в Сейском районе Латвии есть поселение Вилетея. Таким образом, мы видим, что уже при самом первом упоминании корня -рус- на Балтийском море вместе с ним в том же регионе и почти в то же самое время фиксируются названия вендов и вельтов — особенность, которую мы и далее будем наблюдать на Варяжском море. Уже это обстоятельство говорит о славянском окружении, в котором отмечается интересующее нас понятие. Таким образом, мы видим, что рассказ Саксона Грамматика о походе данов в правлении Фротона I на Восток в древности в определенной степени подтверждается археологическими данными. Что же касается упоминания в «Деяниях данов» Прибалтийской Руси в ту эпоху, то задолго до написания этой хроники античный писатель Плиний Старший уже отмечал топоним с корнем -рус- в I в. н.э. на территории современной Латвии. На основании всех имеющихся данных мы можем заключить, что первое столкновения данов с русами действительно произошло в I тыс. до н.э.

Второй раз рутены появляются у Саксона Грамматика в связи с одним из моментов скандинавской мифологии. Великан Хед убивает сына Одина Бальдра. Финский прорицатель предсказывает Одину, верховному богу скандинавов, что от дочери рутенского царя Ринды (Rinda, Ruthenorum regis filia) у него родится сын, который отомстит за Бальдра. Один неузнанным поступает на службу к неназванному царю рутенов, но, несмотря на свершенные им подвиги, дочь царя не хочет выходить за него замуж. В конечном итоге Один заколдовывает ее, под видом знахаря берется лечить и овладевает ею. Сын Ринд действительно убивает Хеда, после чего еще раз появляется на страницах «Деяний данов». Саксон Грамматик сообщает, что скандинавскому конунгу Готеру было предсказано, что он погибнет в сражении с Боем, и это пророчество сбылось: «… он (Готер. — М.С.) погиб, столкнувшись в сражении с Боем (Bourn). Победа не была более приятной и для Боя. Ведь он покинул строй столь тяжело раненный, что его вынесли на щите и, меняясь, принесли домой пехотинцы. На следующий день он умер от мучительных ран. Рутены похоронили его тело, приготовив великие похороны, и войско соорудило в его честь огромный холм, чтобы не исчезло из памяти потомков воспоминание о таком славном юноше»{20}. Следует отметить, что сюжет с Риндой и ее сыном Боем во всей скандинавской традиции встречается только у Саксона Грамматика — во всех остальных ее вариантах мстителем за Бальдра выступает другой сын Одина Вали, никак не связанный с рутенами. Можно предположить, что здесь датский летописец использовал какие-то ставшие ему известными западнославянские мифы, сначала включив их в сюжет скандинавской мифологии, а затем соотнес имя Боя с историческими событиями. Эти события происходили в начале нашей эры, поскольку, по мнению некоторых историков, Готер жил примерно во II в. н.э. Следует отметить, что предания о Бое были зафиксированы и у белоруссов, у которых он считался князем и прародителем их народа. Весь этот комплекс мифов был рассмотрен в отдельном исследовании{21}. Здесь же отметим, что оба упомянутых в данном фрагменте «Деяний данов» имени встречаются в интересующем нас регионе: на северо-западе от Вентспилса есть озеро Ринда{22}, а на исторической карте Латвии зафиксирован топоним Bojux{23}.

В третий раз Русь упоминается в связи с описанием войны с гуннами. За то, что датский конунг Фротон III развелся с дочерью царя гуннов, последний заключил союз с королем Восточной страны Олимаром (rege Orientalium Olimaro). Союзники в течение двух лет готовятся к войне с данами. В свою очередь, Фротон III в преддверии решающей битве набирает свое войско из данов, норвежцев и соседних славян. Он посылает своего советника Эрика разведать боевой порядок врагов, и тот нашел Олимара, получившего под свое командование флот, недалеко от Руси (Ruscia), в то время как царь гуннов ведет сухопутное войско{24}. Рассказывая королю об увиденном, Эрик говорит, что видел шесть королей, каждого со своим флотом, и каждый из этих флотов состоит из пяти тысяч кораблей, а на каждом корабле находится триста гребцов. По его совету Фротон III собрал свой флот и захватил острова, лежащие между Данией и Восточной страной. Проплыв дальше, они встретились с некоторыми кораблями флота рутенов (Rutene). Фротон III поначалу посчитал недостойным нападать на столь малые силы, однако Эрик убедил его громить врага по частям. После первой победы они встретились с основными силами противника на море: «После этого двинулись на Олимара, который из-за неповоротливости его массы предпочитал выдерживать натиск врага, а не наступать на него. Было замечено, что корабли рутенов сбились с порядка и плохо управляются из-за высокого расположения гребцов. К тому же большое количество сил не принесло им пользу. В самом деле, хотя численность рутенов была необычно велика, они отличались более числом, чем доблестью, и уступили победу крепкому меньшинству данов. Когда Фротон захотел вернуться назад в свое отечество, он пережил неслыханные препятствия на своем пути. Весь залив моря был покрыт многочисленными телами убитых не менее, чем обломками щитов и копий, разбросанных морским приливом. Из-за этого гавани были не только тесными, но и зловонными. Корабли задерживались, так как они увязали среди трупов. Невозможно было отогнать веслами или оттолкнуть копьем разлагавшиеся и плывущие вокруг тела, и вскоре после того, как одного отталкивали, другой, подкатившись, ударялся о корабль. И можно ли поверить, что развернулась война с убитыми, это была диковинная война против трупов». В результате этой битвы пали «все короли рутенов, кроме Олимара и Даго (Ruthenorum reges, Olimaro Dagoque exeptis)»{25}.

Побежденным племенам Фротон III установил законы, касающиеся погребения павших в этой войне, оплаты воинов и правил заключения брака. Наибольший интерес для нас представляют законы, касающиеся захоронения павших рутенских воинов в зависимости от их общественного положения: «После этого Фротон созвал племена, которые победил, и определил согласно закону, чтобы всякий отец семейства, который был убит в этой войне, был предан захоронению под курганом со своим конем и всем снаряжением. (…) Тела же каждого центуриона или сатрапа должно было сжечь на воздвигнутых кострах в собственных кораблях. Тела рулевых должны были предаваться пламени по десяти на корабле, но каждый павший герцог или король должен был сжигаться на своем собственном корабле. Он пожелал, чтобы совершенно точно осуществлялись погребения павших, дабы не допустить одинаковых для всех погребений без различия»{26}. Конечно, более чем сомнительно, чтобы датский конунг занимался установлением погребений побежденных племен, скорее всего, Саксон Грамматик просто описал известные ему погребальные обычаи рутенов, приписав их установление мудрой деятельности своего короля. Однако в свете того, что каждое трупосожжение в ладье на территории Восточной Европы норманисты трактуют как однозначно скандинавское, данное свидетельство скандинавского хрониста о существовании такого же ритуала у прибалтийских русов еще с гуннской эпохи представляет несомненный интерес.

После этой морской победы за Фротоном III следовал тридцать королей, «связанных с ним дружбой или повиновением». Поскольку содержание собранного им большого войска становилось все труднее, часть этих вассальных правителей датский король отправил собирать провиант в Норвегию, на Оркады и в Швецию, причем в последнюю был послан Олимар. При выполнении этого поручения он победил там не только трех местных королей, но также покорил Эстонию, Курляндию и Финляндию с островами, лежащими между ней и Швецией. Тем временем король гуннов собрал свои войска и двинулся на Фротона III. Когда противники сошлись, произошло решающее сражение: «Такая бойня началась в первый день этой битвы, что три великие реки Руси (at pracipui tres Ruscie fluuii) были засыпаны трупами наподобие мостов, став доступными и переходимыми»{27}. На седьмой день битвы пал король гуннов, а сто семьдесят королей, служивших ему, сдались датчанам. После этой великой победы Фротон III распределил подвластные ему земли между покорившимися ему правителями, обложив их данью. Олимара он назначил в Холмгардию (Holmagardie), Онева — в Коногардию, Дату поручил управление эстами, а остальных королей назначил в Саксонию, Швецию, Лапландию и Оркадские острова. «Так королевство Фротона включало в себя Русь (Rusciam) на востоке, а на западе граница шла по Рейну»{28}, — заключает Саксон Грамматик описание великой державы данов.

Чтобы оценить степень достоверности этого сообщения датского хрониста, необходимо принять во внимание ту атмосферу, в которой создавалась та сага, которая и легла в основу всего этого повествования. Если в славянских языках слово обры, как в древности они называли могущественных и злобных авар, стало нарицательным обозначением великанов, то типологически аналогичную картину мы видим и у германцев с той лишь разницей, что великанами они называли не авар, а гуннов. Так, в немецком языке название «исполина» или «великана» было образовано именно от имени этих азиатских кочевников (нов.-в.-нем. Hune{29}). Понять причины этого можно: ворвавшись в Европу, эта первая волна азиатских кочевников разгромила сначала аланов, а затем и готов, считавшихся в германском мире образом доблести даже многие века спустя. Под их ударами пало королевство бургундов, а их натиск на живших около Балтийского моря германцев привел к тому, что германский вождь Радагаст, или Радагайс, в 404 г. повел на Рим огромную армию из готов, вандалов, свевов, бургундов, численность которой римские авторы оценивали в четыреста тысяч{30}. Понятно, что эта оценка представляет собой некоторое преувеличение, но масштаб переселения германцев на юг в поисках спасения от гуннов был явно огромен. Столкновение с этими азиатскими кочевниками отразилось в эпосе различных германских народов: борьбе с гуннами посвящен ряд песен скандинавской Старшей Эдды, а история гибели Бургундского королевства легла в основу немецкого эпоса «Песнь о Нибелунгах».

Понятно, что во время всеобщего страха перед гуннами любая локальная победа над ними неизбежно превращалась в эпическом творчестве в эпохальную судьбоносную битву, в которой участвовали десятки, если не сотни королей, кровь лилась рекой, а трупы запруживали реки. Похожее мировосприятие мы видим века спустя во французском эпосе «Песнь о Роланде», сохранившего ощущение христианской империи, окруженной с юга и востока бесчисленным количеством враждебных ей мусульманских и языческих племен. Подобное ощущение «осажденной крепости» перед лицом более многочисленного и смертельно опасного врага вело к тому, что даже сравнительно небольшое столкновение, в котором погиб реальный Роланд, превратилось в посвященной ему «Песни» в битву со всеми мусульманскими силами Испании, продолжившуюся в решающем столкновении Карла Великого со всем исламским миром. Таким образом, если датчанам удалось в ту эпоху одержать победу над каким-нибудь гуннским отрядом, эта победа в их сагах неизбежно должна была разрастись до масштабов более подходящих описанию мировой войны, а не отдельного сражения. То, что Саксон Грамматик описывает войну с гуннами спустя семь столетий после того, как это племя было грозой всей Европы, неизбежно вызывает сомнение в точности излагаемых им фактов. Однако непосредственный современник тех событий и участник посольства к гуннам византийский писатель V в. Приск Панийский сообщает, что власть Аттилы распространялась на «острова на Океане», под которыми современные исследователи понимают Датские острова{31}. Данное свидетельство современника показывает, что экспансия кочевников была устремлена не только на юг, но и на север Европы. Погребения гуннов или перенявших их культуру других племен начала V в. обнаружены около Кракова, Висбадена, Майнца, Вормса и Страсбурга{32}. Все это подтверждает известие датских саг о войне с гуннами. Поскольку активность Аттилы была обращена преимущественно сначала против Восточной, а затем и против Западной Римской империи и более или менее подробно была описана римскими авторами, а также принимая во внимание, что в «Деяниях данов» говорится о гибели в сражении гуннского короля, то Аттила не мог быть воевавшим с данами правителем гуннов. Следовательно, описанная Саксоном Грамматиком война могла произойти до правления Аттилы, то есть во второй половине IV — начале V в., либо сразу после его смерти, когда в 454 г. подчиненные кочевникам германские племена восстали и их коалиция во главе с гепидами нанесла гуннам сокрушительное поражение в битве при Недао в Паннонии, в которой пал старший сын Аттилы Эллак. После этого гунны оставляют Центральную Европу и уходят в Причерноморские степи. Гибель в битве правителя гуннов совпадает с известием из «Деяний данов», однако однозначно отождествить это описание с битвой при Недао мешает как территориальная удаленность Паннонии от Дании, так и то, что Иордан не упоминает данов среди участников этой битвы.

Естественно возникает вопрос: насколько соответствует действительности утверждение нашего источника об участии в этой войне с гуннами древних русов в качестве союзников последних? Как саги, так и опиравшийся на них Саксон Грамматик могли записать в соратники гуннов любое количество народов, однако говорят они именно о русах. Поскольку гунны обитали в степях, а русы Саксона Грамматика жили на берегу моря, может возникнуть мысль, что все это известие о союзе неправдоподобно по чисто географическим соображениям. Однако это не так, и попытка заключения подобного союза против Византии со стороны авар, второй волны азиатских кочевников в Европе, с далекими приморскими племенами была отражена в письменных источниках. В 592 г. император Маврикий возглавил византийское войско, выступившее против авар: «На следующий день телохранителями императора были захвачены три человека, родом славяне… Император (принялся) расспрашивать их, какого они племени, где им выпало жить и почему они оказались в ромейских землях.

Они отвечали, что по племени они славяне и живут у оконечности Западного океана; что хаган отправил послов вплоть до тамошних (племен), чтобы собрать воинские силы, и прельщал старейшин богатыми дарами. Но те, приняв дары, отказали ему в союзе, уверяя, что препятствием для них служит длительность пути, и послали к хагану их, захваченных (императором), с извинениями…»{33} В следующем столетии различные византийские источники фиксируют совместные действия против Константинополя в 626 г. аварских сухопутных сил и славянского флота, причем в последнем Я.Е. Боровский не без оснований видит флот именно русов{34}. Это показывает, что уже вторая волна азиатских кочевников в войнах стремилась обеспечить себе поддержку морских сил другого народа и, таким образом, в подобном же стремлении их предшественников нет ничего необычного. Если гунны собирались воевать с данами, то союз с другим морским народом, способным отвлечь хотя бы часть сил противника на себя, им тем более был желателен. Указание Приска Панийского о распространении власти Аттилы на «острова на Океане» подтверждает это предположение. Очевидно, что конница гуннов, сколь бы многочисленна она ни была, сама по себе не была страшна жителям островов и привести их к покорности мог только флот или, по крайней мере, угроза его применения. Тот факт, что применительно к гуннской эпохе «Деяния данов» говорят о русах как о главных противниках данов на море, указывает на то, что, скорее всего, именно благодаря флоту наших далеких предков Аттиле и удалось установить свое владычество над островами Балтийского моря.

Целый ряд моментов в описании Саксоном Грамматиком перепетий этой войны представляет интерес. Как мы могли убедиться, русы в данном фрагменте снова описываются как морской народ, обладающий достаточно большим флотом, численность которого по законам эпического жанра преувеличивается. Из текста неясно, контролировали ли они острова между Данией и Прибалтикой, однако указание на то, что датчане, плывя сражаться с ними, захватили эти острова, позволяет высказать такое предположение. В его пользу свидетельствует и имя второго короля русов, Даго, поскольку такое же название носил второй крупный эстонский остров, расположенный севернее Эзеля. Утверждение автора хроники о том, что «корабли рутенов… плохо управляются из-за высокого расположения гребцов», были неповоротливыми и потому разбиты данами, корабли которых хоть уступали противнику по числу, но зато превосходили их в маневренности, наводит на мысль о том, что флот рутенов состоял в основном из торговых судов, более приспособленных для перевозки людей и грузов, чем для ведения войны. Этот вывод подтверждается и данными языкознания. Именно из славянских языков, а отнюдь не наоборот, скандинавские языки заимствовали такие понятия, как lodja (ладья), torg (торг), besman (безмен), grans (граница), sobel (соболь), tolk (толмач){35}. Многие из этих слов относятся к области торговли, а заимствование их произошло довольно рано: «Оба слова: ее. tulkr и turg принадлежат к числу ранних заимствований: они встречаются в древнейших литературных памятниках»{36}. Однако влияние славян в этой сфере не ограничилось одними только скандинавскими языками. В результате торговых связей из славянского в литовский язык были заимствованы следующие слова: turgus — торг, cefte, cenis, cenus — цена, muitas — мыто, redas — ряд, garadai — города, tiilkas — толк (тълк, переводчик) и др.{37} Аналогичную картину мы видим и в другом балтском языке, где лтш. tirgus означает рынок или торг. Однако ареал распространения этого слова еще больше. Эст. turg, равно как и фин. turku, рынок, происходит также от торг < търг{38}, причем в последнем случае от этого же славянского слова происходит и название крупного финского приморского города Турку, что указывает на то, что торговля славян со своими соседями велась не только по суше, но и по морю. На последнее указывает и созвучие названия славян у финно-угров (эст. Wend, Wene, фин. Venat, Venaja) с названием ладьи в этих же языках: эст. wene, фин. vene, venhe, куро-лив. veni, а также фин. venheelainen, venelainen — «ладейщик»{39}. Тот факт, что из четырех крупных языковых общностей, живших на берегах Балтийского моря, три заимствовали само понятие торговли от четвертой, не оставляет никакого сомнения в том, кто именно был ведущей силой в торговле в данном регионе.

При описании распределения земель Фротоном III между подвластными ему королями, Холмгардия (Holmagardie), куда он назначил Олимара, напоминает скандинавское название Новгорода Хольмгард. Эта ассоциация усиливается за счет того, что Онев был назначен в Коногардию, по всей видимости, искаженное скандинавское название Киева — Кэнугард. Однако, возможно, здесь имеется позднее перенесение известных скандинавам названий крупнейших городов Древнерусского государства на прибалтийские топонимы, поскольку место с названием Holm известно южнее Риги{40}. В пользу этого предположения говорит и то, что Онев не называется в числе рутенских королей, в то время как другому рутенскому королю Дату, единственному кроме Олимара выжившему в морской битве с данами, поручается Эстония.

Описание великой империи Фротона III от Рейна до Руси, в результате чего Балтийское море фактически превратилось в датское озеро, естественно представляло собой патриотический вымысел Саксона Грамматика. На это указывает как сам текст «Деяний данов», так и полное молчание об этой империи других источников. В рассказе о сборе продовольствия говорилось, что Олимар собирал для Фротона III дань в Швеции, другие короли в Норвегии и на Оркадах, однако ничего не говорится, что кто-то из них собирал для датчан эту дань на Руси. Ни о каких заморских владениях данов не вспоминали впоследствии в Средневековье и сами датские конунги, в том числе и известный своими амбициями Годфрид. Утверждение о покорении Руси Саксон Грамматик невольно опровергает сам в своей следующей за описанием войны с гуннами книге. Там хронист отмечает: «После смерти Фротона даны, ошибочно считая, что Фридлав, который воспитывался на Руси (Rusciam), погиб и, следовательно, нет наследника и никого из королевского рода, кому могла бы перейти власть, решили присудить власть достойнейшему, который на похоронах короля пропел бы над свежей могилой песнь в его честь, передавая потомкам в блестящей форме славу деяний усопшего»{41}. Сообщение более чем странное, из которого следует, что Фротон своего единственного сына отдал на воспитание правителю Руси, а после его смерти датчане считали этого сына погибшим. Очевидно, что единственного наследника престола, от которого зависит продолжение рода, не отдают на воспитание побежденному врагу, пусть даже последний и сделался вассалом. Понятно, что при малейшем осложнении отношений воспитанник мгновенно превратится в заложника, которым можно будет шантажировать короля-отца. Создается впечатление, что Саксон Грамматик чего-то не договаривает. Нахождение единственного сына Фротона на Руси, скорее всего, может быть объяснено тем, что он действительно находился там в заложниках, почему и считался погибшим. В заложники обычно брали сыновей покоренных правителей, однако наш автор однозначно говорит о победе данов сначала над рутенами, а затем и над гуннами. Не отрицая возможности морской победы датчан, можно высказать предположение, что Фридлав был отдан в заложники отцом в обеспечние соблюдения датчанами заключенного с Олимаром соглашения. Во-первых, как уже отмечалось выше, сражение с гуннами отнюдь не было той эпохальной битвой, как она описана в «Деяниях данов», а локальной победой. Если это было так, то гунны вполне могли вновь собраться с силами и в союзе с русами опять напасть на данов. Для предотвращения возобновления русско-гуннского союза Фротон вполне мог пойти на заключения мира с Русью. Во-вторых, отдельные источники отмечают начавшееся движение русов на запад. В том же труде Саксона Грамматика при описании сухопутной битвы с гуннами упоминаются «три великие реки Руси», запруженные трупами в первый же день сражения. Поскольку битва происходила, скорее всего, где-то относительно недалеко от Дании, а Русь до этого однозначно локализовывалась в Восточной Прибалтике, это упоминание свидетельствует о появлении русов где-то на территории Восточной Германии или сопредельных с нею стран. Совершенно независимо «Деяний данов» немецкие генеалогии говорят о браке короля Алимера с Идой с острова Рюген{42}. С учетом того, что данный остров, как будет показано ниже, впоследствии назывался островом русов, можно предположить, что данный брак также обеспечивал продвижение русов на запад. Следует отметить, что, согласно немецким генеалогиям, уже упоминавшийся выше Радегаст, отправившийся в поход на Рим, вел свою родословную именно от данной пары. В подобных условиях и русы были заинтересованы в нейтралитете датчан, которые могли помешать их продвижению на запад. Все это создавало основания для заключения договора между Олимаром и Фротоном, для обеспечения действенности которого датский король и отдал в заложники своего единственного сына. По этому взаимовыгодному договору в обмен на обещание русов не вступать в новый союз с гуннами даны гарантировали Олимару не препятствовать укреплению позиций русов на западе. Другого правдоподобного объяснения того, почему после победы на море сын датского короля оказывается на воспитании у потерпевшей поражение стороны, не существует. Отметим, что движение русов на запад на Балтийском море наиболее естественным образом объясняет полное молчание о них античных писателей, описывавших события Великого переселения народов.

Эти авторы описывали преимущественно события, происходившие на территории Восточной и Западной Римской империи, а также в приграничных к ним областях, события же на далекой периферии варварского мира зачастую оставались им неизвестными. С другой стороны, датские и немецкие источники хоть и записывались много позже изложенных в них событий, однако сообщают о событиях, происходивших в регионе Балтийского моря. Поскольку они не являются одновременными с описываемыми событиями, их необходимо подвергать критическому анализу и по возможности сопоставлять с другими источниками с целью выявления содержащейся в них достоверной информации.

В очередной раз русы упоминаются Саксоном Грамматиком в связи с подвигами Старкатера — своего рода скандинавского Геракла. Как и положено легендарному странствующему герою, он всюду одерживает победы. Покорив многие земли, Старкатер вместе со своим другом Бемоном «в стремлении к верховной власти вторглись также на Русь (tyrannico Rusciam inuasissent, в английском переводе — they invaded Russia also in their lust for empire)»{43}. Местные жители, мало полагаясь на свои стены и оружие, насыпали на землю острые гвозди, надеясь поранить ступни нападавших, боясь сопротивляться им в открытой борьбе. Однако даны разгадали хитрость и посрамили рутенов. Они прикрепили деревянные подошвы к своим ступням и зашагали по шипам. «Затем, проникнув в непроходимые гористые места и густые леса, они изгнали предводителя рутенов Флокка (Ruthenorum principem Floccum) из его лесного убежища, в котором он скрывался. Они завладели там столь богатой добычей, что не было никого, кто ушел бы, не нагрузив флот золотом и серебром»{44}. Хоть друзья и захватили на Руси богатую добычу, однако о том, чтобы они установили там свою власть, к чему первоначально они, если верить хроники, стремились, Саксон Грамматик ничего не сообщает. Во время своего другого похода на восток Старкатер победил отважного прославленного воина по имени Ви-син (Wisinnus). Последний поселился на находящейся на Руси скале (Rusciam rapem), называемой Анафиал (Anafial), и терроризировал все окрестные земли. Обладая колдовской способностью затуплять оружие противника своим взглядом, Висин, не страшась ран, похищал жен у знатных мужей и совершал над ними насилие. Слух о его злодействах дошел до Старкатера, и тот отправился на Русь (Rusciam), чтобы уничтожить преступника. Закрыв лезвие своего меча тонкой кожей, чтобы на него не мог упасть взгляд колдуна, датский герой бросил вызов Висину и убил его{45}. Понятно, что точно датировать время жизни эпического героя подчас бывает непросто, тем более что, согласно скандинавской же традиции, Один даровал Старкатеру целых три жизни. Тем не менее можно отнести время его жизни к эпохе Великого переселения народов. Во-первых, сам Саксон Грамматик говорит о службе Старкатера королю Фротону III, а также о том, что часть своих подвигов герой совершил уже при правлении сына победителя гуннов Фридлава. Во-вторых, уже во «Второй песне о Хельги», входящей в Старшую Эдду, упоминается о гибели Старкада, сына конунга Гранмара{46}. Специалисты относят время жизни Хельги, которому посвящена данная песнь, к V в. н.э.{47}

Однако Саксон Грамматик честно отмечает, что не только даны совершали далекие заморские походы на Русь, но и сами страдали от ответных набегов русов. В следующей книге «Деяний данов» он сообщает: «В это время Рот, рутенский морской разбойник (Rotho, Ruthenoram pirate), почти опустошил нашу страну своим грабежом и жестокостью»{48}. Естественно, что те же самые действия, какие со стороны датских конунгов и героев были для создателей саг доблестью и геройством, со стороны русских были для них жестокостью и грабежом. Интересно отметить, что имя Рота перекликается с названием крепости Роталы, упоминаемой в первом рассмотренном нами фрагменте хроники. Кроме того, Саксон Грамматик приводит такую подробность: иногда Рот закреплял правую ногу пленника на земле, а левую привязал к ветвям дерева и разрывал тело несчастного{49}. Эта подробность напоминает нам о способе казни древлянами Игоря, который, согласно сообщению Льва Диакона, «был взят ими в плен, привязан к стволам деревьев и разорван надвое»{50}. Датский принц Хане, желая завоевать почет и славу, попытался напасть на Рота, но был обращен им в бегство. Тогда Боргар, который не мог видеть больше гибель своих соотечественников, встретился с Ротом и пал вместе с ним в битве. В этой же битве был ранен и Хальдан, о котором впоследствии Саксон Грамматик сообщает, что он пришел на помощь русам в их войне со шведами: «Но когда он услышал, что идет яростная война между Альвером, королем Швеции (Alueram Suetie regem), и рутенами (Rutenosque), он немедленно направился на Русь (Rusciam), предлагая помощь местным жителям, и был принят всеми с величайшей честью»{51}. Данный фрагмент фрагмент имеет чрезвычайно важное значение. Дат у Саксона Грамматика нет, но, поскольку история Хальдана рассказывается им в седьмой книге своей хроники, а в предыдущей, шестой книге описывалась война с гуннами, война русов со шведами, в которой принял участие датский воин, явно имела место еще до возникновения Древнерусского государства. Любой непредвзятый читатель видит, что шведы и русские-рутены фигурируют в данном тексте как два совершенно различных народа. Очевидно, что датский автор, хорошо зная своих шведских соседей, не стал бы указывать в качестве отдельного народа каких-то шведских «гребцов», решивших воевать с собственным королем. Однако именно этими «гребцами» норманисты пытаются объявить древних русов. Как видим, против норманистской гипотезы о руотси совершенно однозначно свидетельствует сама скандинавская традиция. В связи с Хальданом автор «Деяний данов» добавляет еще одну подробность: находясь после этой войны на Руси (Rusciam), Хальдан узнает от торговцев о предстоящей свадьбе своей возлюбленной, оставшейся в Дании{52}. Данное замечание показывает, что между Русью и Данией в ту давнюю эпоху существовала еще и какая-то торговля, а не только взаимные нападения.

Рассказывая далее о скандинавском конунге Оле, участвовавшем в Бравальской битве, Саксон Грамматик отмечает, что телохранителями ему служило семь королей, к числу которых он относит и Регнальда Рутенского, внука Ратбарта (Regnald Ruthenus, Rathbarthi nepos, английский перевод — Regnald the Russian){53}. Имя последнего представляет собой, по всей видимости, искаженное написание славянского имени Ратибор. В качестве правителя Руси он упоминается в более поздней «Саге о Скьёльдунгах». Изложенная в ней родословная, равно как и степень ее достоверности, была рассмотрена нами в исследовании о «римской» генеалогии Рюриковичей. Здесь лишь отметим, что сопоставление этой саги с текстом Саксона Грамматика позволяет сделать несколько важных выводов. Во-первых, поскольку Бравальская битва происходила между данами и шведами, то, специально отмечая, что Регнальд был рутеном, Саксон Грамматик в очередной раз недвусмысленно подчеркивает отличие этого народа от скандинавов. Во-вторых, поскольку саги называют деда Регнальда Радбарда конунгом Гардарики, то есть знакомой скандинавам средневековой Руси, то, называя его внука рутеном, автор «Деяний данов», по сути, прямо указывает, что описанные им прибалтийские русы тождественны современным ему русским из Киевской Руси. Следует отметить, что это не единственное отождествление обоих групп русов у данного писателя. Еще В.П. Шушарин отмечал, что сообщение Саксона Грамматика о разграблении торгового флота русов (Ruthenoram) в Шлезвиге датским князем Свеном в 1157 г. можно сопоставить со свидетельствами новгородской летописи о гибели семи лодей, возвращавшихся «с Готъ» в 1130 г., о заточении новгородцев датчанами в поруб в 1134 г. и о нападении шведов на возвращавшихся морем купцов в 1142 г.{54} Таким образом, анализ текста «Деяний данов» показывает, что прибалтийские русы, войны которых с данами в незапамятные времена он описывал, и жители Древней Руси были для Саксона Грамматика одним народом, который обозначался им одним именем.

Однако прежде чем попробовать сделать более общие выводы из данных, содержащихся в «Деяниях данов», следует обратиться к другим источникам, которые могут подтвердить достоверность рассмотренных фрагментов данной хроники. Следует сразу отметить, что другие источники прямо не говорят о русском королевстве в Прибалтике в интересующую нас эпоху. Тем не менее, рассказывая о странствиях готов до начала их появления на Черном море, «Сага о гутах» приводит такое описание их пути: «Отправились они оттуда на один остров близ Эйстланда, который зовется Дате. И поселились там. И построили там крепость, которая все еще видно. И там не могли они себя прокормить. Оттуда отправились они вверх по той реке, что зовется Дюна (Западная Двина. — М.С.). И вверх через Рюцаланд (Ruza land — Русь) так далеко уехали они, что пришли они в Грикланд»{55}. Хоть рукопись саги датируется XIV в., однако специалисты уверены, что сам текст в его нынешней форме был создан в первой четверти XIII в. Несмотря на то что эта сага была записана достаточно поздно и ее составитель мог перенести в текст современные ему географические названия, однако она основана на фольклорном источнике, содержит подробности, отсутствующие у Иордана, и, что достаточно интересно, дает название Руси не в той форме, в которой она встречается в остальных скандинавских памятниках того времени, а через z, что соответствует древненемецкой традиции. Из текста саги непонятно, находился ли Рюцаланд непосредственно на Западной Двине или в глубине Восточной Европы, однако в представлении ее создателя Русь существовала в эпоху начала переселения готов на юг, то есть уже в III в. н.э.

Как видим, подлинные скандинавские источники не только опровергают тенденциозные построения норманистов, но и указывают на существование Руси в догуннскую эпоху. Если мы прибавим к ним еще и немецкую сагу о Тидреке Бернском, также говорящую о существовании Руси во времена Аттилы, которая будет рассмотрена ниже, то мы увидим, что германо-скандинавская эпическая традиция совершенно независимо друг от друга и в связи с совершенно разными сюжетами свидетельствует о том, что Русь уже существовала в Восточной Европе в первые века н.э. Понятно, что какой-то один автор сказания мог произвольно перенести современные ему географические и политические реалии в прошлое, однако вероятность этого значительно уменьшается для трех произведений, созданных в разных странах. Поскольку германо-скандинавские племена были ближайшими неславянскими соседями Руси на западе, от этого единодушного свидетельства немецкой саги о Тидрике, датских саг, легших в основу труда Саксона Грамматика, и шведской «Саги о гутах» нельзя просто так отмахнуться.

Глава 2.

ВЕНЕДЫ, РУСЫ, ЗНАКИ РЮРИКОВИЧЕЙ И СЛАВЯНСКИЕ БОГИ В СРЕДНЕВЕКОВОЙ ПРИБАЛТИКЕ

Когда Саксон Грамматик заканчивал свою хронику, немцы открыли для себя морской путь в Восточную Прибалтику и приступили к покорению этого региона. Богоугодное дело порабощения язычников и обращения их в истинную веру было описано Генрихом Латвийским (1187–1259). Если значительная часть «Деяний данов» была посвящена древним преданиям, то написанная вторым автором «Хроника Ливонии» повествовала о недавно свершившихся событиях, в результате чего рассматривается современными исследователями как гораздо более достоверный источник. При описании событий 1206 г. немецкий хронист для объяснения ситуации в регионе делает небольшой экскурс в прошлое и сообщает читателям: «Венды в то время были бедны и жалки: прогнанные с Винда, реки в Куронии, они жили сначала на Древней Горе, у которой ныне построен город Рига, но оттуда были опять изгнаны курами; многие были убиты, а остальные бежали к лэттам, жили там вместе с ними…»{56} Из этого отрывка мы узнаем, что где-то по соседству с куршами, то есть там, где, согласно Саксону Грамматику, находилась некогда Прибалтийская Русь, жило племя вендов на реке, названной, по всей видимости, в честь этого племени. Сама эта река также находится недалеко и от мыса Колка-Русбей. Вендами сначала во франкских, а затем и в немецких хрониках традиционно называли славян, и Генрих Латвийский не мог этого не знать. В другом месте своего труда он говорит о мекленбургском князе Генрихе, именуя его «Генрих Боревин, знатный человек из Вентланда»{57}, обозначая последним названием подчиненные датчанам земли западных славян на территории современной Германии. Следовательно, называя так это племя с берегов реки Винда (современная Вента) на территории современной Латвии, Генрих Латвийский указывал на его славянское происхождение. Некоторые прибалтийские археологи пытаются трактовать это племя как балтское, лишь названное по имени данной реки, однако это утверждение идет вразрез как со всей традицией немецкого летописания, так и оставляет без ответа вопрос: почему река в Латвии была названа именем, созвучным названию славян у немцев и финно-угров? Более того, переселившись на новое место, венды основали крепость, которую назвали Венден и у которой потом был построен замок немецкого ордена меченосцев{58}. На страницах «Хроники Ливонии» упоминается еще один населенный пункт, носивший название в честь данного племени, — Вендекулле{59}. Как отмечал впоследствии Я. Эндзелинь, в Цесисском уезде существуют названия Vindele, Vindeces, VintieSi, Vindeddzes; в Рижском уезде: Venezis, Vinda; в Валмиерском уезде: Vente, Vindens, Ventere{60}. Подобная настойчивость в наименовании населенных пунктов на новом месте была бы достаточно странной, если бы не река Винда получила название от жившего на ней племени, а, наоборот, сама дала название данному племени. «Вполне очевидно, — отмечает В.В. Седов, — что название города Венден произошло от этнонима венды. Эсты называли его Венолинн, что в переводе означает “город вендов”. Старый замок вендов отождествляется некоторыми исследователями с городищем Риекстукалнс и Цесисе. В «Хронике Ливонии» упоминается еще Wendeculla, в документе 1388 — Wendeculle, т.е. в буквальном переводе “деревня (или селение) вендов”. Исследователи обычно локализуют это поселение в окрестностях Турайды, где в более поздних источниках упоминаются еще топонимы Ventas и Wending.

Таким образом, есть все основания считать, что в начале XIII века остатки вендов проживали в бассейне Гауи в окрестностях Вендена-Цесиса и Турайды. Вместе с тем не подлежит сомнению, что первоначально областью их расселения был регион реки Венты. В источниках под 1253 г. называется “земля Винда”, которая надежно локализована была еще А. Биленштейном в низовьях Венты. В этой связи допустимо предположение, что венды проживали здесь не только до переселения основной массы их на берега Даугавы, потом Гауи, но и позднее. По-видимому, какая-то часть вендов осталась в низовьях Венты, образуя в XIII веке отдельную небольшую историческую область — “землю Винда”. Еще в XIX веке этнографическая группа латышей, проживавшая как раз в этом регионе Северной Курземе, именовалась “вентинами”»{61}. Окончательно устраняют все сомнения данные топонимики и гидронимии. «Название притоков Венты — Луша, Жижма, Шеркшня, Вардава — звучат по-славянски», — подчеркивал Д.К. Зеленин. Этот же ученый обратил внимание на то, что и в названии Западной Двины, главной водной артерии Латвии, также звучит славянский корень, а само это название находит разительную аналогию в Северной Двине в зоне новгородской колонизации. Говоря о названии реки, на которой первоначально жили венды, он отмечает: «Есть основания полагать, что и имя р. Вента (Виндава) в Курляндии, при устье которой расположен основанный в 1343 г. Вентспильс (Виндава), также связано с именем вендов, т.е. балтийских славян. Во всяком случае, местные предания и саги часто вспоминают о прежнем “вендском” населении этого края»{62}. Рассматривая другие заимствования из славянского языка в латвийской гидронимии и микротопонимии, В.Ф. Дамбе отмечает: «Также интересно отметить, что онимы в западной части Латвии, особенно в Курземе, иногда ближе к западнославянским, см., напр., корни kal-, lang-, malk- и др.»{63}. Следы славянского влияния в восточной части Латвии легко объясняются многовековым соседством с Русью, однако это объяснение не подходит ее западной части, никогда не бывшей зоной интенсивных русско-латышских контактов. Тем более неожиданной оказывается близость отмеченных корней не к восточно-, а к западнославянским языкам. И эти примеры далеко не единственны. Опять-таки в Курземе, в юго-западной ее части, зафиксировано название города Gruobina, связанное с рус. граб, грабима, полаб. grobe; на западе Латвии встречаются озера с названиями Kvicu, Kvicu ezeri, родники Kvices avuoti и др., лежащий в их основе корень -kvic(i)-происходит от глагола kvitet, «мерцать, блестеть», и связан с рус. цвести, др.-чеш. kvisti. В западной части, главным образом в Курземе, часто встречаются микротопонимы Puoca, Puocas и т.п. в названиях хуторов, болот, горок и долин, а корень -puoc-/-puosc- оказывается родственен др.-рус. пуща, чеш. poust, «глухое, пустынное место». Вновь в основном в Курземе отмечены хутора с названиями Remess, Remesi и т.д., производными от рус. ремесло, ст.-слав, remъstvo; в Курземе и Земгалии известны озеро Malkas ezeri и болотистый луг Malkas purvs, названия которых сопоставляются со словен. mlaka, «болото, мокрый луг», серб.-хор. mleo, «лужа, болото», словен. mlaka, «лужа», укр. mloka, «болото»{64}. Опять-таки к славянскому языку восходит название Бреславль (Breslau) в Курляндии{65}. Как видим, названия местностей и водных источников фиксируют достаточно интенсивные контакты между куршами и какими-то славянами в западной части Латвии.

Однако славянское влияние в указанном регионе этим не ограничивается. Литовский языковед К. Буга отмечал, что само название куршей, kursas, связано с укр. корс, «раскорчеванный участок»{66}. Показательно, что это не единственный пример славянское влияния на земледельческую терминологию в данном регионе Латвии. Так, куршское областное слово lanka, «приречный или низкий луг», отразившееся в названии лугов, речек и хуторов Lanka, Lankas, Lankis, Lancenieki на западе Латвии, восходит к ст. -слав. lakъ{67}. Лингвисты отмечают наличие и особых славяно-латгало-селоно-куронских изолекс{68}. Славянское влияние на куршей прослеживается и в трансформации погребального обряда последних. «Вскоре традиционный для куршей обряд трупоположения начинает вытесняться новым ритуалом кремации умерших, что было весьма характерно для славянского мира дохристианской поры. Новая обрядность сначала появляется в северных районах обитания куршей (в бассейне Венты и в смежных землях). (…) И все же можно полагать, импульсом в распространении обряда кремации среди куршского населения была обрядность славян-венедов-вендов. Иного объяснения пока нет»{69}, — заключает рассмотрение данной темы В.В. Седов. Отмечая трудность выделения прибалтийских славян, материальная культура которых в свою очередь испытывала сильное влияние со стороны соседних балтских и финно-угорских племен, этот исследователь обратил внимание на еще одну специфическую особенность, встречающуюся во всех трех регионах, где проживание вендов отмечают письменные источники: «В поисках следов расселения вендов следует обратить внимание на распространение чуждого местному населению курганного обряда, зафиксированного во всех трех регионах проживания этого этноса — в Северной Курземе, на нижней Даугаве в окрестностях Даугмале, на Гауе в районе Венден и Турайды. Основными погребальными памятниками придауговских и гауяских ливов, так же как и латгалов, являются фунтовые могильники. Появление среди них курганных захоронений до сих пор не находило какого-либо объяснения. (…) В общем эти курганы, как и могилы в целом, абсолютно ничем не отличаются от славянских курганных памятников, распространенных как на Русской равнине, так и в западнославянском ареале. (…) Интересно, что местное население еще в XIX в. называло эти курганные могильники “krievu kapu”, т.е. “русскими могильниками”»{70}. В связи с этой особенностью следует вспомнить и о кургане, насыпанным, согласно Саксону Грамматику, над могилой Боя. Это свидетельство датского хрониста говорит о том, что данный погребальный обряд был свойствен и Прибалтийской Руси.

Суммируя средневековые данные, связанные с латвийскими вендами, Н. Харузин пишет: «Писатели XIII в. еще упоминают о целом ряде местностей в западной части современной Курляндской губернии, где жили балтийские славяне. Они называют следующие местности: Винда, Бихафеланк, Виндаве, Довзаре, Заггара, Цеклис, Пильзатен и Мекгове, из городищ балтийских славян упоминаются следующие: Кретен, Ампиллен, Мутене, Грезен, Амботен, Гробен, Ассобетен, Кульдика и Вентеспилс»{71}. Анализируя их расположение, он отметил, что Гробин и Венден находились недалеко от моря, а Вентеспилс вообще был «первой и древнейшей гаванью Курляндии». Важную экономическую роль должно было играть и основанное вендами городище на Древней Горе, отождествляемое археологами с городищем Даугмале, около которого впоследствии была основана Рига. С другой стороны, древние укрепления Грезен и Гольдинген находились далеко вверх по течению Виндавы и служили для осуществления контроля над всем течением реки. Такое же значение имел и Венден, господствовавшей над лифляндской рекой Аа (современная Гауя). Исследователь пришел к следующему выводу: «Скудные сведения, которые мы имеем о поселении в местном крае балтийских славян, достаточны, однако, чтобы служить доказательством, что целью колонизаторов было стремление иметь в своей власти наиболее важные торговые пути»{72}. С IX–X вв. Даугава и Гауя включаются в систему балтийско-волжской торговли, о чем свидетельствуют находки там арабских дирхемов{73}. Интересно отметить, что средневековые суда, найденные в двух латвийских реках, на которых проживали венеды, а именно в Венте и Гауе, практически полностью идентичны аналогичным судам, найденным в Волхове{74}, что лишний раз подчеркивает теснейшую связь славян Варяжского моря между собой. Это также свидетельствует и о наличии у прибалтийских вендов речной и морской торговли.

Таким образом, мы видим, что много веков спустя после описанных Саксоном Грамматиком событий в том же регионе Латвии по соседству с куршами проживало славянское население, точно так же проявлявшее заметный интерес к торговле. Достоверность сведений о нем Генриха Латвийского подкрепляются многочисленными данными топонимии и гидронимии, сравнительным языкознанием и археологическими данными. Преследуемые местными балтскими племенами, остатки вендов стали наемным войском у немецких рыцарей, чем-то наподобие варягов на Руси в более раннюю эпоху. Вражда с местным населением привела к тому, что они встали на сторону новых заморских пришельцев. Уже Генрих Латвийский отмечает, что в 1224 г. в окрестностях укрепленного крестоносцами нового города Вендена, основанного вблизи старого славянского замка, было «множество вендов и латгалов, которые уже прочно освоили христианскую веру». В конечном итоге остатки вендов окончательно растворились среди местного населения, оставив о себе память в виде многочисленных названий. Однако между русами Саксона Грамматика и вендами Генриха Латвийского есть не только общее, но и различное — последние в «Хронике Ливонии» никогда не именуются русами.

Однако и это несовпадение является не столь непреодолимым, как это может показаться на первый взгляд, при внимательном чтении данного произведения. Выше уже приводилось сообщение Генриха Латвийского о том, что после своего вторичного изгнания венды «бежали к лэттам, жили там вместе с ними». Лэттами «Хроника Ливонии» называет латгалов. При описании событий 1208 г. Генрих Латвийский упоминает некоторых их старейшин, один из них носит весьма показательное имя: «Когда уже вся Ливония и Лэтигаллия были окрещены, старейшины лэгтов, Руссин из замка Сотеклэ, Варидот из Аутинэ, Талибальд из Беверина, а также Бертольд, брат-рыцарь из Вендена, послали гонцов к эстам…»{75} Интересующий нас старейшина лэттов неоднократно еще упоминается на страницах хроники, причем однажды ему дается такая показательная характеристика: «Руссин, храбрейший из лэттов»{76}. Весьма ценно и упоминание Руссина хронистом при описании событий 1212 г.: «Между тем Руссин, выйдя на замковый вал, заговорил с венденским магистром Бертоль-дом, своим драугом, то есть товарищем…»{77} Хоть, как отмечают комментаторы, латв. draug звучит почти так же, как и русское друг, однако, поскольку Руссин говорил именно с венденским магистром, он воспользовался, скорее всего, языком вендов, с которым магистр мог быть хотя бы частично знаком. Приведенная Генрихом Латвийским подробность может указывать на то, что прибалтийские венды говорили по-славянски. Имя этого старейшины однозначно указывает на русов, на что обратили внимание еще ученые XIX в., рассматривая его как русское прилагательное, если и не русского происхождения, то как след русского влияния в языке{78}. Наблюдение совершенно правильное, однако его необходимо несколько уточнить. Дело в том, что жителей Киевской Руси, равно как и современных русских, латыши зовут не русскими, а по имени ближайшего к ним восточнославянского племени krievs, «русский» (буквально «кривич»), а нашу страну Krievija, «Россия». Аналогичным образом называют русских и литовцы — krievai{79}. Жившие на территории Латвии ливы также звали русских krievoz{80}. С другой стороны, эстонцы и финны зовут русских Vene, Venaa или Venaja, то есть «венеды»{81}. Таким образом, мы видим, что русских по их собственному имени в Восточной Прибалтике не зовет никто. Следовательно, появление имени Руссин среди старейшин лэттов хоть и является результатом русского влияния, однако оказавшие это влияние русские были не с территории Киевской Руси. Другой единственной известной нам Русью здесь была Прибалтийская Русь, описанная Саксоном Грамматиком. При этом следует иметь в виду, что, несмотря на последующее многовековое немецкое господство в данном регионе, никто из потомков лэттских вождей не называл своего сына Тевтоном или Германиком. Следовательно, имя Руссин указывает на родовую принадлежность, а не на политическое влияние. Необходимо подчеркнуть, что данный случай не единственный и мы имеем другие примеры использования корня -рус- в Прибалтике как в личных именах, так и в обозначении географических названий. В окрестностях Вендена, то есть именно в том регионе Латвии, куда в конечном счете переселились остатки венедов, также были зафиксированы мызы с названиями Ruzzfi, Lublin, Drobbusch (по-латышски Drabbussche, сравниваемая Ф. Святным с русским городом Трубеж) и Serben{82}. Несколько столетий спустя рассмотренного выше случая, около 1542 г., в Таллине в семье извозчика родился Бальтазар Руссов (Russow), написавший «Хронику Ливонской провинции». Следует отметить, что каких-то русских письменные источники фиксируют в Таллине, называвшемся прежде Ревелем, гораздо раньше. Так, уже в булле папы Григория IX в 1234 г. осуждаются действия рыцарей, которые в 1232–1234 гг. силой отняли три части Ревельского замка у вассалов церкви, часть из которых они убили. С целью устрашения рыцари запретили хоронить тела убитых «для вящего осрамления церкви, пока с течением времени новообращенные и другие приходили смотреть на такого рода зрелище, чтобы казаться перед новообращенными, русскими и язычниками, сильнее римской церкви»{83}. Кем были эти русские, однозначно определить трудно, однако текст буллы позволяет понимать их как новообращенных. Если это так, то это вряд ли были купцы из Киевской Руси, уже исповедовавшие христианство и едва ли ставшие переходить в католичество. С другой стороны, «вскоре после взятия Ревеля рыцарями к ревельскому Михайловскому монастырю была приписана богатая русская деревня Вендефер (т.е. русский конец)»{84}, которая, как предполагают некоторые исследователи, составила одну из четырех частей средневекового Ревеля. О связи эстонских венедов с мореходством указывает то, что в упомянутом в Средние века к югу от Ревеля имении Wenekula документ 1472 г. фиксирует название Schiffers Land, то есть «земля корабельщика»{85}. Таким образом, мы видим, что не только на территории Латвии, но и на территории Эстонии венеды оказываются как-то связаны с русскими, что находит отражение и в личных именах. Упоминание корней -венд- и -рус- поблизости друг от друга фиксируется и в другом случае: «Затем в Трейденском приходе в 1388 упоминается дер. Wenedeculla seu Watendorff (т.е. русская или водьская деревня), когда она переходит через продажу рижскому пробсту и капитулу. Наконец в той же местности на границе между Роденпойсом и Зегевольдом упоминается в 1404 году река Ruschenbeke, ныне у латышей Kreewuppe, т.е. русская река»{86}. Последнее обстоятельство весьма ценно, поскольку показывает, что первоначально эта река называлась собственно «русской» и лишь впоследствии стала зваться «кривской». Данный случай наглядно демонстрирует древность употребления корня -рус- в Прибалтике, равно и то, что хоть первоначально он не связывался с Киевской, а затем и с Московской Русью, однако впоследствии латышское название русских было перенесено на этот гидроним. Это обстоятельство предполагает наличие какой-то связи в глазах местного населения между изначальной Прибалтийской Русью и средневековым Русским государством.

В связи с тем, что Ревель в Древней Руси был известен под именем Колывань, весьма интересно, что в некоторых наших былинах Святогор наделяется отчеством Колыванович{87}. О том, что это не случайное созвучие, говорит и целый ряд сюжетных совпадений между образами Святогора и эстонского Калевипоэга. На основании этого В.Ф. Миллер даже предположил, что «наш былинный Святогор является только в незначительной степени обруселым финским, точнее эстонским богатырем»{88}. Хоть предположение о том, что эстонский эпос повлиял на русский, более чем сомнительное — эпос эстонских племен, так и не достигших государственности, вряд ли мог повлиять на эпос соседнего великого народа, для которого заимствования подобного рода явно не относились к числу престижных; однако совпадение сюжетов достаточно интересное, которое может свидетельствовать о том, что оба образа восходят к одному первоисточнику. Следует отметить, что герой эстонского эпоса фиксируется источниками достаточно рано. Автор англо-саксонской поэмы «Видсид» при перечислении различных правителей III–VI вв., при дворах которых он побывал во время своих странствий, отмечает, что «Кэлик (правил. — М.С.) финнами»{89}. Этот Кэлик, правитель финнов, соотносится исследователями с Калевом, героем эпоса данного народа. Если предположение о том, что образы и русского Святогора, и эстонского Калевипоэга восходят к одному источнику, верно, то он должен был существовать достаточно рано, еще до эпохи Великого переселения народов.

Окончательно опровергает предположение о происхождении образа Святогора из эстонского эпоса то обстоятельство, что генетически родственный сюжет былине об Илье Муромце и Святогоре встречается и в осетинском эпосе, где этой паре соответствуют Созырко и сын Силы Мук(к)ара, также именуемый «князь скал»{90}. Это обстоятельство показывает, что данный сюжет восходил к эпохе индоевропейской общности. Весьма древние истоки данного былинного персонажа отмечал и В.Н. Топоров, подчеркивавший, что «праславянский компонент в образе Святогора несомненен»{91}. Что же касается отчества Колыванович, то оно указывает на географическую привязку образа Святогора к северо-западу Прибалтики. Данное обстоятельство как раз и объясняет, почему локализованный на территории Прибалтийской Руси Святогор никак не использует своей гигантской силы на благо Руси Киевской. Единственным противоречием здесь может служить то, что на территории Прибалтики нет гор, на связь с которыми указывает само имя этого богатыря. Однако если мы обратимся к отечественной топонимике, то увидим, что святыми горами на Руси подчас называли не горы в собственном смысле этого слова, а просто высокие холмы, типа Святых гор под Киевом либо около Михайловского в граничащей с Прибалтикой Псковской области, от названия которых и получил свое название Святогорский монастырь, в котором был похоронен А.С. Пушкин.

Хоть в Эстонии и не селились упомянутые Генрихом Латвийским венеды, однако связь с корнем -рус- и там не исчерпывается приведенными выше примерами. Восточная Прибалтика неоднократно именовалась римскими папами то Рутенией, то Русью, так что о какой-либо случайной ошибке речь идти не может. Уже при утверждении епископства в Икскюле в 1188 г. Клемент III отмечает, что оно находится in Ruthenia; папа Гонорий III в 1224 г. именует ливонских епископов с их сотрудниками fideles per Russiam constituti; папа Урбан IV в 1264 г. считал Восточную Латгалию лежащей в Russiae{92}. А.Г. Кузьмин отмечает: «В папских буллах XIII в. Ливония, в которой учреждались католические епархии, именуется Руссией. В середине XIV в. в ряде областей Эстонии произошло восстание против немецких феодалов. Наиболее успешно оно проходило в Ро-талии, в особенности на острове Эзель. Организаторами и основной боевой силой восставших были “русские”. В позднейших шведских источниках Роталия неоднократно называется “Руссией”. К “Руссии” причислялась и соседняя с Роталией область Вик. Позднее в этом районе документы упоминают “русские села”»{93}. Шведский писатель XVII в. Иоганн Мессениус в своей «Хронике линчепингских епископов» отмечает, что во время шведского похода 1220 г. в эстонскую область Вик, в «Руссию», «рутены» убили епископа{94}. Об оживленной торговле «в ливонских городах между русскими ливонскими дворянами и крестьянами» свидетельствует в своей «Ливонской хронике» уроженец Риги Б. Руссов{95}. Эти показания письменных источников подкрепляются другими независимыми данными. Свидетельства особо тесных языковых контактов с русскими обнаруживаются не на востоке Эстонии, где она граничила с Русью, а на западе, на только что упомянутом острове Эзель. Приводя 24 слова, имеющие славянские корни в этом островном диалекте, Ю. Трусман с некоторым удивлением отмечает: «Более загадочным представляется факт существования в наречии островитян таких слов, которые очевидно заимствованны с русского языка, но не имеются в других эстонских наречиях»{96}. Далее этот исследователь констатирует: «Кроме того, наименование русского отождествляется у островитян с наименованием солдата, напр. wene — солдат… Эта последняя особенность наречия островитян напоминает нам предания, сохранившиеся в народных песнях у жителей юго-западного побережья Пейпуса, о том, что в стародавние времена эсты совершали совместно с русскими на конях военные походы, в которых проводили нередко целый век жизни»{97}. Сам Ю. Трусман предположил, что подобное сильное русское влияние на Эзеле связано с походами новгородских ушкуйников, однако упоминание о походах на конях позволяет предположить и другое происхождение данных связей. Следует также отметить, что, по мнению Я. Зутиса, несколько имен русских послов в договоре Игоря с Византией, а именно Каницар, Искусеви, Апубксарь, имеют эстонские корни{98}. Если это так, то связи Эстонии с Киевской Русью должны были возникнуть достаточно рано, чтобы выходцы из данного региона оказались в составе великокняжеского посольства. В связи с этим следует упомянуть имя еще одного посла Игоря. В Лаврентьевской летописи он значится как Либиаръ, или Иабиаръ Фастовъ, однако в Ипатьевской его имя указано как Либи Арьфастов. Если предположить, что последний вариант более правильный, то слово либи может указывать на его племенную принадлежность: в ПВЛ ливы именовались либами, и, таким образом, данный пример позволяет допустить, что не только эсты, но и ливы входили в состав киевской дружины. Возможно, что русское влияние распространялось и южнее Латвии: в Литве недалеко от побережья есть город Русне, а южнее Шауляя расположен другой город Расейняй.

Другой пример показывает связь в данном регионе корня -рус-с морем: «В юго-западном углу Эстляндии… на восточном берегу Мацальского залива упоминается в 1368 г. пункт Russen-Grave, то есть русская канава. В настоящее время встречаются здесь лишь следующие местные названия: крест, дв. Венесилла (то есть русский мост)… кр. двор Венематси (то есть русский Мате)…»{99} Еще более ценным является народное предание, записанное на границе между современными Эстонией и Латвией, о существовании там некогда целого русского княжества: «Одно народное предание говорит, что некогда во всей Угаунии сидели отдельные князья. Сохранилась память об одном княжестве, бывшем некогда на месте нынешнего Репинского прихода, по названию “Русавальд” (т.е. волость Русса). В Руссавальде княжил некто Руссипапа или Папарусь. Он жил в неприступном замке возле оз. Игема. В воротах своих замков Руссипапа имели столь громадные засовы и замки, что когда, например, ворота запирались у Папарусь, то звон от железа раздавался на расстоянии пятнадцати верст в Разине, где жил другой князь. На восточной стороне близтекущей реки Boo у дер. Пустус и Выукюля указывают громадный холм, обложенный снизу рядом камней, а сверху заваленный землею. По преданию около этой местности происходило сражение, в котором пал герой, защищавший ее. На месте его погребения воздвигнут холм. (…) Название Руса еще сохранилось недалеко на юг от Игемяерв в имени мызы, в название деревни “Русикюла” верст пять к юго-западу от первого места и в названии деревни Руссима, на юг верст двадцать. Что предание о Руссипапе не есть простой продукт народного воображения, свидетельствует сохранившийся на север от Вирицгерва верст на двенадцать к вол. Умбусе, огороженной неприступными в летнее время болотами, род, носящий фамилию Русси (Руссь) и отличающийся от обыкновенного эстонского типа между прочим длинным носом и высоким лбом»{100}.

Данное предание весьма ценно для нас не только потому, что в очередной раз фиксирует топоним с корнем -рус- на территории Эстонии, но также и потому, что в определенной степени подтверждает достоверность датских саг, легших в основу хроники Саксона Грамматика. В последних, правда, русское королевство изображалось явно большим территориально и расположенным на берегу моря, а эстонское предание помещает русское княжество в стороне от моря и рисует его в гораздо меньших размерах. Однако это вполне могло быть небольшое русское владение, возникшее в результате постепенного продвижения русов в глубь страны. Гораздо важнее то, что местное предание фиксирует существование в Прибалтике русского княжества, правитель которого носил достаточно показательное имя Руссипапа, а обряд захоронения которого напоминает обряд, описанный в «Деяниях данов» в связи со смертью Боя. Как видим, достоверность этого предания подтверждается данными не только топонимики, но и ономастики и антропологии. По изложенным выше причинам его название не может быть связано с Киевской Русью и, поскольку никаких других образований с данным корнем в этом регионе не было, должно быть соотнесено с Прибалтийской Русью Саксона Грамматика. Весьма интересно и представление Руса как правителя-эпонима. Насколько можно судить, в имени Руссипапа соединены два корня, второй из которых, если только он не был искажен при передаче, относится к отношениям родства. Если не считать самого позднего значения этого слова, обозначающего главу Римско-католической церкви, то слово папа, возникшее из детской речи еще в индоевропейскую эпоху, имеет два значения. Первое из них, отмечает М. Фасмер, означает «хлеб», а второе — отца. Данное слово детской речи встречается в древнегреческом уже в гомеровскую эпоху πάππα — «отец», лат. papa, pappa, «отец», нем. Papa (то же) и фр. papa{101}. Кроме того, словосочетание с этим корнем в русском языке типа «по папиной воле, желанию» обозначают отношения проявления власти, в данном случае родительской, например: «Не спорь, всё равно будет по-папиному».

Когда же появились в Прибалтике описанные Генрихом Латвийским венды? При всем том, что прибалтийские венды не были избалованы вниманием исследователей, о времени и путях их появления в интересующем нас регионе были высказаны различные мнения. Н. Харузин полагал, что они пришли из Южной Балтики в начале нашей эры: «Кроме того, хотя точное время, когда славяне поселились на южном берегу Балтийского моря и неизвестно, тем не менее, по мнению большинства исследователей, нет сомнения в том, что оно произошло не позднее I века по Р.Х. В этом же веке начинается более широкое знакомство туземных племен балтийских губерний с металлами, причем предметы древнего железного века местного края указывают преимущественно на славянское поморье и на среднюю Германию. Поэтому нам кажется, что ввиду того, что славяне в I веке уже жили на южном берегу Балтийского моря и ввиду того, что предметы древнего железного века, находимые в балтийских губерниях, стоят в теснейшей связи не со Скандинавией, а с областями, лежащими на южном берегу Балтийского моря, не будет слишком смелым предположить, что первое знакомство с металлами было сделано туземными племенами восточного берега Балтийского моря при посредстве славянских племен»{102}. Д.К. Зеленин связал появление вендов в Прибалтике с началом столкновения полабских славян сначала с империей Карла Великого, а затем и с Германской империей. «Есть основания полагать, что выселение балтийских славян из Поморья особенно усилилось в XII в., после принятия ими христианства в 1128 г., вскоре после чего очень много славянских земель было передано христианским церквам. Ливы и эсты сохранили более древнюю форму имен — народа вендов и р. Вентов — со звуком т, который в немецком языке в силу перебоя перешел в д; это свидетельствует о древности появления балтийских славян в Ливонии»{103}. Ученый, проследив, по данным топонимики Прибалтики и письменным источникам, морской путь продвижения западных славян на восток, отметил: «Знаменательно, что эсты называли вендами (Wene) не кашубов или поляков, которые по языку ближе к балтийским славянам, а именно русских. Это обстоятельство можно объяснить только тем, что эсты наблюдали, как многие прибалтийские венды уходили из Ливонии на Русь и обратно уже не возвращались. Как видно из Хроники Генриха Латвийского, эсты хорошо знали ливонских вендов, и перенесение их имени на русских не может быть каким-либо странным недоразумением со стороны эстов»{104}.

На контакты с балтийскими славянами помимо курганного обряда погребения указывают также керамический материал и элементы домостроительства на некоторых памятниках куршского ареала{105}. Весьма важным элементом, говорящим не просто о эпизодических контактах, а генетическом родстве между собой латвийских вендов и полабских славян, стали данные антропологии. В результате проведенных в 50-х годах XX в. исследований в антропологическом строении современного населения западных районов Латвии, в том числе проживающего в бассейне реки Венты и в окрестностях Вентспилса, был выявлен комплекс признаков, указывающий на участие в образовании этого населения компонента со средиземноморской примесью. «Сопоставление средиземноморских элементов, присутствующих в антропологическом строении населения Курземе, со средиземноморскими особенностями, присущими славянскому населению X — XII вв. Мекленбурга и Померании показывают их значительное сходство. Это стало существенным аргументом в пользу древнего проживания славян в бассейне Венты и славянской атрибуции ливонских вендов»{106}. Однако в результате археологических исследований в Прибалтике, в том числе в нижнем течении реки Венты и на острове Эзель, были найдены антские фибулы, что заставило В.В. Седова удревнить время появления славян в этом регионе: «Находки славянских пальчатых фибул в западных регионах территории Литвы и Латвии, описанные выше, — явное свидетельство проникновения славян в этот регион в VI–VII вв. По всей вероятности, от миграционной волны разноплеменного дунайского населения, направлявшейся в северном направлении в Мазуринский регион, оторвалась какая-то группа, состоящая преимущественно из славян, которая достигла восточного побережья Балтийского моря. Здесь славяне расселились среди куршского населения и пришли в соприкосновение с ливами. Как и другие прибалтийско-финские племена, ливы вслед за германцами именовали славян венедами. Остатки этого этноса Генрих Латвийский и называет венедами»{107}. Как видим, труд Саксона Грамматика настолько прошел мимо внимания отечественных историков, что все три этих исследователя даже не ставили перед собой вопроса, как соотносятся русы из «Деяний данов» с венедами Генриха Латвийского.

Еще одной загадкой средневековой истории данного региона является обнаружение там значительного количества подвесок со знаками Рюриковичей. Начиная с XIX в. на территории Руси и Прибалтики археологи стали обнаруживать подвески с изображениями знаков этой династии, которые большинство специалистов расценивали как верительные знаки представителей великокняжеской власти. Однако такому пониманию этих предметов на первый взгляд противоречила география находок — значительная часть подобных подвесок была найдена в тех районах Прибалтики, которые непосредственно не входили в состав Древнерусского государства. Действительно, 27 подобных артефактов были найдены в Прибалтике, 19 — на Руси, 4 — в Верхнем Поволжье и Прикамье и 1 — в Понеманье. В результате этого часть исследователей предпочитала рассматривать древнерусские и прибалтийские подвески раздельно, расценивая последние как элементы женского убора. Подобное понимание отталкивалось от особенностей обнаружения данных вещей: «В Латвии такие повески носили с конца XI до XIII века. Только четыре из них нашли при раскопках городищ (Турайды, Даугмале, Кокнесе), все остальные в могилах. При этом десять подвесок были обнаружены в женских, а шесть в детских захоронениях»{108}. Тем не менее, рассматривая обе группы подвесок во взаимосвязи, С.В. Белецкий определил артефакты, найденные на территории Руси, как подвески-оригиналы, а артефакты из Прибалтики — как подвески-реплики, сделанные по образцу первых. Выяснилось, что жители Прибалтики копировали сначала подвеску с трезубцем Ярослава Мудрого, а после перерыва — подвеску со знаком какого-то русского князя, жившего не ранее XII в. В связи с последним отмечалось, что «Хроника Ливонии» упоминает, что прибывший к ливам в 1184 г. в качестве миссионера Мейнард испрашивал дозволения вести проповедь среди этого племени у полоцкого князя Владимира. Что же касается Ярослава Мудрого, то ни один письменный источник не фиксирует активности этого русского князя в том регионе Прибалтики, где были найдены воспроизводящие его знак подвески.

Исследователи также достаточно давно обратили внимание, что все найденные в Прибалтике подвески сконцентрированы на территории проживания племени ливов. Однако это была не единственная особенность, выявившаяся при изучении данной группы находок: «Три четверти (20 экз.) найденных в Латвии подвесок, о которых идет речь, были обнаружены на сравнительно небольшой территории — между Икшкилес и Саласпилсом. (…) На городище Мартыньсала (в Саласпилсе) жил вождь местных ливов Ако, который предпринял в 1206 г. попытку объединить против немцев князя Полоцка, гауяских ливов и литовцев, но не успел сделать этого. Расположенный рядом с Мартыньсала остров Доле, на котором находится исследованное археологами кладбище Рауши, давшее шесть описанных выше подвесок, в начале XIII века называли Королевским островом (Insula Regis). Уже в 1895 г. Буххольц в своей статье “О кирхольмских королях” обратил внимание на то, что в хрониках XIV–XVI веков есть немало указаний на проживавших на обширных землевладениях между Саласпилсом и Икшкилес свободных крестьян, которых называли “королями” и которые были, видимо, потомками местных правителей»{109}. Латышский археолог Э.С. Мугуревич предположил, что данные подвески были отличительными знаками женщин из знатных ливских родов и могли передаваться ими из поколения в поколение. Из-за находок подвесок со знаком Рюриковичей преимущественно в женских и детских захоронениях может создаться впечатление, что данный знак бытовал в основном среди ливских женщин, однако это не совсем так. Наиболее раннее изображение знака Рюриковичей в этом регионе мы встречаем на серебряных ножнах меча в ливском могильнике Кримулдас Рижского района Латвии (рис. 2). Специалисты считают, что данный знак восходит к знаку Владимира Святославича и, следовательно, является самым ранним в данном регионе{110}. Кроме того, это указывает на то, что первоначально данный знак использовался воином и лишь впоследствии стал появляться в женских и детских захоронениях. Вызывает удивление и стойкость «королевской» традиции у ливов, продолжавшейся до XX в. (последний ливский «король», пытавшийся спасти свой народ от ассимиляции, стал жертвой латышской межвоенной карательной психиатрии). Хоть у других прибалтийских племен точно так же были свои вожди, однако после утраты независимости ни одно из них в течение веков не хранило родовых преданий своих прежних владык. Интересно также и название кладбища, которое может содержать искаженный корень -рус-.

Рис. 2. Знак Владимира на ножнах из Кримулдаса, Латвия

Подобно рассмотренным выше примерам со старейшиной лэттов Руссином и Руссипапы из эстонской Угаунии есть все основания полагать, что какая-то часть изгнанных куршами венедов расселилась среди ливов и попала в число их старейшин. Выше уже отмечалось, что именно под венедским влиянием в Латвии появляется обряд трупосожжения. В этом отношении ливские захоронения представляют достаточно показательную картину: при господствующей у этого племени ингумации (трупоположения) там встречаются и трупосожжения, что может быть объяснено либо присутствием в их среде иного этнического элемента, либо как минимум его влиянием. Так, в упоминавшемся ливском могильнике Саласпилс, где были найдены подвески со знаками Рюриковичей, основную часть захоронений составляют трупоположения, но есть и трупосожжения, составляющие на различных участках от 10 до 50%. Точно так же господствует ингумация и в захоронениях второй группы ливов на реке Гауя и ее притоке Бресла, но и там трупосожжения составляют 10–20%{111}. На родство со славянами указывают и антропологические характеристики ливов. Так, Г.А. Чеснис, выделяя мезоморфный, долихомезокранныи, узколицый тип В, характерный «для племен низовьев р. Неман II–V вв., и культуры ранних грунтовых могильников Жемайтии IV–V вв., ливских куршей IV–VI вв., пруссов I тысячелетия н.э., селов XI–XII вв., а также угро-финского племени ливов X — XII вв.», далее отмечает, что «сходные факторные веса имеют серии из Силезии III–IV вв., Мекленбурга X — XII вв., а также некоторые группы средневековых славян…»{112} Весьма показательной является связь ливов со славянами и в другой области: «Большой интерес представляет ливская орнаментика, в которой геометрические фигуры сочетаются с мотивами растительного узора (в частности, пальметки). Эти мотивы указывают, прежде всего, на связи с древнерусской орнаментикой»{113}. Как известно, народный орнамент достаточно консервативен сам по себе и отражает этнические черты создавшего его народа.

Показательно, что находки со знаками Рюриковичей обнаружены не на всей территории проживания ливов, а именно в тех местах, где письменные источники фиксируют пребывание вендов. В.В. Седов совершенно справедливо связал эти два явления: «Нельзя не обратить внимание на концентрацию различных вещевых находок древнерусского происхождения в двух регионах — в Даугмале и его ближайших окрестностях, а также в бассейне Гауи, в той его части, где стояли Венден и Турайда. Так, все без исключения находки привесок, относимых исследователями к родовым знакам Ярослава Мудрого, происходят из двух названных регионов, где, согласно Хронике Генриха Латвийского, проживали венды. Создается впечатление, что предметы русского происхождения находили спрос прежде всего среди родственного, вендского населения»{114}.

В чем же причина столь длительного существования данной традиции в ливской среде? С.В. Белецкий предположил, что «древнерусские подвески-оригиналы, послужившие прототипами для ливских подвесок-реплик, являлись верительными знаками, которые русские князья давали ливским вождям с тем, чтобы подтвердить и юридически закрепить полномочия этих вождей представлять в земле ливов русскую администрацию, а по сути дела — выступать представителями ливов перед русским князем»{115}. Вряд ли подобное объяснение можно считать удовлетворительным. Во-первых, источники полностью молчат о подчинении этой территории Руси в эпоху Ярослава Мудрого и, соответственно, распространении на нее действия русской администрации. Во-вторых, среди своих соплеменников ливские вожди и так пользовались властью и авторитетом без какого-либо закрепления их полномочий иноплеменной власти. В-третьих, отечественные правители тем более вряд ли нуждались в материальном удостоверении права того или иного вождя «выступать представителями ливов перед русским князем» — у знати других подвластных Руси племен подобные подвески отсутствуют, а русские князья были заинтересованы в получении дани с подвластного им племени, а не в том, чтобы формально удостовериться в праве вождя вносить эту дань. В различное время с Древней Русью были связаны данническими отношениями десятки различных финно-угорских и балтских племен, однако ни у одного из них не встречается скопления подвесок со знаками Рюриковичей, хотя бы как-то сравнимых с ливскими. Очевидно, что причина находок беспрецендентно большого количества этих знаков на территории части этого племени кроется в существовании каких-то особых, исключительных отношений части ливской племенной знати с Рюриковичами. Судя по всему, мы имеем дело с самоиндентификацией части ливской знати с династией Рюриковичей, выразившейся в ношении представителями ливов родового знака русских князей.

Чем же она могла быть обусловлена? Даже в случае военного подчинения этого прибалтийского племени Киевской Руси подобная самоиндентификация с захватчиками выглядела бы странно. Покоренные скорее стремятся освободиться от иностранного гнета, а не отождествить себя с завоевателями. При этом, как уже отмечалось выше, источники ничего не говорят ни о покорении ливов в эпоху Владимира и Ярослава, когда в Прибалтике появляются первые знаки Рюриковичей, ни о каких-либо брачных союзах ливов с русскими князьями. Ключом к разрешению данной загадки является то, что территория находок этих подвесок совпадает с территорией расселения славян-венедов, а впоследствии именно там же среди ливов отмечается существование устойчивой «королевской» традиции.

Объяснить все эти явления может предположение, что среди упомянутых Генрихом Латвийским венедов, влившихся в состав ливской знати, были потомки русских королей Саксона Грамматика, считавших себя родственниками киевских Рюриковичей. Как будет показано ниже, основная линия потомков прибалтийских русских королей переместилась в земли западных славян, из числа которых и был впоследствии призван Рюрик, однако какие-то боковые ветви вполне могли остаться на старой родине. В этом отношении оказавшиеся среди ливов потомки этой боковой линии могли считать себя родственниками Рюриковичей, активно использовать подвески с их родовым знаком, а их дальние потомки многие века спустя хранить память о своем высоком королевском происхождении.

Естественно возникает вопрос: знали ли Рюриковичи о своих родственниках в Латвии и, если знали, как к этому относились? Трудно сказать определенно, но, судя по всему, какие-то известия к русским князьям об этом доходили. На это указывает существование на Руси закона, о котором упоминается в скандинавских сагах: «В Гардарики было законом, что люди, которые были конунгами по рождению, не могли оставаться в стране без разрешения конунга»{116}. Поскольку под последним имеется в виду Владимир Святославич, становится понятно, что незаконорожденный сын великого Святослава, по всей видимости, опасался появления в стране других претендентов на его престол. С другой стороны, знали о них на Руси и другие осведомленные люди. В этом свете весьма интересно сообщение Иоакимовской летописи, что, получив от «весчунов» пророчества о происхождении наследника «от ложесн его», дед Рюрика в первую очередь направляет посольство в Восточную Прибалтику: «Но Гостомысл не ят сему веры, зане стар бе и жены его не раждаху, посла паки в Зимеголы (В.Н. Татищев в комментарии к этому месту предположил, что имелась в виду Курляндия. — М.С.) к весчунам вопросити, и ти реша, яко имать наследовати от своих ему»{117}. И именно после этого новгородскому старейшине снится вещий сон, на основании которого он и дает своим соплеменникам совет приглашать на княжение сыновей своей средней дочери. Весьма вероятно, что именно «весчуны» Прибалтийской Руси, граничащей с куршами, и подсказали Гостомыслу, кого именно из их княжеского рода следует призывать восточным славянам. Спустя столетия после описываемых событий Адам Бременский в XI в. вновь фиксирует тесные религиозные связи русских, которых он именует греками по причине принятия христианства из Греции, именно с этим же регионом: «В глубине (моря) есть и другие (острова), которые подчиняются власти шведов. Самым большим из них, пожалуй, является Курланд, который имеет восемь дней пути. (Там обитает) очень жестокое племя, которого все избегают из-за его склонности к чрезмерному почитанию идолов. Там очень много золота, великолепные кони. Во всех домах — полно волхвов, авгуров и некромантов, (которые даже ходят в монашеских одеждах). За оракулами туда обращаются со всего света, особенно испанцы и греки»{118}.

Не исчезла память о прибалтийских «родственниках» Рюриковичей и впоследствии. Так, в былинах сын Ильи Муромца называется Подсокольничком. Такое наименование достаточно необычно по двум причинам. Во-первых, все остальные богатыри в былинах зовутся по имени. Во-вторых, с соколом былины устойчиво связывают именно представителей Рюриковичей: именно в эту птицу оборачиваются былинные Вольга и Волх Всеславьевич, историческими прототипами которых были сын Святослава Олег и Всеслав Полоцкий. Таким образом, имя Подсокольник указывает на какую-то связь его носителя с родом Рюриковичей. Со стороны отца в окончательной версии текста подобное родство исключается: сказителям былин было хорошо известно, что Илья Муромец был крестьянский сын из деревни Карачарово. Методом исключения получается, что с Рюриковичами как-то связана жена главного былинного богатыря. Сведения о ней в эпосе достаточно скудны, и в былинах она обычно называется Златыгорка, Семигорка, Сиверьянична, царевна лотарыненко, Латымирка или Латыгорка. Что касается последнего варианта, то еще А. Марков связал его с названием прибалтийского племени латгалов, называемых русскими летописями «летьгола» и «латыгола»{119}. Имя Сиверьянична указывает на север, что подтверждается указанием некоторых былин на то, что богатырка живет «в стороне северной», причем в ряде случаев в качестве место ее обитания указываются «западные страны, Золотая Орда» и «море студеное, камешек серый». Хоть былинная локализация и расплывчата, однако в целом она указывает на север или запад, а также на морское побережье. Что касается первого варианта имени, то, помимо чисто фольклорных мотивов, отметим, что в Латвии также известны предания о Денежной горке в Серене и Денежной горе у Смилтене{120}. Таким образом, создатели и хранители былин, изначально связанные с волхвами, через этот поэтический образ отмечали наличие каких-то родственников русской княжеской династии именно на территории Латвии.

Хоть приведенные выше данные и носят неизбежно фрагментарный характер, однако собранных фактов достаточно, чтобы сделать выводы о языке Прибалтийской Руси, основных контурах ее истории и религиозных представлениях. Что касается первого вопроса, то мы можем констатировать, что древнейшие из известных нам русов, о которых мы можем сказать что-либо определенное, говорили на славянском языке. Об этом однозначно говорят лингвистические данные: славянская гидронимия и топонимика Западной Прибалтики, причем, как отметил В.Ф. Дамбе, иногда она ближе даже к западнославянской; само славянское происхождение названия куршей, отмеченных в качестве соседей Прибалтийской Руси уже при первом упоминании о ней Саксоном Грамматиком. Об этом же говорит и приведенный выше странный на первый взгляд факт, что германцы заимствовали у славян слово ладья, а не наоборот. Очевидно, что название ладьи было заимствовано германцами явно не в эпоху викингов, когда их собственные суда бороздили моря вокруг всей Европы и даже доплывали до Америки. Вряд ли это был рубеж нашей эры, когда, согласно Тациту, свеоны имели свой собственный флот на Балтике. Поскольку лингвисты датируют славяно-германские контакты V–III вв. до н.э.{121}, то, по всей видимости, заимствование интересующего нас слова произошло примерно в этот период. Однако ни письменные источники, ни археологические данные не позволяют однозначно говорить о широком распространении мореплавания у славян в это время. Поскольку Саксон Грамматик с самого начала описывает прибалтийских русов именно как морской народ, имеющий достаточно большой флот, о котором он неоднократно упоминает на страницах своей хроники, наиболее естественно предположить, что слово ладья попало в германские языки именно из языка Прибалтийской Руси.

О славянстве последней свидетельствуют и весьма ранние заимствования из славянского в прибалтийско-финские языки. Как установил профессор К. Вилкуне, славянские элементы были заимствованы финно-угорским населением Прибалтики из двух разных областей и в разные периоды. Более ранние западнославянские заимствования вошли в основном в ливский и эстонский языки, а также юго-западный диалект финского языка, а более поздние восточнославянские заимствования встречаются в восточных диалектах эстонского и финского языков. Последняя группа заимствований датируется приблизительно VI в. н.э., что же касается первой группы, то К. Вилкуне считал, что эти слова попали в прибалтийско-финские языки одновременно с заимствованиями из германского, которые он датировал серединой I тыс. до н.э. С его выводами согласны и эстонские лингвисты: «Существуют некоторые славянские заимствования, которые являются весьма ранними, так как восходят к очень древним славянским исходным формам. К таким словам относится, например, эст. ike, “иго” (фин. ies, род. ikeen), эст. hirs, “жердь” (фин. hirsi, “бревно”), эст. koonal, “кудель” (фин. kuontale), южноэстонское lihits, “ложка”. Эти слова указывают на то, что между славянами и прибалтийскими финно-уграми имелись связи уже в то время, когда славянские языки были еще весьма близки к общему языку-основе, от которого они произошли. Эти первые соприкосновения имели место уже в последние века до н.э., т.е. еще до того, когда š в прибалтийско-финском языке-основе перешло в h и сочетание ti изменилось в si (cp. hirs<hirsi<hirti, чему в русском языке соответствует жердь, в древнерусском жьрдь, и luhits <льжьца>). Таким образом, эти соприкосновения являются даже более ранними, чем соприкосновения с германцами. На основании археологических данных мы знаем, однако, что восточные славяне в это время еще не жили в непосредственном соседстве с прибалтийскими финно-уграми»{122}. Археолог Х.А. Моора со своей стороны уточняет ряд древнейших заимствований в эстонский язык из славянского: «Кроме ike заимствовано kimalune, “шмель”, und, “уда”, koonal, “кудель”, sund, “принуждение”, uba, “боб”, ait, “клеть”. (…) Из упомянутых заимствований особый интерес представляет собой слово ike, “ярмо”, которое, судя по фонетическим признакам, вошло в прибалтийско-финские языки в период существования общеславянской речи, очевидно, в последнем тысячелетии до н.э. Это слово и некоторые другие заимствования западнославянских названий частей воловьей упряжи показывает, что характерное для ливов, эстонцев и юго-западных финнов использование волов в качестве тягловой силы получило свое начало уже в это раннее время»{123}. Современные археологические находки указывают на достаточно раннее появление данного явления в этом регионе: «Находки каменных лемехов и особенно следы пахоты указывают на появление пашенного земледелия в Восточной Прибалтике уже в середине эпохи бронзы»{124}. Кроме того, лингвисты также отмечают отчетливое влияние праславянского языка на германский в том числе и в земледельческой сфере: malta, «солод» (< праслав. molto), ploga, «плуг» (<праслав. plugъ), tila, «обработанная земля» (<праслав. tьlo){125}. Славяно-германские контакты, во время которых были заимствованы эти термины, датируются V–III вв. до н.э., то есть примерно в то же время, когда земледельческая терминология была заимствована у славян финно-уграми. С заимствованием финно-уграми из славянского языка названия боба следует сопоставить и Бавновию, буквально Бобовый остров, который Плиний Старший упоминает на Балтике. Это говорит о том, что данное заимствование произошло не позднее I в. н.э.

Оба процитированных выше эстонских исследователя склонялись к тому, что самые ранние славянские заимствования попали в прибалтийско-финские языки в результате их контактов с лужицкой культурой, которую они считали славянской. Не отвергая полностью такую возможность, отметим, что славянская принадлежность лужицкой культуры окончательно пока не доказана и среди специалистов нет единства по этому вопросу. Кроме того, ряд заимствованных слов указывает не просто на торговые контакты, а на более или менее длительное совместное проживание славян и финно-угров в Прибалтике. Вряд ли связанные с домостроительством и пахотой термины могли перейти из одного языка в другой при эпизодических торговых контактах, и уж тем более не могло быть заимствовано понятия суда, предполагающее отношения власти и подчинения (эст. sund, «принуждение»). Поскольку ни о каком славянском племени, которое жило в Эстонии в последние века до н.э. и осуществляло бы суд над местным финно-угорским населением, нам неизвестно, мы вправе предположить, что рассмотренные лингвистические заимствования являются следствием существования в Прибалтике в ту же эпоху русского королевства, описанного Саксоном Грамматиком. На эту же Прибалтийскую Русь указывает и отмеченное выше большое число заимствований из русского языка на эстонском острове Эзеле, наиболее удаленном от Древнерусского государства, но являвшемся, как Роталия, частью этой первоначальной Руси.

Более чем тесные контакты между двумя народами подтверждают примеры друг их заимствований в эстонском из русского языка: kost, «гостинец, подарок» ← др.-русск. гость, turg, turu, «рынок, базар» ← торг, tavar, vara, «сокровище, клад, состояние, благо» ← товар, passmer ← безмен, maar ← мера, lodi, «лодка, баржа» ← ладья, prees ← пряжа, vaap, «краска, окраска» ← др. рус. вап, sinine ← синий, kold ← желтизна, tapper ← топор, look ← лук, tubli, tublis, «доблесть, молодецкий, ловкий» ← доблесть, saha, sahk «плуг» ← coxa, kabli, «мотыга» ← белорус, скалба, saan ← сани, varten ← веретено, kari, «строгий надзор, присмотр, строгое приказание, наказание» ← кара, карать, roosk, «кнут, плеть» ← розга, raja, «граница, предел» ← край, valadus ← свобода, voli, «воля, право» ← воля{126}. Как видим, целый ряд заимствований, касающихся орудий труда, таких как пряжа, веретено, топор, лук, соха и мотыга, точно так же должны были осуществиться в очень ранний период. Также здесь присутствует целый ряд понятий, связанных с торговлей и средствами передвижения, нравственные понятия, относящиеся как к военному делу, так и к состоянию свободного человека. Присутствуют здесь понятия из сферы господства-подчинения и границы территории. Все эти лингвистические данные вполне соответствуют тому раннему периоду русско-эстонских отношений, которые мы вправе предположить на основании известия Саксона Грамматика.

Следует также отметить, что название Роталы, первого упомянутого в хронике города русов, образовано от общеславянского слова рота, обозначавшего у наших предков вселенский закон. Название второго города, Палтиске, перекликается с древнерусским городом Полоцком. Что касается имени его царя Веспасия, то оно больше напоминает римского Веспасиана, и, похоже, Саксон Грамматик взял его из какого-то латинского источника. Ринд и Даго, как уже отмечалось выше, находят свое соответствие в местных прибалтийских названиях. Впрочем, похожие имена встречаются в славянской традиции. Так, известно женские имена Рина, Ринка, а также мужские Ринеш и Рин. Что касается Даго, то известны моравское имя Даграст, сербское Дак, а также сербские Дака и Дако (впрочем, М. Морошкин полагал, что последние последние два имени производятся от христианских имен Дамиан и Давид){127}. Около 1575 г. упоминается московский отчинник Молчан Федорович сын Дагин{128}. Кроме того, в грамоте, данной польским князем Мешко I папскому престолу в конце X в. и названной по первым словам «Dagome Iudex», под именем Dagome (вариант Dagone) подразумевается сам польский князь. Польский историк X. Ловмяньский связывает его с именем Дагоберта, полученного Метко I при крещении{129}, однако представляется странным, чтобы писцы с ошибками писали имя собственного князя. Уже сын Ринд Бой из второго фрагмента Саксона Грамматика носит чисто славянское имя, зафиксированное белорусской мифологической традицией.

Имена двух других королей русов заслуживают отдельного анализа, который будет предпринят ниже. Саксон Грамматик упоминает предводителя рутенов Флокка, имя которого, по всей видимости, является искаженным волк и в этом качестве находит себе аналогию в многочисленных именах типа Влк, Влкон, Влко, Влакен, Влкен и т.п.{130} Побежденный Старкатером разбойник Висин находит свое соответствие в таких западнославянских именах, как Вычин, Высен, Вышен и Вецен{131}. Имя морского разбойника Рота вновь отсылает нас к славянскому названию вселенского закона, а также вновь встречается нам у западных славян в форме Роташ{132}. Точно так же славянским является имя Ратибор, внуком которого был Регнальд. Имя последнего не является славянским, однако его появление может быть объяснено контактами рутенов с другими народами. Достаточно похоже на него имя Рогнеды, дочери варяжского правителя Полоцка. Насколько мы можем судить, искаженным является и второй корень в названии мыса Русбей, приводимого Плинием. Поскольку до римлян оно дошло в кимврской передаче, вероятность искажения еще более повышается. Ближе всего к данному корню находится славянской слово буй. Его лингвисты обычно рассматривают как производное от и.-е. bhou-/bhu, «расти, становиться сильным» и в качестве ближайшей параллели приводят др.-инд. bhavyah, «сущий, существующий». С этим корнем в Древней Руси был связан целый ряд значений. Буян мог означать возвышенное место, холм, бугор и даже гору. Даниил Заточник пишет: «Дивиа за буяном кони паствити…»{133}Один из списков «Сна пресвятой Богородицы» начинается так: «На горе-на горюне, на горе-на Буяне»{134}. Еще в языке XIX в. слово буйвище означает «возвышенное, открытое кругом место; пустырь на возвышении»{135}. Подобная характеристика вполне могла относиться к мысу. Эпитет буйный в значении «дико бушующий» в нашем языке также может относиться к ветру и морю. Судя по всему, на Руси подобным образом называли не возвышенность вообще, а возвышенность, связанную с каким-либо сакральным центром. С принятием христианства подобным центром стала, естественно, церковь, с которой и стали соотносить слова буй, буевище в значении открытого возвышенного места, площади около храма: «А буевище Петрятино дворище оть прежнихъ дверей святаго Великого Ивана до погреба… Того же лъта повеяв посадникъ Феодосъ и всь Псковъ намостити буевище и около церкви святыа Троица…»{136} Такое значение, но, разумеется, в языческом его смысле, вполне приложимо к названию мыса, находящегося около границы между «живым», «Кронийским морем» и морем «мертвым», замерзающим. В этой связи весьма показательно, что буй, буище как в древнем, так и в относительно современном русском языке XIX в. означало кладбище, могильник, а также черту и грань{137}. Как было показано выше, Руссин Генриха Латвийского является потомком изначальной Прибалтийской Руси, а не следствием политического или экономического влияния на местных жителей Древнерусского государства. Наконец, следует отметить, что одновременное существование на одной и той же территории славянского и какого-то иного населения (если предположить неславянский характер Прибалтийской Руси), в равной степени чуждого окружающим их балтским и финно-угорским племенам, крайне маловероятно.

Решив принципиальный вопрос, кем же были описанные Саксоном Грамматиком прибалтийские русы, постараемся определить основные контуры развития этой Руси. На основании совпадения указаний совершенно не связанных между собой свидетельства Плиния Старшего, описания войн дан с русами в «Деяниях данов», образования племенного названия куршей под славянским влиянием и данных о начальном этапе влияния славянского языка на язык прибалтийско-финских племен мы со всей уверенностью можем утверждать, что свидетельство Саксона Грамматика о существовании на территории современных Латвии и Эстонии Прибалтийской Руси на рубеже I тыс. до н.э. и I тыс. н.э. не является плодом вымысла датского летописца, а соответствует исторической действительности. Кроме того, существование Руси в данном регионе подтверждают рассмотренные выше данные топонимики, гидронимии, ономастики, эстонского предания о волости Русса «Русавальде», равно как и то, что в папских буллах XIII в. Ливония, не входившая в состав Древнерусского государства, именуется Руссией. Описанная в «Деяниях данов» самая первая война между Фротоном I и Транноном, по археологическим данным, может быть отнесена если не к началу, то по крайней мере к середине I тыс. до н.э. На достаточно раннее присутствие в Прибалтике русов указывает и этимология куршей. Естественно, в ту эпоху о королевстве в собственном смысле слова говорить не приходится и оно представляло собой то, что в современной науке именуется вождеством. Тем не менее уже в первом фрагменте Саксона Грамматика Русь предстает перед нами как общество с достаточно развитой внутренней иерархией, где кроме верховного правителя народа рутенов имеется царь отдельного города. Это напоминает структуру Древнерусского государства, где великому князю подчинялись князья отдельных племен. Несомненный интерес представляет обозначение Траннона в оригинале — tyrannum. В латинском языке это слово имеет два значения: собственно «тиран» и «самовластный». Очевидно, что датский летописец употребил его во втором значении, в связи с чем английский переводчик перевел его не просто как «царь» или «король», а употребил термин «монарх», подчеркивая высокий титул его носителя. Отметим, что в свое время предводитель готов Аларих именуется в источниках как tyrannus Geticus, что отражало его высокое положение как носителя центральной монархической власти{138}. Применительно к Руси это понятие Саксон Грамматик применяет всего лишь два раза: первый раз в связи с Фротоном I, а второй раз — характеризуя намерение Старкатера, который вместе со своим другом «в стремлении к верховной власти вторглись также на Русь» (tyrannico Rusciam); английский переводчик употребил в данном случае понятие empire. Однако Старкатер, как и Геракл, имеет явно выраженные черты божественного происхождения. Само его имя, как отмечает А. Гуревич, образовано сочетанием слов sterkr, starkr, «сильный» и Hoōr, имя бога, hoð, «битва», «убийство». Он описывается не просто как могучий воин, но как уродливый клыкастый человек гигантского роста, первоначально имевший шесть рук, четыре из которых отрубил ему Тор. Старкатер — «одинический» (тесно связанный с Одином) герой, и, чтобы снискать его благоволение, осуществляет ритуальное убийство короля Викара. В ночь накануне жертвоприношения Старкатер вместе со своим воспитателем прибывает на остров, где на лесной поляне видит 11 человек, восседающих на престолах; 12-й престол занимает воспитатель Старкатера, и присутствовавшие (видимо, боги) приветствуют его как Одина. Как уже отмечалось, Один дарует Старкатеру три жизни{139}.

Поскольку сам Старкатер тесно связан с верховным богом скандинавской мифологии и, весьма вероятно, сам олицетворяет «сниженное» божественное начало, власть его, к которой он стремился, носила не просто чисто светский, а более всеобъемлющий, «самодержавный» характер, на что и указал словом tyrannico Саксон Грамматик. Точно так же «сниженным» образом скандинавского божества является и Фротон I. Одно терминологическое совпадение при описании характера власти Траннона и той, к которой стремились на Руси Фротон и Старкатер, могло бы быть случайным совпадением, однако на некий сакральный характер власти указывает и значение приводимого датским летописцем имени второго русского короля Олимара, которое будет рассмотрено нами отдельно. Рождение Боя в результате брака верховного скандинавского бога с рутенской княжной — сюжет, который Саксон Грамматик без всякой видимой необходимости ввел в свое повествование, поскольку в скандинавской мифологии уже существовал миф о рождении сына Одина-мстителя за Бальдара, — также указывает на то, что в глазах данов правящая династия Прибалтийской Руси имела божественное происхождение. Кроме того, ниже будет рассмотрен миф о браке прародителя западнославянской княжеской династии Антюрия с богиней, причем их внуком являлся Алимер. Все эти случаи, рассмотренные в совокупности, говорят о том, что изначально характер власти первых русских королей, упомянутых в «Деяниях данов», был не только светским, но в той или иной степени сакральным, чему имеются соответствия как в славянской, так и в индоевропейской традиции.

Если мы обратимся к материальной стороне жизни, то, на основании лингвистических данных, мы вправе утверждать существование в Прибалтийской Руси достаточно развитого земледелия, способного оказать влияние как на образование названия соседнего балтского племени куршей, так и на прибалтийско-финские языки. Весьма вероятно, что в силу достаточной степени развития русы господствовали по крайней мере над частью соседних аборигенов. О подчиненном положении этой Руси части эстонских племен указывает как весьма раннее заимствование славянского слова суд, так и расположение Роталии в западной части современной Эстонии. О том, что господство это не ограничивалось исключительно приморскими областями, где сохранилась русская топонимика и ономастика, свидетельствует и эстонское предание о князе Руссипапе из Угаунии. Кроме того, Саксон Грамматик с самого начала описывает русов как морской народ, что подтверждается ранним заимствованием славянского слова ладья скандинавскими языками. Поскольку ими же было заимствовано из славянского и слово торг, которое также было заимствовано балтами и финно-уграми, равно как и из описания кораблей русов в морской битве с Фротоном Ш, названия Балтики как Венедского залива Птолемеем во II в. н.э., мы вправе заключить, что русы вели активную морскую торговлю на этом море. Можно предположить, что одним из предметов торговли русов был янтарь, о котором самое первое упоминание в арабской литературе первой половины IX в. говорит, что он есть «смола… происходящая от деревьев, растущих в стране славян». С тем, что Прибалтийская Русь располагалась на территории современной Латвии, стоит соотнести и тот факт, что в латышском языке название золота zelts отличается от его названия в родственных ему литовском и прусском языках, но зато совпадает со славянским названием этого металла. Подобное отличие не является единичным примером. В этой связи отметим еще один достаточно интересный лингвистический факт. В западной половине индоевропейского мира, а именно в италийских, кельтских и германских языках, родственные слова типа ирл. tflath, умбр, toto, гот. piuda обозначали такое важное понятие, как «народ». Весьма показательно, что именно из однокорневой с ними др.-в.-нем. формы deot развилось самоназвание немцев как в форме deutsch, так и в форме Teutoni. По мнению лингвистов, современное русское слово чужой, восходящее к праслав. tjudjo, является ранним заимствованием из германского. Поскольку для славян германцы были чужим народом, их самоназвание в славянском языке и превратилось в прилагательное со значением «чужой». В этом отношении весьма показательно, что латышское tauta также обозначает «чужой народ», в то время как значение этого корня в других балтских языках соответствует западноевропейским: лит. tauta, «народ, племя», прусск. tauto, «страна»{140}. Следование латышского языка за славянским в этом достаточно важном обозначении вопреки остальным балтским языкам опять-таки указывает на весьма тесные контакты предков латышей и славян.

Для защиты от набегов строились городища, описываемые Саксоном Грамматиком как города, одно из которых было настолько хорошо укреплено, что Фротон I смог взять его лишь с помощью хитрости. Безусловно, на основании данных археологии можно было бы нарисовать гораздо более подробную картину, однако, поскольку сведения «Деяний данов» были фактически проигнорированы отечественной наукой, поиск археологических древностей Прибалтийской Руси практически не велся, а все открытые в данном регионе памятники материальной культуры автоматически приписывались финно-уграм или балтам. Очевидно, что когда что-то не ищешь, то тогда ничего, как правило, и не находишь. Примерно аналогичная картина существовала и с венедами Генриха Латвийского, пока В.В. Седов не выделил целый ряд присущих славянам в средневековой Прибалтике археологических черт, до этого полностью игнорировавшихся другими исследователями. Теперь перед археологами стоит задача выделения из общего числа прибалтийских древностей тех, которые соответствуют Руси, описанной Саксоном Грамматиком. От ее решения зависит определение территории Прибалтийской Руси.

Когда Прибалтийская Русь снова появляется на страницах «Деяний данов» при описании событий гуннской эпохи, упоминаются флоты шести королей, из которых по имени называются только два. Примечательно, что хоть из дальнейшего описания Олимар и выглядит наиболее значимым из них, однако хронист уже ничего не говорит о его верховенстве над остальными правителями русов и, в отличие от Траннона, не характеризует его как «самовластна». Вполне вероятно, что все это говорит о некоем ослаблении единой верховной власти в Прибалтийской Руси. Выше уже было показано, что в союзе русов с гуннами не было ничего невозможного и подобное же объединение сухопутных сил кочевников с морскими силами славян при нападении на Константинополь было письменно зафиксировано уже в аварскую эпоху. Нечего говорить, что размеры этих флотов, равно как и масштаб битв на суше и на море, были весьма сильно преувеличины датскими сагами. Из весьма странного сообщения Саксона Грамматика о воспитании единственного сына Фротона III на Руси, равно как и сообщения немецких генеалогий о браке Олимара-Алимера с королевой Рюгена Идой, следует вывод о продвижении русов на запад Балтийского моря, чему даны, судя по всему, обязались не препятствовать. Об этом же переселении на запад свидетельствует как упоминание трех русских рек в «Деяниях данов», так и отмеченная близость антропологических типов славян на территории Мекленбурга и Померании с населением Курземе в Латвии. Последнее обстоятельство может быть объяснено не только переселением славян с территории Германии в Прибалтику, но и их первоначальным переселением в противоположном направлении. Насколько мы можем судить, значительная часть Прибалтийской Руси вместе со своими правителями переселилась на запад. Более поздние источники отмечают весьма развитую княжескую власть у западных славян, а Саксон Грамматик в своем дальнейшем описании Прибалтийской Руси уже не называет ее правителей царями или королями (лат. гех). При описании похода на восток Старкатера, тогдашний правитель рутенов Флокк именуется датским хронистом уже не рексом, а гораздо более скромным титулом «предводителя» — principem. О слабости местной власти говорит и то, что примерно тогда же на Руси безнаказанно злодействует разбойник Висин. Когда впоследствии русы опустошают Данию, возглавляет их не король, а морской разбойник Рот. Затем в связи с Хальданом упоминается о войне между русами и шведами. Если королем последних называется Альвер, то ни о каком правителе русов не говорится, что также достаточно показательно. Все эти факты в своей совокупности явно свидетельствуют об исчезновении в Прибалтийской Руси центральной королевской власти. Этому выводу как будто противоречит последнее сообщение о Регнальде, внуке Ратибора, бывшего телохранителем у конунга Оле, наряду с семью королями. Однако из сопоставления Саксона Грамматика с более поздними сагами можно заключить, что дед его был конунгом Гардарики, то есть знакомой скандинавам средневековой Северной Руси в землях будущего Новгорода, а не собственно Руси Прибалтийской.

После того как какая-то часть русов переселяется на территорию современной Германии, через какое-то время в Прибалтике в VI–VII вв. появляется новая волна славянских переселенцев — носителей антских фибул. Когда же начались столкновения с империей Карла Великого, а затем и немецкий «Дранг нах остен» на земли западных славян, в этот же регион, по всей видимости, произошло очередное переселение отдельных групп славян. Вполне вероятно, что эти новые переселенцы предпочитали селиться среди родственных по крови и языку соплеменников, а не чуждых финно-угорских и балтских племен. Таким образом, в конечном итоге в Восточной Прибалтике проживало уже не чисто русское, а достаточно смешанное между собой славянское население, в результате чего в Средневековье соседние племена называют их уже не собственно русами, венедами.

Дальнейшая их история нам уже известна из хроники Генриха Латвийского. Стоило только потомкам русам ослабнуть, как курши не замедлили отплатить черной неблагодарностью за приобщение их к более развитым формам земледелия, в результате чего и возникло само их племенное название. Неотступная жестокость, с которой они преследовали венедов, заставляет вспомнить события Гражданской войны, когда в результате расправ латышских стрелков над мирным населением у русского народа возникла поговорка «Не зови палача, а зови латыша». После изгнания большинство вендов-венедов обосновалось на Древней Горе неподалеку от будущей Риги, а после нового изгнания переселились в район Вендена и расселились среди племен ливов и лэттов. Часть из них вошла в состав племенной верхушки данных племен, в результате чего мы видим имя Руссина в хронике Генриха Латвийского и подвески со знаками Рюриковичей у ливов. Последнее обстоятельство позволяет предположить, что среди переселившихся к ливам венедов были какие-то потомки русских королей Саксона Грамматика по боковой линии, которые после утверждения Рюриковичей на Руси считали себя родственниками правящей в нашей стране династией и демонстрировали это данной деталью своего костюма. Оказавшись между немецким молотом и балтской наковальней, венды с течением времени практически полностью растворились среди местного населения.

Поскольку антропологи отметили сходство части населения Прибалтики со славянским населением севера Германии, откуда впоследствии на восток Европы и пришла варяжская Русь, то этот тип можно считать свойственным именно русам. Выделенные антропологические характеристики позволяют довольно точно определить время их появления в Прибалтике и, по крайней мере частично, территорию, которую они занимали. Впервые они встречаются в могильнике Кивуткалнс XIII — XI вв. до н.э. Как отмечает Р.Я. Денисова, племена, оставившие данный могильник, характеризовались умеренной массивностью, длинной (192 мм), узкой (139 мм) и высокой мозговой коробкой, малой шириной (129,3 мм) и большой высотой лица (72,5 мм). Краниологическое исследование показало неоднородность данного населения, различающегося между собой по половому признаку. Мужские черепа были резко долихокранными, с узким и сильно профилированным лицом в горизонтальном направлении, а женские — мезокранными, с более широким и уплощенным лицом. Оба этих типа встречаются и на Резиесском могильнике. Узколицый мезокранный тип впоследствии встречается и среди жителей поселения Кивуткалнс середины I тыс. до н.э., бывшего генетически связанным с населением этих мест, оставившего после себя могильник XIII — XI вв. до н.э. «В настоящее время, основываясь на антропологических типах средневекового и современного населения Латвии, можно обозначить примерную территорию распространения узколицего европеоидного населения эпохи бронзы. По нашему мнению, к ней относится левобережье и низовье Даугавы, бассейн Лиелуне, северные районы Курземе и запад Видземе (вдоль побережья Рижского залива). Узколицый европеоидный антропологический тип эпохи бронзы (могильник и поселения Кивуткалнс), по-видимому, послужил основой в формировании антропологического типа финноязычных ливов»{141}. Однако помимо ливов средневековые источники именно в этих регионах фиксируют русов и венедов. Необходимо отметить, что до этого на территории Прибалтики были известны только широколицые антропологические типы как среди предков современных балтов (долихокранный), так и финно-угров (мезокранный). Следовательно, интересующий нас тип является пришельцем в данном регионе. Данные Кивуткалнского могильника показывает прибытие в Прибалтику какого-то нового мужского населения, взявшего себе в жены представительниц местного типа. «Узколицее европеоидное население Латвии эпохи бронзы (Кивуткалнс, XIII — XI вв. до н.э.) не связано преемственностью с населением предшествующих эпох и является пришлым. Позже этот узколицый европеоидный тип представлен среди племен штрихованной керамики I тысячелетия до н.э. с той же территории (низовье Даугавы). В дальнейшем узколицему европеоидному населению принадлежала значительная роль в формировании относительно узколицего финноязычного населения низовьев Даугавы, северной Курземе и западной Видземе»{142}. Однако культура штрихованной керамики, распространенная на территории Белоруссии и Прибалтики и соответствующая ставанам Птолемея, неоднократно связывалась различными исследователями, в том числе и автором этих строк, со славянами.

В пользу принадлежности прибалтийского узколицего европеоидного типа к славянам говорит и то обстоятельство, что все остальные финские племена Прибалтики относятся к мезокранному широколицему типу, известному в этом регионе со времен неолита, и ливы в этом отношении выглядят явным исключением. Сам вопрос происхождения ливов достаточно дискуссионен. Археологически их культура начинает отчетливо прослеживаться только с X в. н.э. и, как отмечают специалисты, истоки ее не вполне ясны. Поскольку язык ливов по ряду параметров оказывается ближе не к эстонскому, от которого он заметно отличается, а к карельскому, причем одна из групп этого народа называется карелами-ливвиками, то еще в середине XIX в. было высказано предположение, что ливы приплыли в Латвию из Карелии. Среди сторонников этой гипотезы были как археологи, так и лингвисты, в том числе и финский ученый И. Коскинен, который считал, что ливы вторглись морским путем в земли вендов и латышей во второй половине УШ в. Однако в 50-х годах XX в. Х.А. Моора высказал предположение, что ливы являются потомками местного прибалтийского населения, и эта точка зрения стала наиболее распространенной в археологической литературе, в связи с чем с ливами стали связывать различные археологические памятники более раннего периода{143}. Вопросы о начале взаимоотношений русов и ливов, равно как и появление последних на территории современной Латвии, представляют собой сложные проблемы, требующие дополнительного комплексного изучения. Здесь же следует отметить, что соотнесение ливов с Кивуткалнским могильником представляет собой лишь одну из возможных точек зрения, обусловленную в первую очередь сложившейся к 70-м гг. XX в. историографической традицией.

Весьма показательно, что археологические находки из этих мест соответствуют описанию русов у Саксона Грамматика, а также тем сведениям, которые следуют из данных лингвистики. Располагавшееся на острове Доле в низовьях Даугавы поселение Кивуткалнс, ныне затопленное в связи со строительством Рижской ГЭС, датируется I тыс. до н.э. Оно было защищено валом, часть которого составляли деревянные камеры, построенные в технике сруба и заполненные песком. Поверхность земляной насыпи вала была обложена камнями. Раскопки показали, чем занимались жители этого поселения: «Важнейшими отраслями их хозяйства были скотоводство и земледелие (подсечное, даже пахотное)… Здесь обрабатывались камень, кость, рог, янтарь, изготавливались глиняные сосуды. Особое место занимала обработка бронзы, из которых в одноразовых формах отливались украшения, в двухствольчатых — втульчатые топоры и наконечники копий. (…) Находки многочисленных зернотерок и зерна (ячмень, пшено и др.) указывают на то, что земледелие было развито сравнительно высоко»{144}. Антропологические и археологические данные свидетельствуют о гораздо более раннем контакте русов с финно-уграми по сравнению с теми датировками, которые следуют из сравнительного языкознания. Однако необходимо иметь в виду, что последние носят приблизительный характер и в тот период, когда давалась лингвистическая датировка этих контактов, никто из специалистов не мог даже теоретически предположить, что они были такие ранние. С учетом того, что было известно на тот момент о славяно-финно-угорских контактах по письменным источникам и данным археологии, от лингвистов и так требовалась большая смелость, чтобы значительно удревнить время первого этапа этих контактов. Кроме того, необходимо иметь в виду и изменение датировки германо-финно-угорских лингвистических контактов, которая влияла и на датировку контактов со славянами. Традиционно считалось, что германские заимствования появились в финском языке после первого перебоя согласных на рубеже новой эры или несколько раньше. Теперь же ранние германские заимствования в саамском и прибалтийско-финском языках существенно удревлены и датируются концом II тыс. до н.э.{145}

В завершение попробуем дать характеристику религиозным представлениям Прибалтийской Руси. Данные Кивуткалнского могильника позволяют говорить о существовании культа солнца у оставившего его племени: «Существенным моментом в погребальных обрядах является ориентация погребений. В Кивуткалнском могильнике преобладала ориентация в направлении ВЮВ — ЗСЗ. Возможно, что такая ориентация являлась отражением культа солнца: желание похоронить покойника головой в ту сторону света, где восходит животворное небесное светило»{146}. В отдельных славянских погребениях в более позднюю эпоху подобная ориентация также присутствует. Но если совпадение ориентации еще могло быть случайным, то гораздо сложнее объяснить подобным образом совпадение более редких и специфичных моментов. Так, например, в погребении 79 Кивуткалнского могильника «справа от черепа обнаружены кости ног теленка»{147}. С другой стороны, при раскопках второго Збручского (Крутиловского) святилища был обнаружен «череп маленького ребенка и с обеих его сторон ноги теленка, направленные копытцами к детскому черепу»{148}. Понятно, что оба захоронения разделены между собой тысячелетиями, однако помещение рядом с черепом ног определенного животного является очень редко встречающимся признаком и позволяет говорить о схожих религиозных представлениях, лежащих в основе данного ритуала. На Збручском идоле божества были изображены с весьма необычным положением рук, когда одна из них покоилась на сердце, а другая — на печени, но точно такое же положение рук встречается и в одном захоронении Кивуткалнского могильника{149}. В 131-м погребении этого же могильника, где была похоронена женщина, археологи нашли три вертикально поставленных яйца{150}. Однако при раскопках средневекового некрополя великоморавского городища Святого Ипполита исследователи нашли целое куриное яйцо, причем также в женском погребении{151}. Одинаковые погребальные ритуалы позволяют поставить вопрос и об определенном родстве обусловивших их религиозных представлений у славян и пришедшего на территорию Латвии племени. В других погребениях могильника встречаются камни, коготь птицы, кости бобра, зубы лошади и свиньи, но, поскольку подобные предметы встречаются в захоронениях не только славян, но и других народов, они в этом отношении менее показательны. Выбор места для могильника, аналогичного месту поселения, показывает, что загробный мир представлялся людям подобным миру живых.

Откуда же пришло в Прибалтику население, оставившее Кивуткалнский могильник? Авторы посвященной ему коллективной монографии вынуждены констатировать: «Вопросы о путях проникновения на изучаемую территорию и этнической принадлежности пришлого узколицего населения, которые мы в целом связываем с южноевропеоидным происхождением, пока остается открытым»{152}. Очевидно, ответ на эти вопросы кроется в комплексном изучении археологических и антропологических особенностей создателей Кивуткалнского могильника и сравнения их с аналогичными признаками, встречающимися в синхронных культурах за пределами Прибалтики. При исследовании могильника было обнаружено 54 костяных булавки, которые подразделяются на несколько групп. Первую группу составляют примитивные, массивные булавки, аналоги которым неизвестны. Вторую группу можно сравнить с костяными булавками позднего неолита Дании и Швеции. При этом специалисты полагают, что прототипами костяных булавок всего Северного региона были бронзовые булавки унетицкой культуры из Центральной Европы, причем форма некоторых кивуткалнских булавок свидетельствует о том, что центральноевропеиское влияние распространялось и на территорию Латвии. В ходе детального анализа захоронений было установлено, что в Кивуткалнском могильнике встречаются захоронения разных антропологических типов, каждый из которых имел свои особенности в погребальном ритуале. В частности, было отмечено, что женщинам с узкой долихокранной формой, то есть пришельцам, были свойственны погребения, дно которых было посыпано белым песком, а женщинам с широкой мезокранной формой — костяные булавки{153}. Таким образом, сопоставление археологических и антропологических данных показывает, что костяные булавки указывают на связи туземного, а не узколицого населения. Поскольку последнее подсыпало свои могилы песком, следует искать аналоги данного погребального ритуала: «Подсыпка могильных ям белым песком связана с представлениями о том, что могила — загробный дом умершего — должна быть чистой и светлой… Подсыпка могильных ям песком… известна и по материалам фатьяновской культуры. (…) Во 2-м погребении Лихачевского могильника скелет лежал на светлой смеси из глины и извести, а в 62-м погребении Балановского могильника белой известью было выстлано не только дно могильной ямы, но и обмазаны ее стены»{154}. Таким образом, данный важнейший этноопределяющий признак пришедшего в Прибалтику узколицего населения указывает на фатьяновскую и балановскую археологические культуры, располагавшиеся в Верхнем и Среднем Поволжье. Кроме того, в 88-м захоронении Кивуткалнского могильника, а может быть, и в ряде других, вокруг гроба находилась еще четырехугольная деревянная встройка. Аналогичные встройки встречаются и в Вагановском могильнике. Сделать выбор из двух археологических культур нам помогает антропология: «Кивуткалнские племена эпохи бронзы обнаруживают большое сходство (расстояние Пенроуза 0,26–0,28) с узколицыми племенами культур штриховой керамики Польши (Злота), Саксо-Тюрингии и балановцами и заметно отличаются от протобалтских племен культуры боевых топоров Эстонии, висло-неманской культуры и фатьяновцев, которые характеризуются сравнительно широким лицом»{155}. Различия между кивуткалнцами и фатьяновцами показывает и изучение зубов: «Если у фатьяновцев диаметры коронки маляров относятся главным образом к средним категориям этих величин… то племена Черняховской и отчасти балановской культур, а также кивуткалнская популяция характеризуются малыми, а в отдельных случаях очень малыми величинами маляров»{156}. Таксиномическое расстояние, высчитанное по комплексу одонтологических особенностей редукционного характера, между кивуткалнской популяцией и племенами черняховской и балановской культур составляет 0,31, а между кивуткалнцами и фатьяновцами — 0,65. Сходство с балановской культурой демонстрируют и костяная гребенка, и, что весьма показательно, найденная в 133-м погребении Кивуткалнского могильника двухоборотная бронзовая спираль. «Других таких спиралей на территории Латвии не обнаружено, но они имеются в памятниках фатьяновской и среднеднепровских культур. В могильниках балановской культуры (XIX–XV вв. до н.э.) найдены различные медные и бронзовые орудия (наконечники дротиков, топоры, шилья) и украшения (трубочки, спирали, колечки), сходные с кивуткалнской находкой»{157}. Таким образом, с археологической точки зрения наибольшее сходство узколицее население Кивуткалнского могильника имело с фатьяновской и балановской культурами, однако данные антропологии указывают, что родственно оно могло быть только последней культуре. Поскольку один из авторов коллективной монографии, посвященной данному могильнику, считал кивуткалнцев балтами, а другая — ливами, они, несмотря на изложенный в книге материал, не смогли прийти к согласованному выводу о происхождении населения, которому принадлежало интересующее нас захоронение, и оставили вопрос открытым. Однако у нас есть еще один важный критерий, позволяющий определить, откуда пришли создатели Кивуткалнского могильника. Выше уже отмечалось, что именно в этом регионе Саксон Грамматик фиксирует Прибалтийскую Русь. Однако само название Руси, как было показано нами в исследовании «Загадки римской генеалогии Рюриковичей», происходит от древнейшего индоевропейского названия Волги. Мы видим наличие узколицего долихокранного типа в тех регионах славянского мира, где средневековые источники отмечают варяжскую Русь. Этот же антропологический тип в гораздо более раннюю эпоху появляется на территории современной Латвии, где «Деяния данов» и другие источники также отмечают присутствие русов. И наконец, этот же самый антропологический тип встречается нам на Волге — реке, давшей само название нашему народу. С учетом того, что совершенно независимо от данных языкознания археология в интересующую нас эпоху констатирует связи между создателями Кивуткалнского могильника и балановской культурой, последняя может рассматриваться как исходное место, откуда узколицее европеиодное население пришло на берега Балтики. Благодаря сопоставлению всего круга данных мы можем определить территорию балановской культуры как исходную русскую прародину, то место, где возникло название нашего народа.

Чрезвычайно интересным является описанное Генрихом Латвийским гадание при помощи коня, произведенное ливами в 1186 г.: «У епископа был сотрудник в проповедании Евангелия… Ливы из Торейды решили принести его в жертву своим богам, потому что жатва у него была обильнее, а на их полях погибла, затопленная дождями. Собрался народ, решили узнать гаданием волю богов о жертвоприношении. Кладут копье, конь ступает (через него) и волею Божьей ставит раньше ногу, почитаемую ногой жизни; брат устами читает молитвы, руками благословляет. Кудесник говорит, что на спине коня сидит христианский Бог и направляет ногу коня, а потому нужно обтереть спину коня, чтобы сбросить Бога. Когда это было сделано, а конь опять, как и в первый раз, ступил раньше ногою жизни, брату Теодориху жизнь сохранили»{158}. Однако подобный способ гадания, равно как и представление о боге, незримо ездящем на священном коне, встречается при описании обычаев западных славян. Католические авторы сообщают, что аналогичные гадания проводились в Волине и на Рюгене, где священные кони, соответственно, были посвящены Триглаву и Святовиту. Когда раны предполагали начать войну, то, как описывает это Саксон Грамматик, перед храмом ставилось три копья, и если конь переступал их правой ногой прежде, чем левой, это считалось добрым знаком, а если же сначала конь шагал левой, то направление похода изменяли. Подобный способ гадания с помощью переступающего копья коня был неизвестен другим финно-угорским народам и является у ливов явно заимствованным. У индоевропейцев же конь с момента его одомашнивания наделялся солярными чертами и, как показывает само имя Святовита, был связан с соответствующим божеством. Со Святовитом было связано также и гадание о будущем урожае. Одинаковый способ гадания в очередной раз указывает на тесные славяно-ливские контакты, на этот раз в религиозной сфере.

О наличии культа Святовита в данном регионе говорят и другие данные. В свое время А. Никитин, основываясь на отсутствии археологических следов присутствия скандинавов на Белом море, а также еще целом ряде фактов, высказал предположение, что упоминаемая в сагах Биармия в действительности находилась не на Северной, а на Западной Двине, в земле ливов. Хоть данная гипотеза и не бесспорная, однако в ряде случаев речь в сагах действительно идет о Прибалтике. В Босасаге рядом с Биармией упоминается страна Глезисвеллир, а в саге о Стурлауге уже в Биармии на западном берегу реки Вины на равнине «был храм, так сиявший, что его блеск, казалось, озарял всю равнину, так как был он украшен золотом и драгоценными камнями»{159}. По поводу описания данного храма К. Тиандер отметил: «Если обратить внимание на выражения vellir и allglaesiligt, встречающиеся в этом описании, то нам станет ясно, что здесь имеется в виду местность Glaesisvellir»{160}. Этот исследователь, как и последующие переводчики, понял слово глез в обоих сагах как «стекло». Однако еще Тацит при описании живших в Прибалтике эстиев отмечал, что они «единственные из всех собирают янтарь, который сами они называют глезом»{161}. А. Никитин совершенно справедливо сопоставил это античное свидетельство с текстом саг и перевел описание биармского храма как «янтарносверкающий»{162}. Посколько янтарь есть только в Прибалтике, а не на Белом море, очевидно, что в обеих сагах речь идет о плаваниях викингов к берегам Западной Двины. Данный вывод подтверждается и тем, что устройство описанных в них храмов нисколько не совпадает с финно-угорскими древностями, а более всего напоминает храмы западных славян. Различную локализацию Бьярмаланда в скандинавских источниках отмечает и Г.В. Глазырина, причем написанная в XII в. «История Норвегии» относит корел к бьярмам{163}, что весьма показательно, учитывая близость ливов именно к корелам. Кроме того, следует отметить, что в скандинавской традиции Русь-Гардарики и Биармия также могли изредка использоваться в качестве взаимозаменяемых понятий, о чем говорит история волшебного меча Тюрфинга, подробнее рассмотренная нами в книге «Загадки римской генеалогии Рюриковичей». Согласно «Саге о Хёрвер», записанной между 1250 и 1334 гг., этот волшебный меч добывает викинг Арнгрим, убив предварительно его бывшего владельца, конунга Гардарики Свафрлами. Однако в труде Саксона Грамматика Арнгрим совершает поход не на Русь, а в Биармию.

Стурлауг должен был добыть волшебный рог Урахорн, о местонахождении которого сага гласит следующее: «Нужно начать с того, что в Бьярмаланде стоит большой храм. Посвященный Тору и Одину, Фршт и Фрейе, он искусно сделан из дорого дерева. (Одни) двери храма смотрят на северо-запад, а другие — на юго-запад. Там внутри Тор и Один, а перед ними на столе лежит Урахорн, с виду блестящий, как золото»{164}. Когда герой проник внутрь храма, он увидел там Тора, перед которым лежал рог, а также висели шахматные фигуры и доска из чистого золота. Прислуживали божеству тридцать женщин, главной из которых была одна великанша, вооружившаяся против незваных пришельцев: «Жрица храма стоит, темно-синяя и вздувшаяся, и держит обоюдоострый меч. Ему показалось, что на лезвиях меча горел огонь»{165}. Однако на всем Балтийском море рог и меч вместе были атрибутами только одного бога — Святовита. Западные источники не упоминают в арконском храме шахмат, однако, как отмечают исследователи данной саги, в древности они использовались и для гаданий, причем то ли игральные фишки, то ли гадательные жребии были найдены как у западных славян, так и в Ладоге. Число жриц в саге также показательно, поскольку в Арконе, согласно сообщению Саксона Грамматика, Святовит имел ровно в десять раз больше служителей, но уже мужчин: «Этот бог имеет также на службе своей триста отборных коней и столько же всадников»{166}. В Новгороде, на другой стороне Варяжского моря, когда горожане в 1136 г. свергли своего князя Всеволода Мстиславича, они так поступили с пленником: «Въсадиша въ епископль дворъ… и стражье стрежаху день и нощь съ оружиемь, 30 мужь на день»{167}. Хоть в одном случае тридцать жриц берегут храм божества, а в другом — тридцать мужей стерегут низложенного правителя (притом в доме верховного духовного иерарха города), числовая символика оказывается совершенно одинаковой. Имена скандинавских божеств не должны вводить нас в заблуждение, поскольку авторы саг для ясности отождествляли неизвестные мифологические персонажи других народов со своими богами. Так, например, англо-норманнский хронист Ордерик Виталий в 1068 г. сообщал: «Лютичи не знали истинного Бога, но, опутанные сетями невежества, поклонялись Гводену, Туру и Фрее и другим ложным богам или скорее бесам»{168}. В данном случае, упоминая трех главных богов западных славян, он также обозначил их именами более привычных ему скандинавских богов.

Гводен — это Один, верховный бог языческого пантеона викингов, которому соответствует славянский «бог богов» Святовит. Тур — это громовержец Тор. Хоть мы и не можем с абсолютной точностью определить его западнославянский аналог, но у восточных славян им был громовержец Перун, известный также и полабским славянам. Фрея была богиней любви, которой посвящалась пятница, и это однозначно указывает на почитаемую как восточными, так и западными славянами Мокошь. Комментаторы саги о Стурлауге считали, что данное описание богов биармов взято из описания храма в Упсале, однако в последнем поклонялись трем мужским божествам — Тору, Водану и Фрикко. Гораздо ближе к тексту саги описание богов лютичей, однако и там упоминаются два бога и одна богиня. Наиболее точную аналогию ему мы видим в восточнославянском Збручском идоле, на верхней части которого были как раз изображены два бога и две богини. Одновременно с этим данный идол символизировал собой Первобога, объединяющего собой все три сферы мироздания, и в этом качестве еще первыми исследователями был отождествлен с четырехликим западнославянским Святовитом. Из текста саги непонятно, представляли ли собой изображения Тора и Одина один или два идола, однако, даже если предположить последнее, это может быть объяснено тем, что многоглавые боги были чужды скандинавам. То, что в храме служило тридцать жриц, указывает на тридцатидневный месячный цикл и, соответственно, на солярную природу божества, которому был посвящен данный храм. Не только оба священных атрибута божества, но даже число служителей находит свою аналогию в Арконе на Рюгене. С учетом всего этого мы вправе заключить, что «янтарносверкающий» храм близ Двины в саге о Стурлауге является еще одним свидетельством существования культа Святовита в Прибалтике. Кроме того, сами формы Вина, или Дюна, как саги называли главную реку Бьярмаланда, указывают в качестве источника заимствования на славянскую Двину, а отнюдь не латышскую Даугаву.

Рис. 3. Рижские четырехликие идолы XIII в.

Отчетливые следы культа Святовита встречаются в данном регионе и в более поздний период. При раскопках в Риге под мостовой улицы XIII в. был найден фрагмент небольшой четырехголовой фигуры, середина которой была украшена орнаментальной плетенкой, а низ оканчивался головой фантастического чудовища. Под полом деревянного строения, разрушенного в Риге в начале того же века, был найден еще один жезл, в середине которого было вырезано четырехликое изображение (рис. 3). В том же городе было найдено еще пять одноглавых идолов. Археологи отмечают чуждость подобных памятников собственно прибалтийским древностям: «Подобные деревянные жезлы — антропоморфные изображения ни на латвийских средневековых памятниках, ни среди древностей прочих памятников Прибалтики пока неизвестны. Дать объяснения рижским резным фигуркам мы можем лишь на основании аналогов из археологического материала соседних стран»{169}. Исследовавший этот вопрос А. Цауне отмечает, что ближайшим аналогом четырехголовых изображений являются древности балтийских славян, в первую очередь идол Свято-вита из хроники Саксона Грамматика и найденное в польском Волине деревянное четырехголовое изображение божества. Описанное у средневековых ливов гадание с помощью коня, распространенное в рассматриваемую эпоху только у западных славян, свидетельствует о местных корнях культа четырехликого Святовита. Что касается одноголовых жезлов, то ближайшей параллелью им являются новгородские навершия. Все эти находки убедительно свидетельствуют о связях в религиозной сфере части населения средневековой Риги как с восточными, так и с западными славянами.

Поскольку Саксон Грамматик прямо упоминает Боя, предания о котором как о князе и прародителе народа сохранялись в соседней Белоруссии до XIX в., мы вправе предположить существование в данном регионе этого чрезвычайно древнего мифа. Следы почитания данного персонажа мы видим и у полабских славян в названии города Бойценбург на Эльбе{170}. Имена Баи, Байта встречаются нам и в новгородских грамотах{171}. С достаточной долей уверенности мы можем говорить и о почитание древними русами Радигоста, с символикой которого, как будет показано ниже, связывался морской путь переселения русов на территорию современной Германии. В саге о Боси, упоминающей Янтарную страну рядом с Биармией, дается весьма интересное описание еще одного языческого храма: «Здесь в лесу стоит большой храм, который принадлежит конунгу Хареку, правившему Бьярмаландом. Бог, которому здесь поклоняются, зовется Йомали, и здесь можно найти много золота и драгоценностей. Этим храмом управляет мать конунга по имени Кольфроста; она искусна в жертвоприношениях. (…) Там (в храме) живет огромная птица, (…) такая свирепая, что уничтожает все, что окажется поблизости. Она смотрит прямо на дверь и наблюдает за всеми, кто входит… В храме есть жертвенный бык, скованный цепью»{172}. С другой стороны, Ботон так описывает идол Радигоста: «Оботритский идол в Мекленбурге, называвшийся Радигостем, держал на груди щит, на щите была (изображена?) черная буйволья голова, в руке был у него молот, на голове птица»{173}. То, что эти подробности не были выдумкой этого автора, подтверждает как герб мекленбургских герцогов, так и их родовое предание, упоминающее голову быка и грифона в качестве атрибутов родоначальника их династии. Таким образом мы видим, описание священных животных храма биармов в саге совпадает с атрибутами западнославянского бога. В более позднее время у прибалтийских венедов фиксируется и культ птицы: «Когда в Курляндии в 1868 г.

была найдена костяная скульптура фантастической птицы, то в ней местные жители увидели “бога времени” курляндских вендов»{174}. То, что в саге бог называется Йомали, А. Никитин объяснил тем, что о храме скандинавы узнали от финноязычных ливов, называвших это божество на своем языке. В финно-угорской мифологии Юмала является общим наименованием божества, прежде всего духа неба, а после христианизации этих народов стало названием бога новой религии. Убив священных животных и жрицу (причем в последнюю они бросают голову быка), викинги «вошли в храм и… подошли к алтарю, где сидел Йомали. Они сняли с него корону, украшенную 12-ю драгоценными камнями, и ожерелье, стоимостью триста золотых марок. А с его колен они взяли серебряную чашу, наполненную красным золотом, такую большую, что четверо мужчин не смогли бы ее осушить»{175}. Двенадцать камней на короне соотносятся с двенадцатью месяцами солнечного календаря. Сама же корона указывает на связь божества, которому был посвящен храм, с королевской властью, и эта связь подтверждается тем, что храм принадлежал правителю этой земли, а жрицей в нем была мать этого правителя. С другой стороны, немецкие авторы также упоминают корону Радигоста, которая еще в XV в. была выставлена в окне христианской церкви: «…есть в окрестностях Гадебуша, который обтекает река Радагас, носящая имя божества, корона которого (из меди, от расплавленного его идола), поныне видна в окне храма»{176}. Таким образом, сага описывает данное святилище как родовой храм правителя «Биармии». Поскольку во время нападения на храм викинги увезли с собой еще находившуюся там Хлед, сестру конунга Глезисвеллира, то сыновья правителя Биармии по просьбе правившего в Янтарном краю ее брата нападают на Гаутланд, убивают местного конунга и увозят обратно Хлед. Боси с побратимом вновь возвращаются на Двину и обманом вновь добывают сестру правителя Глезисвеллира. В завершение всего Боси похищает дочь конунга Бьярмаланда, причем для этого ему приходится предварительно убить сопровождавшего ее слугу Скалька{177}. Отметим, что Саксон Грамматик упоминает потерпевшего поражение от датчан славянского князя Скалка{178}. Даже если данное имя и было заимствовано создателем саги из «Деяний датчан», это показывает, что в его представлении Бьярмаланд как-то соотносился со славянским миром. На это же указывает и то, что в «Саге о Хальвдане Эйстейнссоне» в войске конунга Бьярмаланда Харека служат два конунга финнов Фид и Флоки{179}. Имя последнего напоминает имя предводителя рутенов Флокка из «Деяний данов». Имя конунга Бьярмаланда находит свою этимологию в авестийском языке: harak, «бросать, выбрасывать», родственное арийскому sark с тем же значением и др.-инд. srka, «острие (копья или стрелы)». Насколько можно судить, данное имя восходит к первому значению иранского корня -har-, «заботиться, следить; хранить, охранять; оберегать»{180}и первоначально означало «бросающийся (для охраны)».

Рис. 4. Герб Лифляндии в составе Российской империи

Рис. 5. Лифляндская полумарка 1573 г.

У западных славян птица Радигоста могла заменяться грифоном, и, что весьма показательно, данное мифологическое животное оказывается связано и с территорией современной Латвии. Грифон изображен как на современных латвийских гербах Видземе и Латгале, так и гербе Лифляндии в составе Российской империи (рис. 4). Понятно, что эти гербы сравнительно новые: так, например, герб Лифляндской губернии был утвержден в 1856 г., однако традиция изображать данное мифологическое животное на гербе данного региона восходит к более ранним временам. Грифона с мечом в качестве герба Лифляндии мы уже видим на лифляндской полумарке 1573 г. (рис. 5). Считается, что данный герб появился там в результате Ливонской войны, когда данный регион стал частью Великого княжества Литовского и на территории современной Латвии было образовано Ливонское воеводство с центром в Вендене, первым губернатором которого стал Я.И. Ходасевич, в родовом гербе которого также был грифон с мечом{181}. Однако грифон в качестве эмблемы Лифляндии сохраняется как при шведском, так и при русском владычестве, что позволяет предположить его более глубокие корни, нежели случайное его присутствие в личном гербе польского губернатора этих земель.

В данном регионе присутствовал и культ быка, второго символа Радигоста. О его наличии говорит не только упоминание жертвенного быка в храме Йомали из саги о Боси, но и история происхождения рога Урахорн в саге о Стурлауге. Об этом в саге говорится следующее: «Сначала нужно рассказать о том, что конунг Харальд грабил во многих странах и всегда побеждал повсюду, куда бы ни пришел. И во всех тех странах начинался голод, а особенно в Бьярмаланде, где погибали и скот, и люди. Тогда взяли они одно животное, стали поклоняться ему и назвали его Ур. Оно широко разевало пасть, а они бросали туда золото и серебро. Они сделали его таким сильным, что стало оно больше и злее всех зверей. Тогда принялось оно пожирать и людей, и скот, и все подчинило себе и опустошило всё к западу от реки Вины, так что ни одно существо не спаслось. Не находилось героя, который бы отважился выйти против этого зверя, пока конунг Харальд не услышал эту новость, [а также и то,] что сулило это много денег. И держит он курс туда с 300 кораблями, и пришел к Бьярмаланду. Случилось так, что [однажды] спал конунг Харальд. Подошла к нему женщина, выглядевшая величественно. Она сказала конунгу: “Лежишь ты здесь и думаешь победить нашего зверя, который зовется Ур”. Конунг сказал: “Как зовут тебя?” “Меня зовут Годрид, — говорит она, — и живу я недалеко отсюда, вверх по берегу. А ты мог бы воспользоваться моим советом. Пойди утром вверх по берегу с половиной твоего войска. Тогда ты увидишь зверя. Он испугается такого множества людей и бросится к морю. Тогда тебе нужно спешить со всем своим войском, взяв большое дерево, и ударить им его. Зверь прыгнет в море. Тогда Гейррейд поднимется из моря и, нырнув, ударит его и будет удерживать его внизу, до тех пор пока оно не всплывет мертвым. Тогда ты возьмешь зверя. Но хочу я, — говорит она, — получить с этого зверя одну драгоценность, а именно — рог, который торчит из его головы”. “Так и будет”, — сказал конунг. Прошла ночь, и произошло все так, как она сказала, и они победили зверя. Тогда туда пришла та женщина и взяла рог, тот самый рог, который ты, мой Стюрлауг, искал в храме в Бьярмаланде»{182}. Что касается названия необычного зверя, то еще К. Тиандер определил его первоначальное значение: «Древнесеверное шт и древненемецкое иг очевидно находится в связи с санскритским usra = бык»{183}. Однако и другие подробности этого рассказа, несмотря на его последующее искажение в изложении скандинавов, представляют для нас интерес. Из него следует, что причиной поклонения этому быку стал страшный голод, разразившийся в Бьярмаланде и других странах. Представление о кормлении быка золотом и поедании им людей и животных следует отнести, скорее всего, на счет домысла автора саги, попытавшегося таким образом объяснить причину необходимости убийства священного животного. Исходя из описания ситуации, бык должен был быть принесен в жертву для возвращения земле плодородия. Убийцей священного животного становится чужестранец, в данном случае скандинавский конунг. Само имя явившейся ему величественной женщины позволяет предположить в ней богиню. Весьма показательно, что конунг сам не убивает животное, а лишь загоняет его в море, где его убивает какой-то другой сверхъестественный женский персонаж. В награду за совет богиня получает чудесный рог, который впоследствии хранится в храме. Поскольку в саге о Боси герои убивают жрицу, бросив в нее голову убитого перед этим священного быка, напрашивается вывод, что в обеих случаях саги отразили какой-то малопонятный скандинавам ритуал, который они видели в Биармии.

Рис. 6. Богиня с головой быка в северорусской вышивке

Следует отметить, что образ богини с головой быка впоследствии встречается в северорусской вышивке (рис. 6): «Есть удивительные изображения, где женщина стоит в небесных сферах с жестом свастичные знаки. Внизу той же картины возвышается алтарь с возложенною на него головою быка и предстоящими пред ним, уготовленными для жертвы или трапезы ей, двумя оленями. Это — этимастия, уготованная для великой женщины»{184}. Кто была эта богиня, нам становится известным из замечания В.Н. Татищева по поводу утверждения о связях новгородских словен с западными славянами и их прибытия из Вандалии: «Ректор Апиц во утверждение сего приводит, якобы новагородцы древле герб имели воловью голову, как и мекленбургский; токмо я сего нигде не нахожу, токмо что идола Мокоса имели с воловьею главою»{185}. Таким образом, на Руси голова быка могла посвящаться богине Мокоши.

Помимо скандинавских саг на присутствие в пантеоне Прибалтийской Руси некоего женского персонажа указывают и другие косвенные данные. Согласно мекленбургской генеалогической легенде, отождествляемые со славянами-венедами вандалы произошли от брака их первого, приплывшего из-за моря полумифического короля Антюрия, или Антура, с богиней Сивой. В.И. Меркулов обратил внимание, что в немецких генеалогиях брат Рюрика Синеус постоянно именуется Сиваром, а в Ливонской Рифмованной хронике упоминается рыцарь Сиверт, возглавлявший в XIII в. войска, сражавшиеся в Северной Эстонии. Оба имени рассматриваются им как производные от имени богини Сивы{186}. В принципе, ничего невозможного в этом нет, и западнославянская ономастика дает пример подобных имен: Казн, дочь чешского Крока, и Казимир достаточно распространенные имена среди польских правителей. Следует отметить, что следы развитого культа богини отмечаются в этом регионе досточно рано. Еще древнеримский историк Тацит писал, что «эстии поклоняются праматери богов»{187}. Как полагают исследователи, под эстиями Тацит подразумевал не предков современных эстонцев, а живших южнее их в Прибалтике индоевропейцев, язык которых он отличал от германского и сближал с кельтским. Плиний Старший в своей «Естественной истории» (XXXVII, 11) отмечал, что янтарь обеспечивает плодовитость, то есть связывал основной предмет прибалтийского экспорта с женским началом. Согласно латышским преданиям, выбрасываемый на берег янтарь — это обломки дворца богини моря, которую покарал громовержец за любовь к смертному. В балтской традиции достаточно большое место отводилось почитанию матери-земли Мары и богини судьбы Лаймы, многие черты которых после насильственной христианизации были впоследствии перенесены на Богоматерь. В своей хронике Генрих Латвийский называет Ливонию «землей пресвятой девы Марии», именуемой им также «звездой моря»{188}. Весьма вероятно, что немецкие крестоносцы для облегчения христианизации отбирали из новой религии именно те образы, которые в наибольшей степени были созвучны прежним верованиям местного населения. Ближайшей параллелью Сивы, если подходить с чисто филологической точки зрения, оказывается богиня Сив, жена громовержца Тора. Единственный миф, связанный с ней в скандинавской мифологии, рассказывает о том, как Локи срезал золотые волосы Сив, а затем, под угрозой расправы со стороны Тора, заставил карликов выковать новые волосы, которые приросли к голове Сив как настоящие. Утверждение Снорри Стурлусона о том, что «никто не ведает, откуда Сив родом»{189}, показывает, что в скандинавской мифологии это был, скорее всего, заимствованный образ. Немного проясняют его поэтические кеннинги. Золото именуется в них «волосами Сив», а в другом случае говорится, что «Сив — хранительница огня моря», причем в последнем случае вновь имеется в виду этот драгоценный металл, который в том же абзаце называется «янтарь моря»{190}. Таким образом, мы видим, что Сив устойчиво ассоциируется с золотом, которое в скандинавской мифологии изначально связывалось с ванами.

Название города Пярну на западном эстонском побережье наводит на мысль о бытовании там культа Перуна. Обычно само название этого города выводится из эст. parn, «липа», для чего предполагается существование первоначальной формы Pamjo и второго компонента joki, «река»{191}. Однако в землях полабских славян на реке Эльбе с эпохи Средневековья известен город Пирна (в документах 1232 г. Perha), название которого связывают с культом славянского бога-громовержца{192}. Можно предположить такое же происхождение названия и для эстонского Пярну. В XVII в. была записана следующая молитва эстонского крестьянина: «Дорогой гром, мы жертвуем тебе рогатого быка и молим тебя о благополучии нашей пашни и нашего посева… Святой гром, береги наши поля, чтобы они принесли добрый колос и доброе зерно»{193}. Как видим, причина жертвоприношения быка здесь точно такая же, как и в саге о Стурлауге, однако, в отличие от нее, жертва посвящается уже не женскому, а мужскому божеству. Поскольку земледелие в Эстонии развивалось под славянским влиянием, вполне возможно, что и связанные с ним магические обряды были также заимствованы эстами у славян. Связь жертвоприношения быка с культом Перуна отмечает у славян еще Прокопий Кесарийский. Голова этого животного сама по себе считалась весьма действенным оберегом: «До XX века в Литве сохранилось верование, что череп лошади или быка служит защитой против “дурного глаза”, болезни человека или животных, ливня или других природных невзгод. Когда возникала угроза подобной опасности, череп поднимали на высокий шест»{194}. При исследовании духовного стиха о «Голубиной книге» мною было показано, что в Новгороде Перун воспринимался в том числе и в облике дракона{195}. В свете этого несомненный интерес представляет упоминание «Саги о Хальвдане Эйстейнссоне» о том, что конунг биармов Харек превратился во время битвы в дракона: «Тогда превратился Харек в дракона и ударил Скули хвостом…»{196}Однако аналогичный мотив уже в западнославянской мифологии встречается в саге о Тидреке Бернском. Когда на Гертнита, правителя волотов и русов, нападают германцы, «его супруга Остация… стала на подобие летучего дракона». В решающей битве жена славянского князя в облике дракона убивает Изунга, одного из трех вражеских конунгов, но и сама гибнет от руки его сына: «Дракон видит, как это большое копье летит на него, отлетает прочь, копье пронеслось мимо него; а дракон бросается сверху на короля, хватает его своей пастью и когтями, и проглатывает его»{197}. Как видим, мотив превращения правителя либо его жены в дракона германо-скандинавская традиция относит как к Биармии, так и к русам. Ниже мы увидим, что весьма похожие представления были и у восточных славян. К этому же кругу мифологических представлений относится и сообщение Адама Бременского о том, что жители Эстляндии «поклоняются драконам и крылатым существам и даже приносят им в жертву живых людей»{198}. Распространение на севере Прибалтике культа дракона и наличие там топонима, перекликающегося с именем Перуна, позволяет предположить существование поклонения громовержцу в данном регионе по крайней мере в качестве гипотезы. Понятно, что заключительное слово в данном вопросе должны сказать специалисты-филологи, однако если данная гипотеза верна, то обращает на себя внимание то, что название данного эстонского города было образовано не от балтского Перкунеса, а от славянского Перуна.

Таким образом, помимо чисто антропологического сходства западных славян, прибалтийских вендов и ливов имеют место отчетливые параллели в их религиозных представлениях. Взятые вместе, они позволяют сделать вывод о весьма тесных связях, существовавших между двумя этими народами. На территории Прибалтики встречается ряд черт, аналогии которым мы находим как у западных, так и у восточных славян. Священный рог и волшебный меч в саге, рижские четырехликие идолы, гадание посредством переступающего через копья священного коня у ливов явно соответствуют культу западнославянского «бога богов» Святовита в Арконе, однако упоминание в саге двух богов и двух богинь оказываются ближе всего иконографии восточнославянского Збручского идола. Живущая в храме конунга Бьярмаланда огромная свирепая птица и «бог времени» курляндских вендов говорят о культе волшебной птицы. Как саги, так и более поздние данные свидетельствуют о распространенности в Прибалтике культа быка. Поскольку данное животное находилось в родовом храме конунга Биармии вместе с птицей, это дает основание считать, что данный храм был посвящен Радигосту, который был не только связан с королевской властью, но и являлся покровителем торговли, игравшей, как было показано выше, большую роль в жизни Прибалтийской Руси. Покровителем князя и его варяжской дружины на Руси в отечественных летописях называется Перун, однако именно в дракона, одну из ипостасей славянского громовержца, в другой скандинавской саге превращается правитель биармов, и весьма похожий мотив про жену правителя русов был запечатлен в германском эпосе о Тидреке. Возможность одновременного случайного совпадения этих важнейших мифологических мотивов в трех регионах Варяжского моря практически равна нулю. Таким образом, наряду с письменными и антропологическими данными мифология оказывается еще одним важным источником, свидетельствующим о существовании связей между этими тремя регионами.

Глава 3.

КОРОЛИ ПРИБАЛТИЙСКОЙ РУСИ

Достаточно много могут сказать о Прибалтийской Руси и приводимые в «Деяниях данов» личные имена двух ее правителей. Хоть имя первого упомянутого Саксоном Грамматиком правителя русов Траннона при первом взгляде производит впечатление неславянского, однако известны похожие южнославянские имена Тренда, Трено, Тринот, Тринет, Тринко, Трнпо, Трньнна и моравское Тронак{199}. Большинство из них образовано от числительного «три». Однако имя Траннона несколько отличается от славянских параллелей. В последних в качестве гласных используются буквы и-, е- или о-, в то время как в имени короля Прибалтийской Руси присутствует буква а-. У этой фонетической особенности есть своя причина, которая станет ясна в ходе дальнейшего изложения. Если взять отечественную традицию, то в ней ближайшими аналогиями Траннона являются Троян в «Слове о полку Игореве» и воевода Труан, упомянутый в договоре Вещего Олега с греками. О последнем, кроме его имени, мы больше ничего не знаем, но зато по поводу того, кем был первый, было выдвинуто множество самых разнообразных предположений. Если не принимать во внимание негативистские, то большинство остальных гипотез можно достаточно условно подразделить на «историческое» и «мифологическое» направления. Каждое из них делится на достаточно большое число подвидов, встречаются и компромиссные гипотезы, пытающиеся соединить эти направления. Полная историография вопроса была дана Л.B. Соколовой, что делает излишним подробное рассмотрение высказывавшихся точек зрения.

Основоположником «исторического» направления является Н.М. Карамзин, который еще в 1816 г. предположил, что под Трояном в «Слове о полку Игореве» следует понимать покорившего Дакию римского императора Траяна. Хоть это мнение поддержало достаточно большое количество исследователей, однако в своей статье Л.В. Соколова убедительно показала несостоятельность «римской» трактовки интересующего нас образа «Слова», равно как и то, что с ее помощью невозможно без явных натяжек объяснить все случаи упоминания Трояна в данном произведении. Как известно, румыны в силу своего происхождения гораздо ближе к римлянам, чем заселившие впоследствии Балканы славяне. Однако даже в румынском фольклоре, как отмечает А. Болдур, отсутствует идея обожествления императора Траяна. Троян южнославянского фольклора также ничем не напоминает римского императора. Согласно второй, наиболее распространенной, точке зрения «исторического» направления, под данным прозвищем скрывается один из персонажей древнерусской истории. По поводу того, кем именно в действительности был этот Троян, мнения исследователей расходятся, и в качестве возможных претендентов называются самые различные имена от Кия до Владимира Святославича. К этому же подвиду примыкает мнение, что под образом Трояна скрывается не один правитель, а три брата, причем в определении конкретного триумвирата наблюдается почти такой же разброс от Кия с братьями до сыновей Ярослава Мудрого. «Мифологическое» направление основывается на том, что Троян в качестве бога упоминается в нескольких древнерусских поучениях против язычества и фигурирует в южнославянском фольклоре. Однако в определении того, богом чего был Троян у приверженцев «мифологического» направления, наблюдается точно такой же разброс мнений, как и у их оппонентов.

Как отмечают филологи, собственно имени Троян в «Слове о полку Игореве» нет, есть лишь образованные от него притяжательные прилагательные. Однако этот загадочный образ чрезвычайно важен для понимания представлений автора этого уникального памятника: «Разгадать, кто или что кроется за прилагательным “Троянь”, чрезвычайно важно для понимания концепции истории Русской земли, выраженной автором “Слова о полку Игореве”»{200}. Концепция эта, как отметил А.Г. Кузьмин, не только охватывала первые века русской истории, но и существовала параллельно и независимо от летописной. Ценность ее заключается в том, что в поэтической форме она доносит до нас обрывки доваряжской концепции происхождения Руси. Чтобы читателю было легче ориентироваться в этой сложной проблеме, приведем все случаи упоминания Трояна в «Слове о полку Игореве». Производные формы от имени Трояна там упоминаются четыре раза:

О Бояне, соловию стараго времени!

Абы ты сиа плъкы ущекоталъ,

скача, славию, по мыслену древу,

летая умомъ подъ облакы,

свивая славы оба полы сего времени,

рища въ тропу Трояню чресъ поля на горы.

(В ряде изданий «Слова» в данном месте вместо точки стоит запятая. — М.С.)

Пъти было пъсне Игореви,

того внуку:

«Не буря соколы занесе чрес поля широкая —

галици стада бежать к Дону Великому»{201} —

О Боян, соловей старого времени!

Вот бы ты эти походы воспел,

скача, соловей, по мысленному древу,

летая умом под облака,

свивая славу обеих половин сего времени,

рыская тропой Трояновой через поля на горы.

Так бы пришлось воспеть песнь Игорю,

того внуку:

«Не буря соколов занесла

через поля широкие —

стаи галок бегут

к Дону великому».

В данном фрагменте внимание большинства исследователей в первую очередь привлекала «тропа Трояна через поля на горы», по поводу конкретной интерпретации которой было высказано множество предположений. Второй раз в «Слове» упоминается уже не тропа, а земля Трояна:

Уже бо, братие, не веселая година въстала,

уже пустыни силу прикрыла.

Въстала обида въ силахъ Дажьбожа внука,

вступила девою на землю Трояню,

въсплескала лебедиными крылы

на синъмъ море у Дону;

плещучи, упуди жирня времена.

Усобица княземъ на поганыя погыбе,

рекоста бо брать брату:

«Се мое, а то мое же».

И начяша князи про малое

«се великое» мълвити,

а сами на себъ крамолу ковати.

А погании съ всъхъ странъ прихождаху съ победами

на землю Рускую»{202}. —

Уже ведь, братья, невеселое время настало,

уже пустыня войско прикрыла.

Встала обида в войсках Дажьбожа внука,

вступила девою на землю Трояню,

восплескала лебедиными крыльями на синем море у Дона;

плескаясь, прогнала времена обилия.

Борьба князей против поганых прервалась,

ибо сказал брат брату:

«Это мое, и то мое же».

И стали князья про малое

«это великое» молвить

и сами на себя крамолу ковать.

А поганые со всех сторон приходили с победами

на землю Русскую.

Большинство исследователей «Слова» соглашаются, что по контексту всего этого фрагмента под «землей Трояна» в данном случае понимается именно Русская земля, на которую в метафорическом смысле ступает Дева-Обида, а в реальном смысле на нее благодаря княжеским усобицам производят успешные набеги половцы.

В двух других случаях Троян упоминается в связи не с географическими, а с хронологическими понятиями: «Были вечи Трояни, минула лета Ярославля; были плъци Олговы, Ольга Святьславличя»{203} — «Были века Трояна, минули годы Ярослава, были и войны Олеговы, Олега Святославича». Однако еще один фрагмент показывает, что в представлении создателя «Слова» загадочные «века Трояна» не заканчиваются правлением Ярослава Мудрого, а охватывают еще и время жизни полоцкого князя Всеслава, захватившего киевский престол уже после смерти Ярослава: «На седьмомъ веце Трояни връже Всеславъ жребий о девицю себе любу. Тъй клюками подпръ ся о кони, и скочи къ граду Кыеву и дотчеся стружиемъ злата стола киевьскаго»{204} — «На седьмом веке Трояна кинул Всеслав жребий о девице, ему милой. Он хитростью оперся на коней и скакнул к городу Киеву и коснулся древком золотого престола киевского». Как и «тропа Трояна», связанный с его именем «седьмой век» вызвал к жизни множество предположений.

В фрагменте, в котором Троян упоминается вместе с Ярославом и Олегом, многие исследователи видели следы своеобразной периодизации отечественной истории. Как отметил А.Г. Кузьмин, само сопоставление Трояна с Ярославом и Олегом Святославичем предполагает, что речь идет о правителе, а не о божестве. Следовательно, данный фрагмент свидетельствует в пользу «исторического» понимания этого образа. Л.В. Соколова предположила, что здесь автор «Слова о полку Игореве» указал не три периода русской истории, а три наиболее значительные ее точки: «лета Ярославля» — время расцвета Киевской Руси, войны Олега — время ее распада. «Логично допустить, что “вечи Трояни” — это начальные времена Киевской Руси»{205}. Сама исследовательница присоединилась к точки зрения Н. Костомарова, считавшего, что под понятием «трояны» скрывается Кий с братьями. При этом сторонники данного отождествления негласно исходят из предположения, что глубина исторической памяти автора «Слова о полку Игореве» тождественна ее глубине у автора ПВЛ, из труда которого мы и знаем об основателе Киева. Однако даже при самом первом знакомстве с обоими памятниками очевидно, что широта историко-мифологического кругозора у создателя «двоеверного» шедевра княжеско-дружинной поэзии гораздо больше, чем у христианского монаха-летописца. При описании современных ему событий он не только свободно использует образы родных богов, но и помнит «время Бусово», которого исследователи отождествляют с погибшим от рук готов правителем антов Божем, то есть более раннюю эпоху, нежели время основания Киева. Притом что в контексте данного предложения «вечи Трояни» действительно обозначают самое начало истории Руси, предположение о том, что оно непременно должно быть связано именно с Кием, является произвольным допущением. Автор «Слова» в качестве точки изначального отсчета мог устремить свой взор гораздо глубже в тьму веков и иметь в виду не основание будущей столицы, а возникновение русского племени как такового. Возможно, в этом отношении гораздо ближе к истине оказался Д. Прозоровский, еще в 1897 г. отмечавший, что в образе Трояна представлялось в древности мифическое сотворение славянского или русского мира. «Отсюда будет понятна причина, — продолжал он, — по которой Трояново летоисчисление от начала мира славяно-русские позднейшие поэты смешивали с христианским летоисчислением от сотворения мира»{206}. Однако само начало славянской или даже русской истории как истории племени едва ли может быть отождествлено с основанием будущей столицы, поскольку последнее произошло лишь спустя достаточно большой промежуток после первого.

При решении крайне сложного вопроса, кем же на самом деле был Троян «Слова о полку Игореве», необходимо учесть ряд ценных наблюдений, сделанных А. Болдуром. Как отметил этот румынский исследователь, топонимика Трояна очень богата. В Болгарии Троянов путь соединяет Белград и Софию с Константинополем. На севере от Филиппополя римские руины называются Трояновград, а одно из горных ущелий носит название Трояновы Врата. В Румынии известны так называемые валы Трояна, местность Троян, скала с площадкой, называемая «столом Трояна», «ворота Трояна», «луг Траяна», река Троян. В Молдавии на левом берегу Прута есть село Троян. На юге России имелись Троян в Таврической губернии, Трояны, Троянка, Трояново в Херсонской губернии, Троя и Трояновка в Полтавской губернии, в Киевской губернии — Троянов луг, около Белой Церкви — Троянов яр, в Смоленской губернии — село Трояны, Трояновка в Волынской губернии, Трояново в Орловской губернии и Трояновка в Калужской губернии. В Галиции в Днестровском бассейне имеется ручей Троян, в Моравии — Троянский ручей и Трояновице. В Чехии и Польше села носят название Троянов, Троянек, Трояны. В Польше существуют также Трояновице, Троянов. Аналогичные названия существуют в Болгарии и Сербии{207}. К этому перечню следует добавить, что Змиевы валы на Украине в ряде мест также называются Трояновыми. Появление данного топонима в Центральной Руси и западнославянских землях трудно объяснить с точки зрения «исторического» направления вне зависимости от того, кого имеют в виду его приверженцы — римского императора Траян или Кия. К этому следует добавить то, что интересующее нас имя встречается и у западных славян. Ян из Чарнкова в своей «Польской хронике» в 1383 г. упоминает сразу двоих людей, носивших имя Троян, один из которых после боя умер от ран, а другой был познаньским пробстом{208}. Зафиксировано имя Троян и в средневековой Чехии{209}. Мы видим, что оно далеко выходит за пределы того ареала, который мог бы быть объяснен воздействием образа как древнеримского императора, так и какого-либо отечественного правителя. Еще одним важным наблюдением, сделанным А. Болдуром, является то, что румыны заимствовали имя Троян не из латинского языка, а из славянского в VI–VII вв. н.э.{210} Вместе с приведенными выше данными топонимики и ономастики это наблюдение говорит в пользу того, что образ Трояна носил общеславянский характер и, следовательно, свидетельствует в пользу «мифологической», а не «исторической» версии его происхождения.

Рассмотрим теперь, на чем основывается взгляд на Трояна как на славянское божество. «Слово и откровение святых апостолов» считает его обожествленным правителем древности: «И въ прелъсть великоу не внидут мняще Богы. Многы пероуна и хорса дыя, и трояна, и инiи мнози. ибо яко то члци были сут стреишины пероунь въ елинъх. а хорсъ въ Кипре. Троянъ бяше црь в риме. а друзгiи дроудге»{211}. Указание на то, что Троян был царем в Риме свидетельствует о знакомстве автора поучения с мировой историей и могло бы послужить аргументом в пользу «исторической» версии, если бы он не упоминался рядом с такими ведущими божествами древнерусского язычества, как Перун и Хоре, занимавшими первое и второе места в пантеоне Владимира. Искусственность их привязки к Греции и Кипру очевидна, равно как и цель автора обличить в глазах читателей богов предков, представив их не настоящими божествами, а обычными людьми, обожествленными вследствии их высокого статуса в обществе. Соответственно, данный фрагмент может толковаться как в пользу «мифологической», так и «исторической» версии.

Второй раз Троян фигурирует в апокрифическом «Хождении Богородицы по мукам»: «Нъ забыта Бога и вероваше, юже бе тварь Богь на работоу створилъ; то то они все богы прозваша: солнце и месяц, землю и водоу, звери и гады; тосетьнее и человчьска (и) мена то оутрия Троюна, Хърса, Велеса, Пероуна на боги обратиша, бесомъ злышимъ вероваша»{212}. Острие критики автора обращено против людей, обоготворивших созданные христианским богом природные стихии и давших им имена. Солнце здесь соотнесено с Трояном, месяц — с Хорсом, земля — с Белесом, а вода — с Перуном. Как видим, свидетельство этого источника не допускает никаких разночтений, и Троян здесь упоминается как обожествленное природное начало. Болгарский текст этого апокрифа добавляет одну интересную подробность: «Они забыли бога и веровали в тварь, которую Бог на работу сотворил. Все это они прозвали богами и солнце, и месяц, и звезды, и воду, и зверей, и гадов и выстроенных по человеческому образцу из камня Трояна, Хорса, Велеса и Перуна обратили в богов, а также веровали в бесов»{213}. Как видим, все четыре бога не только представлялись в антропоморфном образе, но их изображения даже высекались из камня. Поскольку Перун и Велес действительно соотносились с водой и землей, это заставляет предположить, что аналогичная соотнесенность со стихиями была и у первой пары богов. Однако из «Слова о полку Игореве» следует, что Хоре был солнечным, а не лунным божеством. Данные южнославянского фольклора также однозначно говорят о том, что Троян боялся солнечных лучей. В силу этого можно предположить, что автор апокрифа перепутал этих богов местами и Троян соотносился с месяцем, а Хоре — с дневным светилом.

В фольклоре южных славян сохранились предания о Трояне, на которые, правда, в отдельных случаях повлияла античная традиция: «В одной болгарской песне Траян называется царем, и притом проклятым царем Траяном, в царстве которого находится семьдесят водоемов, а в них течет жженое золото и чистое серебро. По сербскому приданию, в Трояновом граде жил царь Троян, который каждую ночь ездил в Сремь к одной женщине, а к утру возвращался. Он совершал свои поездки только ночью, так как солнце могло растопить его. Однажды родственники женщины хитростью заставили Трояна пробыть в Среме дольше обыкновенного. Троян поспешил в свой город, но дорогою его застало восходящее солнце. Царь спрятался в стоге с сеном; но коровы растрепали сено и Троян растаял от лучей восходящего солнца. У этого Трояна были козьи уши»{214}. А.Н. Афанасьев отмечал, что в другой сербской сказке вместо Трояна фигурирует змей. Следует отметить, что имя это, уже с негативным контекстом, было известно и соседям западных славян. В одном североевропейском сказании говорилось о том, что морское чудовище утащило Елену в подземный мир, откуда ее освободил Роланд, вступивший для этого в битву с неким Тройано{215}. Еще один южнославянский вариант наделяет Трояна тремя головами и восковыми крыльями. В сербской сказке одна из голов Трояна пожирает людей, другая — скот, третья — рыбу{216}. На основании этого еще А.Н. Афанасьев отметил сродство Трояна с Триглавом{217}. Аналогичного мнения придерживался и чешский ученый К. Эрбен. В пользу этого мнения говорит и то, что на адриатическом побережье Далмации в Скрадине была обнаружена трехголовая каменная статуя, названная Троглавом{218}. Поскольку эта находка была сделана в зоне бытования южнославянского фольклора о царе Трояне, она подтверждает, что последний являлся «сниженным» вариантом трехголового славянского божества. Одновременно она говорит и о достоверность болгарского варианта апокрифического «Хождении Богородицы по мукам» в части указания о поклонении южных славян каменным статуям упомянутых в нем божеств.

Исследователи мифологии еще в XIX в. предположили, что козьи уши у южнославянского Трояна, равно как и текущее в его царстве золото и серебро, являются результатом влияния античного мифа о царе Мидасе, обладавшем чудесной способностью превращать все предметы, к которым он прикасался, в золото. Однако, согласно мифу, у Мидаса были ослиные, а не козьи уши. С другой стороны, в древнечешской рукописи начала XIII в. Mater Verborum («Мать слов») сказано: «Триглав — тройной, имеющий три козлиные головы»{219}. Поскольку высказывались сомнения в достоверности содержащихся в ней сведений, особую значимость приобретают археологические и фольклорные данные. В прусском Варгене, само название которого восходит к летописным варягам, был найден ритуальный топорик с изображениями козла, волка и косого креста. Ближайшей аналогией ему является костяная игральная фишка или жребий IX в. из Микульчиц (Великая Моравия), с одной стороны которой был изображен предположительно Перун с луком, на другой — козел и дракон{220}. Последняя находка весьма важна, поскольку подтверждает существование образа козла в славянском язычестве. Что касается фольклора, то в различных своих работах В.В. Иванов и В.Н. Топоров показали генетическую связь русской сказки об изгнанной из своего жилища пчелой «козе лупленной» с хеттским мифом о божестве плодородия Телепинусом, также ужаленном пчелой и вынужденном покинуть свое убежище. Другая отечественная сказка об Аленушке и братце Иванушке несет явные отголоски жертвоприношения козла.

Если обратиться к индоевропейской мифологии, то с образом этого животного оказываются связаны скандинавский Тор, литовский Перкунас, индийский Пушан и греческий Пан. Если первые два являются громовержцами, то последние тесно связаны с растительностью. Следует иметь в виду, что второстепенным божеством полуантропоморфный-полукозлиный Пан был только в классической греческой мифологии. В посвященном ему орфическом гимне Пан неожиданно именуется «истинным Зевсом, венчанным рогами», песнь которого «сообщает гармонию миру», вождь привидений и ужас для смертных. Гимн недвусмысленно подчеркивает космогоническую природу данного бога:

Пана пастушьего мощного кличу — он все в этом мире —

Небо и море, бессмертный огонь и земля всецарица,

Все это — Пан, ибо все это Пановы части и члены.

(…)

Это ведь ты равнину земли незыблемой сделал,

Ты оттеснил неустанного моря тяжелую влагу,

Землю вращая в волнах Океана кружением вечным,

Воздух питающий — ты, что жить позволяет живому…

Промысел твой, коль захочешь, природу всего переменит.

Смертный ли род человечий, иль мир,

беспредельно широкий{221}.

Как видим, в полном соответствии со значением своего имени (буквально «все», «вселенная», «универсум») Пан здесь рисуется не только как космический Первобог, части которого образуют видимую вселенную, но и как могущественное начало, связанное со вращением мировой оси. Отголоски последнего представления присутствуют и в классической мифологии, в которой Пан считался сыном Гермеса, посредника между различными мирами, и Дриопы, имя которой указывает на связь с дубом — Мировым древом в индоевропейской традиции. В соответствии с этим он наделяется эпитетами «всепородитель», «раститель всего» и «миродержавец». О том, что козлиноподобное божество обладало космогоническим значением еще в эпоху индоевропейской общности, говорит и образ ведийского Аджи Экапада (буквально «одноногий козел»), который поддерживал небо, воды, всех богов и придавал крепость обоим мирам{222}. Американская исследовательница С. Крамриш полагает, что именно к Аджа Экападу относится следующая характеристика в знаменитом ведийском гимне-загадке:

Трех матерей, трех отцов несет один,

(А) прямо стоит: они не утомляют его.

(РВ 1, 164, 10)

Перечисленные характеристики показывают, что и это божество ассоциировалось с космической осью. Следует вспомнить и козу Амалфею, которая в древнегреческом мифе вскормила своим молоком Зевса. Впоследствии случайно сломанный ее рог стал рогом изобилия, а шкура затем послужила Зевсу щитом-эгидой в битве с титанами.

В более поздней славянской традиции козел в первую очередь является символом и стимулятором плодородия, причем как в земледельческом, так и в скотоводческом аспекте. В Костромской губернии для обеспечения приплода скота специально держали во дворе козла. Что касается аграрной магии, то примером ее является полесская песня «Где коза ходит, там жито родит…», в которой рисуются такие картины будущего урожая: «Где коза рогом — там жито стогом», «Где коза хвостом — там жито кустом» и т.п. В свете возможной связи этого животного с языческим божеством весьма интересным представляется вывод О.В. Беловой по поводу семантического значения, которое оно играло в данном сельскохозяйственном ритуале: «Песня сопровождалась танцем-пантомимой, центральным моментом которого было “умирание” и “воскрешение” козы, символизировавшее круговорот времени и возрождение природы»{223}. Плодовитость козла обеспечила ему ярко выраженную эротическую символику и различные связанные с ней обряды. Так, в Нижегородской губернии на празднике Ярилы ряженый «козел» бегал за девушками и лягал женщин, а болгары во Фракии закалывали козла после брачной ночи. Следует отметить и амбивалентность образа этого животного: с одной стороны, козел создан чертом и может являться его ипостасью, с другой — он же выступает в качестве оберега от нечистой силы. Верхом на козле ездит дьявол или утопленники, но вместе с тем коза не пускает ведьму отбирать молоко у коров, козел в хлеву не позволяет черту или домовому нанести вред лошадям, а в Костроме от падежа скота прибивали во дворе козью голову. Было связано это животное и с богатством: согласно польской примете козел во сне предвещал денежный выигрыш, а в Киевской губернии считали, что накануне Пасхи в виде козла может показаться клад{224}.

Поскольку имена как Трояна, так и Триглава были образованы от числительного «три», причем оба они связывались с козлом, имеет смысл обратиться к тем данным, которые нам известны о данном западнославянском божестве. Эббон в своем «Житии Отгона» сообщает следующие ценные сведения: «Щецин… заключает в себе три горы, из которых средняя и самая высокая посвящена верховному богу язычников Триглаву; на ней есть трехглавое изваяние, у которого глаза и уста закрыты золотой повязкой. Как объясняют жрецы идолов, главный бог имеет три головы, потому что надзирает за тремя царствами, то есть небом, землей и преисподней, а лицо закрывает повязкой, поскольку грехи людей скрывает, словно не видя и не говоря о них»{225}. Три головы этого божества, символизирующие его власть над тремя мирами вселенной по вертикали, указывают, что по крайней мере в данном городе он занимал главенствующее положение в языческом пантеоне. Относительно поздний писатель Прокош упоминает о поклонении ему в Польше: «Тржи почитался как величайший из богов, изображение его стояло тройное (трехглавое) с одной шеей. Он был отцом бога Живе, которому приписывали заботу о человеческой жизни и всякие дары судьбы. Им другие боги хранили верность»{226}.

С этими относящимися к Средневековью западнославянскими данными следует сравнить данные, записанные в XIX в. в Румынии: «Румыны не могут ни на небо смотреть, ни грома слышать, ни на землю взглянуть без того, чтобы не представить себе при этом Трояна»{227}. Соответственно, данный персонаж также ассоциировался у этих жителей Балкан с вертикальным устройством вселенной, оппозицией неба и земли. Другие данные из этого региона подтверждают связь Трояна с этими уровнями мироздания. Свидетельство его отношения к небесной сфере будет приведено далее, а пока отметим, что румынская колядка Plugul рисует картину того, как Badica Troian (badica — народное обращение к старшему) садится на лошадь, едет осмотреть поле и засевает его пшеницей; льет дождь, на нивах Трояна появляются богатые всходы, и в результате бог дает Трояну прекрасный урожай{228}. Как видим, в данном контексте он также связан с плодородием земли.

Монах Прифлингенский отмечает, что жители Щецина «имели обычай содержать коня превосходной стати, посвященного богу Триглаву»{229}, с помощью которого осуществляли гадания об успехе своих походов. Герборд в XII в. так описывал процедуру гадания в Щецине: «Имели также коня удивительной величины, тучного, вороной масти и весьма горячего. Он весь год отдыхал и был столь священен, что никто не смел на него сесть… Когда же они собирались в сухопутный поход, на врагов или ради добычи, то имели обыкновение исход дела предсказывать через него таким способом. 9 копий размещали на земле, в одном локте друг друга. Оседлав и взнуздав коня, жрец, которому надлежало заботится о нем, трижды проводил его через лежащие копья туда и назад. Если конь проходил, не споткнувшись и не задев копий, это считали знаком удачи и спокойно выступали; если же наоборот, оставались»{230}. Валентин фон Эйхштедт, достаточно поздний историк XVI–XVII вв., отмечал, что «известнейший бог щецинцев был Триглав с тремя золотыми головами, откуда он и получил имя; он изображался с тремя головами под одной макушкой, держащим в руке месяц»{231}. Хоть данное сообщение и является достаточно поздним, однако содержащееся в нем указание на связь Триглава с ночным светилом перекликается с упоминанием Гербордом вороной масти священного коня этого божества. Поскольку известно, что в арконском святилище связанного со светом Святовита был белый конь, то черный цвет священного коня Триглава наводит на мысль о его соотнесенности с ночью. Интересно, что в другом западнославянском регионе, а именно в Бранденбурге, поздние хронисты XVI–XVHI вв. (3. Гарцеус, П. Альбин, Э. Шедиус и др.) упоминают богиню луны Тригла, отождествляемую ими с античной Дианой. Все эти западнославянские данные подтверждают правильность предложенного выше понимания фрагмента «Хождения Богородицы по мукам».

В Румынии образ Трояна не связывался с луной, но зато там Млечный Путь называется вообще Troian или Troianul cerului («Троян неба»), Troianul ceresc («Небесный Троян»){232}. Отметим, что название «Небесный Троян» предполагает и наличие «Земного Трояна», поскольку, будь этот персонаж связан только с верхней сферой, не было бы необходимости в подобном уточнении. Однако интереснее здесь другое: большинству индоевропейских народов свойственно представление о Млечном Пути как дороге, по которой души умерших попадают в загробный мир. Таким образом, эти данные румынской традиции показывают, что Троян в ней был связан не только с небом и землей, но и потусторонним миром, то есть изначально соответствовал в этом отношении западнославянскому Триглаву. Следует вспомнить, что последний изображался с повязкой на глазах, а ритуальная слепота свойственна тем мифологическим персонажам, которые тесно связаны с загробным миром. Поскольку там отсутствует время в нашем обычном человеческом понимании, то именно его обитатели обладают знанием о том, что может случиться с людьми в будущем. Очевидно, именно этим и был обусловлен описанный католическими авторами ритуал гадания в Щецине, с помощью которого горожане пытались узнать исход планируемого похода — еще одной области, где человек вплотную мог соприкоснуться со смертью. С миром мертвых достаточно тесно связана и луна. В одной из своих статей В.Н. Топоров отметил, что само число «три» соотносится со смертью, причем эта связь достаточно рано отразилась даже на филологическом уровне: «Интересно, что сам мир предков в индоевропейской традиции может обозначаться словами, использующими элемент “три”, ср. tpi(TO) яаторе£, “прапрадеды”, лат. tritavus и т.п.»{233}.

Образ Млечного Пути как дороги умерших был распространен и у многих неиндоевропейских народов, причем в целом ряде традиций он использовался шаманами при их путешествии в потусторонний мир. С этим обстоятельством следует соотнести первое упоминание Трояна в «Слове о полку Игореве». Исследователи уже давно сопоставили описанное в нем странствие Бояна в облике птицы «по мысленному дереву» с шаманским путешествием. Вторым образом того же перемещения Бояна по вертикальной структуре вселенной является упомянутый в этом же предложении образ, согласно которому вещий певец «рыскал тропой Трояновой через поля на горы».

Сторонники «исторического» направления видят в нем указание, что Боян здесь вспоминал походы реального персонажа Трояна, о которых, впрочем, в «Слове» ничего не говорится. Если же предположить, что под ведущей вверх «тропой Трояна» имелся в виду Млечный Путь, то мы получим еще одну выразительную метафору шаманского путешествия, предпринятого вдохновенным певцом. Следует иметь в виду, что в некоторых местах на Руси горой называли кладбище, располагаемое на пригорке, а слово горний обозначало высший, верхний, небесный или духовный мир{234}. В последнем смысле данный корень употреблялся в Древней Руси еще в Изборнике Святослава 1076 г.: «Яко кротъка сътвориши горьняаго судию еже на рабехъ своихъ члколубье»{235}.

Предпринятый анализ показал, что «мифологическое» направление в понимании образа Трояна имеет не меньше аргументов, чем «историческое». Действительно, если под этим именем скрывается один из персонажей русской истории, то почему в апокрифе он упоминается в качестве бога, у южных славян как мифологическое существо, а предки румын заимствуют его имя отнюдь не в «историческом», а в «мифологическом» контексте? Однако как увязать приведенные выше данные о том, что первоначально в основе образа Трояна лежал персонаж наподобие Триглава, с тем, что именно с ним в представлении создателя «Слова о полку Игореве» оказывается связано начало русской истории, причем он упоминается в ряду реально существовавших древнерусских князей? Ответ нам дает все то же первое предложение, где он упоминается. Внимание исследователей в первую очередь привлекало выражение «тропа Трояна». Однако в нем есть и другое выражение — «Игореви, того внуку». Чьим внуком называл здесь Игоря автор «Слова»? Обычно предполагалось, что здесь имелся в виду Олег Святославич, однако текст памятника не дает основания для подобного утверждения. По смыслу всего предложения слова «того внуку» относятся именно к Трояну, который последним из персонажей упоминается в тексте. К такому выводу еще в XIX в. пришел В. Миллер, отмечавший по данному поводу: «Игорь называется внуком Трояна; как это ни странно, но грамматически другого смысла быть не может»{236}. Этой же точки зрения придерживались и другие исследователи «Слова», такие как А.Г. Кузьмин, А.Ю. Чернов, Г.Ф. Карпунин. Лингвист А.В. Дыбо, реконструировавший первоначальный текст данного памятника, также пришел к выводу, что из синтаксической конструкции предложения следует указание на то, что Игорь является внуком Трояна{237}. Отметим, что слово внук в контексте «Слова о полку Игореве» применялось не только в прямом, но и в переносном смысле — в значении потомка вообще. Кроме того, восприятие автором «Слова» Игоря как потомка Трояна существенно подрывает ту разновидность «исторического» направления, которое видит в последнем символическое обозначение кого-либо из трех братьев-правителей. Очевидно, что если Рюрик или Владимир могли считаться предками Игоря, то он никак не мог происходить от трех братьев одновременно. Правильность понимания Игоря как внука Трояна подтверждается и двумя другими фрагментами «Слова», в которых он упоминается. Действительно, если он был дальним предком Игоря, то тогда вполне естественно именно с его правления начинать периодизацию русской истории. «Слово» создавалось в эпоху двоеверия, когда на Руси господствовало церковное летоисчисление от «сотворения мира» или «от Адама». Век в последнем контексте принимался за 1000 лет, и употребление подобной хронологии в Древней Руси подтверждается текстом 1136 г.: «Отъ Адама до сего времени минуло есть вековъ 6. А седмого века минуло лвгь 644»{238}. Тогда 1068 г., когда «на седьмом веку Трояна» Всеслав на короткое время захватил «золотой престол киевский», действительно оказывается седьмым тысячелетием или седьмым веком. Соответственно, и в этом, «двоеверном» контексте Троян оказывается соотнесен с библейским Адамом, если и не непосредственно, то, во всяком случае, с самым начальным периодом человеческой истории в библейском его понимании. Однако все это вновь ставит перед нами вопрос: кем же на самом деле был этот загадочный Троян?

Ключом к разгадке данного образа может послужить то обстоятельство, что в «Слове о полку Игореве» уже упоминается один прародитель как княжеского рода, так и всего нашего народа Дажьбог. Кроме того, этот же текст хоть прямо и не называет, но благодаря патронимическому суффиксу -ичи предполагает наличие еще одного предка — Руса, потомками которого являются храбрые русичи. Очевидно, что правильное определение того, как относится Троян как предок Игоря к Дажьбогу и Русу, даст нам гораздо более полное понимание сути этого персонажа, нежели многочисленные произвольные догадки по поводу тропы или седьмого века Трояна. Генеалогия, будь она реальная или мифологическая, определяла место человека в окружающем мире, вводила его в систему родственных связей и в этом качестве обладала несомненной ценностью в глазах человека Средневековья. При этом она исходит из последовательности поколений, то есть некоей системы, правильное понимание которой способно прояснить и сущность составляющих ее элементов. Как ни странно, но подобным вопросом, насколько мне известно, до сих пор не задавался ни один исследователь «Слова». Определив в одном месте хронологическую последовательность Трояна, Ярослава и Олега Святославича, создатель этого произведения не оставил прямого указания, каким должен быть порядок в перечислении Трояна и двух других мифических или полумифических прародителей русского народа. Определение этого порядка во второй триаде и является той задачей, которую необходимо решить.

Уже самая элементарная логика подсказывает, что Троян должен занимать среднее положение между Дажьбогом и Русом. С одной стороны, он явно не мог быть позже героя — эпонима нашего народа, поскольку в противном случае предки должны были бы именоваться трояновичами, а не русичами. Никакого славянского племени с подобным названием история не знает. С другой стороны, едва ли он мог быть раньше Дажьбога, коллективным потомком которого названы русский народ и его князья. Из славянской мифологии нам известно, что отцом Дажьбога был Сварог, бог неба. Сам Сварог вообще не упоминается в «Слове о полку Игореве» в качестве хотя бы отдаленного прародителя наших предков. Даже если на миг предположить, что Троян был предком Сварога, едва ли отсчет русской истории мог быть начат с него — в этом случае мы имеем дело с божественной, а не человеческой родословной, которую в данном контексте логичнее было бы начать с Дажьбога. Уже эти самые предварительные рассуждения указывают на то, что в контексте «Слова» место Трояна находится между Дажьбогом и Русом.

Обратившись к индоевропейской мифологии, мы видим там одну генеалогическую систему, в которой персонаж, имя которого образовано от числа «три», занимает среднее положение между солярным персонажем и тремя предками, давшими названия отдельным народам. Речь идет об иранской мифологии. Первым царем в ней является Йима, сын Вивахванта. Имя последнего соответствует индийскому богу солнца Вивасвату, а сам Йима в Авесте наделяется солярными чертами. Утратив хварно, мистическое понятие, дающее право на царскую власть, Иима гибнет от мифического змея Ажи-Дахака. Потомок Иимы Трайтаона (Феридун в средневековой иранской традиции) побеждает чудовище, обретает власть над миром и становится отцом трех сыновей Салма, Тура и Эраджа, которых назначает править Римом, Тураном и Ираном. Следует отметить, что традиция выводить название народа от носившего то же имя героя-предводителя чрезвычайно древняя и встречается нам в Греции. Так, эллины получили свое название от фессалийского царя Эллина, сыновьями которого были Эол, Дор и Ксуф — родоначальники основных греческих племен.

В исследовании о Дажьбоге мною было показано, что миф о солярном происхождении как племени, так и правящей династии свойствен лишь восточной половине индоевропейского мира, явно выделяя в этом отношении славяно-индоиранскую общность из родственных им племен. Образ славянского бога солнца генетически родственен соответствующим образам ведийской и авестийской мифологии, причем начальная часть солнечной генеалогии оказывается даже ближе к индийской, нежели к иранской традиции. Однако после распада индоевропейской общности основная масса индоариев ушла на юг со своей восточноевропейской прародины, в то время как значительная часть ираноязычных кочевников там осталась и продолжила контакты со славянами. Исследовавший вопрос с филологической стороны А.А. Зализняк подчеркивает: «Как отмечалось многими исследователями и как можно видеть из нашего обзора славяно-иранских схождений, значительная часть этих схождений принадлежит к мифологической и религиозно-этической сфере. Есть все основания считать, что этот факт отражает существование в прошлом определенной религиозно-мифологической и культурной общности между иранцами и славянами, что хорошо согласуется с данными истории культуры и археологии. При этом общее направление было от иранцев к славянам.

Близость религиозной модели и религиозной терминологии у славян и иранцев объясняется, по-видимому, как сохранением и.-е. наследия, так и одинаковым развитием. Славяно-иранская близость тем более показательна, что вообще и.-е. языки в религиозном словаре в основном расходятся»{239}. Другие специалисты вообще допускают существование славяно-иранской языковой общности на определенном этапе. В силу этого нет ничего удивительного, что как отдельные образы, так и целые генеалогические схемы иранской мифологии оказали влияние на славянскую.

Поскольку в центре нашего внимания оказывается Трайтаона, рассмотрим, могли ли наши далекие предки ознакомиться с образом этого мифического драконоборца. В средневековом эпосе «Шахнаме» он освобождает от гнета чудовища, изображенного уже в виде арабского принца с выросшими из его плеч змеями, собственно Иран. Однако в Авесте, древнейшем памятнике иранской мифологии, он упоминается в относительной близости от мифической реки Рангхи, которая, наряду с ведийской Расой, является древнейшим названием Волги. Уже в «Видевдат» страна, где родился Трайтаона, помещается недалеко от истоков Ранхи: «В-четырнадцатых, наилучшую из стран и мест обитания я, Ахура-Мазда, сотворил: Варну четырёхугольную, где родился Трайтаона, убивший Змея-Дахаку. (…) В-шестнадцатых, наилучшую из стран и мест обитания я, Ахура-Мазда, сотворил: [страну] у истоков Ранхи, которая управляется без правителей»{240}. Как видим, Варну и истоки Ранхи разделяет только одна страна. Подтверждает эту локализацию и другой миф, изложенный в «Ардвисур-яште»:

Молился Ардви-Суре

Тот Паурва вдохновенный,

Трайтаоной могучим

Заброшенный высоко

В обличье хищной птицы.

Пролетав так «три дня, три ночи», он взмолился, прося о спасении богиню Ардви-Суру, умоляя позволить ему достигнуть «воды широкой Ранхи и дома своего». Богиня откликнулась на его зов и забросила его домой{241}. Как видим, и в этом случае Трайтаона оказывается где-то относительно недалеко от Ранхи, поскольку в противном случае он вряд ли бы мог забросить в небо жившего на ее берегах Паурву. Нахождение этого героя-змееборца относительно недалеко от Волги приобретает тем большее значение, если учесть, что именно от древнейшего индоарийского названия этой реки наш народ и получил свое имя.

Необходимо отметить, что на берегах Волги существуют два места, которые достаточно рано были связаны с дракоборческим мифом. В «Казанском летописце» повествуется о том, что на месте будущей Казани некогда жил «змей, огромный и страшный, с двумя головами: одна голова змеиная, а другая — воловья. Одной головой он пожирал людей, и зверей, и скот, а другою головою ел траву»{242}. Хан Саин, решив основать там свою столицу, нашел колдуна, который благодаря чародейству сжег чудовище. Сам этот текст был написан в XVI в. человеком, двадцать лет проведшим в казанском плену и непосредственно знавшим соответствующую татарскую легенду. Предание это отразилось и в казанском гербе, что также говорит о достаточно древних истоках данного мифа. Однако чувашское предание относит существование змея на Волге к еще более раннему, дотатарскому периоду. Согласно ему на месте будущей Казани «в реке лежал огромный змей-дракон с крыльями и тремя — змеиной, орлиной и львиной — головами. Одной головой ловил птиц в воздухе, другой — рыб и других обитателей в воде, третьей — наземных животных»{243}. Чудовищу служило множество других змей и, когда с помощью знахаря, дракон был сожжен, одной змее удалось спастись. Чуваши основали на Змеиной горе город Хузан, но спасшаяся змея привела туда монголо-татарское войско, которое сожгло город, а впоследствии на его месте была построена Казань. Поскольку в чувашском предании три головы дракона поедают живых существ во всех трех сферах мироздания, данная черта явно архаичнее татарской легенды. Обращает на себя внимание описание чудовища в обоих текстах. Во второй легенде оно, помимо змеиной, обладало орлиной и львиной головами, однако именно из сочетания черт обеих этих животных и возник мифологический образ грифона, изображенный на гербе мекленбургских герцогов. Присутствовавшая там же голова быка находит свою параллель в воловьей голове дракона из татарской легенды. Подобное весьма необычное сочетание драконьих и бычьих признаков заставляет вспомнить и иранского Трайтаону-Феридуна, отцом которого, с одной стороны, был Пуртур, или Пургав, причем в первом случае в его имени мы видим корень -тур-, а в последнем случае оно составлено из двух слов: пур — «сын» и гав — «бык, корова»{244}. Своего второго сына драконоборец также называет Туром. Хоть татарская легенда и была записана в позднем Средневековье, однако истоки подобного образа гораздо древнее. В орфической теогонии первое божество являет собой «Дракона (Змея) с приросшими головами быка и льва, а посреди (них) — лик бога. На плечах у него крылья, имя ему — Нестареющий Хронос (Время), он же Геракл»{245}. В этих же животных в поэме Нонна перевоплощается и Дионис-Загрей — последний, четвертый повелитель мироздания согласно орфической традиции. Наконец, само описание трехголового змея чувашского предания весьма сходно с южнославянским описанием поедающего тремя головами все живое Трояна. В обоих случаях речь идет о власти этих мифологических персонажей над тремя сферами мироздания. Что же касается явно негативного описания казанского змея, то не следует забывать, что бог или полумифический герой одного племени запросто может оказаться зловредным демоном в мифах другого племени. Генетически родственные представления бытовали на Руси еще в эпоху Средневековья. Воспевая Мстислава Ростиславича, летописец писал, что он «оустремил бо са баше на поганыæ æко и левъ. сердить же бъιĉ æко и ръιсь, и гоубаше æко и коркодилъ. и прехожаше землю ихъ ако и ωрелъ. храборъ бо бе æко и тоуръ»{246}. Вновь мы видим сочетание льва и орла, послуживших основой для возникновения образа грифона, с туром. Не менее значимым представляется то, что галицкий князь в виде орла господствовал в воздухе, в виде льва, рыси и тура истреблял врагов на земле и как крокодил губил их в воде, то есть распространял подобно южнославянскому Трояну свою власть на все три сферы мироздания.

Вторым местом является Змеиная гора, описанная Адамом Олеарием. Путешественник отмечал, что в 50 верстах от Саратова «на берегу, лежит очень высокая гора, длиной в 40 верст. Гора эта называется Змеевой, потому что в многих изгибах она то отходит в сторону, то опять направляется к берегу. Некоторые баснословят, что гора получила название от змея сверхъестественной величины, жившего здесь долгое время, нанесшего много вреда и наконец изрубленного храбрым героем в три куска, которые затем превратились тотчас же в камни. Говорят, что действительно на горе можно видеть три больших длинных камня, лежащих близко друг к другу, точно они были отбиты от одного куска»{247}. Таким образом, даже сами природные условия на Средней Волге давали основу для возникновения змееборческого мифа, который фиксируется там как минимум в позднем Средневековье.

Следует также отметить, что впоследствии именно в этом регионе среди неиндоевропейского населения мы встречаем ряд терминов, которые могут восходить к цепочке Трайтаона-Траннон-Троян. Слово труп обозначало «знатного человека у волжских болгар», др.-рус. трунъ (Троицк, летоп. под 1230 г.) и происходило из волжско-болг., дунайско-булг. turun, которое соответствует др.-тюрк. tudun, «князь», хазарск. Тουδούνος{248}.

Первоисточник этого титула мы находим на Волге. Мусульманское анонимное сочинение «Моджмал ат таварих» (1126) со ссылкой на какой-то более ранний источник упоминало, что правитель бурта-сов носил титул Т.рцу. Другое, более позднее сочинение, «Аджайб ал-махлукат», отмечало, что правитель буртасов носил титул хакана{249}. У кочевников титул хакана был равен титулу императора у европейцев. При этом следует иметь в виду, что буртасы не создали своей государственности, а все другие средневековые восточные авторы, описывавшие внутреннее устройство этого племени, единодушно отмечали, что у буртасов нет князя, который «соблюдал бы порядок у них, дабы выполнялся приказ его между ними». Вместо единого правителя в каждом округе у буртасов были осуществлявшие суд один или два старца{250}. Поскольку в исторической действительности у буртасов не было не то что императора-хакана, повелевавшего подвластными ему правителями, а даже обычного князя, остается заключить, что все эти предания о хакане и, по всей видимости, тождественном ему Т.рцу относятся не к реальной, а к мифологической истории данного племени.

Неожиданная на первый взгляд ассоциация данного персонажа со змеем находит свои параллели не только в южнославянском материале и чередовании названий Змиевых и Трояновых валов на Балканах и Украине, но встречается и в иранской традиции. Уже убив своего противника, Феридун в «Шахнаме» решает испытать своих сыновей и для этого принимает облик дракона. Таким образом, можно предположить, что данная зооморфная ипостась присутствовала уже на древнейшей стадии существования этого образа.

Против установления связи между Трайтаоной и Транноном, а через него с Трояном и Триглавом может свидетельствовать об отсутствии указаний на соотнесенность данного персонажа иранской мифологии с вертикальным членением космоса. Хоть его имя связано с числом «три», однако никаких других космологических черт в сохранившихся о нем мифах не прослеживается. Однако они присутствуют в другом генеалогическом мифе ираноязычных кочевников, записанном Геродотом: «По рассказам скифов, народ их — моложе всех. А произошел он таким образом. Первым жителем этой еще необитаемой тогда страны был человек по имени Таргитай. Родителями этого Таргитая, как говорят скифы, были Зевс и дочь реки Борисфена… Такого рода был Таргитай, а у него было трое сыновей: Липоксаис, Арпоксаис и самый младший — Колоксаис. (…) Так вот, от Липоксаиса, как говорят, произошло скифское племя, называемое авхатами, от среднего брата — племя катиаров и траспиев, а от младшего из братьев — царя — племя паралатов. Все племена вместе называются сколотами, т.е. царскими. Эллины же зовут их скифами.

Так рассказывают скифы о происхождении своего народа. Они думают, впрочем, что со времен первого царя Таргитая до вторжения в их землю Дария прошло как раз только 1000 лет»{251}. Согласно этой версии мифа скифы произошли в результате союза бога неба и дочери водного божества. Во второй части имен всех сыновей Таргитая отчетливо прослеживается индоиранский корень -ксай «царь», а что касается первой части их имен, то они означают соответственно «гора», «(водная) глубина» и «солнце», то есть в совокупности образуют трехчастную структуру физического мира по вертикали. Соответственно, их отец олицетворял весь этот мир. Из текста Геродота следует, что Таргитай воспринимался скифами не только как первопредок, но и как первый царь, от времени правления которого отсчитывалось время до другого значимого события, в данном случае вторжения Дария. Поскольку имя Таргитая не связано с числом «три», в иранской мифологии мы имеем интересную картину: о том персонаже, в имени которого эта связь прослеживается на филологическом уровне, не говорится о его соотнесенности с вертикальной структурой вселенной, но зато в мифе о Таргитае она обозначена достаточно прозрачно, хоть и отсутствует лингвистический намек. Само слово Таргитай понимается иранистами как «долгомощный» и, следовательно, было не именем, а эпитетом. Иранское навершие жезла VIII — VII вв. до н.э. (рис. 7) показывает, что и у самих иранцев некогда существовал образ трехглавого победителя чудовища. Весьма показательно, что все три головы данного персонажа расположены одна над другой, подчеркивая вертикальное трехчастное устройство. Поскольку в более поздней иранской мифологии подобного персонажа нет, логичнее всего отождествить его с Трайтаоной, победившим Ажи-Дахаку. Подобной интерпретации как будто не соответствует описание последнего в Авесте как трехглавого змея, однако сама симметричная композиция навершия не оставляет места для третьей головы чудовища. Будь она изображена, это не только нарушило бы симметрию, но и предало бы композиции совсем другой смысл, когда вместо победы героя над двумя головами чудовища третья его голова осталась бы непобежденной. Следует вспомнить, что в более поздней традиции Заххак, заменивший Ажи-Дахака, описывается не с тремя, а с двумя змеиными головами. Как сопоставление со скифской мифологией, так и композиция навершия показывают, что первоначально и у иранцев Трайтаона соотносился с трехчастной вертикальной структурой мироздания. Это же обстоятельство позволяет датировать и время возникновения славянского мифа об отце-предке трех братьев — прародителей отдельных народов. Очевидно, он восходит не к скифской, а к более ранней эпохе контактов славян с предками современных иранцев.

Рис. 7. Иранское наверише жезла VIII–VII вв. до н.э.

В свое время В.Н. Топоров показал генетические связи между индийским Тритой, иранским Трайтаоной и Иваном Третьяком русских сказок, имена которых были образованы от числа «три». Персонаж русской сказки, с одной стороны, оказывается в колодце, наподобие Триты, а с другой — является героем-змееборцем наподобие своего иранского собрата. Анализируя далее эти связи, В.Н. Топоров отметил: «Трита находится в воде, в нижнем мире, но он постоянно взывает к Небу и Земле, обозначая тем самым весь тройной состав вселенной. Поскольку персонажи этого рода связаны преимущественно именно с нижним миром, смертью, а в архаических космогонических текстах нижний мир вводится в описание третьим (после Неба и Земли), то возникает соблазн видеть в “троичных” именах Триты, Трайтаоны, Третьяка (Ивана) указание на третье царство, куда они спускались, разыскивая живую воду. Каждый из этих персонажей хозяин третьего царства (или его пленник), который, однако, преодолевает смерть и восстанавливает космогоническую связь нижнего мира с Небом и Землей. (…) Если вспомнить, что генетически “Третий” является младшим сыном Громовержца, наказанным им смертью… но преодолевшим смерть… и многократно увеличившим свою плодоносную силу, то его образ как раз и реализует идею вечной смены в цикле жизнь — смерть — жизнь, вечного преодоления, проникновения, пронизания по вертикали всех трех миров»{252}.

Как видим, еще с эпохи индоевропейской общности персонаж, семантически связанный с символикой числа «три», имел самое непосредственное отношение как к смерти и возрождению, так и к трехчленной вертикальной структуре мироздания. Хоть Троян и не был богом смерти в собственном смысле слова, однако в качестве повелителя трех миров, в том числе и преисподней, куда вел Млечный Путь, дорога Трояна в румынской традиции, он был с ней неизбежно связан. На это обстоятельство также указывает и соотнесение его с временными периодами, которыми, возможно, он отмерял срок жизни каждому живому существу. Отголосок этого представления присутствует в сербской сказке о Трояне, поедавшем тремя ртами людей, скот и рыбу. Если допустить, что, по мере забывания первоначального смысла, скот заменил птиц, то вся картина рисует образ всепоглощающего времени, кладущего предел жизни каждого существа во всех трех сферах мироздания. На эту же семантическую связь, как уже отмечалось выше, указывает и повязка на глазах западнославянского Триглава, и связь понятия смерти с числом «три», восходящая ко временам индоевропейской общности. В этом отношении весьма важными являются данные польской мифологии, в которой Тржи оказывается отцом Живе, этой персонификации жизни. Как было показано мною в исследовании «Забытый прародитель человечества», иконографически Живе соответствует Бою, прародителю не только славянских, но и некоторых других индоевропейских народов в белорусской традиции. Этот пример показывает, что управляющее тремя сферами вселенной трехглавое божество мыслилось отцом первопредку человечества. Насколько мы можем судить, Троян-Траннон уже не всемогущее божество, как Тржи, в более поздние времена его место во главе пантеона заняли Святовит у западных славян и Перун у восточных.

Однако и в своем «сниженном» варианте, поставленный в один ряд с обычными правителями и включенный в «солнечную» генеалогию, он оказался отцом уже не прародителя человечества, а отцом трех братьев — прародителей отдельных славянских племен, символизируя собой триединую славянскую общность. Легенда об этом предке была запечатлена в «Великопольской хронике», написанной в XIV–XV вв.: «В древних книгах пишут, что Паннония является матерью и прародительницей всех славянских народов. “Пан” же, согласно толкованию греков и славян, это тот, кто всем владеет. И согласно этому “Пан” по-славянски означает “великий господин”… Итак, от этих паннонцев родились три брата, сыновья Пана, владыки паннонцев, из которых первенец имел имя Лех, второй — Рус, третий — Чех. Эти трое, умножась в роде, владели тремя королевствами: лехитов, русских и чехов, называемых также богемцами, и в настоящее время владеют и в будущем будут владеть, как долго это будет угодно божественной воле…»{253} Указание на Паннонию перекликается с преданием о дунайской прародине славян в ПВЛ. Вместе с тем в данной легенде фигурируют три брата — прародителя отдельных славянских народов и их отец «великий господин» Пан. Само его имя допускает отождествление отца трех братьев с древнегреческим богом Паном. Последний обладал ярко выраженными козлиными чертами, однако именно эти же черты источники отмечают как у южнославянского Трояна, так и у западнославянского Триглава. Правомочность отождествления Пана с Трояном «Слова о полку Игореве» подтверждается данными украинского языка: «Три брата в украинских сказках называются “трояны”, а слово “троян” в современном украинском языке означает: 1) отец трех сыновей-близнецов, 2) тройка коней, 3) вообще три лица или предмета, тесно связанных»{254}. Характеристика Пана как того, «кто всем владеет», сопоставима с описанием всемогущества Триглава, который «надзирает за тремя царствами», то есть всем мирозданием. Этот же семантический ряд продолжает и неожиданное указание Саксона Грамматика на «тираническую» власть Траннона. Другой раз это же понятие относится им к Старкатеру, божественное происхождение, шестирукость и три жизни которого были описаны выше. Поскольку никаких других точек соприкосновения между королем русов и скандинавским Гераклом не наблюдается, приходится заключить, что именно присущая обеим персонажам символика троичности и послужила основанием для автора «Деяний данов» одинаково необычно охарактеризовать природу их власти.

Весьма интересным является и тот факт, что в древнегреческой мифологии имена, содержащие в своей основе корень -пан-, и числительное «три» были взаимозаменяемыми. Гомер в Илиаде приводит генеалогию троянских владык. Согласно ей Дардан был сыном Зевса.

Славный Дардан Эрихтония сына родил, скиптроносца,

Мужа, который меж смертных властителей был богатейший…

Царь Эрихтоний родил властелина могучего Троса;

Тросом дарованы свету три знаменитые сына:

Ил, Ассарак и младой Ганимед, небожителям равный…{255}

Имя Эрихтоний образовано от корня -хтоний- — «земля», недвусмысленно указывающего на связь его носителя с данным началом. Точно такое же имя носил и один из первых афинских царей, рожденный богиней земли Геей от семени Гефеста. Об этом афинском правителе Аполлодор рассказывает так: «Эрихтоний был воспитан в храме самой богиней Афиной. Когда он вырос, то изгнал Амфиктиона и сам воцарился в Афинах. Эрихтоний воздвиг на акрополе деревянную статую богини Афины и учредил также Панафинейские празднества. Женился он на наяде Пракситее, от которой у него родился сын Пандион»{256}. Таким образом, мы видим, что на противоположных берегах Эгейского моря сыновьями тесно связанного с землей Эрихтония считались Пандион в афинской традиции и Трос, или Трои, как он зовется у Аполлодора, — в троянской. Тождество имен правителей в обеих городах могло бы показаться случайным совпадением, если бы не одно обстоятельство: у того же Аполлодора приводится миф о том, что при основании Трои-Илиона сыном Троя Илом в качестве небесного знамения ему был явлен Палладий, ставший залогом безопасности нового города. «Ил воздвиг для Палладия храм и стал его почитать»{257}. Однако одним из наиболее распространенных эпитетов Афины был Паллада. Указание на связь с землей в имени правителя города и учреждение в нем впоследствии культа Афины показывает, что перед нами родственная система представлений. И то, что в данной системе сыном Эрихтония оказывается Пандион, или Трои, говорит о возможной взаимозаменяемости данных образов. Семантика обоих имен позволяет понять причину подобной замены: если число «три» могло указывать на вертикальное устройство вселенной, то слово пан, обозначавшее в греческом языке «все», эту вселенную и обозначало.

Сопоставление всех этих данных с индоевропейской мифологией, в первую очередь иранской, позволило нам точно определить место Трояна как потомка бога солнца Дажьбога и непосредственного отца трех братьев Леха, Чеха и Руса. Являясь «сниженным» образом Триглава, Троян все равно сохраняет в южнославянской традиции связь с вертикальным строением вселенной и благодаря этому является связующим звеном между космосом и человеческой историей. Именно этим обстоятельством объясняется присутствие у Трояна как «мифологических», так и «исторических» черт, делавших затруднительным его точную интерпретацию в рамках только одного из этих подходов. Проведенное исследование показывает, как «троичный» персонаж, носивший первоначально вселенский характер, постепенно перемещается из космогонии в историю. В ходе этого процесса бывшее верховное божество утрачивает большинство своих прерогатив и порождает уже не весь космос, а только общность родственных между собой племен. Однако и в «сниженном» варианте оно символизирует начало если не всего мироздания, то, по крайней мере, человеческой истории. Одновременно с этим Троян связан с идеей единства славянских народов. Являясь непосредственным отцом Руса, а через него и отдаленным предком Игоря и всех остальных русских князей, Троян оказывается той точкой, от которой автор «Слова о полку Игореве» начинает отсчет отечественной истории. Подобное мышление в рамках славянской общности, но уже без персонализации, мы наблюдаем и у создателя ПВЛ. Задавшись вопросом «Откуда есть пошла Русская земля», он начинает не с событий собственно русской истории, а, отдав дань ветхозаветному мифу о трех сыновьях Ноя, обращается к эпохе расселения славян с Дуная, которая в этом смысле для него является дополнительной точкой отсчета. Но если для монаха это была уже второстепенная, по сравнению с библейской, точка отсчета, то для светского автора «Слова», еще ощущавшего живое дыхание язычества, она естественным образом была основной. Троян безусловно имеет самое прямое отношение к русской истории, однако попытка ограничить его только ее рамками оказалась явной ошибкой, противоречащей данным об общеславянском характере связанной с ним мифологии, топонимики и ономастики. Предложенное понимание образа Трояна вполне согласуется со всеми случаями упоминания его в «Слове о полку Игореве». Выше уже было показано место Трояна в генеалогии русских князей, ставшего соединительным звеном между их мифологической и исторической родословной. Отсчет этот велся от самого начала истории наших предков, от эпохи славянского единства, причем на эту народную хронологию наложилась уже хронология христианская. «Земля Трояна» действительно является Русью, при этом подчеркивается ее славянский характер. «Тропа Трояна» оказалась Млечным Путем, отголоском некогда более высокого положения данного персонажа в славянской мифологии.

Как уже отмечалось выше, образ Трояна как отца трех братьев — родоначальников отдельных племен сложился при влиянии иранской мифологии. В этом отношении имя Траннон, зафиксированное Саксоном Грамматиком, является переходным от иранского Трай-таона к общеславянскому Трояну. В пользу этого говорит и наличие гласной а в данном имени, указывающее на индоиранское влияние: праслав. trьje, tri родственно др.-инд. tráyas, trī, trîņi, «три», авест. θrāyō{258}. Хоть непосредственно миф о том, что Траннон являлся отцом Руса и его братьев, и не зафиксирован, косвенным доказательством его существования является более позднее эстонское предание о княжевшем в Руссавальде Руссипапе. Существование в регионе, где некогда располагалась описанная в «Деяниях данов» Прибалтийская Русь, предания, в котором фигурирует персонаж с корнем -рус-, свидетельствует о наличии там мифа об эпониме нашего народа. Поскольку сами финно-угры едва ли придумали такой миф, это говорит о том, что он был заимствован ими извне. Как уже отмечалось, киевских русов эсты называли совсем другим именем, и поэтому единственным народом в регионе, у которого они могли заимствовать данный образ, были русы Саксона Грамматика. Поскольку у них существовал и образ Руса, и образ Траннона, который, как показывает приведенная выше реконструкция, был отцом трех братьев — эпонимов славянских народов, предположение о том, что оба этих персонажа уже тогда были связаны между собой родственными отношениями, весьма велика.

Естественно возникает вопрос: нельзя ли рассматривать этого короля Прибалтийской Руси в качестве Трояна «Слова о полку Иго-реве»? Хоть далекая догуннская эпоха вполне может соответствовать седой старине «веков Трояна», однако другие данные противоречат этому предположению. Траннон уже является королем русов, а Троян был отцом Леха, Чеха и Руса, то есть должен был править до возникновения данных племенных названий. Сходство обеих имен может быть объяснено тем, что именем мифического первопредка оказывался наречен конкретный правитель, правивший уже в историческую эпоху. Подобные случаи имели место в индоиранской традиции. Так, например, имени прародителя скифов Таргитая соответствует имя меотиянки Тиргатао, вышедшей в IV в. до н.э. замуж за царя синдов Гекатея{259}. Стоит вспомнить, что и противник Траннона Фротон I рассматривается специалистами отчасти как «сниженный» образ бога Фрейра. Таким образом, хоть Траннон из «Деяний данов» и не тождествен Трояну «Слова о полку Игореве», сходство обоих имен говорит о том, что миф о происхождении героя-эпонима племени русов был известен в Прибалтийской Руси и через наречение данным именем ее правителя подчеркивалась его причастность к божественной солнечной династии, ведущей свое начало от Дажьбога.

Не менее интересно и имя Олимар из третьего фрагмента «Деяний данов». В древнерусском языке слово олъ, равно как и оловина, олуй, означало хмельной напиток из ржи, ячменя и т.п.: «Вина и олу не вкусихъ и мясо не внеде въ уста…»{260} Известны и образованные от этого корня древнеславянские имена Олей, Олий, Олуй, Олуевич, не говоря уже о многочисленных именах, где -ол- составляет первую часть имени типа Олаг, Олата, Олдан, Олеван, Олехна, Олота, Олета, Ольстин и т.п.{261} Известно также озеро Алё в Псковской области, первоначально, как считают исследователи, Олё, названное в связи с данным хмельным напитком{262}. Подтверждает подобное понимание имени Олимар наличие у древних славян иных имен, образованные от названия других хмельных напитков: Медкович (Медко), Медок, Медош, Мед, Пивек, Пиво, Пивока, Пивоня{263}. Что касается второй половины имени древнего короля русов, то у Саксона Грамматика она дается в латинизированной форме, а к исходному варианту ближе форма Алимер в мекленбургской генеалогии. Она показывает, что вторая часть имени была образована от слова мера — «мерить, измерять, отмерять». Кроме того, это слово в древнерусском языке могло означать «сосуд для измерения меры вместимости», «сосуд, тара разного объема, служившая мерой вместимости, единицей измерения или торговой мерой для жидких и сыпучих тел»{264}. Данное слово также встречается в таких личных древнеславянских именах, как Мера, Мерко{265}. Показательно, что именно из славянских языков данное понятие было заимствовано в балтийские языки: лит. miera, лтш. mers, «мера».{266} Как следует из текста летописей, описывающих уже монашеские подвиги, понятие меры относилось и к жидкостям, в данном случае уже к воде: в статье 1051 г. Лаврентьевской летописи рассказывается, как Антоний «ядыи хлебъ сухъ и тоже чересъ днь и воды в меру вкушая», а в статье 1074 г. говорится, как Исакий «чересь днь воды в меру пьяше»{267}. В другом средневековом памятнике это слово, обозначающее меру вместимости, относится уже к хмельному напитку: «Вина мере s»{268}. Таким образом, имя Олимар (Олимер) означало буквально «отмериватель хмельного напитка».

В этой связи стоит вспомнить и былинного Владимира, одной из главных функций которого в эпосе была организация и председательствование на пирах, носивших явно ритуальный характер, и то, что славянские языческие боги в ряде случаев изображались с рогом для питья в руках. Именно с рогом в руках описывал Саксон Грамматик западнославянского бога богов Святовита, идол которого находился в Арконе: «В правой руке (Святовит) держал рог, сделанный из различных металлов. Жрец, ведавший обрядами бога, ежегодно наполнял рог вином, чтобы обеспечить урожай наступающего года»{269}. Неподалеку от этого главного святилища было найдено еще одно каменное изображение божества с непропорционально большим рогом в руках (рис. 8). Очевидно, что коль бог богов имел прямое отношение к священному напитку, то подобное отношение имел к нему и князь, являвшийся его «сниженной» проекцией в человеческом мире. Само происхождение русского слова пир, образованное от глагола пить, недвусмысленно указывает на то, что изначально главенствующую роль в этом ритуале играли именно напитки. О их первоначальной связи с языческим богослужением у западных славян свидетельствует замечание Гельмольда: «Есть у славян удивительное заблуждение. А именно: во время пиров и возлияний они пускают вкруговую жертвенную чашу, произнося при этом, не скажу благословения, а скорее заклинания от имени богов, а именно доброго бога и злого, считая, что все преуспеяния добрым, а все несчастья злым богом направляются»{270}. Судя по всему, аналогичная картина имела место и у восточных славян, о чем свидетельствуют и осуждение пиров в древнерусских поучениях против язычества, и находки ритуальных турьих рюгов в захоронениях знати. Обрядовое питье из них «должно было оказать благотворное действие и на успех в начинаниях всего народа и на самого пьющего; ему передавались якобы свойства этого зверя»{271}. О том, какое значение придавалось и впоследствии в Древней Руси сосуду с вином, говорит надпись на киевской корчаги XI в. изготовившего ее мастера. Б.А. Рыбаков расшифровывает ее следующим образом: БЛАГОДАТНЕША ПЛОНА КОРЧАГА СИЯ, то есть «благодатна полная эта корчага» Памятники древнерусской письменности неоднократно упоминают корчаги именно как сосуды для вина: «А вино свое держи, купив корчагу». Исследователь добавляет: «Неудивительно, что корчаги с вином, составлявшие необходимую часть пиров, воспетых в былинах, подписывались гончарами. Благожелательная надпись, в которой мастер восхваляет вечнополный сосуд, обращена к будущему владельцу корчаги. Для нас это пожелание изобилия, написанное в эпоху Ярослава или его сыновей, является интересным штрихом быта Киевской Руси»{272}. От себя отметим, что вечнополный сосуд является отзвуком мифологических представлений, общих почти всем индоевропейским народам, и в этом качестве является одним из символов изобилия. Очевидно, что распорядителем этого изобилия является хозяин этого волшебного неоску девающегося сосуда. С другой стороны, следует отметить, что в контексте XI в. само слово благодать и производные от него понятия несли в первую очередь религиозную нагрузку: «Мы вьси прияхомъ благодать въз благодать… благодать и истина Iс Хмь бысть»; «Аще бы не благодать Божия приспела на насъ…»; «Дождь блгодатныи»; «Въ все дело блгодатьно уготовленъ (съсоудъ)»{273}. Как мы видим, данное понятие связывается уже с идеями христианской религии, однако не следует забывать о чрезвычайно распространенном в ту эпоху двоеверии, когда старые религиозные представления переплетались с новыми. Из приведенные выше описаний западнославянских религиозных воззрений видно, что ритуальное распитие хмельных напитков также было призвано обеспечить благоденствие и процветание, а наполненный вином рог в руке Святовита обеспечивал грядущий урожай. Поскольку урожай во многом зависел от небесной влаги, показательно, что в одном из примеров древнерусской литературы благодатным названо такое явление природы как дождь. Таким образом, вполне возможно, что в сознании простого русского ремесленника, изготовившего эту корчагу, прежние языческие представления соседствовали с христианскими и, нанеся на нее надпись, он термином новой религии передал гораздо более древние представления о роли сосуда для вина как источника благоденствия для участников пира.

Рис. 8. Идол из Альтенкирхе, Рюген. Фото автора

Очевидно, что организующий и председательствующий на подобных пирах-богослужениях человек должен был занимать весьма важное положение в славянском обществе, что нашло свое отражение в имени этого короля русов. Если приведенные выше другие славянские имена просто отражали связь носивших их людей с хмельными напитками, то имя Олимар указывает на наличие у него функции их распределения. Данная функция нам будет понятнее в свете индоевропейских параллелей. О ее социальном аспекте лучше всего можно судить на основании скифских обычаев, описанных Геродотом: «Раз в год каждый правитель в своем округе приготовляет сосуд для смешения вина. Из этого сосуда пьют только те, кто убил врага. Те же, кому не довелось еще убить врага, не могут пить вина из этого сосуда, а должны сидеть в стороне, как опозоренные. Для скифов это постыднее всего. Напротив, всем тем, кто умертвил много врагов, подносят по два кубка, и те выпивают их разом»{274}. Как видим, годовой общественный пир являлся средством общественного признания подвигов воинов или их порицания. Имеется и градация в поощрении убивших врагов воинов, которым в соответствии с их заслугами подносится один или два кубка. Весьма показательно, что пир организует именно правитель каждого округа. Таким образом, уже у скифов мы видим, что организатором пира является носитель власти и на этом пиру воинам отмеряется вино в разном количестве. Мифологическое отражение скифского ритуала в нартском эпосе было исследовано Ж. Дюмезилем. В нем неоднократно упоминается волшебная чаша Нартамонга, буквально «Выявительница нартов», чудодейственным образом подтверждающая или опровергающая заявления героев. Согласно эпосу она хранилась в роде Алагата, который описывался как носитель мудрости и из которого происходили самые честные судьи. Часть эпоса была заимствована у осетин черкесами, и, согласно их преданиям, род Аледжа (соответствующий роду Алагата у осетин) происходит «от древней и загадочной личности, иногда отождествляемой с “пророком Иисусом”, во всяком случае — от предка-вождя, и из-за этого Аледж и избран хранителем (в специальном медном амбаре) семян проса»{275} и упомянутой чаши. Древнерусское олъ в качестве обозначения хмельного напитка имеет индоевропейские параллели, и ему соответветствуют осет. aelut-on, герм, alup, др.-сканд. ol, англосакс, ealu, лтш. alus, др.-прусск. alu и было заимствовано даже финским языком — olut. По поводу значимости данного напитка весьма интересно наблюдение Ж. Ша-рашидзе о заимствовании данного названия у осетин соседними с ними грузинами-горцами: «В самом деле, грузины-горцы не взяли более распространенное название пива, bægæny, означающее обычный напиток. Они предпочли ælut-on, означающее божественное питье… То есть грузины заимствовали у своих соседей священное пиво, напиток, предназначенный для богов». Последнее наблюдение в очередной раз указывает на сакральность как данного напитка, так и в определенной степени фигуры того, кто его распределял во время ритуальных пиров. К этому следует добавить то, что у горцев-хевсуров отмечено мужское имя Aluda, а в ольвийской надписи II в. зафиксировано скифское имя Αλούθαγος, первая часть которого опять-таки обозначает священный напиток, а вторая восходит к иранскому корню -da-, «давать» и, таким образом, означает «дающий пиво»{276}.

Археологически значимость роли распределителя священного напитка можно оценить на основании чрезвычайно богатого женского кельтского захоронения из Вике конца IV — начала III в. до н.э. В нем была на колеснице погребена покойница с золотыми и янтарными украшениями, огромным бронзовым сосудом для вина — кратером и двумя аттическими чашами. Часть погребального инвентаря напоминает скифские изделия, а янтарь является импортом из Прибалтики. Я. Розен-Пшеворская предположила, что умершая была скифо-сарматской «княжной», вышедшей замуж в один из западнокельтских родов. Специалисты не сомневаются, что покойная занимала весьма важное место в кельтском обществе и исполняла сакральные функции, связанные с коллективным распитием хмельных напитков. «Погребенная из Вике при жизни периодически или постоянно выполняла сакральные функции. После смерти ее могли “обожествить”. Символами ее роли в обществе были диадема, кратер и колесница, с которыми она и была похоронена»{277}.

Итак, мы имели возможность убедиться, что имена двух упомянутых Саксоном Грамматиком королей Прибалтийской Руси несут чрезвычайно важную смысловую нагрузку. Благодаря им мы смогли уточнить как мифологическую генеалогию древнерусских князей, так и наши представления о характере княжеской власти у наших предков. Весьма важным является и то, что семантика этих имен находит свою непосредственную аналогию в Киевской Руси, и тот факт, что правители обеих стран, разделенные между собой не только пространством, но и временем, существовали в едином мире символов и образов (а в случае с Транноном-Трояном можно говорить и о единстве генеалогических представлений), позволяет предположить существование какой-то связи между правителями Прибалтийской Руси и Древнерусского государства.

Глава 4.

ВАРЯЖСКАЯ РУСЬ

Впервые в отечественной традиции варяги и Русь упоминаются в ПВЛ. Однако ее автор не передавал легенды и сказания своего народа, а искусственно вписывал историю своей страны в библейское предание о разделении земли тремя сыновьями Ноя. Иафету, одному из его сыновей, достались северные и западные страны, и в связи с их перечислением на страницах летописи впервые упоминается и Русь: «В Афетове же части седять Русь, Чюдь и вси языци: Меря, Мурома, Весь, Моръдва, Заволочьская Чюдь, Пермь, Печера, Ямь, Оугра, Литва, Зимегола, Корсь, Сетьгола, Любь. Ляхове же и Пруси и Чюдь пресьдять к морю Вяряжьскому. По сему же морю седять варязи семо къ въстоку до предала Симова, по тому же морю седять къ западу до земле Агнянски и до Волошьски. Афетово бо и то кольно: Варязи, Свей, Оурмане, (Готб), Русь, Агняне, Галичане, Волъхва, Римляне, Немци…»{278} — «В Иафетовой же части обитает русь, чудь и всякие народы: меря, мурома, весь, мордва, заволочьская чудь, пермь, печера, ямь, угра, литва, зимигола, корсь, летгола, ливы. Поляки же и пруссы, и чудь сидят близ моря Варяжского. По этому же морю седят варяги: отсюда к востоку — до предела Симова, сидят по тому же морю и к западу — до земли Английской и Волошской. Потомство Иафета также: варяги, шведы, норвежцы, готы, русь, англы, галичане, волохи, римляне, немцы…» Уже это самое первое упоминание в летописи Руси вызывает ощущение некоторой двойственности: если сначала Русь упомянута вместе с финно-угорскими и балтскими племенами Восточной Европы, то уже через два предложения она упоминается вместе с народами, проживающими в Северной, Центральной и Западной Европе. Во втором списке Русь помещается между готами, жителями острова Готланд, и англами, которые до своего переселения на территорию современной Англии в ГУ — V вв. жили на территории нынешней Дании и пограничной с ней области Германии. Память об их пребывании оставила свой след в скандинавском государстве. Саксон Грамматик во вступлении к своему труду называет Дана и Ангеля, детей Хумбля, прародителями данов. А.Г. Кузьмин отмечал, что «“Англией” называет англосаксонский король Альфред (871–901 гг.) пограничную с землями славян часть Ютландии, и это название удерживалось за ней вплоть до XIX в.»{279}. До сих пор сохранилось и название Ангельн (нем. Angeln, лат. Anglia) — местности на северо-востоке федеральной земли Шлезвиг-Гольштейн на границе между современными ФРГ и Данией.

Необходимо отметить, что две Руси знает и более ранний, по сравнению с ПВЛ, источник. При описании потомства Мешеха и Тираса, двух сыновей все того же библейского Иафета, неизвестный еврейский автор «Книги Иосиппон», написанной в середине X в. в Южной Италии, отмечает: «Мешех — это Саксани. Тирас — это Руси. Саксани и Энглеси живут на великом море, Руси живут на реке Кива, впадающей в море Гурган»{280}. Как видим, и еврейский автор X в., живший ближе ко времени призвания варягов, одну Русь помещает по соседству с саксами и англами, а вторую — на Днепре (название реки здесь дано по имени главного города, стоящего на ней, — Киева), которая у него впадает в Каспий (море Гурган). Предположение Г.М. Бараца о том, что автор ПВЛ заимствовал перечень «потомства Иафета» из данного еврейского текста, крайне маловероятно, и, скорее всего, сходство их объясняется тем, что оба они описывали существовавшие в ту эпоху реалии.

Таким образом, мы видим, что средневековые письменные источники утверждают о существовании двух стран, носящих одинаковое название Русь, на противоположных берегах Варяжского моря. Если с Восточной Русью, то есть Древнерусским государством, все более или менее ясно, то существование еще одной Руси на западе по соседству с англами оказывается неожиданным. Эту Русь данные источники локализуют уже не в Прибалтике, а на севере Германии. Поскольку в отечественной летописи заморская Русь упоминается вместе с варягами, следует рассмотреть, кто же они были. В первую очередь отметим, что двойная локализация Руси в основных своих чертах совпадает с описанием расположения варягов, данной летописцем в приведенном тексте. На западе варяги граничат с той же землей англов, а на востоке «седят… до предела Симова». К нему летописец относит Персию, Индию, Вавилон, Сирию и Финикию, но, судя по всему, в данном контексте он имел в виду не их, а гораздо более близкие к Руси исламские народы, жившие на Волге и около Каспийского моря, которые он также упоминает в связи с этим «жребием»: «… потече Волга на въстокъ. и вътечеть семьюдесать жерелъ в море Хвалисьское. темже и из Руси можеть ити [по Волзе] в Болгары и въ Хвалисы [и] наста въстокъ дойти въ жребии Симовъ. а по Двине въ Вараги. изъ Варагъ до Рима…»{281} — «… течет Волга на восток и впадает семьюдесятью устьями в море Хвалисское. Поэтому из Руси можно плыть по Волге в Болгары и в Хвалисы, и на восток пройти в удел Сима, а по Двине — к варягам, а от варягов до Рима…» Если исходить из текста ПВЛ, то в «жребий Симов» можно попасть по Волге. Логика летописца становится окончательно понятна, когда в статье 1096 г. он увязывает происхождение волжских болгар и хвалис с персонажами из Ветхого Завета, обосновывая тем самым их отнесение к «жребию Симову»: «Снове бо Моавли Хвалнси. а снве Аммонови Болгаре… темже Хвалиси и Болгаре суть с дочерю Лютову. иже зачаста с ωца своєго»{282} — «Сыны ведь Моава — хвалисы, а сыны Амо-на — болгары… Поэтому хвалисы и болгары происходят от дочерей Лота, зачавших от отца своего». Интенсивность торговли варягов с волжскими народами была столь велика, что выдающийся хорезмский ученый ал-Бируни (973–1048) писал, что Варяжское море, которое он считал заливом Океана, доходит непосредственно до волжских булгар: «На севере страны славян от него (Океана. — М.С.) отходит большой залив вблизи страны булгар-мусульман, этот залив известен под названием Варяжского моря; варяги — это народ, живущий на его берегу»{283} - Как показал Д.Е. Мишин, Варяжское море было известно мусульманским авторам уже в первые десятилетия X в.{284} Поскольку ПВЛ постоянно называет Балтийское море Варяжским и под этим же названием оно было известно и в исламском мире, данное обстоятельство показывает, кто в интересующую нас эпоху был доминирующей силой на Балтийском море, по берегам которого жили многие другие народы. Другой мусульманский автор XIV в., Димешки, писал о варягах: «Здесь есть большой залив, который называется морем Варенгов.

А Варенги суть непонятно говорящий народ, который не понимает почти ни одного слова (из того, что им говорят). Они славяне славян (т.е. знаменитейшие из славян)». Сохранилось у него и упоминание о пути «из варяг в греки»: «Иные утверждают, что… русское (Черное) море имеет сообщение с морем Варенгов-Славян»{285}. Поскольку в XIV в. тема варягов была для исламского мира неактуальна и к тому времени мусульманские купцы не могли непосредственно общаться с варягами, чтобы отметить непонятность их речи, очевидно, что Димешки передавал сообщение каких-то более ранних исламских авторов, что было обычным делом для географических сочинений арабо-исламского мира.

Хоть отечественный летописец ничего не говорит по поводу племенной принадлежности варягов, что дало возможность норманистам попытаться отождествить их со скандинавами, однако внимательный анализ ПВЛ указывает на их славянскую принадлежность. Рассказывая о событиях после смерти братьев Рюрика, летописец отмечает: «И приæ Рюрикъ власть всю ωдинъ. и пришед къ Ильмєрю. и сруби город надъ Волховом, и прозваша и Новъгород. и седе ту кнажа. и раздал мужемъ своимь волости, и городы рубити. ωвому Полътескъ. ωвому Ростовъ. другому Белоωзеро»{286} — «И принял всю власть один Рюрик и пришел к Ильменю, и поставил город над Волховом, и назвал его Новгород, и сел тут княжить, и стал раздавать мужам своим волости и города ставить — тому Полоцк, этому Ростов, другому Белоозеро». Как видим, все города, основание которых летописец приписывает варягам, носят исключительно славянские, а отнюдь не скандинавские имена. К этому же перечню, как будет показано ниже, следует добавить и Туров, что указывает на наличие у варягов культа тура. Из этого следует, что и основатели этих городов говорили по-славянски. В договорах с Византией первые русские князья клянутся не скандинавскими Одином и Тором, а славянскими Перуном и Волосом. Поскольку религия играла огромную роль в жизни средневековых людей, то уже один этот факт убедительно свидетельствует об их племенной принадлежности. Данные летописи в этом аспекте подтверждает археология. Показательна так называемая «большая постройка» или «большой дом» общественно-культового назначения на Варяжской улице в Ладоге, разрушенная в конце X в. Находка в ней черепов животных, а также ее преднамеренное уничтожение в эпоху принятия христианства говорят о том, что был языческий храм.

Исследовавший ее В.П. Петренко сопоставил ее с западнославянским святилищем в Гросс-Радене. Отмечая, что она не является зеркальным подобием этого храма, что в условиях отсутствия унификации строительства языческих святилищ было невозможно, археолог подчеркнул следующее: «Однако целый ряд поразительных совпадений делает правомочным сопоставление этих комплексов. Святилище в Гросс-Радена отличалось от прочих сооружений деревни своими внушительными размерами. Площадь его достигала… почти 100 м^2 (13 x 7,6 м) при высоте внутренних стен около 2 м. Площадь ладожской “большой постройки” — около 120 м^2, а высота внутренних стен тоже достигает 2 м. Культовое сооружение из Гросс-Радена имело своеобразные “двойные” стены, причем внешний их ряд носил декоративный характер. Стены ладожской “большой постройки” в плане были двух- или даже трехрядными…»{287} Эти факты не смог проигнорировать и норманист Г.С. Лебедев, признавший, что ладожская «большая постройка» «напоминает по некоторым конструктивным особенностям западно-славянский храм того же времени в Гросс-Раден на р. Варнов (южное побережье Балтики)»{288}. Сходство между собой западнославянского и ладожского языческого храма, построенного на Варяжской улице, наглядно показывает, кем же на самом деле были варяги.

Наконец, автор ПВЛ в Сказании о призвании варягов отметил, что «новгородцы суть люди от рода варяжского, а прежде были словене». Повествуя об этом же событии, новгородские летописцы в данном предложении неизменно опускали тенденциозную оговорку южного летописца «а прежде были словене», оставляя утверждение о том, что жители родного города «суть люди от рода варяжского». Это показывает, что представление об особо тесной связи из всех восточных славян с варягами именно новгородцев представляет собой не вымысел автора сказания, а убеждение, разделяемое и самими жителями Новгорода. Однако многочисленные исследования самых разнообразных сторон жизни средневековых новгородцев показывают их многочисленные связи с западными славянами, а отнюдь не со скандинавами. Следовательно, и это указание летописца говорит о славянском происхождении варягов. Со временем понятие варяг потеряло свою племенную принадлежность и превратилось в обобщенное название заморских европейцев. Первые пояснения, кто же были варяги в момент их призвания, появляются на Руси уже в конце завершения летописной традиции, когда термин забылся уже настолько, что потребовалось специально его объяснять отечественному читателю. Рассказывая о призвании варяжских князей, автор рукописного Хронографа Е.В. Барсова сообщает: «И отъ техъ мъстъ прозвашася русь и словетъ и доныне роусь. Ведомо же боуди яко ноугородцы отъ роду варяжского, варязи бо прежде быша словяне»{289}. Как видим, данный автор особо подчеркнул, что варяги прежде были славяне, чтобы отличать их от варягов, известных на Руси в его время. Совершенно независимо от Хронографа об этом же говорит и украинский Синопсис 1674 г.: «Понеже Варяги надъ моремъ Балтiйскимъ, еже отъ многихъ нарицается Варяжеское, селенiя своя имуще, языка Славенска бяху, и зело мужественны и храбры. И тако по совету Гостомыслову сбыстся. Прiидоша на прошенiе Россовъ Князiе Варязстiи, отъ Немецъ три родные братiя… в землю Русскую…»{290} В данном случае варяжские князья выводятся «отъ Немецъ», как неоднократно говорилось об этом событии в поздних русских летописях. Обусловлено это было тем, что западнославянские земли были захвачены немцами, а местное славянское население подверглось истреблению или онемечиванию. Соответственно с этим менялось указание на местоположение родины варяжских князей в отечественной традиции. Как видим, два автора допетровской Руси совершенно независимо друг от друга утверждают славянскую принадлежность варягов.

Следы представлений о том, что варяги были западными славянами, встречаются и в более древней летописной традиции. Рассказывая о встрече Изяслава Мстиславича с Ростиславом в Смоленске в 1148 г., летописец отмечает, что князья обменялись дарами, причем «Ростиславъ да дары Изяславоу что от верьхнихъ земль. и от Варягъ»{291}. Верхними землями эта же летопись годом ранее называла Смоленск и Новгород. Что же касается варягов в данной статье, то на основании детального анализа международной обстановки в тот период В.В. Фомин убедительно показал, что ими могли быть только южнобалтийские славяне, а не немцы, готландцы, датчане или шведы{292}. В статье, посвященной событиям 1296 г., в Ермолаевском списке Ипатьевской летописи отмечается, что польский король Пшемысл II был убит за смерть своей жены Лукерий, которая «бо бе рода князей Сербскихъ зъ Кашубъ, от Поморiя Варязскаго, отъ Стараго града за Кгданскомъ»{293}. Таким образом, традиция восприятия варягов как славян в поздних памятниках отечественного летописания брала свое начало в более древних летописных текстах.

Свидетельствуют о славянской принадлежности варягов и некоторые иноземные источники. Помимо Руси варяжский корпус существовал еще и в Византии, куда он попал из нашей страны. На основании сопоставления и тщательного анализа всех упоминающих его источников В.Г. Васильевский пришел к следующему выводу: «Мы разобрали значительное количество мест и отрывков у византийских писателей, где… большая часть приведенных нами мест, при взаимном их сопоставлении, указывает на тождество варяжского и русского корпуса… Во всяком случае, несомненно то, что ни в одном из византийских, а равно и южноитальянских упоминаний о варягах не содержится ни малейшего намека на их скандинавское происхождение… Скандинавизм варангов, правда, и доказывался всегда не столько византийскими источниками, сколько исландскими сагами. Но мы знаем ценность этого свидетельства и думаем, что вопрос об авторитете саг можно считать решенным. Далее, мы до сих пор не нашли ни одного места — и несомненно, что нельзя найти такого места, — в котором варяги противопоставлялись бы Руси, состоящей на византийской службе, где Русь и варяги прямо отличались бы между собою; потому что… где у одного писателя стоят русские, там у другого стоят варяги. На наш взгляд, это последнее обстоятельство имеет очень большой вес…»{294} Наконец, ученый приводит фрагмент из сочинения византийского автора Атталиота, где в одном и том же тексте понятия «варяги» и «русские» используются как синонимы. В.Г. Васильевский особо подчеркивает, что для византийских авторов XI в. русские были уже хорошо известным православным народом, говорящим на славянском языке. Вывод этого ученого однозначен: «Но если русские, Русь, Рώζ, тавроскифы в XI в. суть православные славянские люди, то и варанги XI в. были такие же православные славянские люди, другими словами: варяжская дружина в Византии состояла первоначально из русских… если скандинавские норманны входили в состав этого корпуса, то они вступали в готовую уже организацию и составляли здесь незаметное меньшинство…»{295} Начинается этот процесс в конце первой трети XI в. Согласно скандинавской «Саге о людях из Лаксдаля», первым норманном, вступившим в варяжскую дружину, был Болле сын Болле, прибывший в Константинополь в 1023–1027 гг.{296} Затем в составе варангов появляются франки, а после норманнского завоевания Англии в 1066 г. и англосаксы. Таким образом, и в Византии примерно через полвека после появления на берегах Босфора этот корпус утрачивает свой первоначальный состав в результате включения в его состав наемников из различных европейских народов.

Что касается названия варягов, то корень -вар- широко представлен в славянских языках. В книге о боге-кузнеце Свароге мною уже была рассмотрена эволюция понятий данного корня. Обозначая первоначально жар, искры, он затем стал соотноситься со сваренным на огне кушаньем и эволюционировал к понятию «союз», о чем свидетельствуют приводимые В.И. Далем данные. Так, сварить (кого с кем) означало «помирить», «сдружить», «сделать товарищами» либо же «свести и обвенчать», «сладить свадьбу». Впоследствии корень -вар-/-вор- стал обозначать защищенное место, «ограду, забор», «скотный двор», «городок», «острожек», то есть место, где находятся люди и их имущество. Дальнейшее развитие этого понятия мы видим в древнерусском варити, варю — «беречь», варовати, варую — «сохранить, защищать»{297}. Встречается он и у западных славян. Как свидетельствует Титмар Мерзебургский (976–1018), одним из наиболее почитаемых богов у западных славян был Зуара-зици{298}, что представляет собой искаженную форму имени Сварожич, то есть сын Сварога. Кроме того, корень -вар- использовался ими и при самоназвании: варнами называлось одно из западнославянских племен, обитавшее к востоку от ободритов на реке Варне. В том же Мекленбурге есть озеро и место Варин, город Варен на озере Меря, а у вильцев был город Вар{299}. Интересно название Варславяны, зафиксированное у реки Евикшты недалеко от Мемеля{300}. У западных славян слово war означало «меч», что опять-таки отсылает нас к образу бога-кузнеца. В этом смысле название варягов означало у славян «мечников», «меченосцев», «ратников». О западнославянском происхождении интересующего нас слова еще в XIX столетии писал С. Гедеонов: «Грамматическая правильность производства русского варяг от живого, по всем законам славянской лингвистики составленного, у Геннига буква в букву записанного вендского varag, -warang, неотрицаема…»{301} Естественно, не приходится говорить, что каждый член варяжской дружины был обязательно славянин — в ее состав, особенно когда варяги являлись наемниками в других странах, могли вливаться представители и других племен. Однако приведенные факты свидетельствуют о том, что основу варягов на их первоначальном этапе деятельности в Восточной Европе составляли именно славяне.

Примерное время возникновение этого названия мы можем определить благодаря англосаксонской поэме «Видсид». Текст ее сложился примерно в VII в., однако автор перечислял в ней различных правителей эпохи Великого переселения народов, значительная часть которых относится к III–VI вв. Непосредственно перед упоминанием племени варнов в поэме отмечалось, что «Бреока (правил. — М.С.) брондингами»{302}. В англосаксонской поэме «Беовульф» упоминается, что ее герой в молодости состязался в плавании с Брекой из «земли Бродингов»{303}. Из этого следует, что их земля находилась где-то на побережье Балтийского моря. Поскольку «Беовульф» описывает события конца VII — первой трети VIII в., это позволяет более точно определить время, когда англосаксам был известен данный персонаж. В других источниках название этого племени больше не встречается. Буквальное значение слова «брондинги» — «меченосцы». Исследователи «Видсида» соотносят его с племенным названием саксов, образованным от слова seax — «нож», однако маловероятно, чтобы англосаксонский певец стал называть оставшихся на континенте соплеменников каким-то другим именем. Более того, перечисляя далее уже не правителей, а племена, которые он посетил, автор «Видсида» упоминает саксов под их собственным именем. Однако значение названия брондингов на древнеанглийском полностью совпадает со значением названия варягов на западнославянском языке. Их тождество объясняет и тот факт, что брондинги впоследствии ни разу не упоминаются: если сначала германоязычный певец перевел название варягов на свой язык, то впоследствии они стали известны соседям под своим собственным именем. Что же касается имени их правителя, то в славянских языках встречаются имена Брег, Бренко, Бренок, Брисок (живший в VI в.), Брык, Бьрько{304}, и Брек-Бреока вполне мог быть искаженной формой одного из них. Следует упомянуть и праславянский корень -brекъ-, встречающийся в сербохорв. брек, «звук, гул, звон, крик», чеш. brek, «плач», н.-луж. brak, «ломкая вещь», польск. brzek, «стук, жужжание, шум». Этому корню родственны также чеш. brinkati, «звенеть, бряцать (об оружии, деньгах, струнах и т.п.)» и н.-луж. brakas, «бренчать»{305}. Вместе с ПВЛ, в которой земля англов называется западной границей варягов и, следовательно, предполагает время этого соседства до переселения данного племени в Британию, англосаксонская поэзия указывает на достаточно раннее возникновение этого названия.

Не менее интересен и другой вариант их названия, сохраненный в «Беовульфе». Форма бродинги весьма напоминает название бродников, которые впервые упоминаются в русских летописях под 1147 г. как союзники черниговского князя Святослава Ольговича: «В то же время, придоша к нем Бродничи. и Половци…»{306} В битве на Калке они помогли татарам обманом пленить князя Мстислава. При этом текст летописи показывает, что воевода бродников носит славянское имя и является православным: «Ту же и Бродници быша старые и воевода их Плоскыня. и тъи окаянный целовавъ крстъ. кы кнзю Мстиславу…»{307} Из этого становится ясно, что бродники представляли собой вольное русское население в половецких степях, предтечу будущих казаков. Это предположение подтверждается характеристикой, данной им Никитой Акоминатом в 1190 г.: «…Бродники, презирающие смерть, ветвь Русских… народ повинующийся богу войны…»{308} Само их название возникло еще в эпоху славянской общности: болт, бродник, «колдун, чародей, волшебник», диал. броник вместо бродник, «небольшая группа ряженых, которая ходит и пугает по ночам»; сербохорв. brodnik, «перевозчик, паромщик», словен. brodnik, «перевозчик, паромщик; корабельщик, матрос»{309}. Таким образом мы видим, что первоначально это название обозначало не собственно племя, а передвигающуюся по суше или по воде дружину и эта древняя форма была зафиксирована «Беовульфом». Следующая стадия развития их самоназвания отразилась в брондингах «Видсида». То, что оно было образовано по образу племенного самоназвания саксов, равно как и территориальное соседство западных славян с этим германским племенем, показывает, что здесь мы имеем дело с оппозицией «носящих ножи» саксов с «носящими мечи» варягами и подразумеваемым превосходством последних. Из этого следует, что самоназвание варягов возникло у части западнославянских племен после их появления на севере Германии и установления контакта с саксами. После «Видсида», давшего это название в переводе на древнеанглийский, новое имя постепенно становится знакомым и Западной Европе: в VIII в. во Франции, а именно в Нормандии, причем еще до норманнов, появляется Варангевилл (Варяжский город), с 830 г. известно личное имя Вэринг у саксов, а в 915 г. основанный английским королем город получает название Вэрингвик, то есть Варяжская бухта{310}.

Именно из этой варяжской Руси, согласно ПВЛ, и были призваны на восток первые русские князья. Под 859–862 гг. летописец сообщает: «Въ лет 859. [И]маху дань Варази изъ заморья. на Чюди и на Словенех. на Мери, и на всехъ Кривичехъ. (…) В лет 862. Изъгнаша Вараги за море и не даша имъ дани, и почаша сами в собе володети. и не бе в нихъ правды, и въста родъ на родъ. [и] быша в них усобице. и воевати почаша сами на са [и] реша сами в себе. поищемъ собе кназа. иже бы володелъ нами, и судилъ по праву, [и] идаша за море къ Варагомъ к Pyci. сице бо са звахуть и. варази суть, яко се друзии зъвутса Свое. друзии же Оурмане. Анъглане друзии Гъте. тако и си реша. Русь. Чюдь [и] Словени. и Кривичи, вса земла наша велика и ωбилна. а нарада в ней нелъ. да поидете кнажить и володети нами, и изъбращаса 3 братья, с роды своими, [и] пояша по собе всю Русь, и придоша стареишии Рюрикъ [седе Новегороде]. а другии Синеоусъ на Белеωзере. а третий Изборьсте. Труворъ. [и] з 42 техъ [Варагъ] прозваса Руская земла Новугородьци ти суть людьє Нооугородьци з рода Варажьска. преже бо беша Словени»{311} — «Варяги, приходя из-за моря, взимали дань с чуди, и со словен, и с мери, и с веси, и с кривичей. (…) В год 862. И изгнали варягов за море, и не дали им дани, и начали сами собой владеть, и не было среди них правды, и встал род на род, и была у них усобица, и стали воевать друг с другом. И сами решили: “Поищем сами в себе князя, который бы владел нами и судил по праву”. И пошли за море к варягам, к руси. Те варяги зовутся ру-сью, как другие зовутся шведы, другие же — норвежцы и англы, а еще иные готы — так и эти. Сказали руси чудь, словене, кривичи и весь: “Земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет. Приходите княжить и владеть нами”. И избрались трое братьев со своими родами, и взяли с собой всю русь, и пришли. И сел старший, Рюрик, в Новгороде, а другой — Синеус, — на Белом озере, а третий, Трувор, — в Изборске. И от тех варягов прозвалась Русская земля. Новгородцы суть люди от рода варяжского, а прежде были словене».

Следы этой западной Руси на севере Германии фиксируются другими средневековыми источниками, совершенно не связанными ни с отечественным летописанием, ни с еврейской «Книгой Иосиппон». В грамоте любекского епископа Петра 1373 г. говорится: «Поелику Богом нам вверенная Любецкая Церковь, которая прежде имела резиденцию в России (Russia), и оттуда язычниками и неверными изгнана и жестоко преследуема от древних времен…»{312} В еще одном документе 1358 г. город Любек также был помещен «в Руссии»{313}. Топонимы с корнем -рус- присутствуют в наиболее западной области расселения славян в Германии: «В Вагрии в земле Гольтзатов (Древлян) с глубокой древности существовал лес, называемый Herzwalle или Rossewalde, т.е. Русские леса, близ Гамбурга; в Вагрии же есть древнее селение Rossow»{314}. Еще одним возможным свидетельством наименования территории около Любека Русью является упоминание ее другим западноевропейским хронистом. Упоминая о насильственном насаждении христианства в балтийском Поморье датским королем Вальдемаром II (1170–1241), Матфей Парижский отмечает: «Этот король даков Вальдемар умер в возрасте ста лет. А правил он в Дации более сорока лет. Он почти всю свою жизнь, как только научился владеть оружием, преследовал неверных, а именно в Сифии (Скифии. — М.С.), Фризии и Русции. Вот почему за свою жизнь он учредил шесть больших епископств…»{315} Войн с Киевской Русью Дания в XIII в. не вела и тем более не учреждала на ее земле католических епископств. Следовательно, под Русцией в данном случае следует понимать либо территорию Северной Германии (в начале этого столетия Вальдемар П покорил там часть городов, включая Любек), либо Северную Эстонию, которую он завоевал в 1219 г. В контексте торговых связей Дания и Русь упоминаются вместе в грамоте кельнского архиепископа Райнальда городу Медебаху 1165 г.: «Кто дает кому-либо из своих сограждан свои деньги, чтобы на них торговать к обоюдной выгоде в Дании, или на Руси, или в другой стране…»{316} В написанном на Руси в XVI в. одном из списков «Хождения на Флорентийский собор» отмечалось, что когда митрополит Исидор со свитой плыл в 1438 г. из Риги в Любек на корабле, то «кони митрополичи гнали берегом от Риги к Любеку на Рускую землю»{317}. Необходимо подчеркнуть, что случай этот беспрецедентный, поскольку в древнерусской письменности какие-либо земли за пределами Руси, на которые никогда до этого не простиралась власть великих князей, не назывались Русской землей. Тот факт, что как немецкие, так и русские источники независимо друг от друга называют Любек Русской землей, свидетельствует о том, что близлежащая территория в старину действительно называлась Русью и память об этом сохранялась до XIV–XVI вв.

Данные топонимики подтверждают характеристику письменных источников Любека как города, находящегося в Русской земле. В окрестностях Ольденбурга, древнего славянского Старграда, находящегося недалеко от Любека, мы видим Rossee, Rosenhuf и Roge, а неподалеку от Любека помимо Parina до сих пор сохранились названия Rosenhagen, Rüschenbeck, Dassow и Dassower see{318}. Последние два названия следует сопоставить с образом «Дажьбожьего внука», которым в «Слове о полку Игореве» является весь русский народ в целом. В книге «Дажьбог, прародитель славян»{319} автором этого исследования было показано, что миф о происхождении от бога солнца стал вершиной развития славянского язычества, а миф о Дажьбоге как о предке бытовал как в среде всего народа, так и в княжеской династии. Одним из отражений этого мифа стали географические названия, производные от имени данного языческого божества. Хоть эти примеры встречаются в различных славянских землях, однако нигде они не образуют массового скопления, как у балтийских славян. А.С. Фаминцын писал: «И что же, в соседнем с землей вагров, герцогстве Мекленбургском, неподалеку от Балтийского моря, находим не какую-нибудь деревню, село или местечко под именем искомого бога, а целую Дажью область, Дажье озеро, Дажий лес и еще ряд менее важных Дажьих мест. Названные местности, на немецком языке, не имеющем букв для выражения славянского ж, пишутся так… Дажь, Дажий, Дажев: нынешний Daschow и Dassow записаны в 1219 г. — Dartsowe, в 1220 г. — Dartschowe, в 1235 г. — Darsekow; название Дажья земля, Dassow Land, изображалось так: в 1158 г. — Dartsowe, 1163 — Darsowe, 1164 — Darzowe… Дажий лес, в 1188 г. — Silva Dartzchowe; Дажье озеро в 1336 — Stragnum Dartzowense, in stragno Dartzowe… наконец Datze, Datzebah, писавшееся в 1552 г. — Dartze или Dassebek. В этом последнем названии можно даже узнать самое имя Дажьбог…»{320} Как видим, находилась эта «Дажья земля» именно в Мекленбурге, откуда как устная традиция, так и немецкие генеалогии выводят Рюрика и его братьев. И именно это скопление связанной с Дажьбогом топонимики, территориально совпадающей с данными о происхождении первой русской княжеской династии, является наиболее близкой и естественной параллелью к восприятию русского народа как «Дажбожьего внука» в «Слове о полку Игореве».

Сам Любек был основан сравнительно поздно, однако находился в окрестностях Старграда, гораздо более древнего славянского торгового центра. Как отмечал А. Гильфердинг, несмотря на то, что вагры постоянно воевали с немцами, их главный город Старгард вел значительную торговлю с Гамбургом и Волином. Когда же они были покорены немцами в XII в., то «новый вагрский город Любица, лежавший несколько южнее покинутого Старого-града… сделался одним из важнейших торговых городов Германии»{321}. Торговые связи Любека с Древнерусским государством фиксируются практически с самого начала истории этого города, что говорит о уже существовавших связях данного региона с Русью. В грамоте Фридриха I Барбароссы о предоставлении Любеку городского права 1188 г. говорится: «Русские, готы, норманны и прочие восточные народы пусть являются в неоднократно названный город и свободно уходят из него без пошлин и без торговых поборов»{322}. Как полагают практически все исследователи, в данном документе под русскими понимаются новгородские купцы. Весьма показательно, что хоть территориально Новгород и находился от Любека гораздо дальше скандинавов и готландцев, однако русские купцы названы в этой грамоте на первом месте, что, возможно, отражает их более активную роль в торговле по сравнению с другими перечисленными в данном пункте народами. Впоследствии, когда была основана Ганза, купеческое объединение северогерманских городов, Любек не только встал во главе всего этого союза, но и внутри его возглавлял вендскую или любекскую треть данного союза{323}. Воспользовавшись древними западно-восточнославянскими торговыми связями, Ганза быстро стала не только доминирующей торговой силой на Балтике, но и в конечном итоге сумела навязать свои условия скандинавам. Посол Священной Римской империи С. Герберштейн, хорошо знавший как датскую, так и русскую историю, однозначно указывал на этот регион как на место, откуда был призван Рюрик: «Далее, по-видимому, славнейший некогда город и область вандалов, Вагрия, была погранична с Любеком и Голштинским герцогством, и то море, которое называется Балтийским, получило, по мнению некоторых, название от этой Вагрии… и доселе еще удерживает у русских свое название, именуясь Варецкое море, т.е. Варяжское море, сверх того, вандалы в то время были могущественны, употребляли, наконец, русский язык и имели русские обычаи и религию. На основании этого мне представляется, что русские вызвали своих князей скорее из вагрийцев, или варягов, чем вручили власть иностранцам, разнящимся с ними верою, обычаями и языком»{324}. Интересно отметить, что в списке описания русских монет, поднесенных Петру I, в пояснении к извлечению из Гельмольда о проживании славян в Вагрии, было сделано такое дополнение: «И из вышеозначенной Вагрии, из Старого града князь Рюрик прибыл в Новград, и сел на княжение. И так Великий Новгрод от того ли Старого града в Вагрии называтися начался Новград, или что против града Словенска был вновь построен, в том иные да рассудят»{325}. Понятно, что это достаточно позднее свидетельство, однако нельзя упускать из виду того, что в ходе Северной войны во время пребывания русских войск на территории Германии русско-германские связи значительно расширились. Поэтому не исключено, что в ходе этих контактов окружение Петра I узнало какую-то новую информацию о происхождении Рюрика, которая стала основанием для включения подобного утверждения в предназначенный для самого царя документ. Очевидно, что история происхождения первой русской правящей династии была слишком важным вопросом, чтобы кто-то решился вставлять в официальный документ свои личные домыслы, отличающиеся от традиционной версии. Это говорит о том, что у составителей документа были какие-то основания для утверждения о происхождении Рюрика из Старграда.

Возвращаясь к Сказанию о призвании варягов, следует отметить определенную странность в ПВЛ, которую подметил еще в XIX в. С.А. Гедеонов. Действительно, если после изгнания варягов между четырьмя племенами на севере Восточной Европы, да еще не родственными между собой, а принадлежащими к двум различным мирам — славянскому и финно-угорскому, вспыхнула междоусобная война, как об этом сообщает нам летопись, то ее результатом, скорее всего, должно было быть кровопролитие и завоевание одного племени другим. Вместо этого по общему согласию происходит приглашение трех князей из числа тех варягов, которых эти же племена за несколько лет до этого сами изгнали за море. Как справедливо обращал внимание С.А. Гедеонов, у западных славян тоже неоднократно бывали межплеменные войны, однако они не приглашали к себе в князья скандинавов или германцев, хоть и находились с ними в гораздо более тесных сношениях, чем восточные славяне. Эту недосказанность со стороны летописца пытались восполнить последующие источники, которые, возможно, донесли до нас то, о чем хотел умолчать автор или редакторы ПВЛ. Более поздние летописи, такие как Воскресенская, Ермолинская, Львовская и Новгородская четвертая летопись, упоминают новгородского старейшину Гостомысла, который перед своей смертью и дал новгородцам совет призвать Рюрика. Это предание о Гостомысле восходит к довольно устойчивой новгородской устной традиции об этом персонаже. Так, достаточно долго в этом городе бытовало предание о его могиле на Волотовом поле, а официальный список новгородских посадников, включенный в Новгородскую первую летопись, открывается именно именем Гостомысла{326}. Как утверждал А.А. Шахматов, упоминание старейшины Гостомысла в летописях восходит к своду 1167 г., а в самом Новгороде был род бояр Гостомысловых{327}.

Но почему Гостомысл дал соплеменникам такой совет? Ответ на этот вопрос дает Иоакимовская летопись. Согласно ей у Гостомысла было четыре сына и три дочери. К моменту его смерти сыновья все погибли, а дочери были выданы замуж за других правителей. Согласно вещему сну Гостомысла из чрева его средней дочери Умилы произросло большое дерево, покрывшее весь град Великий, а от плодов его насытились люди всей земли. «Востав же от сна, призва весчуны, да изложат ему сон сей. Они же реша: “От сынов ея имать наследити ему, и земля угобзится княжением его”. И все радовахуся о сем…»{328} Однако Иоакимовская летопись, насколько мы можем судить, представляла собой достаточно поздний свод, извлечения из которого В.Н. Татищев включил в свою «Историю Российскую», а оригинал которого не дошел до нашего времени. Все эти обстоятельства давали повод некоторым специалистам даже обвинять В.Н. Татищева в том, что он сам выдумал эту летопись. Однако археологические открытия, совершенные уже в XX в., подтверждают истинность некоторых сообщений Иоакимовской летописи по поводу истории Киева и, что для нас особенно важно, Новгорода в X в. (авторство самой летописи приписывается первому епископу Новгорода Иоакиму, а рассказ о насильственной христианизации новгородцев ведется летописцем от первого лица), причем в ряде случаев в ней упоминаются такие подробности, которые отсутствуют в остальных дошедших до нас древнерусских летописях. Сопоставление текста данной летописи с результатами раскопок позволило Б.А. Рыбакову прийти к следующему выводу: «Необходимо допустить, что у составителя Иоакимовской летописи мог быть в руках какой-то недошедший до нас более ранний источник, сообщавший сведения, часть из которых блестяще подтверждена археологическими данными»{329}. Однако, если в основе Иоакимовской летописи действительно лежал древний текст, достаточно точно описывавший события X в., то нет ничего невозможного в том, что и содержащаяся в данной летописи информация о предшествовавшем столетии также восходит к этому древнему тексту. Если автором этого текста действительно был первый епископ Новгорода Иоаким либо близкое к нему лицо, то нет ничего удивительного в его хорошей осведомленности о ранней истории этого города.

Определенное подтверждение утверждению Иоакимовской летописи о том, что Гостомысл был дедом Рюрика, мы находим в мекленбургских генеалогиях и написанной там же Гюстровской оде 1716 г. Последнее произведение было посвящено свадьбе мекленбургского герцога Карла Леопольда и Екатерины Иоанновны, дочери старшего брата Петра I. Прославляя это бракосочетание, автор оды обращается к далекому историческому прецеденту:

Сегодня же напомнить должно то,

Что были Венд, Сармат и Рус едины родом.

Хочу спросить у древности о том,

Как королём и почему у нас стал Вицлав,

Что своим браком и примером показал,

Какое Венд и Рус нашли у нас богатство?

Великое оно для Вендов и для Русов,

Ведь от него их славные правители пошли.

В комментарии 1716 г. к данному месту говорилось: «Мекленбургские историки Латом и Хемниц считали Вицлава 28-м королем вендов и ободритов, который правил в Мекленбурге во времена Карла Великого. Он женился на дочери князя Руси и Литвы, и сыном от этого брака был принц Годлейб (Godlaibum, или Gutzlaff), который стал отцом троих братьев Рюрика (Rürich), Сивара (Siwar) и Трувора (Truwar), урождённых вендских и варяжских (Wagrische) князей, которые были призваны править на Русь»{330}. Согласно сочинению мекленбургского нотариуса Ф. Хемница, написанному в 1687 г. и использованному в труде 1717 г. Ф. Томаса, и генеалогическим таблицам С. Бухгольтца, опубликованным в 1753 г., ободритский князь Витслав был дедом трех братьев, а король вендов и ободритов Гостомысл (которого не следует путать с новгородским посадником) приходился трем этим братьям племянником. Хоть все эти данные по мекленбургским генеалогиям и были написаны или опубликованы в XVII–XVIII вв., однако восходят они, судя по всему, к более ранней традиции, поскольку еще в 1226 г. в Гюстрове была заложена церковь Святой Цецелии, в которой на камне была вырезана мекленбургская родословная{331}. Средневековые франкские анналы упоминают короля ободритов Виццина, или Вит-цана, убитого саксами в 759 г.{332}, и ободритского князя Гостомысла, убитого Людовиком Немецким в 844 г.{333} Точно так же известен средневековым хроникам и Годлиб, отец Рюрика, согласно мекленбургской генеалогии. Он был повешан датским королем Годофридом в 808 г., когда скандинавский предводитель захватил город ободритов Рерик{334}. Судьба этих трех ободритских правителей отражает трагическую судьбу возглавляемого ими народа, исчезнувшего с лица земли под совместным натиском германцев и скандинавов. Трех сыновей Годлиба современные описываемым событиям западные хроники не знают, что, впрочем, неудивительно, если принять во внимание то, что они были призваны на восток Европы и исчезли из поля зрения западных средневековых анналистов.

Совпадение между собой рассмотренных известий Иоакимовской летописи и мекленбургских генеалогий и примыкающей к ним Гюстровской оды очевидно. Небольшое расхождение между ними заключается лишь в том, что Иоакимовская летопись называет Гостомысла дедом Рюрика, Синеуса и Трувора, а немецкие источники утверждают, что русская княжна была не матерью, а бабкой трех братьев. При всей несомненной ценности указания обоих источников о родстве между Гостомыслом и Рюриком — чрезвычайно важной подробности, которую не знают никакой другой источник, — определение этого родства различно: в русской традиции Гостомысл дед Рюрика, а в немецкой — его племянник. Однако это последнее разночтение легко объясняется исходя из славянской традиции имянаречения новорожденных: «У русских был обычай первому сыну давать имя деда с отцовской стороны, второму — имя деда с материнской стороны…»{335} Это обстоятельство свидетельствует в пользу схемы родства Иоакимовской летописи.

Чем же объяснить совпадения между обеими источниками, составленными на противоположных берегах Балтики? Б.А. Рыбаков считал, что в окончательном виде Иоакимовская летопись была составлена в XVII в. и, следовательно, о существовании мекленбургских генеалогий ее компилятор знать просто не мог. Теоретически В.Н. Татищеву мог быть знаком с немецкой родословной. Даже если предположить, что ода и генеалогические таблицы были ему известны и на основании их он внес изменения в текст Иоакимовской летописи, то, скорее всего, он постарался бы согласовать свои изменения с мекленбургскими данными и не только привел их в соответствие, но и указал бы имя отца Рюрика. Сами существующие разночтения указывают на то, что русский историк не подгонял имеющуюся у него летопись под немецкую генеалогию. Что же касается «Истории российской» В.Н. Татищева, то его труд был впервые опубликован лишь в 1768 г. Следовательно, авторы немецких генеалогий и оды также никак не могли знать о существовании Иоакимовской летописи. Кроме того, следует обратить внимание на еще один показательный факт: если мекленбургские как письменные, так и устные источники знают только форму Сивара, то древнерусские — только Синеуса. Данное устойчивое различие свидетельствует не только о самостоятельном происхождении обеих традиций, но и об отсутствии у более поздних авторов попыток согласования их друг с другом.

По поводу немецких источников норманисты утверждают, что они были придуманы в связи с заключенным династическим союзом с Россией, однако эти подозрения не основательны: генеалогия Рюрика как сына Годлиба была изложена уже в манускрипте 1687 г.{336}, то есть до свержения Софьи, когда вопрос о русско-мекленбургском браке даже не возникал. Еще раньше сыном ободритского князя называл Рюрика Б. Блат (1560–1613){337}. Также до заключения этого брака были опубликованы в 1708 г. знаменитые генеалогические таблицы И. Хюбнера{338}. Благодаря союзу Карла Леопольда и Екатерины Иоанновны давние родственные связи двух правящих династий на какое-то время оказались в центре внимания, однако сами они не была выдуманы в связи с заключенным браком.

Таким образом, мы имеем два совершенно независимых друг от друга источника, которые хоть и были опубликованы весьма поздно, однако достаточно точно описывают как предысторию призвания трех князей, так и их происхождение. Оба они знают как Рюрика, Синеуса и Трувора, так и их предков, соответственно с отцовской и материнской сторон, оба они подчеркивают родство Рюрика с Гостомыслом. В части, не связанной с тремя братьями, общая достоверность обоих источников подтверждается третьими независимыми источниками: в средневековых западных хрониках упоминаются дед, отец и племянник Рюрика согласно мекленбургской генеалогии, а точность последующих событий, описываемых в Иоакимовской летописи, подтверждается археологическими раскопками. Даже если предположить, что на Руси и в Мекленбурге в XVII–XVIII вв. неизвестные компиляторы по каким-то причинам практически одновременно решили внести свои догадки о происхождении Рюрика и его братьев в древние источники, вероятность совпадения между их выдумками равняется нулю. Все эти обстоятельства говорят о том, что в основе обеих поздно опубликованных текстов лежат более ранние данные, описывающие родословную первых русских князей с восточно- и западнославянской точек зрения, с материнской и отцовской сторон. Иоакимовская летопись знает имена матери Рюрика и его деда с материнской стороны, но не знает имени отца, а мекленбургская генеалогия не знает имени матери (по ее представлению — бабки) первого русского князя, но зато дает имена отца, деда с отцовской стороны и все остальные родственные связи по мужской линии. Все это приводит нас к выводу, что эти два взаимодополняющих друг друга источника совместно отражают реально происходившие на берегах Варяжского моря в раннем Средневековье события.

У западных славян, кроме мекленбургской генеалогии и Гюстровской оды, мы находим еще и народное предание на эту тему, записанное в XIX в. французским путешественником К. Мармье: «Другая традиция Мекленбурга заслуживает упоминания, поскольку она связана с историей великой державы. В VIII веке нашей эры племенем ободритов управлял король по имени Годлав, отец трех юношей, одинаково сильных, смелых и жаждущих славы. Первый звался Рюриком (Rurik-paisible, то есть “тихим”, “мирным”, “кротким”, “смирным”, “безмятежным”), второй Сиваром (Siwar — Victoricus — “победоносным”), третий Труваром (Truwar-fidele — “верным”). Три брата, не имея подходящего случая испытать свою храбрость в мирном королевстве отца, решили отправиться на поиски сражений и приключений в другие земли. Они направились на восток и прославились в тех странах, через которые проходили. Всюду, где братья встречали угнетенного, они приходили ему на помощь, всюду, где вспыхивала война между двумя правителями, братья пытались понять (“разобраться”), какой из них прав, и принимали его сторону.

После многих благих деяний и страшных боев братья, которыми восхищались и благословляли, пришли в Руссию. Народ этой страны страдал под бременем долгой тирании, против которой больше не осмеливался восстать. Три брата, тронутые его несчастьем, разбудили в нем усыпленное мужество, собрали войско, возглавили его и свергли власть угнетателей. Восстановив мир и порядок в стране, братья решили вернуться к своему старому отцу, но благодарный народ упросил их не уходить и занять место прежних королей. Тогда Рюрик получил Новгородское княжество, Сивар — Псковское, Трувар — Белозерское. Спустя некоторое время, поскольку младшие братья умерли, не оставив детей, Рюрик присоединил их княжества к своему и стал главой династии, которая царствовала до 1598 года»{339}. Следует отметить, что еще в 1613 г. в Кельне была издана книга французского ученого Клода Дюре, в которой варяги отождествлялись с вандалами и венетами и говорилось, что именно от них и происходит Рюрик{340}. Таким образом, о западнославянском происхождении основателя русской княжеской династии писалось в Германии задолго до возникновения спора норманистов с антинорманистами. Весьма показательно, что отца Рюрика Годлиба английские и датские источники прямо именуют князем варягов{341}. Еще одним фактом, подтверждающим славянское происхождение варягов, является полное совпадение некоторых мекленбургско-прусских и русских дворянских фамилий. Около 10% дворянских и бюргерских фамилий Мекленбурга находят прямые аналогии среди русских фамилий, в том числе и тех, которые, согласно их генеалогиям, являются выходцами «из Немец». С другой стороны, как отмечает В.И. Меркулов, огромное количество северорусских фамилий, как дворянских, так и простых, связано с мекленбургской топонимикой{342}. Эти факты в своей совокупности свидетельствуют о том, что именно с территории современной Северной Германии была призвана варяжская Русь отечественных летописей. Эту варяжскую Русь следует локализовать на землях ободритского союза племен, на территории которой находились Старград и Любек, а от князей которых произошла впоследствии не только мекленбургская правящая династия, но и династия Рюриковичей.

Однако помимо Любека и Мекленбурга в бывших западнославянских землях на территории современной Германии есть еще одна область, которая некогда называлась русской. Это остров Рюген, с правительницей которого Идой заключил брак король Прибалтийской Руси Олимар. Само современное название острова произошло от имени обитавшего там некогда племени ругов, традиционно относимого к германцам. Это имя было перенесено иностранными авторами и на новых пришельцев, став одним из названий поселившихся на Рюгене славян. Первый случай подобного наименования мы встречаем у английского писателя Беды Достопочтенного, который под 690 г. называет их Rugini{343}. Поскольку заселение Северной Германии славянами к этому времени прослеживается и по археологическим данным, то упомянутое название жителей острова у Беды Достопочтенного относится к славянам. Однако имя руги, под которым зачастую их упоминают латинские хроники, было лишь одним из названий рюгенских славян. О другом их имени упоминает Адам Бременский при описании западных славян: «Другой остров расположен напротив вильцев. Им владеют раны (или руны), могучее славянское племя. По закону без учета их мнения не принимают ни одного решения по общественным делам. Их так боятся по причине их близости к богам, вернее к демонам, поклонению которых они преданы более прочих»{344}. То, что немецкий хронист имел в виду именно рассматриваемый нами остров, подтверждает схолия 121 к данному месту его сочинения, где специально разъясняется: «Рюген — остров рунов по соседству с городом Юмной, так что у них общий король»{345}. Наконец, в других западных средневековых источниках раны фигурируют под именем русин (Rutheni). Немецкий писатель Эббон в 1151–1152 гг. говорит о территории ранов как «о земле варваров, которые зовутся русинами», а другой немецкий автор, Герборд, в 1159 г. не только неоднократно называет их русинами, но подобным же образом именует и занимаемый ими остров Рюген: «Русиния же прилегает к датчанам и в дальнейшем также и Русиния должна подчиниться епископу датчан»{346}. Когда с помощью ранов германскому императору Оттону удалось победить объединенные силы живших на континенте западнославянских племен, то подданными немцев после 960 г. сделались «укряне, речане, ратари, доленчане, черезпеняне, все эти племена, жившие далеко от немецкой границы, у Одера и на берегу моря, против Руси»{347}. Очевидно, что подобная географическая характеристика может быть отнесена только к острову Рюген, но отнюдь не к Киевской Руси.

Проанализировавший все эти примеры Н.С. Трухачев пришел к следующему выводу: «Латинское название Rutheni, возникшее, возможно, как фонетическое подражание вероятному самоназванию “русины”, часто применялось в европейских средневековых источниках к киевским русам и значительно реже — к прибалтийским ранам»{348}. Весьма показательно, что немецкий автор Херборд в своем сочинении применял называние Rutheni одновременно и к ранам, и к киевским русам, то есть фактически отождествлял эти два народа. От себя отметим, что точно таким же термином обозначал Прибалтийскую Русь и Саксон Грамматик, что позволяет предположить тесную связь уже между тремя народами.

Сделанное на материале немецких средневековых хроник наблюдение побудило Н.С. Трухачева сравнить описание острова русов у мусульманских авторов и описание Рюгена в западноевропейских источниках. У арабских историков неоднократно встречается описание загадочного острова Рус. Вот что, например, сообщает о нем в 966 г. Мукаддаси: «Что касается русов, то они живут на острове нездоровом, окруженном озером. И это крепость, защищающая их от нападений. Общая численность их достигает ста тысяч человек. И нет у них пашен и скота. Страна их граничит со страной славян, и они нападают на последних, поедают (и расхищают) их добро и захватывают их в плен»{349}. Гардизи описывает его чуть иначе: «Рус — это остров, который лежит в море. И этот остров — три дня пути на три дня пути и весь в деревьях. И леса (или рощи) и земля его имеют много влаги, так что если поставить ногу на сырое (место), земля задрожит от влажности. У них есть царь, которого называют хакан-рус. На острове (живет) около ста тысяч человек»{350}. Попытки отождествить остров Рус арабских писателей с каким-нибудь реальным географическим местом предпринимались неоднократно. Его помещали и в Скандинавию, и в Крым, и даже в Дунайскую Болгарию. Однако все эти отождествления страдали явными натяжками и были, в сущности, произвольными. Действительно, Скандинавию некоторые средневековые источники считали островом, однако островом русов она не могла быть ни по количеству населения (в Скандинавии оно было гораздо больше ста тысяч), ни по климатическим условиям, ни по размеру. Характеризуя последние, Адам Бременский отмечал: «Мудрейший король данов рассказывал мне о них, что Норвегию с трудом можно пересечь за один месяц, а Швецию, даже двигаясь быстро, нелегко обойти и за два. “Я сам проверял это, — говорил он, — когда недавно в течение 12 лет служил в тех краях при короле Якове. Обе страны окружены высокими горами, причем в большей мере Норвегия, которая охватывает Швецию своими хребтами”»{351}. Понятно, что вряд ли можно требовать полной точности от арабских географов, однако очевидно, что они не могли спутать гористый и отнюдь не болотистый полуостров, который нелегко было обойти лишь за один-два месяца, с небольшим болотистым островом, который можно обойти всего лишь за три дня пути.

Н.С. Трухачев детально проанализировал каждую характеристику острова русов мусульманских писателей и показал, что реальный Рюген всем им полностью соответствует. Ключевым идентифицирующим признаком он совершенно справедливо посчитал указание на отсутствие у русов земледелия из-за болотистой почвы острова в сочетании с чрезвычайно высокой плотностью населения. Совершенно аналогичная картина наблюдается и у ранов, судя по независимым от восточных писателей немецким хроникам. Весьма показательно в этом отношении замечание Херборда, записанное в 1159 г.: «Рюген, остров маленький, но густонаселенный»{352}. К моменту завоевания Рюгена численность его славянского населения, по западным источникам, составляла как минимум семьдесят тысяч человек, притом что позднее, несмотря на весь прогресс земледелия, немецкое население до XX в. так и не смогло достигнуть этого небывало высокого уровня: в 1783 г. на Рюгене жил 23 431 человек, в 1933 г. — 53 900 человек.

На основании этого ученый заключает: «Свидетельства XI — XII вв. неоднократно подчеркивают необыкновенную многочисленность ран. Только при этом последнем условии раны могли быть сильнейшим племенем среди прибалтийских славян, как о том пишут Адам Бременский и Гельмольд. Но как можно примирить известие о необыкновенной плотности населения Рюгена с тем, что население его не занималось или почти не занималось земледелием? Возможность очень плотного населения ранов объясняется их богатством: “Среди них нигде не найти ни одного нуждающегося или нищего”, — говорит Гельмольд. Богатство ранов основывалось на ежегодной установленной дани, которую они получали ото всех славянских земель. Так как денег у ранов не было, а были они очень многочисленны и земледелием почти не занимались, то мы вынуждены думать, что дань славян на Рюген состояла главным образом из продовольственных продуктов; ср. слова ибн-Руста, что Русь на острове “питается лишь тем, что добывает в земле славян”.

В предшествующем изложении мы рассмотрели показания ибн-Руста и Мукадцаси и нашли, что характеристика острова Рюген во всех существенных пунктах сходна с характеристикой острова русов в описании арабских авторов: размеры небольшого острова, характер его почвы, неразвитое или полностью отсутствующее земледелие, островное положение, служащее защитой от врагов, соседство со страною славян и, наконец, исключительная плотность населения, — все эти признаки общи древнему Рюгену и острову русов. Можно ли считать совпадением, что на небольшом острове русов и на небольшом острове Рюген население пренебрегало земледелием и достигло при этом чрезвычайной плотности? Случайное совпадение такой характеристики островов едва ли вероятно, потому что необыкновенная плотность населения небольшого острова в связи с крайне мало развитым земледелием на нем является исключительно редким признаком, и именно поэтому названная особенность острова Рюген является первостепенным аргументом в пользу его отождествления с островом русов. Если, по словам Мукадцаси, остров русов — “это крепость, защищающая их от нападений”, а Рюген, по словам Гельмольда, был “неприступен из-за трудностей своего местоположения”, то и это обстоятельство является достаточно редким существенным признаком, объединяющим остров Рюген с островом русов»{353}.

Если немецкие источники неоднократно называют ранов русинами, то, с другой стороны, и киевских русов они не раз именуют ругами — другим именем, под которым они знали славянское население острова Рюген. Самый известный случай — описание посольства киевской княгини Ольги к германскому императору Оттону под 959 г.: «Пришли к королю, как после оказалось, лживым образом, — послы Елены королевы Ругов (Helenae reginae Rugorum), которая при константинопольском императоре Романе крещена в Константинополе…»{354} То же отождествление ругов и русов делает в английской «Хронике» Роджера из Ховедена (ум. 1201 г.) при описании событий 1016 г.: «У этого вышеназванного Эдмунда был некий сын, которого звали Эдуард; он после смерти отца, страшась (короля Канута), бежал из этой земли в землю ругов, которую мы называем Руссией (terram Rugorum, quam nos vocamus Russiam)»{355}. Проанализировав эти и другие случаи, Н.С. Трухачев приходит к следующему выводу: «Возможность случайного фонетического сходства между названиями Киевской Руси и Руси прибалтийской, таким образом, устраняется, и мы получаем право объединить восточных и прибалтийских русов в одну этническую группу»{356}. При этом исследователь оговаривается: «То обстоятельство, что отождествление ранов и киевских русов производилось в немецких источниках разными способами, показывает, что оно было сознательным актом этнического отождествления, а не случайным заблуждением. Это вовсе не значит, что немецкие источники считают киевских русов выходцами с острова Рюген: об этом ни в одном из них нет ни малейшего намека»{357}. Однако занимавшийся проблемой этого странного названия Руси в западных источниках Г. Ловмянский совершенно независимо от немецкого ученого пришел к выводу о том, что отождествление киевских русов с западнославянскими ранами-ругами исходило от первых, а не от немецких писателей: «Из нескольких, большей частью хорошо известных, хотя и не используемых с этой целью, фактов вытекает то, что отождествление руссов с ругами было свойственно именно Киеву»{358}. Хоть Г. Ловмянский и дал неверную интерпретацию этому факту, считая его средством самоидентификации русов-варягов, под которыми он понимал скандинавов, это не умаляет значимости сделанного им наблюдения.

Скорее всего, именно рюгенских русов имел в виду в X в. и Йакуб, когда писал: «Граничат с Мешко (то есть Польшей. — М.С.) на востоке русы, а на севере — прусы. Жилища пруссов у окружающего (Балтийского. — М.С.) моря. (…) Нападают на них русы на кораблях с запада»{359}. Как видим, мусульманский путешественник знает Киевскую Русь, находящуюся к востоку от Польши, и еще какую-то Русь, нападающую на пруссов по морю с запада. Очевидно, что второй Русью не могли быть русы из Киева или Новгорода, поскольку свои походы в Прибалтику они совершали по суше, и даже если бы нападали на пруссов с моря, то приплывали бы на своих кораблях с севера, но никак не с запада. Точно так же отпадает и Русь в районе Немана — ее жители могли нападать на пруссов по суше.

В дополнение к приведенным Н.С. Трухачевым данным со своей стороны обратим внимание читателя на сообщение анонимного мусульманского автора, написавшего в 1126 г. сочинение «Моджмал ат-таварих»: «Рассказывают также, что Рус и Хазар были от одной матери и отца. Затем Рус вырос и, так как не имел места, которое ему пришлось бы по душе, написал письмо Хазару и попросил у того часть его страны, чтобы там обосноваться. Рус искал и нашел место себе. Остров не большой и не маленький, с болотистой почвой и гнилым воздухом; там он и обосновался.

Место то лесистое и труднодоступное… Рассказывают также, что у Руса был сын, которому в схватке с каким-то человеком разбили голову. Он пришел к отцу весь в крови. Тот ему сказал: “Иди и порази его!” Сын так и сделал. И остался такой обычай, что, если кто-либо (русов) ранит, они не успокоятся, пока не отомстят. И если дашь им весь мир, они все равно не отступятся от этого»{360}. Как видим, данный автор XII в. соединяет здесь сведения о восточноевропейских русах, граничащих с хазарами, со сведениями об острове русов других мусульманских авторов, то есть рассматривает их в качестве одного народа. Что касается его указания на родство Руса с Хазаром, то это неожиданное обстоятельство объясняется тем, что правители только двух этих народов в Восточной Европе носили титул хакана. По всей видимости, именно эта одинаковая титулатура правителей и подтолкнула автора «Моджмал ат-таварих» к предположению о родстве между собой русов и хазар. Однако наибольший интерес представляет приводимое им объяснение своеобразной мстительности русов, являющееся, по его утверждению, результатом случившегося из-за раны полумифологического прецедента, ставшего народной традицией. С этой записанной восточным автором легендой перекликается сообщение автора польской «Великой хроники» о происхождении племенного названия живших на Рюгене ранов: «Также рани или рана называются так потому, что при столкновении с врагами они обычно кричат “рани, рани”, т.е. “раны, раны”»{361}. Данный клич живших на этом острове славян, да еще превратившийся в их племенное самоназвание, сам по себе достаточно необычен и получает свое объяснение лишь в сопоставлении с известием «Моджмал ат-таварих». У других славянских племен подобный боевой клич не фиксируется источниками, что говорит в пользу его возникновения из какого-то обычая, присущего только данному племени. Таким образом, сведения автора «Моджмал ат-таварих» не только объясняют происхождение племенного названия ранов, но и в очередной раз доказывают тождество острова русов восточных авторов с Рюгеном, равно как и то, что славяне этого острова составляли один народ с русами Восточной Европы. Интересно отметить, что название ранов как одного из наиболее воинственных западнославянских племен оказывается однокоренным с аналогичным наименованием воинов и войны в индоиранских языках: иран. гапа, «воин» из авест. гапа, «воин, боец», гапа, «стычка, спор», а также др.-инд. гапа, «битва, сражение»{362}. Кроме того, представление о единстве обеих групп русов, как это следует из обозначенных им границ, встречается и у византийского историка XV в. Леоника Халкондила: «Россия простирается от страны скифских номадов до датчан и литовцев»{363}.

Показательно, что и в некоторых западноевропейских источниках название рюгенских славян дается не в латинизированной форме Rutheni, а в форме, очевидно, более близкой к разговорному языку. Магдебургские анналы под 969 г. называют жителей острова Рюген русцами (Rusci){364}. Еще в XVI в. Рюген у немцев назывался Reussenland{365}.0 степени распространенности самоназвания русы у жителей острова красноречиво свидетельствует то, что количество современных топонимов с корнем -рус- на Рюгене примерно совпадает с количеством названий, образованных от корня -руг-: Ruschvitz, Rusewase и Rugard, Rugenhof{366}. К первое группе следует прибавить еще Rusensolt — название бухты у лежащего рядом с Рюгеном маленького островка Ое. Отметим также современные названия Wollin и Krakvitz, указывающие на связи с Волином и наличие в островной традиции имени Крака-Крока. В письменных источниках Krakvitz упоминается в 1316 г. в форме Crakevitz, при этом на Рюгене с 1335 г. известен и другой населенный пункт Krakow. Ruschvitz на Рюгене в 1318 г. упоминался в письменных источниках в форме Ruskevitze{367}. Данное название происходит от славянского Ruskovici, а суффикс -ичи указывает на племенную принадлежность. Другой связанный с русами топоним Rusewase известен с 1577 г. Представлена на острове и топонимика, связанная с племенным названием ранов: с 1532 г. известно название Ranzow; на тесную связь с войной указывают такие названия, как Rattelvitz, происходящее от славянского Ratnovici и известное с 1495 г. Retelitz, происходящее от славянского Ratlici. Несомненный интерес представляет и топоним Rothenkirchen, зафиксированный в 1306 г.{368} Последнее название перекликается как со славянским названием вселенского закона, так и с названием столицы Прибалтийской Руси. Об устойчивости «русского» названия острова красноречиво говорит тот факт, что в 1304 г. папа Бенедикт XI обращается к последним славянским князьям Рюгена Вышеславу и Самбору и именует их «знаменитыми мужами, князьями русских (principibus Russianorum)»{369}.

Как видим, остров русов был хорошо известен не только соседним с ним немцам, но даже и на далеком мусульманском Востоке. Тем поразительнее практически полное отсутствие известий о нем в древнерусской письменности. Н.С. Трухачев смог привести лишь один пример, да и то достаточно поздний. В переводе XVII в. на русский язык космографии Меркатора (1512–1594) Рюген в ней был назван «остров Русiя», а в пояснении добавлено: «Въ древнiе лета той остров Русия вельми был многолюден и славенъ»{370}. Со времени опубликования его исследования стал известен еще один отечественный источник, упоминающий остров русов. В «Житие Евфросина Псковского», написанном в начале XVI в., о происхождении святого сказано следующее: «Сей убо преподобный отец наш Ефросин родом от великого острова Русии, между севера и запада, в части Афетова, от богохранимого града Пскова»{371}. Сам будущий святой родился около 1386 г. под Псковом, и именно в этом же регионе родилась княгиня Ольга, о которой «Книга степенная царского родословия», составленная в том же XVI в., говорит, что она была «от рода Варяжского». Вместе с тем полное отсутствие упоминания об острове русов в древнейших русских летописях красноречиво показывает, что отечественные монахи-летописцы стремились предать полному забвению память об этом оплоте исконной религии своих предков на Варяжском поморье. Однако народная память была в гораздо меньшей степени подвластна христианской цензуре по сравнению с летописными сводами, и там память о священном острове Буяне бережно хранилась на протяжении почти целого тысячелетия.

Весьма важен для нашего исследования и характер власти в варяжской Руси. Описывая современное ему положение дел, Гельмольд отмечал, что из всех полабских племен только живущие на Рюгене раны имеют «короля и знаменитейший храм». Из этого следует не только более низкий, по сравнению со светским правителем ранов, статус всех остальных славянских племенных князей во всем регионе, но и взаимосвязь этих исключительных для священного острова явлений. Рассказывая далее о принципе построения иерархии многочисленных западнославянских божеств, этот же писатель замечает, «что они от крови его (Святовита. — М.С.) происходят и каждый из них тем важнее, чем ближе он стоит к этому богу богов»{372}. Вряд ли мы совершим большую ошибку, если спроецируем это и на соотношение западнославянских княжеских родов — каждый из них должен был быть тем знатнее, чем больше божественной крови текло в его жилах. Первый случай констатации неравенства этих родов между собой по данному признаку фиксируется весьма рано. Рассказывая о походе Карла Великого на велетов-волотов в 789 г., западные анналы выделяют среди предводителей этого союза племен Драговита, который «далеко превосходил всех царьков вильцев и знатностью рода, и авторитетом старости»{373}. Правитель Руси в саге о Тидреке Бернском Озантрикс, отказывая Аттиле в руке своей дочери, объясняет свой отказ тем, что «род его не так знатен, как были русские люди, наши родичи»{374}.

Источники отмечают весьма раннее существование княжеской власти у славян, живших на территории современной Германии. Уже при описании событий 631–632 гг. Фредегар упоминает «Дервана, князя (dux) народа сорбов»{375}. Что касается ободритов, то начиная с первого упоминания в анналах под 789 г. о них говорится как о союзе во главе с одним предводителем, в котором историки видят первого известного князя ободритов Вилчана. Затем на протяжении почти сорока лет этот племенной союз возглавляли Дражко, Славомир, Чедраг. С 30–40-х годов IX в. конфликт с западными соседями приводит их к войне с Восточно-Франкским королевством. После победы над ними Людовик Немецкий отдает их территорию под власть князей, то есть ликвидирует единую ободритскую власть. Несмотря на это, с 858 г. ободриты вновь выступают как единое целое и с 876 г. вновь восстанавливают свою независимость. Столица ободритов Рерик была, как отмечают исследователи, обширным и хорошо укрепленным градом уже в VII в.{376} Следует отметить, что дворцы княжеской и феодальной аристократии фиксируются археологически в VII–VHI вв. лишь в двух регионах славянского мира — в Моравии и землях эльбских славян{377}, что несомненно свидетельствует об опережающем развитии социальных отношений именно в данных землях. Показательно, что другим названием столицы ререгов был Велиград (из слав, велий — «большой» и град — «город, укрепление»), под которым он упоминается в 973 г. в письменных источниках, а в 1000 г. уже фигурирует в них как верхненемецкая калька прежнего славянского названия Michelenburg (нем. michel, «большой» и burg, «укрепление, город»){378}. Следует отметить, что государственность зародилась у ободритов весьма рано. В.Д. Королкж датирует этот процесс VII в., Г. Булин — концом VDI в.{379}, по наиболее осторожным оценкам В.К. Ронина и Б.Н. Флори, в начале IX в. и у ободритов, и у вильцев засвидетельствованы княжеские династии. Показательно, что для описания власти ободритского князя каролингские анналисты используют термины, относящиеся обычно к королевской власти{380}. Хоть ободриты и вельцы-лютичи были непосредственными соседями, политическое устройство развивалось у них по совершенно различным путям: «Итак, у лютичей князья исчезли и правила община, а в ней властвовала знать. Напротив, у бодричей с течением времени исчезла община и правление сосредоточилось в руках князей… Зато государь получил у них (ободритов. — М.С.) гораздо большее значение, чем в других краях Славянского Поморья, и хотя народ называл его просто князем, что значило только “господин”, однако власть этого князя сравнивалась немцами с властью королевскою. Ему кланялись в ноги, у него была дружина, которая служила ему лично…»{381} С этим выводом А. Гильфердинга согласны и современные исследователи: «В отличие от сорбов и велетов при повествовании об ободритах в источниках IX–X вв. определенно говорится как о княжестве, а затем как о regnum»{382}. Ниже мы рассмотрим свидетельство Прокопия Кесарийского о варнах, одном из ободритских племен, которое уже в VI в. на короткий срок сумело распространить свое господство от Балтийского моря до Дуная. Данное обстоятельство показывает, что государственность у данного племенного союза имела весьма давние истоки. Именно эти давние истоки государственности, наличием которых ободриты выгодно отличались от своих соседей, во многом объясняют тот выбор, который сделала конфедерация четырех племен севера Руси, приглашая к себе на княжения представителя именно того рода, который обладал этими традициями.

Сохранившиеся источники позволяют констатировать, что рано возникшая ободритская правящая династия имела не только политические, но и религиозные основы. Как известно, в ряде западнославянских языков слово князь обозначает одновременно и священнослужителя, в языческое время жреца. Это показывает, что до принятия христианства глава племени совмещал в своих руках одновременно светскую и религиозную власть. Однако только у живших на территории современной Германии славян слово князь обозначало также и бога. Уже в «Магдебургских глоссах» XII в., в которых впервые в Германии письменно фиксируется слово knez, оно переводится как «(небесный) господь, бог» (knize-domine, knize boch nas), причем действительное наличие такого значения данного слова подтверждается в.-луж. выражением boh ton knjez{383}. В высшей степени показательно, что ни в одном другом славянском языке слово князь не имеет значение бог{384}. Данный чрезвычайно важный лингвистический факт показывает, что обожествление земных правителей имело место только у той части западных славян, которая жила на территории современной Германии. Это лингвистическое наблюдение помогает понять записанную Гельмольдом речь Никлота. Когда немецкий герцог начал побуждать зависимых от него славянских правителей принять христианство, князь ободритов выступил с неожиданным встречным предложением: «Бог, который на небесах, пусть будет твой бог, а ты будешь нашим богом, и нам этого достаточно. Ты его почитай, а мы тебя будем почитать»{385}. С учетом вышесказанного эти слова следует расценивать не как верноподданническую лесть, а как перенос на герцога традиционного представления ободритов о своих правителях. Упорная борьба Никлота с немцами, закончившаяся его гибелью, снимает с него подозрение в готовности из лести и низкопоклонства обожествлять своих поработителей. Указание Гельмольда на то, что герцог прервал ободритского князя бранью, также показывает, что он воспринял слова Никлота отнюдь не как верноподданническую лесть в свой адрес. В этом контексте весьма интересно и имя отца Рюрика. Наиболее близкие к описываемым событиям каролингские писатели дают латинизированную форму Godelaibus{386}, в Гюстровской оде 1716 г. оно дается в форме Godlaibum, а у С. Бухгольца он упоминается как Godlieb{387}. Судя по всему, все это является искаженным немецким словосочетанием «божье тело» (Gott — «бог», leib — «тело»). Весьма близко к этому словосочетанию имя познанского епископа Богутола, упомянутого под 1150 г., чешские средневековые имена Богуто и Богутех, не говоря уже о таких именах, образованных от слова бог, как Богислав, Боговид, Боговласть, Боговоля, Богорука, Богобуд, Богувласть, Богуволя, Богулик{388}. Все эти обстоятельства говорят о том, что в среде ободритских князей существовало представление о божественном происхождении своего рода. То, что в более поздних мекленбургских генеалогиях в качестве предка фигурирует Радегост, указывает, от какого именно бога вели свою родословную ободритские князья. Хоть в создававшихся уже в христианское время генеалогиях Радегост упоминается как король вандалов, однако там говорится и о его обожествлении. Сакральным статусом, судя по всему, впоследствии обладали и короли Рюгена. Когда во время одной битвы «двое славян бросились в лодку и искали спасения от неприятеля; за ними пустился в погоню Яромир, государь ранский, и пронзил одного из них копьем; другой обернулся и хотел отомстить за товарища; но увидав, что поднимает руку на райского царя, благоговейно отбросил копье в сторону и пал ниц»{389}. Как видим, даже угроза неминуемой смерти не могла заставить славянина преступить свой долг повиновения правителю ранов, носившего, судя по благоговейному поведению воина, не только политический, но и религиозный характер. К сожалению, генеалогия ранских правителей языческой эпохи нам неизвестна, однако вполне вероятно, что некоторые из них состояли в непосредственном родстве с предками мекленбургской династии. Выше уже говорилось о браке Олимара с королевой Рюгена Идой. Кроме того, уже после воевавшего с Римом Радегоста мекленбургские генеалогии отмечают как минимум трех правителей Рюгена из числа его потомков{390}.

Установив, что известия ПВЛ о варяжской Руси соответствуют исторической действительности и подкрепляются другими независимыми источниками, рассмотрим вопросы о верованиях этой Руси, а также о том, когда она могла появиться на территории современной Германии. Насколько мы можем судить, на материке наиболее важную роль играл культ Радигоста. В эпоху, когда верования западных славян были описаны католическими миссионерами, главным центром почитания этого бога был город Ретра. При описании его Гельмольд (ок. 1125 — после 1177) отмечает одну важную деталь: «Ибо ратари и доленчане желали господствовать вследствие того, что у них имеется древнейший город и знаменитейший храм, в котором выставлен идол Редегаста, и они только себе приписывали единственное право на первенство потому, что все славянские народы часто их посещают ради (получения) ответов и ежегодных жертвоприношений»{391}. Это замечание Гельмольда указывает как на древность культа Радигоста у живших в этом регионе славян, так и на то, что его культ давал основание для притязаний на политическую власть. Подобно своему отцу Сварогу Радегост был так же связан с княжеской властью. Хоть Ретра находилась на территории племенного союза велетов, однако и у враждовавших с ними ободритов данный бог также почитался: «…Радигост, “бог земли бодрицкой”, так же как бог лютичей, должен был иметь у бодричей особое племенное капище (по преданию, оно находилось именно в Мекленбурге)»{392}. Данные топонимики свидетельствуют о существовании культа Радигоста и у вагров. В уже упоминавшейся грамоте Фридриха I Барбароссы 1188 г. следующим образом очерчиваются предоставляемые Любеку земельные владения: «Итак, вот пределы, предоставленные на пользу этому городу, нам подвластному, в силу нашего пожалования: от города на восток до реки Стубницы и вверх по Стубнице до Радигоща…»{393} На полпути между Ростоком и Висмаром находится город Radegast, недвусмысленно указывающий на распространенность культа Радигоста в земле варнов. Описывая его святилище в Ретре, немецкие хронисты упоминают и другое название этого бога — Zuarasici или Zuarasiz, что представляет собой латинизированную форму передачи имени Сварожич, то есть сын Сварога. Атрибуты Радигоста нашли свое отражение и в гербе мекленбургских герцогов, на котором были изображены бычья голова и гриф (рис. 9). Исследователи достаточно рано связали происхождение этого герба с описанием идола Сварожича-Радигоста, который, согласно Ботону, держал на груди щит, на котором была черная буйволья голова, а на голове идола находилась птица. Кроме герба следует вспомнить и упоминавшуюся выше корону Радигоста, впоследствии хранившейся в церкви, что также указывает на связь данного божества с властью.

Собственная генеалогическая традиция потомков славянских правителей Мекленбурга связывает появление их рода в Германии с образом Антюрия. Н. Марешалк Турий еще в XV в. «Анналах герулов и вандалов» писал: «Антюрий поместил на носу корабля, на котором плыл, голову Буцефала, а на мачте — водрузил грифа»{394}. Антюрий был легендарным предком ободритских князей, а Марешалк считал его соратником Александра Македонского. Знаменитый конь прославленного греческого полководца звался Буцефалом (буквально Бычьеголовым), и с его помощью Турий объясняет возникновение сочетания бычьей головы и грифона в мекленбургском гербе. Таким образом, символы Радигоста, согласно Марешалку, присутствовали уже у первопредка мекленбургской династии. Мекленбургские генеалогии называют Радегаста потомком Антюрия и Алимера, а в качестве его непосредственного предшественника называют Мечислава (Miecslav){395}. Насколько мы можем судить, данные генеалогии смешивают реально существовавшего германского вождя со славянским богом, которому поклонялись западные славяне, и С. Бухгольц прямо говорит, что Радегаста стали называть богом после его смерти. Интересны и связанные с Кроком топонимы в различных местах варяжской Руси. Согласно мекленбургской генеалогии он был сыном Радегаста, но при этом Крок-Крак фигурирует в наиболее древнем слое чешских и польских преданий. Следовательно, данный образ имеет общезападнославянский характер, присутствие его на территории Северной Германии подтверждает топонимика, а указание мекленбургской генеалогии на то, что Крок был сыном Радегаста свидетельствует о принадлежности последнего к славянской мифологической традиции. Как было показано мною в исследовании о «римской» генеалогии Рюриковичей, мекленбургская генеалогия, окончательно оформившаяся в XIII в., в основе своей имеет реальную западнославянскую традицию о мифологическом первопредке-туре, супруге Великой богини. В.И. Меркулов отмечает: «Вандалы, по легенде, вели свое происхождение от мифического короля Антура I, который был женат на богине Сиве»{396}. Имя этой западнославянской богини можно сопоставить с латышек, sieva, «жена»{397}, что весьма точно отражает ее функцию. Соответственно, образ первопредка мекленбургских герцогов генетически восходит к эпохе матриархата. Что же касается отнесения его к эпохе Александра Македонского, то это было обусловлено стремлением соответствовать саксонскому преданию, относившему появление этого племени в Германии к тому же периоду.

Рис. 9. Герб мекленбургских герцогов

С. Бухгольц в 1753 г. имя Anthyrius или Anthur пытался объяснить как Великого Тура (Thur) или Тора (Thor). Наследником Антюрия в Мекленбурге стал его сын Аттавас (Attavas), а другие его сыновья отправились в Финляндию{398}. Если с Тором никаких общих черт у Антюрия нет, то различные данные свидетельствуют о культе тура у западных славян. Череп зубра висел над входом в славянское святилище в Гросс-Радене{399}. С течением времени голова дикого зубра — тура славянского фольклора — вполне могла превратиться в голову быка, вошедшего впоследствии в герб мекленбургских герцогов и, согласно генеалогической легенде, украшавшего нос корабля Антюрия. Культ этого животного сохранился даже в современной топонимике: западнее этого святилища в относительной близости от Шверина и реки Варновы есть город Туров (Thurow), а еще один город практически с аналогичным названием (Turow) располагается примерно между Гримменом и Деммином, причем к востоку от него находится «город грифонов» Грейфсвальд (Greifswald), название которого непосредственно связано со вторым символом, который украшал корабль Антюрия.

Необходимо отметить, что поблизости от этих двух центров культа тура, единственных в Северной Германии, находится чрезвычайно интересная топонимика, имеющая непосредственное отношение к рассматриваемой нами теме. Поблизости от Деммина мы видим не только связанный с венедами Wendorf, но Warrenzin, весьма точно передающий название варягов, а также Rustow и Deven. Неподалеку от Шверина находятся города Parum, возможно искаженное Перун, связанные с ругами-рунами Rugensee и Runow, неожиданно перекликающиеся с названием восточнославянского племени кривичей, у которого, впрочем, также находят западнославянские корни, Kritzow и Crivitz, а также Rastow, Rastorf и Rusch. У находящегося еще ближе, по сравнениею со Шверином, к святилищу Гросс-Раден города Варин нам встречаются названия Rosenow, Ruester Krug, Ruest, Warnow{400}.

Для определения происхождения варяжской Руси следует обратить внимание и на свидетельство отечественной летописи о наличии культа тура среди заморских варягов. Описывая войну Владимира с Рогволдом, ПВЛ рассказывает о происхождении последнего, одновременно говоря и о происхождении названия города Турова: «Бе бо Рогъволодъ перешелъ изъ заморья. имаше волость свою Полотьске. а Туръ Турове. З него же и Туровци прозвашаса»{401}. То, что один из предводителей пришедших из-за моря варягов носит чисто славянское имя Тур, отражающее культ данного животного, в очередной раз свидетельствует о славянском происхождении самих варягов. Наличие же двух городов Туров в Германии указывает на возможный ареал происхождения предводительствуемых летописным Туром варягов. Культ тура был распространен и у восточных славян. Касаясь их верований, мусульманский автор Гардизи отмечал: «Они поклоняются быкам»{402}. Под 1146 г. летопись упоминает Турову божницу около Киева{403}.

Древность возникновения образа Антюрия подтверждает и сохранившаяся в генеалогии архаичная форма имени его сына Аттаваса. С одной стороны, этимологически оно родственно славянскому слову отец. Как показал Э. Бенвенист, индоевропейский корень -atta- обозначал «отца-кормильца»{404}. С этим именем второго полумифического предка ободритских князей следует сопоставить «Баварский географ», написанный до 821 г. и перечислявший племена к северу от Дуная. Упомянув восточных ободритов, пенян, штеттинцев и еще ряд неизвестных племен, автор этого сочинения указывает: «Нериваны имеют 78 городов. Атторосы имеют 148 городов, народ свирепейший. Эптарадицы имеют 263 города»{405}. Впоследствии в списке упоминаются пруссы, висляне, восточноевропейские русы по соседству с хазарами, а также достаточно большое количество племен, о которых больше ничего не известно.

Рис. 10. Печать города Галенова, конец XIII в.

Рис. 11. Герб города Голенова, XVI в.

В индоевропейской мифологии наиболее близкой параллелью этому имени является Атвия, упоминаемый в иранской Авесте как второй человек после Вивахванта, который выжал священный сок хаомы. Наградой ему становится рождение сына-победителя дракона Трайтаоны: «Атвия был вторым человеком, который выжимал меня для телесного мира; то благо постигло его, та прибыль дошла до него, что у него родился сын Трайтаона из богатырского дома, который убил Змея-Дахаку…»{406} В более поздней пехлевийской традиции отца героя зовут Атбин, Пуртур или Пургав, речь о котором шла выше. Таким образом, мы здесь видим не только этимологическое, но и семантическое сходство, что дает нам основание констатировать генетическое родство западнославянского и иранского мифологических персонажей. На иранское влияния указывает и мекленбургская генеалогия, утверждающая, что женой Аттаваса была сарматская принцесса Оритис{407}. Сопоставление всех этих данных позволяет реконструировать первоначальную форму мифа: могучая мужская сила бога-быка стимулирует плодородие богини растительности, а результатом их союза оказывается сын Аттавас, становящийся для венедов «отцом-кормильцем» в буквальном смысле слова. С его именем перекликается племенное название атторосов «Баварского географа», «народа свирепейшего». С одной стороны, данное название показывает, что образ второго мифологического предка ободритских князей имел под собой какую-то историческую подоснову, отразившуюся в племенном самоназвании. С другой стороны, мы видим, что вторая часть этого названия содержит в себе корень -рос-, указывающий на его связь с русами-росами. Весьма показательно, что в Иране Атвия являлся потомком и преемником Вивахванта, тождественного индийскому Вивасвату и славянскому Дажьбогу, которые почитались в своих странах как божественные основатели солнечных династий земных владык. Культ последнего существовал не только на Руси, но и на территории Северной Германии. Выше было показано генетическое родство образов иранского Трайтаона, сына Атвия, и Траннона-Трояна отечественной традиции. Все эти факты говорят о существовании русского солярного мифа не только среди восточных, но и западных славян, у которых он на каком-то этапе оказался связан с именем второго правителя мекленбургской генеалогии.

Однако это была архаичная форма мифа, и в историческую эпоху Антюрий описывается уже не как бык, а как человек, корабль которого украшен символами этого животного и грифона. Этот второй символ, также вошедший в мекленбургский герб, представляет не меньший интерес для нашего исследования.

Грифон присутствует на гербах как отдельных западнославянских князей, так и западнославянских городов задолго до XV в. Быка и грифона мы уже видим на щите мекленбургского герцога Альбрехта II (1318–1379), грифонов мы видим на гербах Померании, Волегаста, Штеттина и Ростока в 1400 г., бык присутствует на щите Прибыслава II. В свете приводимой Турием символики особый интерес представляет для нас герб города Голенова (рис. 10 и 11), на котором изображен корабль, мачта которого заменена деревом, на вершине которого сидит грифон. Первая печать с этим весьма любопытным городским гербом датируется 1268 г.{408}, то есть задолго до того, как Марешалк опубликовал свои «Анналы». Следовательно, этот автор лишь произвольно приурочил время действия родоначальника мекленбургской династии к одному из самых знаменитых персонажей античной истории, а при описании символики, помещенной им на корабль, следовал местной западнославянской традиции. Весьма показательно, что как генеалогическая легенда, так и герб Голенова помещают грифона на корабле, указывая на заморское происхождение как правящего рода, так и данного геральдического символа. Поскольку само название ободритов по наиболее вероятной этимологии было образовано от реки Одер, то интересно отметить, что немецкий Грайфсвальд и польский Голенов находятся относительно недалеко от данной реки.

Необходимо подчеркнуть, что появление грифона в мекленбургском гербе не следует объяснять немецким влиянием. Д.Н. Егоров отмечает, что на территории Германии грифон встречается в гербах исключительно ведущих свое происхождение от славян рыцарских родов. Более того, сами немецкие позднесредневековые источники констатируют связь грифона именно со славянским язычеством: «Есть, наконец, ценное указание, связывающее “грифа” именно со славянским паганизмом, идущее к тому же от одного из крупнейших гербоведов XV века: рыцарь Грюнемберг в 1486 г. рассказывает, что у “вендов” на далматинском побережье, именно в Заре, было божество-гриф, изображение которого рассеялось, как только прикоснулся победный символ креста»{409}. Происхождение образ грифона в славянском язычестве мною было подробно рассмотрено в исследовании о Радигосте{410}. Таким образом, мы видим, что оба элемента мекленбургского герба, происхождение которого связывается с переселением на новые земли Антюрия, действительно восходят к западнославянской языческой традиции.

Завершая анализ предания об Антюрии и его сыновьях, следует отметить, что родоначальник мекленбургской династии представляет собой полумифологическую фигуру, в которой причудливо сплелись как весьма архаические мифологические представления, находящие свое подтверждение в западнославянской религиозной традиции, так и относительно поздние наслоения, вызванные необходимостью интеграции правителей Мекленбурга в элиту Германской империи. Вместе с тем в дошедших о нем известиях прослеживаются отголоски и реальных исторических событий, связанных с началом расселения части западных славян на южном побережье Балтики. В силу этого он представляет собой собирательный образ неизвестных ободритских князей, чьи дела впоследствии были приписаны мифологическому родоначальнику.

Радигост был не единственным богом у западных славян. О топонимике, указывающей на культ его брата Дажьбога, было сказано выше. Весьма интересно сообщение Гельмольда, сделанное им в качестве непосредственного очевидца, о главном боге вагрской земли и его святилище: «Здесь среди очень старых деревьев мы увидали священные дубы, посвященные богу этой земли, Прове. Их окружал дворик, обнесенный деревянной, искусно сделанной оградой, имевшей двое ворот. Все города изобиловали пенатами и идолами, но это место было святыней всей земли. Здесь был и жрец, и свои празднества, и разные обряды жертвоприношений. Сюда каждый второй день недели имел обыкновение собираться весь народ с князем или жрецом на суд. Вход во дворик разрешался только жрецу и желающим принести жертву или тем, кому угрожала смертельная опасность, ибо таким здесь никогда не отказывали в приюте»{411}. В другом месте, говоря о славянских богах, немецкий хронист отметил такую особенность Прове, как отсутствие у него идола: «… у других божества населяют леса и рощи, как Прове, бог альденбургской земли, — они не имеют никаких идолов»{412}. Наконец, рассказывая о деятельности епископа Вицелина, Гельмольд прямо отмечает поклонение жителей Старгарда-Ольденбурга Прове: «И пришел он в новый город, что Любеком называется… Возвращаясь оттуда, он посетил Ольденбург, где некогда находилась кафедра епископа, и был принят язычниками, жителями этой земли. Богом их был Прове»{413}.

То, что католический писатель неправильно передал имя этого славянского бога, заподозрили еще в XIX в.: «У Гельмольда мы читаем имя его двояко: Prone и Prove (Proven); в первом случае представляется искаженное немцами слово Перун; во втором имя бога было бы Прав, Право, что-то вроде литовского Prowe (то есть право и божество права). Но последнее чтение, хотя и чаще попадающееся в тексте Гельмольда, мы считаем совершенно ложным»{414}. А. Гильфердинг решительно отвергает понимание Прове как Права из-за излишней абстрактности последнего понятия, однако современные исследователи допускают совмещение обоих возможных вариантов. Так, В. Пизани полагает, что имя Прове изначально у полабских славян звучало как prav — «правый, справедливый», являясь одним из эпитетов громовержца Перуна{415}. В пользу связи Прове с Правом и Правдой говорит регулярное осуществление суда в его святилище. Отсутствие изображений Прове также говорит о достаточно абстрактном характере этого божества, что как нельзя лучше соотносится с понятием Правды. Однако даже если Прове и был персонификацией Правды, данный образ все равно восходил к образу общеславянского Перуна, главной функцией которого была функция хранителя вселенского закона{416}. На их тождество указывает и дуб, бывший у восточных славян священным деревом громовержца. Следует отметить, что под своим именем у западных славян в качестве отдельного бога Перуна не упоминает ни один письменный источник. Тем не менее его культ у данной группы славянства все-таки существовал, на что указывают данные топонимики. Выше уже упоминался город Пирна (в документа 1232 г. Perna) на реке Эльбе. Как отмечал Л. Нидерле, славяне на нижней Эльбе называли четверг perundan, то есть Перунов день. Показательно, что большинство соответствующих данных топонимики встречаются нам именно в тех западнославянских землях, к которым письменные источники прилагают название Руси. Так, именно в вагрской земле в письменном источнике 1374 г. зафиксировано славянское село Wendesche-Poryn{417}. С другой стороны, на Рюгене известен населенный пункт Пероне, а во второй половине XIII в. упоминается село Perun{418}. В Штральзунде, напротив Рюгена, два соседних урочища носили названия Prohn и Muuks, искаженное Перун и Мокошь{419}. Современные названия Parin сохранились по соседству с Любеком и Клютцем относительно недалеко от Старграда-Ольденбурга{420}. Таким образом, мы видим, что большинство мест, связанных с культом Перуна у западных славян, тяготеют к тем районам, которые так или иначе связаны с русами. При этом в качестве главного бога племени письменные источники упоминают Перуна в его связанной с правом ипостаси только в области вагров.

Следует вспомнить, что на Руси Перун почитался в качестве верховного бога. Им вместе с Волосом клялись в договорах с Византией русские князья, а когда Владимир в 980 г. поставил в Киеве идолы богов, то на первом месте в их перечне был упомянут летописцем именно Перун. Свое святилище громовержец имел и в Новгороде, причем, что показательно, не в самом городе, а в его окрестностях, что совпадает с указанием Гельмольда, что священное место Прове находилось не в самом Старграде, а в отдельной роще. Однако совпадения в религиозной жизни обоих городов на этом не кончаются. Немецкие писатели отмечают, что Старград некогда назывался Сиван в честь богини Сивы{421}. Это утверждение соответствует западнославянской традиции считать богиню покровительницей городов. В Чехии недалеко от Праги был воздвигнут город Девин, получивший свое название от слова дева{422}. О крепости с аналогичным названием в Словакии упоминает венгерская хроника XIII в.: «Это название — от слова “девушка” (Девония). Древние славяне-язычники богиню Венеру, почитая ее в образе девы, называли Девойна, Девина или Дева»{423}. Город Магдебург, упоминаемый в источниках с 805 г. в форме Magatheburg, был пограничным пунктом Карла Великого на границе со славянами. Как полагают специалисты, название города было образовано от женского имени «город Магды». Кем была эта Магда, неясно. Существуют версии о личном феодальном владении, культовом посвящении либо кельтской богине Mogon. Кроме того, вполне возможна немецкая калька славянского названия этого места: чехи называли Магдебург Девич град, а др.-в.-нем. magath как раз и означает «дева»{424}. В пользу последней версии говорит и свидетельство Адальберта Кранца в его книге, изданной в 1572 г.: «Идол, подобный Венере, стоящей на колеснице с тремя Грациями, был в Магдебурге, городе, который от этой богини славяне также называли Девин»{425}. В этот же ряд западнославянских городов, находящихся под покровительством языческой богини, вписывается и Старград, тем более что С. Бухгольц прямо отождествляет Сиву с Венерой{426}.

Весьма похожую картину мы видим и в главном центре Северной Руси. Рассказывая о татарском нашествии в 1327 г., летописец отмечает, что кочевники опустошили всю Русь, «толко Новъгород ублюде богъ и святая Софья»{427}. В новгородских летописях неоднократно встречаются упоминания о том, что София вместе с богом спасла город от того или иного бедствия. Как было показано мною в отдельном исследовании, в основе этого «двоеверного» культа берегини — хранительницы северной республики лежал образ языческой богини Мокоши{428}. Тот факт, что небесным покровителем города стал не Илья-пророк, заменивший в христианскую эпоху Перуна, и не Богородица, с иконой которой была связана победа над суздальцами, а София, свидетельствует о древности новгородской традиции воспринимать именно богиню в качестве покровительницы города. Сочетание образа Мокоши как покровительницы Новгорода со святилищем Перуна недалеко от города является полной аналогией Сивы как покровительницы Старграда и святилища Прове близ города. Подобное сочетание культов мужского и женского божеств является весьма редким и сходство между обоими примерами усиливается еще тем, что Новгород является естественной оппозицией Старграду.

На Рюгене также почитались различные боги, однако безусловным приоритетом там обладал «бог богов» Святовит, святилище которого находилось в Арконе. Он олицетворял собой святой свет и изображался в виде четырехглавого божества, держащего в правой руке рог. При храме содержался священный белый конь, служивший также оракулом, а также седло и меч бога. Гельмольд отмечал, что рядом со Святовитом всех остальных богов славяне как бы полубогами почитали. Этот же автор сообщал, что дары этому «богу богов» присылали и вагры. Средневековые хронисты зафиксировали одну интересную деталь его культа: «Накануне великого дня богослужения, жрец Святовитов, вошед во внутреннее святилище храма, куда один имел доступ, мел его веником до чиста, причем остерегался дохнуть: всякий раз, чтобы дохнуть, выбегал он за двери, дабы присутствие бога не осквернилось дыханием смертного»{429}. У других славянских, кельтских или германских богов подобная особенность культа отсутствует. Ближайшую параллель этому необычному обычаю мы видим у иранских жрецов, которые еще с ахеменидской эпохи изображались в шапке с кусками материи по бокам, прикрывающими рот. Данная деталь была необходима, чтобы человеческое дыхание не касалось чего-то священного, и сохранялась у зороастрийских жрецов на протяжении столетий{430}. Поскольку подобная особенность богослужения не фиксируется у скифов и сарматов, она, вместе с одним из самоназваний живших на Рюгене славян, вновь указывает на древнейший период славяно-иранских контактов.

Поскольку вопрос появление славян на территории Германии, а также свидетельства ранних контактов русов с готами, вандалами и ругами был подробно рассмотрен нами в другом исследовании{431}, здесь мы кратко изложим сделанные выводы. По археологическим данным ученые обычно датируют появление славян в этом регионе V — началом VI в. Однако отечественные археологи В.В. Седов и В.Л. Глебов пришли к выводу, что славяне появились в Германии еще в римское время. Целый ряд данных свидетельствует в пользу этой точки зрения. Уже Тацит отмечал присутствие каких-то небольших групп негерманских племен в Германии: «Что касается германцев, то я склонен считать их исконными жителями этой страны, лишь в самой ничтожной мере смешавшимися с прибывшими к ним другими народами и теми переселенцами, которым они оказали гостеприимство…»{432} Следует отметить совпадение названий целых пятнадцати племен, которые в первые века нашей эры упоминаются в источниках как германские, а спустя примерно пятьсот лет — как славянские. Внимание на это обращали С.П. Толстов и В.П. Кобычев, однако исчерпывающего объяснения этой загадки до сих пор нет.

А. Гильфердинг отметил, что при описании Скандзы Иордан в слегка искаженном виде упоминает вагров, виндо-велетов и лютичей. На основании этого отечественный ученый считал, что готам предки западных славян были известны уже во П в. н.э.{433} К этому перечню следует добавить и ранов, которых Иордан упомянул в сравнении с данами: «Однако статностью сходны с ними также граннии, аугандзы, евниксы, тэтель, руги, арохи, рании»{434}. Ранов впоследствии отождествляли с ругами, однако в данном тексте оба племени называются одновременно, а между ними упоминаются какие-то арохи. Так как о германском племени ранов больше не сообщает ни один источник, а Иордан далее ни разу не упоминает о нем, вряд ли его можно отнести к германцам. Таким образом, это первое упоминание будущих славянских жителей Рюгена. Упоминаемые Иорданом названия славянских племен делятся на две части. С одной стороны, это виндо-велеты и лютичи, представляющие собой два названия велетов-волотов, постоянных соседей русов, а с другой — вагры и рании, с которыми на территории Северной Германии и связывается большинство известий о пребывании там русов.

Сопоставление письменных источников с данными лингвистики и мифологии поможет нам определить место наиболее ранних германо-славянских контактов на западе Балтийского моря. Автор ПВЛ считал англов западными соседями варягов и русов. С другой стороны, лингвисты выделили в древнеанглийском языке 18 слов, которые германские завоеватели Британии заимствовали от славян. На их основании В.В. Мартынов пришел к заключению о том, что в III–IV вв. саксы и англы контактировали со славянами. Полностью согласен с этим выводом и археолог В.В. Седов: «Они свидетельствуют о непосредственных и некратковременных контактах славян с племенами англов и саксов до их миграции в V в. на Британские острова»{435}. По количеству заимствованных слов интенсивность славяно-англосаксонских контактов была почти в два раза больше древнерусско-скандинавских контактов. О тесноте первых красноречиво говорит тот факт, что германские племена заимствовали у своих славянских соседей даже имена их богов. Древнеанглийские источники отмечают, что в X в. в Англии, кроме верховных германских богов, в языческих ритуалах особо почитались также Флинн (Flinn), черный демон Чернобог (Zemobok) и богиня Сиба (Siba, Seba, Sjeba), последняя в виде красавицы с длинными волосами, у которых в спрятанных за спину руках изображались золотое яблоко и виноград с золотым листом как символы красоты и плодородия{436}. Культ Чернобога, славянская этимология которого очевидна, отмечал у средневековых полабских славян тот же Гельмольд, а о боге Флинце у лужичан упоминали более поздние писатели, такие как Бото и Христофор Манлий. Что же касается Сибы, то ею является славянская богиня Сива, супруга Антюрия.

Данные английской топонимики, собранные Т.У. Шором, указывают на пребывание в Британии еще до норманнского завоевания вендов, вильцев, ругов и варн. Археологическим свидетельством ранних англо-славянских контактов исследователь считал найденное в померанском Козлине золотое кольцо, украшенное древними английскими рунами, датируемое по двум римским монетам временем не позднее V в.{437} Однако данные топонимики говорят и об участии в этом движении славян на запад также и русов. В Голландии кроме следов вильцев ближе к границе с современной Бельгией есть город Росендал, а в самой Бельгии города Русбрюгге-Харинге и Руселаре{438}. В Центральной Англии мы видим города Росланерхругог и Росс недалеко от Бристоля, а также возвышенность Россендейл-Мурс к северу от Манчестера. Кроме того, около Бирмингема неподалеку друг от друга находятся города Рашден, Ротуэлл и Род{439}. Если первый из них соотносится с названием племени, то второй — с Роталой, столицей Прибалтийской Руси, а третий — с древнерусским городом Родень. Обратившись к более подробной карте, мы видим в Центральной Англии Ruscombe рядом с Wargrave, дважды встречается название Rushall, в Шотландии мы видим топоним Ruskie, на западе Англии Ruskington, на побережье Rusland, на южном побережье недалеко от Портсмута Rusper и рядом Russ Hill, Rustington, севернее Гастингса Rusthale и недалеко Bells, на северо-востоке Ruston, Ruston Parva, Ruswarp{440}. Очевидно, что названия Rusland и Russ Hill означают «земля русов» и «русский холм», a Ruskie — точную транскрипцию славянского названия нашего народа. Следует также отметить, что более поздние английские средневековые источники относят русов к эпохе короля Артура, исторический прообраз которого жил в конце V — начале VI в. н.э. и прославился именно борьбой с англосаксонским нашествием. Создавший в начале XIII в. поэму «Брут, или Хроника Британии» Лайамон сначала упоминает в ней «короля Руси, самого сурового из рыцарей», который собирается напасть на страну вместе с королями Норвегии, Дании, Фризии и Шотландии. Затем в поэме отмечается, что прибывший к королю Артуру Дольданим имел супругу королевского рода, которую он «добыл, похитив из Руси»{441}. В XV в. в качестве рыцаря Круглого стола Т. Мэлори упоминает персонажа с весьма интересным именем: «И в тот день король Артур произвел в рыцари Круглого стола до конца жизни герцога де ла Руса (de la Rous) и пожаловал богатые земли ему во владения». Литературоведы полагают, что этот образ навеян священником и писателем Д. Русом (1411–1492), бывшим знакомым Т. Мэлори{442}. Упоминание русов в артуровскую эпоху в более раннем сочинении делает эту версию небесспорной, но, вне зависимости от этого, данное обстоятельство фиксирует существование фамилии Рус в средневековой Англии. Участие славян в нападениях на остров подтверждается различными источниками, а приведенная выше «русская» топонимика и ономастика не позволяет автоматически игнорировать английские свидетельства только на том основании, что они были сделаны спустя века после описываемых событий. Хоть отнесение русов к эпохе короля Артура и записаны спустя примерно пять веков после произошедших событий, они принадлежат островной традиции. Примерно такой же промежуток времени отделяет время жизни основателя Киева Кия от записи преданий о нем в ПВЛ, что не мешает большинству ученых опираться на известия отечественных летописей при изучении той эпохи. В связи с определением времени появления славян в Британии необходимо упомянуть, что утрехтский летописец XV в. утверждал, что славяне уже находились в составе дружин Хенгисты и Хорса, то есть уже первой волны англосаксонских переселенцев на остров. Он же отмечал, что славяне, основавшие в Голландии крепость Вильтенбург, были изгнаны из Англии{443}. Поскольку Беда Достопочтенный упоминает о ее существовании под 695 г., сама крепость была основана славянами еще ранее.

Интересно сопоставить данные, собранные Т.У. Шором в начале XX в., с данными, полученными в начале XXI в. в ходе генетических исследований. В этом отношении несомненный интерес представляет южнобалтийский гаплотип R1a1a1g2*, свойственный западным славянам и зафиксированный в ходе исследования ДНК у таких дальних потомков Рюрика, как Волконские, Оболенские и Барятинские, равно как и разновидность R1a, известная как Z280, обнаруженная у Друцкого-Соколинского, еще одного Рюриковича{444}. Карта распространения последней разновидности является более чем показательной (рис. 12). Основное ядро субклада этой гаплогруппы располагается на землях Восточной Германии, Польши и Словакии. За пределами этого компактного региона он встречается только на территории Англии, что подтверждают данные лингвистики и топонимики об участии западных славян в заселении острова, а также на территории Восточной Европы. Основными центрами распространения этого генетического маркера на территории Древней Руси оказывается Среднее Поднепровье, «Русская земля» в узком смысле этого слова, и верховья Волги. Неожиданностью является относительно небольшая распространенность этого гаплотипа на севере Руси — регионе наиболее интенсивных контактов с западными славянами, согласно различным археологическим, лингвистическим и антропологическим данным. Однако данное обстоятельство находит свое объяснение в особенностях истории Новгородской земли, значительная часть боярства которой была депортирована еще при Иване III, а само городское население вследствие массовой резни, учиненной опричниками Ивана Грозного, и шведской оккупации в период Смутного времени сократилось на 80%{445}. С учетом этого мы можем утверждать, что в эпоху Древней Руси распространенность западнославянского гаплотипа в новгородских землях была гораздо выше, чем в современное время. Таким образом, мы видим следы генетического присутствия выходцев из западнославянских земель в двух основных центрах Древнерусского государства, а также в верховьях Волги, то есть именно в тех регионах, где согласно письменным источникам и действовали варяги и русы. Данные генетики являются еще одним важным доказательством в нашем исследовании подлинного происхождения варяжской Руси. Необходимо подчеркнуть, что карта распространения R1 а 1 а совпадает и с ареалом распространения среди славян долихокранного узколицего и мезокранного прибалтийского типов, согласно карте, составленной Т.А. Трофимовой еще в 1948 г. (рис. 13). Поскольку данный ген никак не влияет на строение черепа, совпадение этих двух ареалов, определенных независимо друг от друга антропологами и генетиками, именно с теми регионами, где письменные источники локализуют древних русов, представляется тем более показательным и исключает возможность случайного совпадения.

Рис. 12. Карта распространения южнобалтийского гаплотипа R1a1a1g2*

Рис. 13. Карта распространения среди славян долихокранного узколицего и мезокранного прибалтийского типов, составленная Т.А. Трофимовой

Благодаря сопоставлению письменных и лингвистических источников, а также данным мифологии мы можем достаточно четко определить место самых ранних англо-славянских контактов. В своем описании Германии 98 г. н.э. Тацит отметил, что англии, варины, свардоны и ряд других племен вместе поклоняются матери-земле Нерте{446}. Как отмечают исследователи, имя Нерта — точный женский эквивалент имени скандинавского бога Ньерда{447}. Согласно «Саге об Инглингах» после первой в мире войны между асами и валами был заключен мир, в обеспечение которого ваны дали заложниками Ньерда, Фрейра и Квасира. Неоднократно отмечалось, что название ванов перекликается с названием венедов, которым германцы называли славян. В пользу этого предположение говорит и имя мудрейшего из ванов Квасира, о связи которого со славянским словом квас говорили еще ученые XIX в. С лингвистической точки зрения данное имя было заимствовано скандинавами у славян, поскольку по сравнению с квасом другие индоевропейские термины гораздо дальше отстоят от интересующей нас формы. Это говорит о том, что в мифе о войне асов с ванами и их последующем примирении с обменом заложниками отразились весьма ранние славяно-германские контакты, результатом которых стало появление какой-то группы венедов-ванов в германской среде. Хоть само имя Нерта отсутствует среди имен известных нам славянских богинь, однако ему имеется ряд интересных параллелей. Во-первых, это Неревский конец в Новгороде. Во-вторых, описанный Тацитом ритуал омовения изображения Нерты в озере перекликается с русским словом макать, от которого В.И. Даль производил название славянской богини Мокоши. Эта этимология находит полную аналогию в одном из вариантов русского духовного стиха о «Голубиной книге», испытавшего на себе заметное западнославянское влияние, в котором описывает омывание Богородицы в Океане-море. В-третьих, на территории бывшей Югославии было известно племя неречан (неретвлян), названных так по реке Неретва. Недалеко от них находился город Раусий, название которого было связано с названием Руси.

Начиная с 899 г. в западных хрониках мы видим устойчивое отождествление славян с вандалами. Это же отождествление мы встречаем и в славянской традиции, причем именно у тех народов, которые жили на берегах Балтийского моря. «Лествичная» система наследования верховной власти в Древней Руси находит свою ближайшую аналогию в завещании Гейзериха, которое этот король вандалов сделал в Африке в 477 г. Провозглашенная им система также не имела аналогов у других германских племен. Поскольку прямой контакт между двумя государствами исключается, наиболее вероятным является предположение о некоем общем источнике, из которого данная традиция наследования власти была заимствована. О подобной же системе у балтийских славян упоминает «Хроника» польского епископа Кадлубка, а Мекленбургский дипломатический инвентарий 1760 г. начинается с упоминания завещания Гейзериха. Следы ранних контактов отразились и в именах предводителей вандалов. Во П в. Дион Кассий упоминает Рауса (Рабе;, Raus в английском переводе), а в 404 г. Радагаст, или Радагайс, повел на Рим четыреста тысяч варваров. Если имя первого передает в «акающей» форме племенное название русов, то имя второго указывает на культ Радигоста. Все это говорит о ранних славяно-вандальских контактах, в ходе которых могло происходить заимствование как имен, так и системы передачи власти в правящей династии. Однако и эти связи вновь указывают на варнов. Именно это племя около 77 г. н.э. Плиний Старший упоминает в составе племенного союза вандалов: «Германские племена распадаются на пять групп: 1) вандилиев, часть которых составляют бургундионы, варины, харины, гутоны…»{448}Следовательно, имеющиеся данные позволяют предположить весьма ранние связи славян и русов с вандалами до начала Великого переселения народов и с англосаксами до их переселения в Британию. В обоих случаях античные источники указывают на очень тесные связи с обеими германскими племенами варинов, которые впоследствии известны немецким средневековым авторам как славянское племя. Поскольку никаких других возможных претендентов со славянской стороны на эти ранние контакты с англами и вандалами нет, это позволяет сделать вывод, что варины Тацита были не германским, а славянским племенем и именно они играли ведущую роль в той общности, которая отечественным летописцам впоследствии была известна под именем варягов.

При описании событий 551–553 гг. Прокопий Кесарийский отметил, что «варны осели на севере от реки Истра и заняли земли, простирающиеся до северного Океана и до реки Рейна, отделяющих их от франков». Их правитель Гермегискл женился на сестре франкского короля Теодеберта, а своего сына от прежней жены по имени Радигис «сосватал за… девушку из рода бриттиев, брат которой был тогда царем племени ангилов». Предвидя свою близкую смерть, Гермегискл посоветовал соплеменникам крепить союз и родство с близлежащими франками, невесту-островитянку отправить назад, уплатив ей за обиду, «а мой сын Радигис пусть в дальнейшем станет мужем своей мачехи, как это разрешает закон наших отцов». Став царем, сын Гермегискла выполнил совет покойного и женился на мачехе{449}. Оскорбленная этим невеста Радигиса с войском своего брата высадилась на материк, разбила варнов, взяла в плен Радигиса и заставила его на себе жениться.

Обычно этих варнов считают германским племенем, что достаточно спорно, поскольку чуть позднее на берегах Балтики известно славянское племя с таким же названием. Уже к началу XX в. стало очевидно, что по такому важному археологическому признаку, как керамика, сходство остальной Германии с занятыми славянами бывшими восточногерманскими землями, на которых жили варны, полностью прекращается после 500 г.{450} Последующие археологические исследования показали, что из-за переселения германцев области по рекам Эльба — Сала почти полностью обезлюдели уже в III — начале IV в.{451} Кое-где небольшие группы населения, традиционно считающегося германским, оставались, однако им явно было не под силу даже на краткий период создать державу таких размеров, как она описана Прокопием Кесарийским. Таким образом, германцами быть эти варны не могли. С другой стороны, указание Прокопия на их расселение от северного Океана до Рейна соответствует приведенным ниже данным о расселении славян в Тюрингии. Тесные англо-западнославянские связи помогают понять, почему правитель варнов выбирает невестой для своего сына принцессу из племени ангилов, которых Прокопий по месту жительства также именует бриттиями, равно как то, что оскорбленная невеста после своей победы не убивает бывшего жениха, а увозит его с собой. Для определения племенной принадлежности варнов существенно и указание правителя варнов на то, что «закон наших отцов» разрешает сыну после смерти отца стать мужем своей мачехи. У германцев подобный правовой обычай неизвестен, однако для западных славян он фиксируется в грамоте 1249 г. папского легата в Польше, Пруссии и Померании Якова{452}.

Имя Гермегискл может быть сопоставлено со славянским именем Герима, зафиксированным в 872 г.{453} Но наиболее примечательным в этом отрывке является констатация того, что сын правителя варнов носит имя Радигис, что вновь указывает на устойчивое бытование этого имени на южном побережье Балтики, и притом в семьях племенных вождей. Тот факт, что примерно через полтора века после похода Радагаста на Рим оно вновь упоминается источниками в том же самом регионе указывает как на существование там устойчивого культа Радигоста, так и на то, что это имя появляется в V в. у германского вождя отнюдь не случайно. Следует отметить, что мекленбургские генеалогии уже после воевавшего с Римом короля вандалов Радегаста неоднократно фиксируют это имя у более поздних представителей различных ветвей этой династии{454}.

Следы тесных контактов варнов с англами не ограничиваются приведенными примерами. После того как Карл Великий раздвинул границы своей империи, в 802 г. он велел целый ряд «варварских правд» подвластных ему племен. Одна из них называлась Lex Anglorum et Werinorum. С. Руссов, впервые опубликовавший этот памятник на русском языке, перевел это название как «Закон англов и варягов», однако по форме второго слова правильнее говорить не о варягах, а о варинах. Уже сама эта формулировка показывает степень англо-славянского взаимодействия: когда в эпоху викингов часть Англии была захвачена скандинавами, бывшими по языку гораздо ближе обитателям острова, чем славяне, англосаксы называли эту территорию «областью датского права», четко отличая свое право от датского. Сама эта Правда начиналась следующим загадочным предложением: «Incipit lex Anglorum et Werinorum, hoc est Thuringorum» — «Начинается закон англов и варягов, то есть турингов»{455}. Благодаря этому вступлению данный памятник вошел в науку под названием «Тюрингской Правды», что не совсем точно, поскольку текст прямо говорит об англах и варинах, с которыми и отождествляются тюринги. Тем не менее, поскольку англы, ко времени Карла Великого уже давно обосновавшиеся в Британии, никогда не входили в состав его империи, ученые предпочли название тюрингов, действительно подчинявшихся власти этого императора. Это обстоятельство, однако, не снимает вопроса о странном отождествлении. Саксы действительно покорили тюрингов. Хоть часть саксов вместе с англами переселилась в Британию, однако завоевывали Тюрингию они без них. Не отрицая в принципе возможности того, что составители этого закона по каким-то причинам назвали саксов англами, следует отметить, что в эпоху Карла Великого имелись основания для отождествления тюрингов и со славянами, которые с VII в. расселялись в Тюрингии, о чем говорят как археологические данные, так и памятники письменности.

Размер наказания за воровство в «Законе англов и варинов» идентичен наказанию за это же преступление в договоре Олега с Византией 911 г., древнейшем памятнике отечественного права. Однако ценность его не ограничивается этим. Записывавший в 802 г. «Закон англов и варинов» писец между параграфами 11 и 12 статьи 5 сделал следующую пометку: «Сии права издал Вулемар (Vulemaras)»{456}. Значение этой констатации невозможно переоценить. Поскольку у тюрингов и англосаксов никакого правителя с подобным именем не было, мы вправе рассматривать его как слегка искаженное франкским писцом имя Олимера-Алимера. С аналогичным искажением мы сталкиваемся и в названии центра одной из жуп варнов Вурле (Wurle, Worle), означавшей славянское Орле, что подтверждается одним из вариантов написания названия этой крепости как Orle{457}. Сам способ передачи начального О через By- однозначно показывает, что франкский писец записал имя законодателя в его западнославянской передаче. Поскольку составители законов менее всего были склонны что-либо выдумывать от себя, а стремились как можно точнее передать информацию, эта приписка доказывает, что Олимер был реальной исторической личностью. Мы видим, что его упоминают не только мекленбургские генеалогии, записанные в XV–XVIII вв., не только Саксон Грамматик, изложивший датские саги в XII в., но и такой надежный источник, как «Закон англов и варинов», записанный в самом начале IX в. Следовательно, этот человек жил до эпохи Карла Великого. Поскольку «варварские правды» обычно вводились в действие от лица правителя, сделанная писцом приписка указывает на соответствующий статус Олимера. Благодаря же самому названию этой Правды мы знаем, что Олимер был правителем племени варинов или варнов. Интересно отметить, что в «Деяниях данов» Фротон Ш, одержав победу над Олимером, дарует русам законы, касающиеся не только набора войска, но и заключения браков и порядка погребения. Поскольку ни до, ни после скандинавы в подобном культуртрегерстве по отношению к покоренным народам замечены не были, а все их интересы сводились к получению денег, не исключено, что Саксон Грамматик потому отнес установление этих законов к данной эпохе, что также знал какие-то предания об Олимере как законодателе. Итак, мы видим, что в наиболее древних и потому наиболее достоверных источниках Олимер фигурирует то как король русов, то как правитель варнов, что предполагает тождество между собой этих названий. Следует отметить, что даже более позднему сообщению мекленбургской генеалогии об Олимере соответствует определенная историческая реальность. Как уже отмечалось выше, эта генеалогия фиксирует брак Олимера с Идой, королевой Рюгена, и именно этот остров стал известен впоследствии как «остров русов». У.С. Бухгольца встречается еще одно интересное уточнение: «Жена Алимера Ида была того же племени, что и вандалы, она была королевой Рюгена, так как была избрана главой своим племенем»{458}. Поскольку вандалами С. Бухгольц именует и предков ободритских князей, а выше уже было показано весьма раннее отождествление славян с вандалами, эта констатация может указывать на наличие славянского населения на острове еще в более раннее время.

Кроме того, на границах распространения варнов, как она очерчивается Прокопием Кесарийским, мы дважды встречаемся с упоминанием области русов. В рассмотренной выше Правде варны отождествлялись с тюрингами, и впоследствии средневековые источники упоминают какую-то Русь на землях этого германского племени: «1086 год. Мельхиор Гольдаст со ссылкой на Хагеция сообщает, что Генрих IV возвел в королевское достоинство Братислава П Богемского и подчинил ему трех маркграфов: силезского, лужицкого и русского. Козьма Пражский в своей хронике воспроизводит грамоту, датированную этим же годом, о границах пражской епархии. Названные маркграфства в нее не включаются. Но под 1087 годом сказано, что ранее в вечное владение от императора была получена Сербия, то есть область, на которой располагались лужицкое и “русское” маркграфства. Речь могла идти именно о Тюрингской Руси»{459}. Кроме того, под 1062 г. «Саксонский анналист» отмечает брачные связи между Тюрингией и Русью. Сначала дочь графа Оттона из тюрингского города Орламюнде выходит за правителя Руси, которым обычно считают волынского князя Ярополка Изяславича, а затем дочь от этого союза становится супругой крупного тюрингского феодала: «Кунигунда вышла за короля Руси и родила дочь, на которой женился некто из тюрингской знати по имени Гюнтер и родил от нее графа Сиццо»{460}. Однако граф Орламюнде не был не то что соседом Руси, но даже соседом ее соседей, и то обстоятельство, что из множества западноевропейских феодалов русский князь решил породниться именно с ним, предполагает наличие каких-то русско-тюрингских связей. Как отмечал А.Г. Кузьмин, тюрингский город Орламюнд располагался на землях лужицких сербов и непосредственно примыкал к известному здесь позднее княжеству или графству Русь (Рейс){461}. В документах оно обозначается как Reuß, Ruzze или Reusse, а сведения об истоках правившей в нем династии начинаются с X в. На территории княжества встречается «русская» топонимика (Rossla, Rossleben и др.), которая окружена там старыми франкскими названиями с окончаниями на -hausen, -rode и т.д.{462}Таким образом, мы видим, что отождествлению варнов с тюрингами соответствует не только славянская топонимика, но также и «русская», а на части данной территории источники упоминают какую-то Тюрингскую Русь. У южных пределов королевства варнов, описанного Прокопием, мы встречаем Русарамарху (Ruzaramarcha) близ Дуная, зафиксированную в таком раннем источнике, как грамота Людовика Немецкого 863 г. В этой же области зафиксирована весьма интересная топонимика: река Ruzische Muhel и гора, «что по-славянски зовется Ruznic», упомянутая в грамоте 979 г.{463}

Сопоставление между собой «Закона англов и варинов» и известия Прокопия Кесарийского решает одновременно два важнейших вопроса. Во-первых, оно показывает, что Олимер и Радигост были реальными историческими личностями, правившими у племени варнов. Из этого следует, что мекленбургская генеалогия, по крайней мере в отношении их, имеет под собой реальную историческую основу, лишь впоследствии искаженную ее искусственной привязкой к Александру Македонскому. Во-вторых, эти же источники позволяют дать точный ответ на вопрос, кем же в действительности были варяги русской летописи, на западе граничащие с англами, а на востоке достигающие «предела Симова», то есть Волжской Булгарии. Ими оказалось западнославянское племя варнов, входившее в племенной союз ободритов. С другой стороны, сопоставление этих результатов с совершенно независимым от них трудом Саксона Грамматика показывает, что это племя также называлось русами. То, что более поздние средневековые источники отмечают существование областей каких-то русов на западных и южных границах распространения племени варнов, как они очерчиваются более ранними источниками, вряд ли являются случайными совпадениями. Все это говорит о том, что если русы и не были другим названием этого племени, то, по крайней мере, составляли его часть и участвовали в его экспансии. Наконец, как мекленбургская генеалогия, так и устное западнославянское предание свидетельствуют, что именно к этой правящей династии принадлежал Рюрик, пришедший на север Восточной Европы вместе с варяжской русью отечественных летописей. В своей совокупности эти письменные источники фактически с математической точностью доказывают тождество варяжской руси с западными славянами, что подтверждается множеством других письменных, археологических, лингвистических, топонимистических и генетических данных.

Все это заставляет обратить внимание на племя варнов. К сожалению, к XI–XII вв., когда западные славяне описывались немецкими хронистами, пик могущества этого племени был уже давно позади, и они уделяли ему мало внимания. Говоря о расположение западнославянских племен, Адам Бременский перечисляет их с запада на восток: «Славянские племена весьма многочисленны; первые среди них — вагры, граничащие на западе с трансальбинами; город их приморский Ольденбург (Старград. — М.С.). За ними следуют ободриты, которые ныне зовутся ререгами, и их город Магнополь (Мекленбург. — М.С.). Далее, также по направлению к нам — полабы, и их город Ратцебург. За ними живут глиняне и варны. Еще дальше обитают хижане и черезпеняне…»{464} У Гельмольда есть один интересный пассаж, касающийся места обитания варнов: «После этого герцог Генрих вторгся в землю славян с большим войском и опустошил ее огнем и мечом. Никлот, видя храбрость герцога, сжег все свои крепости, а именно Илово, Микилинбург, Зверин и Добин, принимая меры предосторожности против грозящей осады. Одну только крепость он оставил себе, а именно Вурле, расположенную на реке Варне, возле земли хижан»{465}. Из этого фрагмента следует, что для Никлота, от сыновей которого пошел род современных мекленбургских герцогов, признавших над собой власть немцев, наибольшую ценность представляла крепость на реке Варне, из которой он сопротивлялся немецкому нашествию. Из средневековых грамот следует, что крепость Вурле была центром одной из трех жуп племени варнов{466}.

Традиционно название племени варнов выводят от названия реки Варны, или Варнов (Warnow), которая у города Ростока впадает в Мекленбургскую бухту. Правда, еще в XIX в. А. Гильфердинг отмечал, что название реки своим окончанием намекает на то, что она была названа по варнам, а не варны по ней. Кроме того, точно такое же название нам встречается на противоположном краю славянского мира. Речь идет о городе Варна в Болгарии. Впервые это название упоминает патриарх Никифор при описании вторжения тюрок-болгар на Балканы в VII в.: «Переправившись через Истр, (они пришли) к так называемой Варне близ Одисса и… завладели и близлежащими народами славян…» Как отмечают исследователи данного текста, у Никифора Варна — это река, название которой является одним из древнейших славянских гидронимов на Балканах{467}. И. Дуйчев предположил, что оно было образовано от слав, вран — «ворона», однако эта гипотеза небесспорна не только с семантической, но и с этимологической точки зрения. В связи с болгарской Варной следует отметить, что «Франкские анналы» упоминают каких-то ободритов, живших в начале IX в. где-то на среднем Дунае, по предположению некоторых ученых, как раз по соседству с болгарами. Именно рядом с Болгарией, по мнению целого ряда исследователей, «Баварский географ» упоминает и племя атторосов. Если это так, то велика вероятность того, что атторосы и было другим названием дунайских ободритов. С другой стороны, название реки и города в Болгарии может быть связано с влиянием ободритов. Наиболее близкой этимологической параллелью этому названию является санск. varna — «качество, цвет, категория», обозначавшее четыре основных сословия древнеиндийского общества, в переносном смысле социальный ранг. В пользу такого «социального» понимания названия племени варнов говорит и приводившиеся выше слова Димешки о варягах как «славянах славян», указывающие на их выделенность из числа прочих славянских племен. В «Баварском географе», составленном до 821 г., рядом с восточноевропейскими Ruzzi упоминаются загадочные Foresderen liudi. Некоторые исследователи считают их древлянами, исходя из др.-в.-нем. forist, «лес», некоторые оставляют это название без перевода, однако И. Херрман сопоставляет это с Fresiti, «независимые», «руководящие, первые люди» и понимает это словосочетание как характеристику русов в качестве «первых, руководящих людей»{468}. Эта же идея некоей выделенности отмечается и у ободритов, в состав которых входило и племя варнов. Согласно Житию Мефодия, славяне, с которыми общались братья, говорили о себе так: «Мы Словъни, проста чадь»{469}. Однако «Франкские анналы» так характеризуют восточных ободритов, проживавших в начале IX в. на Дунае: «Ободриты, в простонаречии зовущиеся Praedeneceti и населяющие прилежащую к Дунаю Дакию по соседству с болгарами». По наиболее вероятной гипотезе в прозвище этого племени у франкского летописца отразилось славянское словосочетание predbna cedb, «передняя чадь»{470}. Очевидно, что «передняя чадь» не «простая» и выделяется на ее фоне. Предлог перед в славянских языках употребляется для обозначения пространственных и временных отношений. Уже Новгородская I летопись показывает, что слово передний также использовалось со значениями «прежний» («А симъ повеле, къто еде живетъ, како уставили передний князи, тако платите дань»), «авангард войска» («Въ то же лъто ходи князь Ярославъ на Лукы… поя съ собою новъгородьць передьнюю дружину») и, наконец, «знатных, приближенных к государю людей» («Тъгда послаша владыку Нифонта съ передьними мужи къ Гюргеви по сынъ»){471}. С учетом того, что одним из значений слова чадь являются «потомки, дети, люди, народ», данное выражение может отражать претензии ободритов на древность и старшинство по сравнению с остальными славянскими племенами. Поскольку в источниках фигурируют разные названия, можно предположить, что русами называли они себя сами, а соседи именовали их варнами.

Хоть о варнах больше почти ничего не известно, сохранившаяся до сегодняшнего дня топонимика позволяет хотя бы частично пополнить наши знания об этом племени и его ближайшем окружении. При впадении Варновы в Балтийское море находится город Росток (Rostok), название которого образовано по точно такому же принципу, как и название древнерусского города Ростова. Недалеко от него находится Wilsen, указывающий на присутствие вильцев-велетов. На запад от Ростока находится город Рерик (Rerik), название которого перекликается как с именем первого русского князя, так и с ререгами — одним из названий ободритов согласно Адаму Бременскому. Рядом с Рериком находятся Roggow и Russow — первое название, возможно, связано с ругами, а второе однозначно соответствует названию русов. На полпути между Ростоком и Вис-маром находится город Radegast, недвусмысленно указывающий на распространенность культа Радигоста в земле варнов. Близ самого Висмара на материке находятся населенные пункты Lübow, Perniek, Rüggow и Greese. Название первого перекликается с упоминавшейся выше рекой Любшей у Ладоги, второго — с именем бога Перуна. Что касается двух последних названий, то они указывают на связи с ругами и греками. Прямо напротив Висмара лежит остров Поел с населенным пунктом Rustwerder. На восток от Ростока есть города Woltow и Krakov: первый точно соответствует русскому названию волотов, то есть великанов, а второй перекликается с именем Крока, сына Радегаста, из мекленбургской генеалогии. Еще один Krakow расположен южнее по реке Варнове, что доказывает неслучайность этого названия в данном регионе. Также южнее по этой реке находятся уже упоминавшиеся выше святилище Гросс-Раден и город Туров. Топонимика по среднему и южному течениям реки Варнов вновь указывает на русов (Schloss Rossewitz, Ruester Krug, Ruester Siedlueg, Ruthen), ранов или рун (Runow), кривичей (Kritzow, Crivitz), а также на корень -pyx- (озеро Grosen Ruhner See, населенные пункты Hof Riihn, Ruchow){472}. Таким образом, сохранившаяся топонимика указывает на присутствие среди варнов либо в непосредственной с ними близости русов, кривичей, ругов-ранов, вильцев-волотов, контакты с греками. Кроме того, названия указывают на имена Крока, или Крака, Рерика, а также на веру живших здесь славян в Радигоста и Перуна. Последний корень может быть соотнесен с названием острова Рухну в Рижском заливе, находящегося напротив современного латышского мыса Колкасраг. Таким образом, данные топонимики подтверждают отождествление варнов с русами, на что указывают письменные источники. Следует отметить, что именно, взяв в 808 г. город Рерик, датский король Годофрид убил ободритского князя Годолюба{473}, которого мекленбургские генеалогии называют отцом Рюрика. Мы видим, что этот регион оказывается связан с варяжской русью, известной нам по древнерусским летописям.

Помимо варнов в данный племенной союз ободритов входили и вагры, название которых понимается как «отважные»{474}. Следовательно, и здесь имя, под которым это племя стало известно в истории, на самом деле было своего рода прозвищем-характеристикой, а не их изначальным наименованием. О главном городе вагров, уже переименованном на немецкий лад, Гельмольд сообщает следующее: «Альденбург — это то же, что на славянском языке Старгард, то есть старый город. Расположенный, как говорят, в земле вагров, в западной части [побережья] Балтийского моря, он является пределом Славии. Этот город, или провинция, был некогда населен храбрейшими мужами, так как, находясь во главе Славии, имел соседями народы данов и саксов, и [всегда] все воины или сам первым начинал или принимал их на себя со стороны других, их начинавших. Говорят, в нем иногда бывали такие князья, которые простирали свое господство на [земли] бодричей, хижан и тех, которые живут еще дальше»{475}. К сожалению, Гельмольд не указал хотя бы примерное время, на которое приходилось максимальное распространение могущества вагров, однако данное свидетельство немецкого историка перекликается с известием Прокопия Кесарийского и в совокупности свидетельствует о былом могуществе ободритского племенного союза, некогда распространявшего свою власть далеко за те границы, в которых его застали немецкие хронисты.

Глава 5.

СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК ВАРЯЖСКОЙ РУСИ

Традиционно считается, что в раннем Средневековье самыми искусными мореходами были викинги. Однако это верно лишь отчасти. Скандинавы действительно совершали дальние плавания, достигая на своих драккарах не только различных европейских стран, но и Америки. Но при этом они заимствовали название ладьи из славянского языка, а не наоборот. О том, что именно славяне доминировали на Балтийском море с ранних времен, свидетельствует то, что во II в. н.э. оно было известно Птолемею под именем Венедского залива{476}. Это положение сохранялось и впоследствии. Если на Руси и на мусульманском Востоке оно называлось Варяжским морем, то в немецких памятниках X в. оно фигурирует как mare Rugianorum{477}, «море ругов» — славянского населения острова Рюген.

«После вагров ране были, между славянами, первые морские витязи… Бодричи и лютичи также были славные мореходцы; в особенности лютичи любили дальние плаванья; не раз ходили они в Англию, уже в самое древнее время, в VIII столетии…»{478} Выше уже упоминалась основанная велетами крепость Вильтенбург в Голландии. Скандинавские саги упоминают о походах славян на Данию и Норвегию{479}. Часть их активности была обращена и на прилегающие к Балтийскому морю земли финно-угров. С. Бухгольц упоминал отправившихся в Финляндию сыновей Антюрия. Поскольку он не говорил, что мекленбургские правители управляли этой далекой заморской страной, данная констатация нисколько не способствовала величию мекленбургского дома, но зато допускала существование его каких-то боковых ветвей. Следует также иметь в виду, что тогда Финляндией могли называть не только современную одноименную страну, но и все земли, населенные финно-уграми, то есть территорию современной Эстонии, Северной Латвии и Северной Руси. В связи с этим следует упомянуть об одной интересной находке. Сравнительно недавно в Ленинградской области был найден боевой железный топор, инкрустированный многоконечной звездой. Исходя из формы как самого оружия, так и изображенного на нем символа, С.Ю. Каргопольцев и М.Б. Щукин предположили, что данный тип оружия возник примерно в 350–375 гг., наибольшая концентрация подобных топоров наблюдается в междуречье Эльбы и Одера, а на север Руси он мог попасть между серединой IV и V вв.{480} Если это предположение верно, то эта находка указывает по крайней мере на эпизодические контакты между населением Северной Германии и северо-западом Руси уже в этот ранний период. Следует отметить, что это не единственная находка оружия позднеримского времени в данном регионе.

Немецкая сага о Тидреке отмечает, что сыном конунга Вильтина, эпонима волотов-велетов, был Вади, а сыном последнего — знаменитый в германской традиции кузнец Велунд. Миф о нем возник весьма рано и упоминается уже в «Сетовании Деора» VIII в. Показательно, что сага о Тидреке отмечает другой вариант его имени: «Велент… которого варяги (варанги. — М.С.) зовут Велундом»{481}. В свете славянской этимологии интересно отметить и древнюю поморскую крепость Velun, впоследствии польская Wielen{482}. Сам сюжет о нем изложен в «Песне о Велунде»: «Жил конунг в Свитьоде, звали его Нидуд. (…) Жили три брата — сыновья конунга финнов, — одного звали Слагфид, другого Эгиль, третьего Велунд. Они ходили на лыжах и охотились. Пришли они в Ульвдалир и построили себе дом. Есть там озеро, зовется оно Ульвсъяр»{483}. Братья женились на девах-лебедях, а когда они на восьмой год улетели, два брата отправились на поиски, а Велунд остался дома. Там его захватил шведский конунг, подрезал ему сухожилия и заставил работать на себя. Кузнец отомстил своему поработителю, убив двух его сыновей и изнасиловав дочь, после чего улетел на крыльях. Сама эта песнь состоит из двух пластов — мифологического, роднящего ее с древнегреческим преданием о Дедале, и исторического, описывающего экспансию шведов в земли финнов. Хоть в эпосе последних присутствует волшебный кузнец Ильмаринен, однако своим соседям финны были больше известны как колдуны, а не кузнецы. Характеристика Велунда как сына конунга финнов перекликается с карельскими валитами, речь о которых пойдет далее, а первоначальная форма его имени, указанная в саге о Тидреке, равно как и прямое указание в ней на происхождение его из рода правителей велетов, позволяет предположить, что историческим прототипом героя саги был оказавшийся в финских землях выходец из западных славян. В этом отношении интересна и подчеркнуто «волчья» топонимика места обитания Велунда в Старшей Эдде (Ульвдалир — «волчьи долины», Ульвсъяр — «волчье озеро»), соответствующая другому названию велетов — вильцы, отражавшему распространенный в среде этого племени культ волка. Так как образ Велунда был известен в Англии уже в УШ в., это свидетельствует о весьма ранних германо-скандинаво-славяно-финских контактах, существовавших до эпохи викингов.

Поскольку сага о Тидреке называет Велента-Велунда сыном Вади, последнего можно соотнести с одноименным персонажем, упоминаемым в «Видсиде»: «Витта правил свэвами, Вада хэльсингами»{484}. Весьма интересен в этом отношении и текст «Деяний данов». Рассказывая о том, как различные короли служили Фротону Ш, Саксон Грамматик отметил, что тот отправил Олимара собирать дань в Швецию. Там король Прибалтийской Руси «одержал победу над Тором Лонгом, королем ямторов и хельсингоров, а также над двумя другими не менее могущественными вождями и покорил Эстию, Куретию, Финляндию с островами, лежащими против Швеции…»{485} Хоть великая держава Фротона от Руси до Рейна и является фантазией датского хрониста, однако данный фрагмент свидетельствует, что в зону влияния Прибалтийской Руси входили различные финно-угорские племена, в том числе и хельсинги. Однозначного мнения, кто такие хельсинги, у специалистов нет. Адам Бременский упоминает Хельсингланд, область на северо-востоке современной Швеции, которая была заселена скандинавами относительно поздно, а коренными ее обитателями были скритефинны. Скандинавские саги неоднократно отмечают, что норвежцы именно через Хельсингланд с военными и мирными целями отправлялись в «восточные страны» и, в частности, на Русь{486}. Вполне возможно, что скандинавы использовали уже ранее существовавший торговый путь, связывавший север Балтийского моря с более южными его регионами. Находка в Хельсингланде золотых монет императора Фоки (602–610){487} говорит о косвенных и эпизодических контактах данного региона со Средиземноморьем. Это обстоятельство позволяет понять причину, по которой сын Вильтина оказался на территории современной Швеции. Данная локализация хельсингов соответствует тексту как «Видсида», упоминавшего их сразу после свеев, так и «Песни о Велунде», действие которой разворачивается на шведско-финском пограничье.

Вторым местом, в котором могут быть локализованы хельсинги, является регион, где располагается столица современной Финляндии. Сам город основан шведами лишь в XVI в. и получил название Гельсингфорс. Однако на финском языке он называется Хельсинки. Происхождение этого топонима неизвестно, однако некоторые ученые полагают, что он связан с этнонимом хельсинги: «Helsinge в 1448 г. назван Helsingaa, т.е. река (речная область) helsing'oe. Helsing значит “житель мыса” и образовано от hals (узкий мыс)»{488}. Вне зависимости от того, где находились хельсинги, рассмотренная германо-скандинавская традиция указывает на то, что волоты-велеты достаточно рано попытались закрепиться среди финно-угорского населения и, если верить ей, на какое-то время даже стали правителями одного из племен. Нападение шведов положило этому конец, и, хоть Велунд отомстил поработителю, соотношение сил было явно не в его пользу, и поэтому, рассчитавшись со своим врагом, он улетел. Сами же хельсинги подпадали под власть шведов. Пример Вади и Велунда, равно как и сообщение Саксона Грамматика о завоеваниях Олимара, показывает, что не только ободриты, но велеты пытались утвердиться в финских землях, входивших ранее в зону влияния Прибалтийской Руси.

Результатом этого раннего продвижения западных славян на восток Балтийского моря стало установление торговых связей с далекими заморскими странами. В этом отношении славяне разительно отличались от викингов, стремившихся лишь к грабежу приморских территорий, а не к мирной торговле с ними. «Мало значения имела у датчан торговля, как вообще в древние времена у всех германских народов, — отмечал А. Гильфердинг. — Славяне же балтийские ходили по морю торговцами и разбойниками. Морская торговля их славилась повсюду и достигла огромного развития»{489}. Красноречивейший пример развития славянской торговли на Балтике мы видим в 808 г. во время событий, связанных с гибелью отца Рюрика. Тогда датский король Годофрид в союзе с велетами напал на Рерик, главный торговый город ободритов, и повесил их князя Годлиба. Опасаясь франков, датский король ушел, но «предварительно он захотел нанести еще удар Бодрицкой земле — уничтожением ее торговли. Он разрушил Рарог, несмотря на то что торговля этого города была чрезвычайно прибыльна для датской казны, в которую поступало от нее много пошлин. Тамошних купцов он взял на свои корабли и отплыл со своим войском обратно в Шлезторп: тут, как видно, Годофрид поселил захваченных в Рароге купцов, чтобы сосредоточить в своих владениях торговлю южного Балтийского поморья, отбив ее у славян. Вскоре Шлейская деревня (Шлезторп) стала именоваться Шлейским городом (Шлезвик). Славянская стихия способствовала, таким образом, к водворению торгового мореплавания на Датских берегах, откуда высылали в эти века столько судов на войну и разбой»{490}. Однако славяне поселялись в Скандинавии и добровольно, очевидно в целях торговли. В ходе раскопок Бирки в Швеции было установлено, что «славянская, или возникшая под славянским влиянием», керамика в этом крупном торговом городе составляет около 13%.{491} Предания сообщают, что в VIII в. часть балтийских славян переселилась на остров Готланд, основав там город Висби, ставшим крупным торговым центром на Балтике. Достоверность этого подтверждается славянскими именами жителей этого города в XIII — XVII вв.{492} Весьма вероятно, что присутствием славян в Висби в значительной степени объясняется то, что именно там позднее находился новгородский торговый двор. Достаточно показательны и размеры крупнейших торговых центров на Балтике, которые весьма красноречиво говорят об уровне развития торговли. Славянский город Волин в IX в. занимал площадь 50 га, упоминавшаяся выше шведская Бирка — 12 га{493}, датский Хедебю в пору своего расцвета веком спустя — 24 га{494}. Тот факт, что славянский город в разы превосходил по площади современные ему крупнейшие скандинавские города, указывает на гораздо больший объем торговли на юге Варяжского моря по сравнению с его северным и западным побережьями. Именно о Волине в XI в. Адам Бременский писал следующее: «Есть он в действительности важнейший город Европы, и населен он славянами и другими народами, греками (скорее всего, жителями Древней Руси, отождествленными с греками по религиозному признаку. — М.С.) и варварами. (…) Город этот есть склад товаров всех северных народов, всех владений, которые радуют редкими товарами». Волин действительно был одним из крупнейших городов своего времени, численность населения которого в X в. оценивается в 5–10 тысяч человек{495}. То, что далее Адам Бременский отмечал, что от Волина до Новгорода 14 дней пути плавания под парусами, указывает на устойчивость и регулярность данного маршрута. На основании этих и многих других данных исследователи пришли к выводу, что на протяжении VIII–XII вв. балтийской торговлей владели и задавали в ней тон славяне южного побережья Балтики{496}.

Торговая активность варягов на названном в их честь море развивалась в двух направления. Одно из них было описано еще автором ПВЛ так: «Поланомъ же жившимъ ωсобе. по горамъ симъ. бе путь изъ Варагь въ Греки, и изъ Грекъ по Днепру. и верхъ Днепра волокъ до Ловоти. [и] по Ловоти внити в-Ылмерь ωзеро великоє, из негоже ωзера потечеть Волховъ и вътечеть в озеро великоє Ново, [и] того ωзера внидеть оустьє в море Варажьскоє»{497} — «Когда же поляне жили сами по себе на горах этих, тут был путь из Варяг в Греки и из Грек по Днепру, а в верховьях Днепра — волок до Ловоти, а по Ловоти можно войти в Ильмень, озеро великое; из этого же озера вытекает Волхов и впадает в озеро великое Нево, и устье того озера впадает в море Варяжское». Само название этого пути указывает, что инициаторами его создания были варяги. В «сниженном» варианте Память об их связи с торговлей сохранилась в русском языке до XIX в., где варягом называли скупщика всякой всячины по деревням, перекупщика, коробейника{498}. Если не считать выдуманного монахами путешествия апостола Андрея, то первый известный по письменным источникам случай использования этого пути, да и то в военных целях, относится к походу Бравлина, речь о котором пойдет ниже. Тем не менее, когда спустя двадцать лет после призвания варягов Олег, придя с севера к Киеву, назвался купцом, это не вызвало никаких подозрений у Аскольда и Дира. Это показывает, что к 882 г. путь «из варяг в греки» функционировал уже как торговая магистраль.

Однако, как свидетельствуют данные археологии, до пути «из варяг в греки» возник путь «из варяг в арабы», который играл гораздо большую роль в жизни Северной Европы. Обычно возникновение Балтийско-Волжского пути определяется по древнейшему комплексу Старой Ладоги, основанной около 750 г. Однако уже отмечалось, что появление торгово-ремесленного центра — это не освоение данного торгового пути, начало использования которого уловить крайне сложно, а переход к его интенсивному функционированию. Начало складывания Волжского, Балтийского пути, считал В.Б. Вилинбахов, следует связать с началом прилива восточного серебра в Европу в конце VI в., а уже в VII в. китайские источники упоминают о янтаре, привозимом в Поднебесную из Хорезма, куда он попадал, видимо, с берегов Балтики. Весьма показательно, что самое первое упоминание о янтаре в арабской литературе (сочинение Абу Юсуфа ал-Кинди, написанное в первой половине IX в. и дошедшее до нас в передаче Бируни) связывает его со славянами: «Янтарь — это смола… происходящая от деревьев, растущих в стране славян, по берегам одной реки. Вся она (смола. — М.С.), которая падает с тех деревьев в воду, твердеет и плывет в море. (Потом. — М.С.) волны морские выбрасывают ее на берег»{499}. Славяне в ту эпоху, за исключением прибалтийских вендов, не жили в районе месторождения янтаря на Балтике, и тот факт, что мусульманские авторы считали, будто этот минерал происходит из их страны, говорит о том, у кого именно они его покупали. Находка сасанидской монеты VII в. в кургане культуры длинных курганов у деревни Струги Малые на западе будущей Новгородской земли также, по всей видимости, отражает процесс складывания торгового пути{500}.

Крупнейшим центром на пути «из варяг в арабы» в Восточной Европе стала Старая Ладога. Проводивший там раскопки Г.С. Лебедев так характеризует международное значение этого города: «Хронология строительных горизонтов… охватывает время с середины VIII до X в. Уже во второй половине VHI — начале IX в. Ладога стала крупным центром международной торговли. Клады арабских дирхемов (786, 808,847 гг.), средиземноморские стеклянные бусы, передневосточный “люстр”, балтийский янтарь, фрисландская керамика и резная кость характеризуют масштабы связей Ладоги»{501}. Когда впоследствии начал функционировать путь «из варяг в греки», этот город вообще оказался в очень выгодном положении на пересечении двух торговых путей. Неизбежно преувеличенные слухи о купцах с далекого севера Европы дошли до исламского мира, и в первой половине X в. Масуди в своей книге сообщает следующее: «Русы — многочисленные народы, имеющие отдельные виды. У них есть вид, называемый Луда'ана. Они самые многочисленные, посещают для торговли страну Андалусию, Италию, Константинополь и хазар»{502}.

Весьма показательно, что финны и эстонцы называют Ладожское озеро Венеенмире — «Русское море»{503}, или, точнее, «море венедов» — так немцы и финно-угры называли славян. Как видим, данные именно столь любимого норманистами финского языка красноречиво свидетельствуют о том, какой именно народ в первую очередь плавал по Ладоге. На связь с западными славянами указывает и название острова Виндин на Волхове к югу от Новой Ладоги, где выгружали товары с зимующих у пристани судов. «Более чем вероятно, — отмечал Д.К. Зеленин, — что этот остров получил свое имя от вендов, т.е. балтийских славян, которые часто приплывали сюда на своих судах, причем местные финны называли их обычным для всех западных финнов именем венды…»{504} Выводы, сделанные на основе филологии, в этом вопросе полностью подтверждаются данными археологии. В Средневековье на Балтике использовались суда двух типов — скандинавские и южнобалтийские. Результаты многолетних раскопок рисуют следующую картину: «Практически полное отсутствие деталей скандинавских судов, особенно наглядно на фоне гигантского объема находок фрагментов плоскодонных судов, построенных по южнобалтийской технологии. В раскопах Новгорода и Старой Ладоги найдены бортовые доски, большое количество элементов ластовых уплотнений, включая скобы разных типов, трапециевидные шпангоуты, шпангоуты-планки и множество деревянных нагелей разных размеров и типов. Это косвенно указывает на существование устойчивых связей Новгорода именно с южным побережьем Балтики…»{505} Специально исследовавший этот вопрос А.В. Лукошков приходит к следующему выводу: «Более того — можно предполагать, что именно из западнославянских земель побережья Южной Балтики был привнесен на новгородские земли опыт строительства судов для речного и прибрежного плавания»{506}. Данный вывод подтверждается и наблюдением норвежской исследовательницы А. Стальсберг. Анализируя погребения в ладьях на территории Древней Руси, автоматически причисляемые норманистами к числу скандинавских, она отметила, что ладейные заклепки в них «ближе к балтийской и славянской, нежеди к скандинавской традиции»{507}.

Необходимо подчеркнуть, что связи западных славян с Ладогой фиксируются археологически именно в эпоху, непосредственно предшествовавшую летописному призванию варягов. Анализируя результаты находки на Рюгене клада из двух тысяч арабских монет, датируемого 849 г., общим весом 2,8 кг, и серебряных украшений пермского типа, И. Херрман писал: «В целом можно считать, что в середине IX в. мореплаватель, который жил в Ральсвеке на Рюгене, имел прямые связи с Волжским торговым путем или, по крайней мере, со Старой Ладогой. Лодки, на которых можно везти такие богатства, известны из Ральсвека. Керамика, господствовавшая в это время в Ральсвеке, относится к так называемому фрезендорфскому типу. Аналогичный материал известен и в Старой Ладоге»{508}. Поскольку около велетского Менцлина также было найдено серебряное украшение пермского типа, исследователь отмечает, что ни о каком скандинавском посредничестве речи идти не может: «Большое число арабских серебряных кладов на южном берегу Балтийского моря относится ко времени около 850 г., тогда как в скандинавских странах арабские серебряные сокровища (клады) встречаются после середины IX в. (…) Распределение отдельных археологических находок IX в., а также обстоятельства их нахождения указывают на непосредственные регулярные морские связи южного берега Балтийского моря, который был населен полабскими славянами, поморянами со Старой Ладогой»{509}. Надежной основой для регулярных связей славян Варяжского моря между собой стало возникновение в VIII — IX вв. морских торговых портов в Старграде и Рерике у ободритов, Арконы и Ральсвика у ранов, Менцлина у велетов, Колобжега, а затем Волина и Щецина у поморян и Старой Ладоги у ильменских словен. Исходя из современных нумизматических данных, торговые операции с арабским серебром начинаются в 50–60-х гг. VIII в. и продолжаются почти сто лет без участия скандинавов{510}. О более чем скромной первоначальной роли скандинавов, даже если брать в расчет Готланд, в торговле с арабским миром свидетельствуют следующие нумизматические данные: «До начала IX в. куфические монеты на о. Готланд не поступали, а три клада, датируемые первой третью IX в., содержали всего 83 экземпляра. Клады же, найденные в Восточной Европе, содержали, по самым приблизительным подсчетам, не менее 6500–7000 монет»{511}.

Рис. 14. Карта древнейших кладов дирхемов, составленная В.И. Кулаковым

Изучение хронологии зарытых кладов куфических монет выявило и еще одну интересную закономерность. За пределами Восточной Европы на побережье Балтики все клады распределяются на три большие группы: в Скандинавии, в районе Нижнего Повисленья и в междуречье Эльбы и Одера. Ближе всего к Восточной Европе находится Готланд, но туда арабское серебро поступает позднее всего. После него ближе всего к Волжско-Балтийскому пути находится регион Вислы, однако самые ранние клады обнаружены не там, а в землях полабских славян на территории современной Германии, наиболее отдаленных от источника серебра. Причину этого А.В. Фомин видит в более высоком экономическом развитии этого региона по сравнению с остальными{512}. Несмотря на то что по отношению к Восточной Европе они находились на противоположном конце Варяжского моря, именно у полабских славян были наиболее ранние и тесные связи с северной частью восточных славян и наибольшая заинтересованность в данном регионе с торговой точки зрения. Составленная В.И. Кулаковым карта древнейших кладов дирхемов (рис. 14) красноречиво показывает связь между собой всех четырех мест на Балтийском море, где источники фиксируют присутствие русов — именно в этих регионах мы видим находки монет до 800 г. включительно. Единственная неточность данной карты состоит в том, что на ней не указан один ранний готландский клад 780 г., однако это обстоятельство объясняется торговыми связями славянских купцов с данным островом. Западно-восточнославянские торговые связи проливают свет и на неожиданный состав призвавших варяжских князей восточноевропейских племен: именно по землям словен, кривичей и мери проходил Волжско-Балтийской торговый путь, по которому на Балтику и поступало арабское серебро. С этим же перекликается и упоминание «жребия Симова» как обозначения восточной границы расселения варягов в ПВЛ. Примерно такую же область для венедов-винулов очерчивает и Адам Бременский: «Затем вплоть до реки Одер имеют место жительства вильци и лютичи. Нам известно, что за Одером живут помераны, затем простирается обширнейшая страна (польских. — М.С.) полян, граница которой соприкасается, как говорят, с царством Руссии. Это самая далекая и самая большая область винулов, которая и кладет предел тому заливу»{513}. Как видим, описанная Адамом Бременским область расселения венедов, под которыми немецкие хронисты понимали в первую очередь западных славян, к числу которых данный автор отнес Русь, в основном совпадают с областью расселения варягов, описанной ПВЛ.

Анализ распространения восточного серебра красноречиво свидетельствует, кто главенствовал в балтийской торговле. Уже к середине XX в. накопленные археологические данные позволили Б.А. Рыбакову сделать следующий вывод: «В пользу норманнского приоритета в балтийской торговле указывают на распространение в Прибалтике куфических арабских монет IX–X вв. и предметов “восточного” стиля. Эта аргументация встречает ряд возражений:

1) Арабские монеты очень широко распространены на Руси, где они были ходячей разменной монетой. Ареал куфических монет в Южной Прибалтике совпадает с границей расселения славян и резко обрывается на рубеже с Саксонией и Тюрингией. Это обстоятельство естественнее всего связывать с действиями купцов-славян, для которых область славянского языка была областью их деятельности. В немецкие земли эти купцы не ездили.

2) Топография византийских монет не совпадает с топографией арабских: Скандинавия имеет крайне незначительное количество кладов византийских монет, тогда как в Киевской Руси и в Славянской Прибалтике их много»{514}. Даже если не принимать во внимание 13% славянской керамики крупнейшего торгового центра материковой Швеции, количество византийских монет в нем ничтожно: примерно в 1200 погребениях Бирки было найдено 129 восточных монет, львиную часть из которых составляют арабские дирхемы — 124 монеты, в то время как византийских монет было найдено всего 2 штуки{515}. «К настоящему времени, — подчеркивал В.Л. Янин, — 25 наиболее ранним восточноевропейским кладам куфических монет конца VIII — первой трети IX в. и трем десяткам отдельных находок того же времени в Восточной Европе может быть противопоставлено в Западной Европе только 16 кладов и 13 отдельных находок. (…)

Что касается роли скандинавов на этом начальном этапе торговли, то из 16 кладов конца VHI — первой трети IX в. только три обнаружены на Готланде и один в Упланде, на территории материковой Швеции. Два ранних готландских клада (783 и 812 гг.) очень малы. В одном из них содержалось 8, в другом 11 монет. Третий датируется 824 г., а клад из Упланда — 825 г. Остальные 12 западноевропейских кладов ничего общего со Скандинавией не имеют: пять из них найдены в Померании и датируются 802, 803, 816, 816 и 824 гг.; три — в Восточной Пруссии и датируются 811, 814 и 818 гг.; три в Западной Пруссии — 808, 813 и 816 гг.; один клад 810 г. обнаружен в Мекленбурге.

Таким образом, основная и притом сравнительно более ранняя группа западноевропейских кладов восточных монет обнаружена не на скандинавских землях, а на землях балтийских славян. Миф об исконности организующего участия скандинавов в европейско-арабской торговле не находит никакого обоснования в источниках.

Характер движения восточной монеты через территорию Восточной Европы представляется следующим образом. Европейско-арабская торговля возникает в конце VIII в. как торговля Восточной Европы со странами Халифата. Обращение Восточной Европы в основном поглощает приходящую с Востока монету, но торговые связи восточных и западных славян, игравшие, судя по статистике кладов, меньшую роль в экономике восточнославянского общества, приводят к частичному отливу куфической монеты на земли балтийских славян. Эти связи осуществляются непосредственно между населением Восточной Прибалтики и балтийскими славянами и являются по существу внутриславянскими связями, развивавшимися без заметного участия скандинавов. Только в самом конце первой четверти IX в. появляются скандинавские клады куфических монет, сколько-нибудь значительные в количественном отношении»{516}. Если же принять во внимание, что торговые связи с Готландом были в немалой степени обусловлены славянским населением города Висбю, то реальное участие собственно скандинавов в торговле с Востоком будет еще менее значительно. О роли этого острова в общескандинавской торговле с Востоком красноречиво говорят следующие цифры: если во всей Скандинавии в кладах найдено 55 900 арабских монет{517}, то из них на долю Готланда приходится 45 000.{518} Как видим, не существуй у готландских купцов связей в славянской среде, количество восточного серебра в Скандинавии было бы весьма незначительно. Удельный вес скандинавов в торговле с Востоком помогает понять еще одна цифра: по утверждению самих норманистов, только в X в. в Северную Европу по Волжско-Балтийскому пути, главным образом через Ладогу, поступило 125 млн. серебряных дирхемов{519}.

Аналогичные межславянские связи в балтийской торговле прослеживаются и на материале западноевропейских кладов. По их составу прослеживается безусловное родство южнобалтийских и древнерусских кладов и их явное отличие от скандинавских, в том числе и готландских. Дело в том, что в скандинавских кладах очень высок процент английских денариев, обусловленный набегами викингов на этот остров, в то время как в западнославянских и древнерусских кладах он незначителен и там преобладают германские монеты. При этом, отмечает В.М. Потин, крупнейшие клады западноевропейских монет X–XI вв. найдены в именно в западно- и восточнославянских землях, наглядно показывая, откуда именно шел на Русь основной поток германских денариев{520}. То же самое мы видим и на примере венедок — монет прибалтийских славян. За пределами западнославянского ареала наибольшее количество кладов с ними найдено на территории Восточной Европы — 45 кладов, в то время как в более близкой к ним Дании всего лишь 8 кладов, на острове Борнхольм — 3, в Норвегии — 12, на острове Готланд — 19 кладов{521}.

Значимость волго-балтийской торговли состоит и в том, что не только нумизматические, но и связанные с ней письменные источники позволяют точно определить, кем же на самом деле были варяги и русы. Вскоре после того, как русские купцы появились на восточных рынках, арабский писатель Ибн Хордадбех (ок. 820 — ок. 890) отметил: «Что же касается до русских купцов — а они вид славян — то они вывозят бобровый мех и мех черной лисицы и мечи из самых отдаленных (частей) страны Славян к Румскому морю…»{522} Ценность данного известия заключается в том, что, в отличие от автора ПВЛ, Ибн Хордадбех жил в эпоху летописного призвания варяжской Руси, то есть записывал со слов мусульманских купцов, успевших хорошо изучить своих контрагентов. На другом конце данного торгового пути мы видим неожиданно хорошие сведения о крайних пределах Восточной Европы у немцев, которые сранительно поздно открыли для себя морскую торговлю по Балтийскому морю. Хазаров по соседству с русами знает уже «Баварский географ» IX в., а Эбсторфская карта XIII в. из Нижней Саксонии указывает Хазарию и Самарху, причем упоминает следующую подробность: «Самарха, город в Хазарии… под совместным управлением двух царей, христианина и язычника». Л.С. Чекин совершенно справедливо отнес это известие ко времени до принятия иудаизма правителями Хазарии, но чрезмерно широко датировал это событие периодом до 870-х годов{523}. Однако еще М.И. Артамонов определил, что обращение хазарской верхушки в иудаизм произошло не ранее начала IX в. и не позднее 809 г.{524}Подтверждается эта датировка и нумизматическими данными: в 830-х годах в Хазарии чеканятся так называемые Моисеевы дирхемы, на которых имя Мухаммеда заменяется на имя Моисея. Испанский энциклопедист XI в. ал-Бакри свидетельствует, что перед принятием иудаизма христианству на какой-то краткий период действительно удалось возобладать в каганате: «Причина обращения царя хазар в еврейскую веру после того, как он был язычником, была следующая: он принял христианство, но, сознавши ложь своей религии, советовался с одним из своих мерзубанов…» Советник предложил кагану устроить диспут, на котором иудей победил христианского проповедника, мусульманского отравил и в конечном итоге склонил хазарского царя к своей вере{525}. Поскольку надпись на карте говорит о христианстве хазарского правителя как о настоящем, а не прошедшем факте, известие об этом должно датироваться временем не позднее 810 г. Как известно, немецкие купцы не плавали по Волжско-Балтийскому торговому пути ни в IX, ни в последующих веках, и, следовательно, возможности непосредственно получить данную информацию у них не было. Не могли они ее получить и от скандинавов, ни один из источников которых вообще не упоминает о Хазарии, не говоря уже о вере ее правителя. О первоначальном обращении хазарского царя в христианство дружно молчат как собственно хазарские, так и византийские и древнерусские источники. Осведомленность об этом событии ал-Бакри объясняется контактами испанских евреев с хазарами, однако подобные контакты не зафиксированы более ни у одной еврейской диаспоры, в том числе и в Германии. Таким образом, единственным источником, из которого составители данной карты могли получить подобные уникальные сведения, являются западные славяне, участие которых в волго-балтийской торговле для данного периода подтверждается кладами арабских дирхемов в бассейне Одры и Эльбы, датирующихся самым началом IX в.{526} Упоминание о христианстве правителя Хазарии на немецкой карте свидетельствует о том, что они непосредственно контактировали если не с самими хазарами, то, во всяком случае, с теми, кто знал внутренние дела каганата.

О значимости торговли в жизни языческих славян достаточно красноречиво говорят и имена. Одним из наиболее известных богов полабских славян был Радигост, само имя которого означает «радеющий о госте». Слово гость в славянских языках обозначало не только обычного гостя, но и купца. Таким образом, Радигост был не только богом — покровителем гостеприимства, но и богом — покровителем торговли. Именно в этом аспекте упоминает его древнечешская рукопись Mater verborum: «Радигост, внук Кртов — Меркурий, названный от купцов (a mercibus)»{527}. В данном отрывке Радигост не только отождествляется с античным богом торговли Меркурием, но и специально подчеркивается, что он был назван так именно от купцов. У восточных славян богом богатства был Волос, а Ибн Фадлан описал молитву руса об успехе в торговле, обращенную к какому-то божеству. С другой стороны, одним из показателей, характеризующим относительно невысокое значение торговли в жизни скандинавского общества той эпохи, является отсутствие у них бога — покровителя торговли. Что же касается славян, то о ее значимости говорят имена и простых смертных. Если Радигост радел о госте, то Гостомысл об этом госте мыслил или думал. Наличие подобного знакового имени у правителей как ильменских словен, так и славян полабских в очередной раз подчеркивает ту роль, которую играла в их обществе торговля. В этом аспекте более чем показательно, что совет призвать Рюрика с братьями дал новгородским словенам именно их старейшина Гостомысл. Среди скандинавских конунгов той эпохи мы тщетно стали бы искать правителя с именем, свидетельствующим о его покровительстве купцам.

Торговля с Востоком была чрезвычайно доходна: «Баснословную прибыль, достигавшую иногда 1000%, приносила разница в стоимости, исчисляемой в серебре, пушнине у северных народов и на восточных рынках»{528}. Естественно, западные славяне самыми разными средствами стремились обеспечить за собой контроль над этим торговым путем. Мекленбургский автор Ф. Томас, также писавший о происхождении Рюрика из Вагрии, в 1717 г. отмечал, что женой короля вендов и ободритов Ариберта I, правившего с 700 по 724 г., была Вундана, или Виндона, «дочь короля из Сарматии»{529}. Сарматией античные и средневековые авторы неоднократно именовали Восточную Европу, равно как и Польшу, однако имя Виндоны указывает на зону славяно-германских или славяно-финно-угорских контактов. Поскольку никаких германцев или финнов в указанный период в Польше не было, остается предположить, что Виндона была дочерью предводителя славянского племени на севере Восточной Европы, соседями которого были финно-угры. Если это так, то данное известие относится к началу складывания пути «из варяг в арабы», когда правитель ободритов путем брака закрепил установившиеся выгодные торговые связи на противоположном конце Варяжского моря. Отметим, что одним из наиболее древних кладов восточных монет в землях западных славян является находка в Карсиборе, датируемая временем около 698 г.{530} Данное известие показывает, что брак дочери Гостомысла с ободритским князем был не чем-то необычным, а продолжал существующую традицию.

Одним браком дело не ограничилось. Раскопки Е.А. Рябинина Любшанского городища окончательно прояснили вопрос о том, кто в действительности доминировал на севере Руси до призвания Рюрика Общая площадь городища составляла примерно 1800 кв. м, и находилось оно в 2 км к северо-востоку от Старой Ладоги на противоположном берегу Волхова. Первая деревянная крепость была построена на этом городище в последней трети VII столетия. Затем, в середине VIII в., на Любшанском городище возводится каменно-земляная крепость, не имевшая в тот момент аналогов в Восточной Европе: «Сооружение представляло собой глиняный вал высотой более трех метров, укрепленный двумя подпорными стенками. Верхняя часть одной из них возвышалась над поверхностью вала, образуя каменное обрамление гребня насыпи. Выше были устроены деревянные городни или клети. Общая высота оборонительного сооружения достигала семи метров». Под защитой этой твердыни возникает и Ладога, самое древнее строение которой датируются 753 г.{531} Самая первая крепость, притом сразу же каменная, строится в Ладоге в последней четверти IX в. практически синхронно с гибелью Любшанского городища, которое было уничтожено до 870 г. Таким образом, более 110 лет Ладога спокойно жила и развивалась как торгово-ремесленное поселение безо всяких укреплений под защитой этой крепости, явно доминировавшей во всем регионе. Исследовавшие ее археологи отмечали, что «в середине (возможно, в начале) VIII в. на Любше воздвигается крепость качественно нового типа. Ее создателями не являлись аборигенными жителями Восточной Европы… Изначально здесь осела популяция, связанная по происхождению с западными славянами»{532}. Само название восточнославянской реки, на которой была возведена крепость, находит свою прямую аналогию в названии племени любушан, упомянутого Адамом Бременским при перечислении им славян на территории современной Германии{533}. Также оно перекликается с именем чешской Либуши и более поздним Любеком. Необходимо отметить, что никаких следов присутствия скандинавов на городище не выявлено. Не являются скандинавскими и наконечники стрел, более двух десятков которых были найдены археологами, причем часть из них были обнаружены воткнутыми в вал и каменную обкладку укрепления: «Стрелы (кроме одной) явно не скандинавского происхождения»{534}. Зато другое найденное на городище оружие имеет весьма показательную аналогию: «Один из двух железных дротиков, откопанных в Любше, был очень похож на найденный Зорианом Ходаковским в начале XX века в Олеговой могиле. Можно предположить, что строители Любши и человек, погребенный в кургане, — западные славяне, пришедшие из Европы»{535}. Археологи отметили, что жители городища активно занимались изготовлением украшений из цветного металла: на территории поселения уже было найдено 19 тиглей и их фрагментов, 3 льячки, 13 литейных формочек и их заготовок, а также бронзовые и свинцово-оловянистые слитки для изготовления ювелирных изделий. Исследователи отмечают, что «такая концентрация находок, связанных с литейно-ювелирным производством, пожалуй, не имеет аналогий на остальных раннесредневековых памятниках Восточной Европы»{536}. Хорошо было развито и кузнечное дело.

Но самым важным открытием являются артефакты, указывающие на еще одну специализацию городища: «Представляет интерес занятие древних любшанцев обслуживанием судоходного пути, который в это время только начал свое функционирование на Великом Волжском пути из Балтики в Восточно-Европейскую равнину и далее на Кавказ, Закавказье и Арабский Восток. При раскопках найдена многочисленная серия (около 50 экз.) железных корабельных заклепок и их заготовок. Значимость их обнаружения заключается в том, что такие детали в корабельной технике использовались при соединении деталей крупных морских судов. Далее выходцы из Балтики должны были оставлять свои корабли в удобной гавани и плыть затем на мелких речных судах»{537}. В вопросе о возникновении Волжско-Балтийского пути история тесно смыкается с геологией. Представители последней науки по разному датируют время возникновения Невы: одни считают, что она существует с позднеледникового времени, другие полагают, что она появилась в результате прорыва вод Ладожского озера к Балтике во время позднеголоценовой трансгрессии, которая, по мнению большинства специалистов, произошла примерно две тысячи лет назад. Вне зависимости от того, какая из этих точек зрения правильная, судоходство по реке стало возможным только после трансгрессии: «Если сток из Ладожского озера действительно всегда происходил по Неве, а его уровень не превышал до трансгрессии 1–2 м… то Нева в верхнем течении была тогда мелководной (до 0,5–1,5 м), быстрой, порожистой рекой; в низовьях Волхова его долина представляла собой узкий каньон с водопадами и непроходимыми порогами. Это делало судоходство по ним совершенно невозможным. Поэтому именно во время ладожской трансгрессии, вне зависимости от того, связано или нет образование Невы с данным событием, стал доступен водный путь из Балтики по Волхову на юг и юго-восток»{538}. Таким образом, вскоре после возникновения природных условий для начала функционирования Волжско-Балтийского торгового пути его начинают активно осваивать западные славяне. Именно они, а отнюдь не скандинавы строят мощную Любшанскую крепость, уникальную для всего региона, которая на протяжении более столетия надежно контролировала ключевой участок торгового пути и защищала торгово-ремесленное поселение в Ладоге. Не имевшая в тот момент аналогов на всем севере Восточной Европы, эта крепость надежно защищала сверхприбыльную торговлю западных славян. Е.А. Рябинин особо подчеркивал стратегически важную роль созданной славянами крепости во всем регионе на протяжении двух веков: «Именно выходцы с этих территорий (Нижнего Подунавья или западнославянских земель. — М.С.) и построили крепость. Любша как ключевой укрепленный пункт на протяжении около двухсот лет держала под контролем стратегический перекресток между водными магистралями эпохи раннего Средневековья: Великий Волжский путь из Балтийского в Каспийское море и летописный путь “из варяг в греки”, соединявший Север с Черным и Средиземным морями»{539}. В своей совокупности археологические данные показывают, что скандинавам позволялось принять участие в прибыльной торговле с Востоком, первоначально через посредство живших на Готланде славян, однако к контролю над этой торговле их никто подпускать не собирался, а ключевой ее участок надежно охранялся славянской Любшанской крепостью.

Возможно, что, опираясь именно на эту крепость, варяги обкладывают данью северные племена Восточной Европы. Интересно отметить, что, подробно рассказав о начале хазарской дани, автор ПВЛ ничего не сказал об установлении дани варяжской, что наводит на мысль о ее изначальном характере. Следует добавить, что в среде западнославянских племен существовала традиция взимания дани, носившей к тому же религиозный характер. Описывая современное ему положение дел, немецкий хронист XII в. Гельмольд так характеризует живших на Рюгене ранов: «Раны же, у других называемые рунами, — это кровожадное племя, обитающее в сердце моря, преданное сверх всякой меры идолопоклонству. Они занимают первое место среди всех славянских народов, имея короля и знаменитейший храм. Именно поэтому, благодаря особому почитанию этого храма, они пользуются наибольшим уважением и, на многих налагая дань, сами никакой дани не платят, будучи неприступны из-за трудностей своего месторасположения. Народы, которые они подчинили себе оружием, принуждаются ими к уплате дани храму»{540}. Как отмечал Й. Херрман, храм Арконы на этом острове существовал уже в IX в. Кроме Арконы у западных славян было еще знаменитое святилище в Ретре. Не исключено, что во имя какого-нибудь из этих двух святилищ и была наложена варяжская дань на племена на севере Восточной Европы.

Отголоски западнославянских преданий вошли в немецкую сагу о Тидреке Бернском. Среди прочего в ней описывается война между конунгом Вильтином (Вилькином) и русским конунгом Гертнитом. Между владениями обоих лежит Балтийское море. «Если Rusziland (с Новгородом) и Viltinaland разделены морем, то вероятнее мнение Storm'а, что, по воззрению составителя саги, Вильтиналанд обнимала, кроме Швеции и Дании, еще и вендские земли между Эльбой и Одером. Я полагаю, — отмечает исследовавший текст саги А.Н. Веселовский, — что ее следует представить себе далее к востоку, по южному балтийскому побережью и внутрь по течению Западной Двины»{541}. Хоть держава Вильтина включает в себя и скандинавские страны, из самого ее названия очевидно, что основу ее составляют земли западнославянского племени вильцев или велетов. Сага полагает, что «это царство названо страной вилькинов от имени конунга Вилькина, а народом вилькинов люди, там обитающие», однако все обстояло прямо наоборот: именно Вилькин получил название по имени своего народа и его страны.

С не меньшим размахом сага рисует владения его соперника: «Тогда вышел против него Гертнит конунг, правивший в то время Русью и большей частью Греции и Венгрии, почти все восточное царство было под властью его…»{542} Война оказалась неудачной для Гертнита: «Конунг Вилькин всегда побеждал русских, опустошил Польшу и все царство до моря, а после того повел свое войско на Русь и завладел там многими большими городами, Смоленском и Полоцком, и не прежде оставил (дело), как въехал в Гольмгард, что был главным городом над городами конунга Гертнита. (…) Некоторое время спустя конунги договорились, что конунг Гертнит удержит за собой свое царство и станет платить конунгу Вилькинду дань со всей своей земли. После того войско вилькинов осталось на Руси, а конунг Вилькин отправился восвояси в страну Вилькинланд»{543}. Однако после смерти Вильтина Гертнит не только освободился от дани, но сам подчинил своей власти страну велетов. Впоследствии Гертнит делит свою обширную державу между сыновьями: Озантрикс получает страну вильтинов, Вальдемар — Русь, а третий сын Илья, о котором в одном из вариантов говорится «он был большой главарь, могучий воин», — Грецию. Впоследствии начинается война с Аттилой, в которой гибнут Озантрикс и Вальдемар. Сам Тидрек, в честь которого и названа сага, появляется в самом конце этого сюжета в качестве союзника Аттилы.

По поводу времени создания этой саги высказывались самые разнообразные мнения. Немецкие ученые на основании того, что велеты действуют в союзе с датчанами отнесли время ее сложения к IX–X вв., когда оба этих племени вместе воевали с саксами. Поскольку сага ничего не говорит о вторжении венгров, А.Г. Кузьмин предлагал ограничить описанные в ней события IX в. О.Н. Трубачев, правда, без какой-либо аргументации датировал ее 1200 г. С последней точкой зрения вряд ли можно согласиться. Перечисляя предводителей Четвертого крестового похода, новгородский летописец в статье под 1204 г. сделал примечательную оговорку: «Маркосъ от Рима, в граде Берне, идеже бе жилъ поганый злыи Дедрикъ…»{544} Очевидно, что за четыре года сага вряд ли бы успела попасть из Германии в Новгород и стать известна русским слушателям. Примечательна и характеристика, данная летописцем Тидреку, — она показывает, что на Руси не только знали содержание саги, но и соглашались с ее содержанием, видя в ее герое врага своей страны. Интересно отражение в немецкой саге и русского эпоса: получивший в управление Грецию «могучий воин» Илья — это наш главный былинный богатырь Илья Муромец, а правящий Русью Вальдемар — былинный Владимир Красное Солнышко. Имя Ильи, равно как и то, что Греция с Русью входят в состав державы Гертнита, указывает на то, что эти подробности проникли в сагу уже после крещения Руси, установления достаточно тесных связей с Византией и возникновения былинного образа Ильи Муромца, то есть уже, скорее всего, в XI в. Эти соображения подтверждаются и сообщением Квадлинбургских анналов о том, что в начале XI в. в Южной Германии песни и сказания о Тидреке знал едва ли не каждый крестьянин{545}. Таким образом, по времени своего возникновения немецкая сага о Тидреке примерно синхронна времени возникновения ПВЛ. Однако к XI в. относится лишь оформление окончательного варианта саги, в котором она дошла до наших дней. Специалистам по фольклору хорошо известно, что эпос обычно содержит разновременные пласты информации, соединенные вместе народным творчеством и им зачастую преувеличенные. Хоть сага знает Смоленск, Киев и Полоцк, однако она именует Гольмгард-Новгород «главным городом над городами» и столицей Гертнита. Очевидно, что эта подробность могла попасть в немецкую сагу из эпохи до образования единого Древнерусского государства со столицей в Киеве, то есть до 882 г. Восприятие Новгорода как главного города Руси непосредственно сочетается в саге о Тидреке с известием о победе Вильтина над правителем Восточной Европы Гертнитом и возложении на него дани. Данный эпизод находит свою явную параллель в известии ПВЛ о варяжской дани, возложенной заморскими пришельцами на славянские и финно-угорские племена. Естественно, в сагу он попал не как непосредственная констатация этого факта, а в его преломлении сначала в героических сказаниях самих велетов, а затем, возможно, и немцев, в результате чего и превратился в описание войны двух великих европейских империй. Однако для нашего исследования принципиально важным фактом является не поэтическое преувеличение этого события, а то, что современный ПВЛ иностранный источник отмечает победу велетов над восточными славянами и взимание с них дани.

То, что взимавшие дань варяги принадлежали к племенному союзу велетов-лютичей, подтверждается и другими данными. Биограф Карла Великого Эйнгард так описал положение этого племени в VIII в.: «По окончании всех этих беспокойств, открылась борьба с славянами, которые по нашему называются вильцы, а по своему, то есть на своем языке, велатабы. <…> Но восточный берег (Балтийского моря. — М.С.) населяют славяне, аисты (эсты) и другие различные народы; между ними первое место занимают велатабы, которым в то время король объявил войну»{546}. Из текста франкского историка следует, что велеты-вильцы обладали бесспорным первенством по отношению ко всем остальным народам, обитавшим на южном и восточном берегах Балтийского моря. По поводу деда Рюрика Го-стомысла предание однозначно утверждает, что он был похоронен на Волотовом поле под Новгородом, что также указывает на данное племя. То обстоятельство, что призванный после изгнания варягов основатель древнерусской княжеской династии принадлежал к ободритскому правящему роду, также косвенно указывает, что взимавшие дань варяги были велеты, в результате чего конфедерация четырех восточнославянских племен обращается к другой части западных славян, составлявших варяжскую общность.

Глава 6.

РУСЫ В ЗЕМЛЯХ ИЛЬМЕНСКИХ СЛОВЕН

Рассмотрение вопроса о времени появления русов в землях ильменских словен лучше всего начать с известия о призвании варягов в Ипатьевской летописи: «В лето 6370. И изгнаша Варагы за море, и не даша имъ дани, и почаша сами в собе володети. и не бе в нихъ правды. и въста родъ на род. и быша оусобице в них. и воевати сами на са почаша. и ркоша поищемъ сами в собе кназа. иже бы володелъ нами и радилъ. по раду по праву, идоша за море к Варагом. к Руси, сiце бо звахуть. ты Варагы Русь, æко се друзии зовутса Свее. друзии же Оурмани. Аньглане. инеи и Готе, тако и си ркоша. Русь. Чюдь. Словене. Кривичи, и вса земла наша велика, и ωбилна, а нарада въ ней нетъ»{547}. Поскольку пунктуация древнерусского оригинала сохранена, читатель может увидеть, что текст, при буквальном его прочтении, после объяснения летописца о том, что русь такое же название, как свей, урмане, англичане и готы, заканчивающееся относящимися к руси словами «тако и си», допускает такое понимание следующего предложения, согласно которому русь называется в числе призывавших трех братьев племен. Естественно, можно допустить ошибку переписчика, который вместо того, чтобы написать «ркоша. Руси», поставил вместо и мягкий знак, в результате чего получилось, что не представители четырех восточноевропейских племен обращаются к Руси, а сама Русь оказывается в их составе. Окончание на к в данном фрагменте есть в одном варианте Лаврентьевской летописи, но отсутствует в Ипатьевской. Тем не менее поскольку восточноевропейские племена обращались «к Варагом. к Руси» и в результате призвания к ним приходит Рюрик «со всей Русью», то при реконструкции первоначального текста ПВЛ А.А. Шахматов выбрал вариант «сказали руси чудь, словене, кривичи». Однако согласиться с предположением о простой ошибке переписчика мешает то обстоятельство, что несколькими строками выше летописец так описывает решение, к которому пришли восточноевропейские племена после междоусобной войны: «Ркоша поищемъ сами в собе кназа». Данное утверждение можно понять только в том смысле, что чудь, словене и кривичи решают избрать князя из своей среды. Тот факт, что после этого участвовавшие в совете племена призывают из-за моря варяжскую русь, говорит о том, что ее они рассматривают в качестве родственного племени и это отнюдь не исключает возможности того, что часть этой варяжской руси уже жила в их среде и участвовала в процессе призвания трех братьев.

Фраза Ипатьевской летописи полностью подтверждает сведения Иоакимовской летописи о том, что Рюрик приходился внуком Гостомыслу — к кому-либо другому выражение «поищемъ сами в собе кназа» вряд ли приложимо. Сама Иоакимовская летопись прямо называет русь в числе восточноевропейских племен сначала при рассказе о варяжской дани, а затем и при описании призвания Рюрика: «Варяги же, абие пришедше град Великий и протчии обладаша и дань тяжку возложиша на словяны, русь и чудь. (…) Гостомысл же, видя конец живота своего, созва вся старейшины земли от славян, руси, чуди, веси, мери, кривич и дрягович, яви им сновидение и после избраннейшия в варяги просити князя»{548}.

Целый ряд более поздних рукописей точно так же называет русь в числе племен, призвавших Рюрика: «При Михаиле цари и Василiи, и при Фотiи Патрiарсе въ Грецiи, прiидоша, рече, Русь, Словене и Кривичи, Варягомъ реша…»; «В лъто от адама 6370 избраша вси словяня и русове старешего князя рюрика на княжение…»; «Въ лето 860. Варяги брали дань отъ Русси, Чуди, Славянъ, Мери, Веси и Кривичъ… Приходили Варяги изъ за моря дани ради къ Славяномъ въ Великiй градъ; Славяне же и Русь отказавъ не дали имъ дани, тогда умре Славенскiй Князь Гостомыслъ безъ наследiя… избрали князя отъ Варягъ, называемыхъ Руссовъ…»{549}. Само посольство к варягам в рукописи Ундольского описывается следующим образом: «В лето 6305-го году прiидоша словяне из нова града великого торговати за море к варягомъ в немецкую область, во градъ, нарицаемыя прусы (трусы), и рекоша словяне княземъ варяжскимъ: «земля, господине, наша рекомая словенская русь, зело добра и обидна всяким угодиемъ…»{550} Записанная достаточно поздно, в первой трети XVII в., но впитавшая в себя значительные элементы новгородского фольклора «Повесть о Словене и Русе» называет их родными братьями и относит их жизнь и приход на Север к незапамятным временам: «И бысть в лето от Адама 3099 (2409 г. до н.э. — М.С.) Словен и Рус с роды своими отлучишися от Евксипонта и… хождяху по странам вселенныя…»{551} После четырнадцати лет странствий они приходят к озеру, которое Словен в честь своей сестры называет Ильменем, а на реке Волхове основывает город Словенск Великий. Таким образом, мы видим, что часть отечественной традиции считала, что какая-то русь уже была на севере Восточной Европы до того, как туда пришла варяжская русь во главе с Рюриком.

Однако дело осложняется тем, что в самих новгородских летописях наблюдается противоречивая ситуация в отношении того, считали себя новгородцы русами или нет. С одной стороны, при описании событий 1136 г. летописец так говорит о поездке новгородского владыки: «Въ то же лето, на зиму, иде въ Русь архиепископъ Нифонтъ с лучьшими мужи и заста кыяны съ церниговьци стояце противу собе…»{552} Очевидно, что в данном контексте автор летописи понимает под Русью южную часть страны с Киевом или «Русскую землю» в узком смысле, как она неоднократно упоминается в летописях. С другой стороны, при описании еще более раннего события, а именно отражения нападения эстонского племени сосол в 1060 г., летописец отмечает: «И изидоша противу имъ плесковице и новгородци на сечю, и паде Руси 1000, а Сосолъ бещисла»{553}. Следовательно, в этом фрагменте под Русью понимаются псковичи и новгородцы, то есть жители Северо-Запада.

Чтобы разобраться в этом вопросе, следует привлечь другие независимые источники. Данные ономастики указывают на присутствие русов в числе новгородцев. В новгородской берестяной грамоте второй половины XIII в. мы читаем: «Покланяние от Ляха к Флареви. Исправил ли еси десять гривен на Русиле»{554}. Здесь мы имеем не только личное имя, образованное от корня -рус-, но одновременно с ним и второе имя, полностью совпадающее с именем легендарного прародителя ляхов. Хоть это и не является прямым подтверждением польского предания о трех братьях — прародителях славянских народов, все-таки весьма показательно, что оба имени встречаются в одной грамоте бытового содержания. Впоследствии в Северо-Западной Руси XV–XVII вв. зафиксированы также имена Русинков, Русинов, образованные от Русин, восходящие в свою очередь к корню -рус-{555}.

Русы в этом регионе оставили свой след в топонимике и гидронимии. Еще в начале XX в. в Новгородской губернии была выявлена достаточно обширная топонимика с корнем -рус-: Русь, Порусье, Порусья, Старая Русса, Новая Руса, Околорусье, Русье, Русса, Русино, Русская дорога, Русское море, река Русская, Русско, Русская, Русские Новики, Русское Отрогово, Русская болотица, Русская Волжа, Русково, Русаново, Русуева, Русовщина, Русыня{556}. К этому можно добавить Руссковицы, Роскино и Росково (последнее зафиксировано в Околорусье в 1539 г.){557}, Руса на Волхове, Русська на Волобже, Рускиево в низовьях Свири{558}. Очевидно, что не все из этих названий древнего происхождения; к примеру, Новая Руса появилась явно позже интересующих нас событий. Однако другие топонимы не только весьма древние, но и были зафиксированы весьма рано. Так, например, грамота Всеволода Мстиславича, княжившего в Новгороде в 1117–1132 и 1132–1136 гг., следующим образом определяет границу между владениями Юрьевского и Пантелеевского монастырей: «…по излогу ввьрх Мячином на горки, да в болото Дрянь к Русскому пути, от пути на горки, да в прость»{559}. Таким образом, мы видим, что документ XII в. фиксирует название Русский путь в окрестностях Новгорода. Старая Руса упоминается в летописях с 1167 г. На основе известий о ней А.Н. Насонов отмечал ее связь с княжеской властью: «В древнейшем известии о Русе поселение выступает как центр, лежащий на пути князя с юга в Новгород. (…) Пережитки княжеских прав в Русе (охота) отражены в договорах великих князей с Новгородом, в которых эти права ограничены»{560}. На основании упоминания этого города в летописной статье 1234 г. исследователь предполагает существование в Русе какого-то постоянного отряда. Все эти данные говорят о наличии особой связи данного города с князьями. Следует отметить, сам этот город явно древнее первого упоминания о нем в летописи и фигурирует уже в новгородской берестяной грамоте № 526, датируемой 1050–1075 гг., отмечающей долг у двух жителей города{561}. «Книга Большому Чертежу» отмечает, что Руса стоит на реке с однокорневым названием: «На усть реки Порусьи город Руса, от Великаго Новагорода 60 верст»{562}. Воскресенская летопись прямо производит название Руси от данной реки: «И пришедше Словене съ Дуная и седоше у езера Ладожьскаго, и оттоле прiде и седоша около озера Илменя, и прозвашася инымъ именемъ, и нарекошася Русь реки ради Руссы, иже впадоша во езеро Илмень; и умножився имъ, и соделаша градъ и нарекоша Новградъ, и посадиша старейшину Гостомысла…»{563} Согласно «Повести о Словене и Русе» последний назвал эту реку в честь своей жены Порусии, а город — в свою честь. Весьма показательно, что более поздние примечания к Лаврентьевской летописи, не знакомые с данной повестью, производят название Руси именно от данной реки: «Словене же, пришедше съ Дуная, седоша около озера Илмеря, и нарекошася своимъ именемъ Русь реки ради Русы, и создаше градъ, и нарекоша его Новь градъ»{564}. Понятно, что полностью доверять этим сравнительно поздним известиям мы не можем: в летописи жители Русы называются не русами, а рушанами; кроме того, археологические данные пока не подтверждают древность Старой Руссы. Согласно результатам раскопок, поселение на берегах Порусьи, давшее начало этому городу, существовало во второй половине X в. Керамики древнейшего периода найдено пока очень мало, однако керамика уже следующего столетия однозначно указывает на связи Русы с западнославянским миром: «Так, в слое XI — XII веков в Руссе были найдены горшки с высоким цилиндрическим горлом, с валиками на плечах и богатым узором на стенках. Подобная посуда встречается в древнейшем слое Новгорода, но характерна она для городов, расположенных по южному побережью Балтийского моря: Щецина, Гданьска и многих других, где в древности жили славяне»{565}.

С западными славянами новгородцы, которых летописец охарактеризовал «суть люди от рода варяжского», были связаны тесными и многоообразными связями. Рассматривая различные группы новгородской керамики, Г.П. Смирнова отметила: «Аналогии первому типу новгородской керамики обнаружены в керамическом материале поморских славянских поселений северных районов Польши и германских земель. (…) Рассмотренная новгородская керамика наиболее близка к варианту группы Фрезендорф и Тетерев. И мекленбургская, и новгородская керамика одинаково датируются X в. Однако, если эта группа керамики в Мекленбурге генетически связана с более ранними формами и дает дальнейшее развитие, то в Новгороде керамика первого типа не имеет предшествующих форм и исчезает в середине XI в.»{566}. В другой своей работе исследовательница отметила, что аналогичная западнославянской керамика появляется в Новгороде в наиболее древних его слоях: «На основании сопоставления новгородской лепной посуды с керамическим материалом славянских памятников северо-западных областей СССР, а также с материалами VIII–IX вв. из Польши и ГДР, можно сделать вывод о том, что слой, лежащий ниже мостовых, относится к более раннему времени, чем середина X в.»{567}. Ценность керамического материала заключается в том, что он свидетельствует о перемещении в Новгород отдельных групп западнославянского населения, поскольку сосуды явно не везли через море на продажу. В.В. Седов, обратившийся чуть ранее к анализу данного керамического материала, пришел к следующему выводу: «Объяснить появление биконических и реберчатых сосудов на ранних славянских памятниках Приильменья можно только предположением о происхождении новгородских славян с запада, из Венедской земли»{568}. Следы западных славян хорошо прослеживаются в Новгороде и в гораздо более поздний период, причем в связи не с чем-нибудь, а с возведением оборонных сооружений Детинца — сердца города: «В Новгороде следы культуры балтийских славян известны и в археологических материалах: так, конструкция вала 1116 г. в Детинце, раскопанная недавно, имеет точные аналогии только у балтийских славян и совершенно неизвестна на Днепре. <…> Заметим, что речь идет именно о балтийско-славянском контингенте новгородского населения, а не о заимствовании новгородцами у балтийских славян отмеченной специфики своей культуры в процессе торговых или политических связей, что представляется невероятным»{569}. О мощном западнославянском влиянии говорят не только особенности строительства центра города, но и сама внутренняя городская структура Новгорода. Помимо него она встречается лишь в некоторых других городах, в связи с чем В.А. Янин и М.Х. Алешковский делают следующий вывод о ее происхождении: «Между прочим, кончанские организации также восходят, как предположил А.В. Арциховский, к балтийским славянам, у которых имелись общественные здания контины — центры отдельных частей города. Концы прослеживаются и в Пскове, Руссе, Ладоге, Кореле, Ростове, Смоленске, однако сомнительно, чтобы они были и в других городах древней Руси»{570}. Отмечая западнославянские-новгородские параллели как в методике строительства мостовых, так и в устойчивости самой поселенческой системы, сохранявшейся при последующих перестройках, А.А. Молчанова констатирует: «Единственным истоком славянской городской культуры Северо-Запада могут быть славянские города Балтийского побережья»{571}.

Уже само название Новгорода, то есть нового города, указывает на его преемственность к какому-то старому городу. В самой Новгородской земле мы видим Старую Руссу, Старую Ладогу, однако, во-первых, их определения как «старых» фиксируются в документах гораздо позднее первого упоминания Новгорода, и, во-вторых, старыми они оказываются не относительно города на Волхове, а относительно перенесенных на новое место городов с аналогичными названиями — Руссы и Новой Ладоги. В силу этого естественной оппозицией Новгороду оказывается Старград западнославянского племени вагров. Хоть он и находится на противоположной стороне Балтийского моря, однако выше были показаны тесные и древние связи между западными славянами на территории современной Германии и северной частью будущего восточнославянского мира. Логическая связь названий обеих городов настолько бросается в глаза, что мысль о том, что Старград и есть тот старый город по отношению к более молодому Новгороду, уже высказывалась исследователями. Большинство специалистов не поддержало эту гипотезу, поскольку она основывалась лишь на оппозиции двух топонимов, однако предлагаемые ими объяснения возникновения названия центра Северной Руси также нельзя признать убедительными. Поскольку ни одна из предложенных версий возникновения названий Старграда и Новгорода не объясняет относительную редкость этих названий, попробуем посмотреть, не существуют ли каких-либо других связей между западнославянским Старградом и восточнославянским Новгородом помимо их названий.

Во-первых, следует отметить, что еще одна подобная пара существует в польском Поморье, однако там Старград и Новгород территориально расположены относительно недалеко друг от друга{572}. В нашем случае мы видим прямо противоположную картину: у живших на территории современной Германии западных славян нет Новгорода, а у восточных славян — Старграда. Во-вторых, недалеко от Старграда мы видим одно чрезвычайно любопытное название Новостарграда, города, входившего в венедскую треть Ганзейского союза{573}. Примечательно, что хоть данный город и был новым по отношению к Старграду, однако он получает название не собственно Новгорода, что было бы наиболее естественно, а именно Новостарграда. Разумеется, мы не можем однозначно утверждать, что западные славяне знали, что новым городом по отношению к их Старграду уже является восточнославянский Новгород, и в силу этого дали еще одному новому городу подобное необычное имя, однако именно такое объяснение является наиболее правдоподобным.

Выше уже отмечалось, что, благодаря находкам дирхемов, связи западнославянского и северо-восточноевропейского регионов возникли достаточно рано, с момента начала функционирования Волжско-Балтийского торгового пути в конце VII — начале VIII в. В четвертой главе было показано, что в обоих городах в языческий период существовало не фиксируемое больше нигде в славянском мире сочетание культов богини — покровительницы города и Перуна в его окрестностях. Земли вокруг Любека и находящегося неподалеку от него Старграда средневековые источники называют Русью, что опять-таки указывают на тесные связи обоих регионов. Совокупность всех этих данных приводит нас к выводу, что отечественный Новгород получил свое название нового города именно по отношению к Старграду, главному городу вагров.

Наличие западнославянского элемента не было спецификой одного лишь Новгорода и надежно фиксируется на всем севере Руси: «Керамические комплексы так называемого балтийского облика обнаружены в Новгороде, Пскове, Старой Ладоге, Городке на Ловати и пр. Они датируются преимущественно IX–X веками и свидетельствуют о массовом проникновении в пределы Северной и Северо-Западной Руси поморо-славянского населения. Начало процесса расселения поморских славян в бассейне р. Великой и Псковского озера, как считает В.В. Седов, относится уже к VI–VII векам. На тесную связь псковских кривичей и новгородских словен с венедскими (западнославянскими) племенами указывают и данные лингвистики»{574}. Даже норманист А.А. Шахматов знаменитое новгородское цоканье, наиболее яркую и заметную черту этого местного диалекта, объяснил тем, что в VII–VIII вв. ляшские поселения были распространены далеко на восток от территории современной Польши: «Ляхи были поглощены русскою волною, но, смешавшись с севернорусами, они передали им некоторые звуковые особенности, вызвав между прочим и смешение ц с ч»{575}.

Наблюдение А.А. Шахматова было развито и уточнено другими лингвистами. Н.М. Петровский отметил, что ближайшая параллель севернорусского цоканья находится даже не в польском, а в нижнелужицком языке. Внимательно проанализировав новгородские памятники письменности, этот исследователь выявил в них обширный слой типично западнославянских имен и лексики, в результате чего пришел к выводу, что «можно предположить и западнославянскую основу в новгородском населении, оставившую свои следы в языке Новгородской I летописи и некоторых других памятников»{576}. Исследование русских диалектов Сибири в зоне новгородской колонизации дало те же результаты: «Но в русских говорах сохранились также и более древние ляшские черты, восходящие уже не к полякам, а к древним прибалтийским славянам»{577}. Последующее изучение праславянского языка показало, что первоначально его носители делились на две диалектные группы: меньшую, северо-западную, или «пралехитскую», и большую, юго-восточную. К первой группе принадлежали лехитские языки и северная часть будущего восточного славянства (кривичи и ильменские словене), а к диалектам второй группы — все остальные славянские языки. Характеризуя древне-новгородский диалект, А.А. Зализняк отмечает, что «ряд изглосс… связывает его с западнославянскими (особенно с северолехитскими) и/или южнославянскими (особенно со словенским)»{578}.

Н.М. Петровский отметил такие новгородские имена, как Варфоломей, Микула, Ян, Матей и Домаш, которые были достаточно слабо распространены в остальной Руси, но зато широко представлены у западных славян. Сходство между ними касалось не просто отдельных имен, но и способа их образования, что указывает на весьма глубокие связи между этими группами славянства: «Наконец имеется целых два разряда личных имен, свойственных в России почти исключительно Новгородской области и своими суффиксами близких к таким, которые среди нерусского славянства употреблялись в подавляющем большинстве случаев на западе и сравнительно редко на юге. (…) При чтении новгородских памятников, в частности I Новгородской летописи, бросается в глаза обилие личных имен с окончанием -ята (после шипящих -ата): Петрята, Гюрята, Воята, Нежата, Вышата… Таким образом, личные имена с суффиксом -eta, распространенные преимущественно у западных славян, а в России всего чаще встречающиеся в Новгородской области, сближают эту последнюю опять с западнославянским миром»{579}.

Полностью совпадают с языкознанием и данные антропологии. Т.Н. Алексеева отмечала: «Так может быть выделен ареал близких антропологических характеристик, прилежащих к Балтийскому морю. В него включаются поляне, висляне, ободриты, поморяне, словене новгородские, кривичи полоцкие, радимичи, дреговичи и, возможно, волыняне»{580}. Еще определеннее о тесных связях славянского населения обоих берегов Варяжского моря высказался В.В. Седов: «…Узколицые суббрахикефалы Новгородской земли обнаруживают ближайшие аналогии среди краниологических материалов балтийских славян. Так, черепа ободритов… также суббрахикефальны (черепной указатель 76,6; у новгородских словен — 77,2) и узколицы (скуловой диаметр 132,2; у новгородских словен — 132,1). Весьма близки они и по другим показателям… Все эти данные свидетельствуют о том, что славяне, осевшие в Ильменском регионе, имеют не днепровское, а западное происхождение»{581}. Данные генетики приводились выше.

Однако с западного побережья Варяжского моря на восток перемещалось не только население. Не менее важен был процесс переноса социальных и религиозных структур общества. Выше уже говорилось как о западнославянских истоках кончанской организации городов Северной Руси, так о соответствии между собой языческих верований жителей Старграда и Новгорода. К этому необходимо добавить и чрезвычайно точное соответствие основополагающих социальных структур на Рюгене и в Древней Руси. Только у балтийских славян и восточноевропейских русов сложилось жреческое сословие, занимавшее доминирующее положение в обществе. Ибн Руст так описывает положение дел у русов: «У них — знахари, они господствуют над их царем, подобно хозяевам, они приказывают им приносить в жертву создателю то, что они пожелают из женщин, мужчин, табунов лошадей; если прикажут знахари, никому не избежать совершения их приказа: захватывает знахарь то ли человека, то ли домашнее животное, набрасывает веревку на шею и вешает на дерево, пока не утечет дух его; они говорят, что это жертва богу»{582}. С другой стороны, Гельмольд следующим образом характеризует соотношение светской и духовной власти у славянского населения Рюгена: «Король же находится у них в меньшем по сравнению с жрецом почете. Ибо тот тщательно разведывает ответы (божества) и толкует узнаваемое в гаданиях. Он от указаний гадания, а король и народ от его указаний зависят»{583}. Окончательно же делает тождественными обе картины указание хрониста на то, что раны приносили жертвы богам не только христианами, но и домашними животными: «Когда жрец, по указанию гаданий, объявляет празднества в честь богов, собираются мужи и женщины с детьми и приносят богам своим жертвы волами и овцами, а многие и людьми-христианами…»{584} Итак, у русов и у ранов мы видим абсолютно одинаковое положение дел: полутеократический стиль правления, когда жрецы господствуют над светской властью, беспрепятственный выбор ими любых жертв с помощью гадания, типичные жертвы — домашние животные и люди. Как было показано в исследовании о «Голубиной книге», это священное сказание русского народа также несет на себе следы западнославянского влияния{585}.

Помимо приоритета духовной власти над светской характер последней также оказывается тождественной у обоих народов. О божественном происхождении и сакральном статусе правителей западных славян говорилось выше. Однако весьма похожая ситуация наблюдалась в Древней Руси в языческую эпоху. Автор Худуд ал-Алам так характеризовал положение дел у восточных славян: «Послушание (главе славян) является обязательным, согласно религии»{586}. Рюрик не попал в поле зрения восточных авторов, но уже его сына Игоря со слов русских купцов мусульманский автор Ахмед ибн Фадлан описывал так: «Из обычаев русского царя есть то, что во дворце с ним находится четыреста человек из храбрых сподвижников его… Эти четыреста человек сидят под его престолом; престол же его велик и украшен драгоценными камнями. На престоле с ним сидят сорок девушек (назначенных) для его постели, и иногда он сочетается с одной из них в присутствии упомянутых сподвижников. Он же не сходит с престола, а если желает отправить свои нужды, то отправляет в таз. Когда он желает ездить верхом, то приводят его лошадь к престолу и оттуда садится на нее; а когда желает слезть, то приводят лошадь так, что слезает на престол»{587}. Черпавший информацию из какого-то независимого источника Мухаммед ибн Ахмед ибн Ийаса ал-Ханафи сходным образом характеризует правителя Древнерусского государства: «Есть у них царь, сидящий на золотом троне. Окружают его сорок невольниц с золотыми и серебряными кадилами в руках и окуривают его благовонными парами»{588}. Из этих свидетельств перед нами вырисовывается ритуальная сакрализованная фигура верховного правителя Древнерусского государства, который ни под каким предлогом не ступает на землю ни при отправлении нужд, ни при совокуплении, ни при езде верхом, который почти все время сидит на золотом троне, окуриваемый благовониями, и послушание которому составляет не только политический, но и религиозный долг его подданных. Весьма показательным является то, что как раны-русы занимали главенствующее положение среди западнославянских племен, так и киевские русы занимали точно такое же положение среди славян восточных. В то время как первые собирали дань со всего славянского Поморья натурой, в первую очередь продуктами питания, вторые регулярно обходили подвластные им земли полюдьем, точно так же собирая дань натуральными товарами. Таким образом, с запада на восток не просто переселялось население, сохранявшее особенности своего языка и свои производственные навыки, а переносились социально-политические и религиозные структуры общества, обеспечивающие сохранение устройства варяжской Руси на новом месте.

Постараемся определить наиболее древние следы западных славян на севере Восточной Европы. На основании археологических данных В.В. Седов констатирует: «В конце IV–V века н.э. в бассейнах Ильменя и Псковского озера появляется новое население. Миграция шла из Висло-Одерского региона вдоль возвышенной гряды, оставленной валдайским оледенением — через Мазуринское Поозерье до Валдая. Об этом передвижении крупных масс населения говорит, с одной стороны, появившиеся в это время в лесной зоне Восточноевропейской равнины предметы среднеевропейского провинциально-римского происхождения»{589}. К этому периоду относится возникновение псковских длинных курганов, которые этот иследователь связывает с кривичами. Поселение на месте Изборска существовало уже в V–VII вв., однако из-за последующих перестроек от него остались лишь единичные предметы. Весьма показательно, что уже в наиболее древних пластах Труворова городища VII — VIII вв. присутствует в достаточно больших количествах суковско-дзедзицкая керамика{590}, связываемая с племенным союзом ободритов. Наземные срубные дома в Изборске находят аналоги в домостроительных традициях бассейнов Вислы и Одера{591}. Наконец, конструктивно оборонительная стена детинца имеет соответствие с оборонительными стенами польского Поморья{592}. Поскольку из летописей известно, что именно Изборск стал резиденцией Трувора, которого, по всей видимости, сопровождала часть пришедшей из-за моря варяжской руси, принципиальным является следующий вывод, сделанный на основе многолетних исследований этого города: «В отличие от Ладоги ни в домостроительстве, ни в культовых особенностях, ни среди вещественных находок в.Изборске не обнаружено элементов, указывающих на проживание выходцев из Скандинавии»{593}. Наряду с показательным отсутствием каких-либо следов присутствия скандинавов мы видим в Изборске многочисленные следы проживания в нем выходцев из западнославянских земель, что, по всей видимости, и послужило одной из причин того, что он был избран резиденцией брата Рюрика.

Не менее интересен Городок на Маяте: «На фоне других приильменских городищ укрепления Городка на Маяте выглядят очень мощными. Обстоятельством, мешавшим изначально распознать наличие вала, стало то, что он был возведен на склоне городищенского холма и являлся не столько валом, сколько своеобразной пристройкой к пологому склону, придавшей последнему крутизну. Как недавно выяснилось, сходный прием был применен при строительстве крепости Рюрикова Городища. В бассейне оз. Ильмень фортификационные сооружения, построенные в технике поперечных накатов, исследованы впервые. Многочисленные параллели обнаруживаются достаточно далеко от Приильменья — на западнославянских городищах VIII–X вв. Польши и Восточной Германии»{594}. Радиоуглеродный анализ укрепления Городка на Маяте указал на его возведение в VI–VII вв. Более того: под валом был обнаружен мощный культурный слой, датируемый второй-третьей четвертями I тыс. н.э., а в жилой части городища была исследована славянская полуземлянка, радиоуглеродный анализ ее бревен указал на IV–VI вв.{595} Ряд особенностей новгородского диалекта указывает на то, что некоторое время он развивался обособленно от основного ядра славянского мира{596}. Так, новгородско-псковский является единственным праславянским диалектом, в котором отсутствует вторая палатализация, что свидетельствует о том, что его носители отделились от общего массива раньше остальных. Сам процесс второй палатализации Т. Лер-Сплавинский датирует II — IV вв., Ф.П. Филин — III–V вв., А. Лампрехт — 575–650 гг., К.Э. Бидуэлл, X. Бирнбаум — 600–750 гг., Ю.В. Шевелев, 3. Штибер — VI–VII вв., В.Н. Чекман — V–X вв. Таким образом, данные языкознания также указывают на весьма раннее отделение предков новгородцев от остальных славян и их переселении на новую родину.

Выше уже упоминалось основанное в последней четверти VII — первой половине VIII в. Любшанское городище. Однако косвенные данные указывают на то, что славяне появились в этом регионе до строительства каменно-земляной крепости в Любше. Как показывают лингвистические и археологические данные, распространение ржи во многих случаях происходит примерно одновременно с расселением славян, в силу чего их можно считать носителями данной сельскохозяйственной культуры. На основании анализа пыльцы культурных злаков исследователи пришли к следующему выводу: «По нашим данным время культивирования пшеницы и ржи на месте Любшанского городища приходится на середину — третью четверть I тысячелетия н.э. Это совпадает со временем ее распространения в Приильменье. Учитывая близкую хронологию и состав культивируемых злаков, можно полагать, что земледелие распространялось в Поволховье и Приильменье почти одновременно в ходе единого этапа расселения славян»{597}. К этому следует добавить, что, согласно исследованию немецких ученых, набор злаковых культур, распространенных в Новгородской земле в IX — XI вв., был аналогичен ассортименту злаков, культивировавшихся в Ольденбурге-Старграде, что в очередной раз показывает тесные связи между обоими регионами славянского мира{598}.

Все эти данные указывают, что первая волна западнославянских переселенцев появляется на севере будущей Руси около V в. Следует отметить, что всего несколько десятилетий назад считалось, что славяне появляются в данном регионе лишь в середине VIII в. Подобная корректировка этого процесса на два с половиной столетия позволяет предположить, что в ходе дальнейшего изучения древностей Северной Германии археологическая датировка появления там славян также будет изменена в сторону более раннего периода. Полностью подтвердилось предположение многих исследователей о том, что на севере Руси встретились два славянских потока с юга и с запада. Вместе с тем детали этого процесса, в том числе и пути расселения, пока еще остаются не вполне ясными. Так, например, В.В. Седов считал, что переселение на восток западных славян шло по суше. С другой стороны, А.А. Молчанова, указывая на то, что древнейшие славянские поселения и сопки Новгородской земли появляются вблизи Балтийского побережья вдоль водных путей, связанных с морем, фрагменты судов обнаруживаются уже в ранних слоях поселений, равно как и то, что уже в самых ранних слоях Староладожского поселения было обнаружено граффити с изображением ладьи, а в древнейшем слое Псковского городища — гребень с изображением ладьи, делает вывод о появлении западнославянских переселенцев на севере Восточной Европе по морю{599}. Вполне возможно, что использовался как сухопутный, так и морской путь. В последнем случае этот процесс, по всей видимости, отчасти напоминал древнегреческую колонизацию, когда переселение шло из различных центров. К сожалению, детальное изучение переселения выходцев из западнославянских земель на север будущей Руси только начинается и вопросы хронологии и соотношение между собой удельного веса представителей различных племен на своей новой родине пока детально не разработаны. Очевидно, что это был разновременный процесс, в котором принимали участие живущие у моря различные племена западных славян. С ободритами связывается суковско-дзедзицкая и менкендорфская керамика, которая обнаружена на Труворовом городище, Рюриковом городище, в Старой Ладоге, Новгороде и Городке на Ловати. Фельдбергская керамика связывается с вильцами и ранами и встречается с середины VIII в. в Старой Ладоге, в древних слоях Новгорода, Рюриковом городище и Городке на Ловати. Фрезендорфская керамика характерна именно для жителей Рюгена и подвластных им земель и обнаружена в нижних слоях Новгорода, на Рюриковом городище, Которском поселении и Городке на Ловати{600}. Пока не проведено тщательное сравнение всех археологических находок, детальную картину расселения западных славян на севере Востока Европы создавать преждевременно. Вполне вероятно, что в общем потоке западнославянского населения находились и представители племени русов, которые впоследствии и приняли участие в призвании трех братьев из числа оставшихся за морем представителей своего племени. Таким образом и объясняется парадоксальная на первый взгляд ситуация, рисуемая отечественными источниками, когда уже живущие в Восточной Европе русы принимают участие в призвании варяжской Руси.

О присутствии русов среди ильменских словен еще до появления в их среде Рюрика говорит и ряд других письменных источников, никак не связанных со Сказанием о призвании варягов. Во-первых, это Житие Стефана, архиепископа Сурожского — современного города Судак в Крыму. Краткая редакция жития сохранилась в греческих рукописях, однако в более полном древнерусском переводе, дошедшем до нас в списке XV в., рассказывается о посмертном чуде св. Стефана, связанном с нападением русов на город. Исследовавший этот текст В.Г. Васильевский установил, что упоминание о русах было и в греческом тексте, а само Житие было написано в первой половине IX в. Интересующий нас фрагмент гласит: «По смерти святого (Стефан умер после 787 г. — М.С.) мало лет минуло и пришла рать великая русская из Новагорода, князь бранлив и силен зело (в других списках — князь Бравлин, Бравалин и Бравленин). Пленив (страну) от Корсуни до Корчева, он пришел со многою силою к Сурожу. Десять дней тяжко бились между собою (осажденные и осаждающие), и после десяти дней вошел князь в город, силою сломав (его) железные ворота — вошел в город, обнажив меч свой, и пришел в церквь Святой Софии и разбив двери и взошел туда, где гроб святого. На гробе царский покров и жемчуг, и золото, каменья драгоценные и сосудов золотых много: все (это) пограбили. И в тот час разболелся (князь), — обратилось лицо его назад и лежа источал пену и возопил: “Великий человек и святоц есть тот, который здесь; он ударил меня по лицу и обратилось лицо мое назад”. И сказал князь боярам своим: “Возвратите все назад, что взяли”»{601}. Исцеление, однако, не наступило до тех пор, пока войско не вышло из города, отпустив всех пленных и вернув все награбленные в других городах церковные сосуды, а сам князь с боярами не крестился.

Некоторые исследователи сомневались в подлинности данного эпизода, считая его поздней вставкой. Однако открытие армянского Жития святого Стефана показало, что этот эпизод присутствовал и в греческом протографе конца X в. В нем, правда, говорилось не о русах, а о войске «злого и неверного народа», напавшего на Крым под предводительством Пролиса{602}. Описание дальнейших событий в целом совпадает с русской редакцией жития. Значение второго имени руководителя нападавших будет рассмотрено чуть ниже, а пока отметим, что Житие святого Стефана ценно тем, что доказывает присутствие русов в Восточной Европе до призвания варягов. Тем не менее различные исследователи интерпретируют его по-разному. Норманисты хотят видеть в напавших на Сурож русах скандинавов, а в имени их предводителя — указание на битву датчан и шведов при Бравалле, произошедшую около 770 г. Сторонники южного происхождения Руси указывают, что Новгорода в землях ильменских словен тогда еще не существовало, и предполагают, что первоначально в тексте жития вместо Новгорода был указан Неаполь Скифский в Крыму, название которого было так переведено древнерусским переписчиком. Что касается утверждения норманистов, то факты не только не подтверждают присутствия скандинавов в Новгороде, о чем уже говорилось выше, но даже их знакомства с Крымом в данную эпоху. Хоть полностью исключать связь имени князя с битвой при Бравалле нельзя, все-таки она представляется маловероятной. Согласно Саксону Грамматику, в этой битве действительно участвовал Регнальд Рутенский. Датский хронист ничего не говорит о его судьбе, но из фрагментов других саг известно, что Рогнвальд Радбард (Rognvald Radbard) пал в этой битве от руки фризского героя Убби{603}. Следовательно, Регнальд не мог быть Бравлином из Жития Стефана Сурожского. Хоть об участии кого-либо еще из русов в Бравалльской битве нигде не говорится, кто-то из них мог сражаться в ней вместе с внуком Ратибора. В отечественной традиции мы видим, что место битвы могло служить эпитетом полководца, но отнюдь не других участвовавших в битве воинов. Кроме того, эпитет мог употребляться вместе с именем, но отнюдь не заменял его.

Поскольку имя князя разнится в разных списках, а также с учетом приведенных выше соображений наиболее вероятно, что оно является простой характеристикой предводителя русов как «бранливого». От др.-русск. брань, «война, битва» в нашем языке были образованы слова бранникъ, «воин» и бранливый, «воинственный». С этим именем или прозвищем можно сопоставить и название славянского племени браничан, упомянутого Масуди при рассказе о первоцарстве волынян{604}. Показательно, что в древнерусской литературе слово бранникъ относилось не к обычному воину, а к выдающемуся полководцу: «Всеми Александръ любимъ бяше, яко умникъ и бранник»{605}. У различных славянских народов были зафиксированы имена Брана (сын сербского князя Мутимира, умершего в 891 г.), Бранивой, Браник, Бранимир (хорватский князь X в.), Браним (сын Лешко Польского), Бранислав, Бранич, Браниш и даже Бравац{606}. Известно и русское имя Бранец{607}. В пользу этого предположения говорит и название вождя нападавших в армянском тексте жития. Пролис, по всей видимости, также является не именем, а прозвищем, которое было образовано от русского слова лазить, то есть спускаться вниз или подниматься вверх, ползать, продираться, напирать. Производными от этого глагола стали слова «лазутчик» и «пролаз»{608}. Последнее слово в XIX в. имело смысл «пройдоха», но первоначально оно обозначало человека, преодолевающего некую преграду, пролезающую через нее. О том, какого рода препятствие приходилось преодолевать, подсказывает древнерусское слово пролазь, «пролом, проем, пролаз», которое в отечественной письменности употреблялось применительно и к городским стенам{609}. Кроме того, в старину глагол лазити употреблялся в значениях «ходить, входить, выходить, заходить» и «лазить, влезать, карабкаться», в последнем случае и на стены: «Не умеюще что ся домыслити лазяхуть на градные храмы съ тяжкым оружиемь»{610}. Поскольку для русов это был первый опыт взятия укрепленных городов, то неудивительно, что в данном ими своему предводителю прозвище как раз и отразилось его умение преодолевать крепостные стены. Топонимы Пролаз зафиксированы в Хорватии, Боснии и в Болгарии. То, что различные прозвища вождя нападавших как в русском, так и в армянском вариантах жития объясняются из древнерусского языка, показывает, кем же на самом деле были напавшие на Сурож русы.

Насколько мы можем судить сейчас, Новгорода действительно не существовало на рубеже VIII — IX вв., однако непосредственно рядом с будущим городом находилось так называемое Городище, на котором фиксируется присутствие славяно-скандинавской дружины. Исследовавший его Е.Н. Носов на основании археологических данных так определял его возраст: «Итак, имеющиеся данные… позволяют уверенно говорить о существовании поселения начиная с середины IX в.»{611}. Следовательно, вполне вероятно, что данное поселения было основано в более ранний период и именно из него и был совершен поход на юг. Когда же житие переписывалось, то переписчик вполне мог привести его текст в соответствие с известными ему географическими реалиями. Городище весьма интересно для нашей темы. С одной стороны, археологические данные позволяют предположить там присутствие скандинавов: «Изделия скандинавского облика появились здесь во второй половине IX в., но наибольшее их число приходится на X в.»{612}. Однако рассматривать данное поселение как опорный пункт скандинавов в славянских землях невозможно по целому ряду причин. Во-первых, археологи утверждают его существование начиная с середины IX в., что не исключает возможности его основания в более раннем периоде. Следовательно, оно было основано не скандинавами, археологические следы которых отсутствуют в наиболее ранних слоях этого поселения. Во-вторых, «лепная керамика Городища аналогична древнейшей посуде Новгорода и сельских поселений центрального Приильменья и Поволховья конца I тыс. н.э. Она свидетельствует о том, что основная часть жителей Городища в IX–X вв. составляло то же население, что обитало в центре Новгородской земли. Это были ильменские словене»{613}. В-третьих, археологические материалы фиксируют значительный западнославянский компонент на Городище, нашедший свое отражение в керамике, конструкции хлебных печей и особых втульчатых наконечниках стрел. Последние характерны для западных славян и составляют 28,5% от общего количества наконечников стрел на Городище. При этом они были совершенно несвойственны скандинавам, и при раскопках Бирки не было найдено ни одного такого наконечника. Все это дало основание проводившему раскопки этого места Е.Н. Носову сделать следующий вывод: «Таким образом, имеющиеся находки с Городища свидетельствуют о том, что в составе его жителей в IX–X вв. были славяне и скандинавы. Причем многие элементы культуры, которые можно определить как славянские (керамика, хлебные печи, двухшипные наконечники стрел), находят параллели на западнославянских землях, примыкающих к Балтийскому морю. Тот факт, что в торгово-ремесленном и военно-административном пункте на крупной водной магистрали, каким являлось Городище в ранний период своей истории, основным типом ранних наконечников стрел были наконечники, характерные именно для славян, представляется крайне важным»{614}. Наличие смешанного славяно-скандинавского поселения в непосредственной близости от Новгорода представляется достаточно значимым обстоятельством, однако археологические материалы не дают основания однозначно связать его с летописным известием о варяжской дани. По саге о Йомских викингах мы знаем о существовании подобных смешанных славяно-скандинавских дружин на южном побережье Балтики. Наличие подобного контингента в землях ильменских словен весьма интересно, однако летописец говорит о родстве с варягами всей городской общины Новгорода, а не одной только дружины. Кроме того, производивший изучение Городища Е.Н. Носов отождествляет его со Словенском позднего летописания и упоминанием о Славии как северном центре Руси арабских писателей. Если это так, то данные названия совершенно недвусмысленно свидетельствуют, кто был ведущей силой на Городище — славяне или скандинавы. Полностью подтверждают этот вывод и отмеченные археологами особенности топографии данного укрепления: «На Городище первые строители применили сложное сочетание дерево-земляной платформы, подрезку склонов холма, сооружение рва и деревянных стен-городней, которые были поставлены на склоне небольшого холма в пойме Волхова. Топография, выбранная первопоселенцами для крепости, чрезвычайно напоминает расположение славянских городищ на южном берегу Балтийского моря и славянские бурги в междуречье Эльбы и Одера. Там также использовали низкие, затопляемые участки речных пойм и острова на озерах»{615}. Шведский же археолог И. Янссон констатировал, что поселения типа Рюрикова городища в Скандинавии неизвестны{616}.

По поводу второй гипотезы следует отметить, что присутствие русов в крымском Неаполе не фиксируется ни одним источником. Кроме того, данной интерпретации противоречит и то, что отголоски этого события сохранились в немецком эпосе, на что обратил внимание еще А.Н. Веселовский: «Бравлин-Мравлин, русский князь, ходил на Сурож, как в поэме об Ортните Илья русский участвует в походе на языческий (?), может быть, еврейско-хазарский (см. имя (правившего в нем. — М.С.) князя: Nacharel, Machorel, Zacherel: Нахор, Захария?) Suders: Suders от Su(g) da, Судак…»{617} Однако из этого тонкого наблюдения отечественного исследователя следует не только реальность самого похода, но и то, что западные славяне если даже не участвовали в нем непосредственно, то, по крайней мере, слышали о нем. Но это обстоятельство опять-таки указывает на север Руси как на зону наиболее интенсивных западно-восточнославянских контактов и подтверждает, что поход на крымский Судак-Сурож был предпринят именно оттуда. Предание о далеком успешном походе русов с севера Восточной Европы через западнославянское посредничество вполне могло попасть в немецкий эпос. Наоборот, если речь шла о междоусобной войне расположенных неподалеку друг от друга крымских городов, не имевших тесных контактов с немецкими землями, от которых они находились весьма далеко, то механизм попадания этого известия в немецкий эпос представляется совершенно необъяснимым. Точно так же оказываются непонятными и мотивы, по которым это известие о локальном конфликте, бывшем подобным множеству других, происходивших гораздо ближе к Германии, оказалось вдруг включено в немецкий эпос. Таким образом, русы Жития Стефана Сурожского если и не являлись западными славянами, то находились с ними в интенсивном контакте. Найденный на территории Рюрикова городища западнославянско-скандинавский археологический материал точно так же указывает на западный регион как на место происхождение описанных в данном житии русов. Как видим, вывод, к которому мы пришли на основе исследования эпоса, полностью подтверждается и данными археологии.

Несмотря на фантастическую историю обращения князя и его бояр в христианство, возможно, что и в этом отношение данное житие отражает некие исторические реалии. Ибн Хордадбех, рассказывая о русских купцах, отмечал, что в мусульманском мире эти купцы «выдают они себя за христиан»{618}. Данный факт свидетельствует о знакомстве русов с этой религией задолго до крещения Руси. Первая редакция сочинения этого автора датируется 846 г. и хронологически близка с нападением русов на Сурож. С этим следует сопоставить и находку древнейшего на сегодняшний день на Руси креста-складня с реликвиями. Он был обнаружен в Ладоге, на Варяжской улице, в слое, датируемом промежутком от 90-х годов IX в. до 925 г., причем на этом же участке были найдены скорлупа грецких орехов, раковины каури, воск и фрагменты восточной керамики{619}. Ближайшие аналоги данному кресту находятся в нижнем Подунавье, хоть более поздние аналоги XII—XIII вв. встречаются в Херсонесе и городище Звенигород. А.А. Пескова допускает связь ладожской находки с походом Олега на Царьград, но это предположение верно лишь только в том случае, если носитель этого креста потерял его вскоре после приобретения. Кроме того, источники ничего не говорят о том, что кто-либо из войска Олега перешел в христианство. Если же предположить, что владелец данного складня потерял его после более или менее длительного обладания им, то эту находку вполне возможно соотнести с походом на Сурож. Поскольку складень был изготовлен из латуни, а не из драгоценных металов, очевидно, что он представлял ценность как предмет культа, а не как ювелирное изделие. Тот факт, что древнейший из известных на сегодняшний день крестов был обнаружен на севере Руси, а не на гораздо более близком к Византии юге, показывает достаточно ранний переход отдельных ладожан в новую веру. Вне зависимости от того, принимал участие или нет первый владелец складня в походе на Сурож, его находка в Ладоге в определенной степени соответствует той картине знакомства с христианством жителей Руси, которую рисует Житие Стефана Сурожского.

При рассмотрении этого текста следует иметь в виду, что практически в то же время и в том регионе, в котором автор Жития разместил русов, произошло еще одно важное событие, оказавшее влияние на весь последующий ход русской истории. Из западных источников известно, что отец Рюрика, Синеуса и Трувора Годлиб был повешен датчанами в 808 г. Так как к этому моменту у него было уже три сына, следовательно, его брак с дочерью Гостомысла У милой должен был состояться самое позднее двумя годами ранее. Поскольку Житие Стефана Сурожского называет предводителя русов новгородским князем, весьма маловероятно, что он не имел никакого отношения к браку дочери новгородского же старейшины Гостомысла, поскольку оба этих события происходили почти в одно и то же время на рубеже VIII–IX вв. и в одном и том же месте. Археологические данные уточняют, что речь должна идти, по всей видимости, не собственно о Новгороде, а о расположенном по соседству с ним Городище. Как археология, так и наблюдение над распространением эпического сюжета однозначно указывают на западнославянские связи обитателей Городища. Все это делает весьма вероятным предположение, что именно русский князь из Жития Стефана Сурожского способствовал тому, что Гостомысл из целого ряда возможных вариантов династического союза выбрал в мужья для своей дочери представителя именно ободритского княжеского рода, сын которого впоследствии приведет с собой из-за моря Русь в Восточную Европу. Если это так, то и сам Бранлив-Пролаз принадлежал к числу тех русов, которые источники отмечают среди ободритов, и, вполне вероятно, состоял в родстве с их княжеской династией. Как уже отмечалось выше, С. Бухгольц сообщал предание об отправившихся в Финляндию сыновьях Антюрия, далеким потомком которых и мог быть организатор похода на Крым. Все эти соображения позволяют объяснить еще один аспект истории севера Руси, который в противном случае остается непонятным. Археологические данные свидетельствуют, что на рубеже VIII–IX вв. Любшанская крепость контролировала стратегический путь, ведущий к будущему Новгороду. Находившийся в крепости западнославянский гарнизон едва ли спокойно пропустил бы к себе в тыл отряд вооруженных скандинавов. Подобное представляется крайне маловероятным хотя бы по тому, что в таком случае защитникам крепости в любую минуту грозил одновременный удар викингов как со стороны моря, так и со стороны суши. Однако археологические данные фиксируют присутствие определенного количества скандинавов на территории Рюрикова городища. Объяснить подобное несоответствие может лишь то предположение, что мимо Любшанской крепости эти скандинавы шли не сами по себе, а в составе дружины западнославянского князя. Логично предположить, что лишь в таком случае гарнизон крепости мог спокойно пропустить в глубь контролируемой ими территории иноплеменных пришельцев.

Весьма важным оказывается и то, что немецкий эпос называет завоевателя Судерса Ильей Русским, то есть Ильей Муромцем. Образ главного героя наших былин складывался на протяжении столетий и имел целый ряд исторических прототипов. Тот факт, что одним из наиболее ранних прототипов этого богатыря был князь Бранлив из Жития Стефана Сурожского, красноречиво показывает, что его дальний победоносный поход на юг был воспринят современниками как героический подвиг. Данный вывод на первый взгляд противоречит хорошо известной былинам характеристики Ильи Муромца как крестьянского сына, совершавшего свои подвиги во время правления Владимира Святославича. Однако следы более раннего пласта данного образа встречаются нам в былине «Илья Муромец на Соколе-корабле». В ней главный герой вместе с Добрыней плавает на корабле по морю, а когда «турецкий пан, большой Салтан» хочет захватить корабль, Илья Муромец собирается выпустить свою стрелу «в турецкий град… самому Салтану в белу грудь»{620}. Данная былина заметно отличается от других былин, посвященных подвигам Ильи Муромца, уже тем, что в большинстве из них он защищает от врагов родную землю и совершает походы пеший или верхом на коне, но отнюдь не на корабле. Поскольку ко времени окончательного сложения текста былины бывшие византийские владения принадлежали уже туркам, становится понятным появление в ней турецкого Салтана. Весьма показательно, что описание корабля Ильи Муромца в данной былине перекликается с изображением кораблей Вещего Олега во время его похода на Царьград (рис. 15). Из-за неоднократной прорисовки носа корабля сказать, какая конкретно птица была на нем изображена, затруднительно, однако очевидно, что ладьи Олега на древнерусской миниатюре явно отличаются от скандинавских драккаров. Следует также вспомнить, что сын Ильи Муромца именуется в былинах Подсокольничком, что вновь указывает на связь главного русского богатыря с образом сокола — тотемной птицей ободритов-ререгов. Как уже отмечалось выше, брак Ильи Муромца с Латыгоркой указывает на какую-то связь богатыря как с княжеским родом, так и с Прибалтийской Русью. О том, что некогда Илья Муромец занимал в былинах более высокое положение, нежели то, какое фиксируется во время их записи в XVIII–XX вв., красноречиво говорят и данные немецкого эпоса XII в. В нем Илья Русский внезапно оказывается братом Владимира и правителем Греции. Эти наиболее ранние записи говорят о том, что первоначально Илья и в отечественном эпосе фигурировал как родственник правящей династии, а указание на его правление в Греции свидетельствует о его активности в южном направлении, отголоски которой сохранились в былине «Илья Муромец на Соколе-корабле». Сравнение между собой данных русского и немецкого эпосов показывает, что первоначально Илья Муромец являлся родственником Рюриковичей, был связан с образом сокола и предпринял морской поход на юг. Все это полностью соответствует тем данным, которые были нами установлены о предводителе русов из Жития Стефана Сурожского.

Рис. 15. Поход Вещего Олега на Царьград, миниатюра Радзивилловской летописи

Впоследствии образ Ильи Муромца эволюционировал от княжеского родственника к крестьянскому сыну как под влиянием других исторических прототипов, так и под влиянием желания простого народа видеть любимого героя выходцем из своей среды. Отметим, что с чисто этимологической точки зрения само прозвище русского князя в житии способствовало подобной эволюции. Как отмечают лингвисты, имена Бранимир и Бранислав образованы от корня -borniti-, ст.-слав. бранити: болт, браня, «защищать, предохранять», «боронить», диал. браним, «охранять, стеречь» и «боронить вспаханное поле», макед. брани, «защищать, оборонять», «боронить», сербохорв. бранити, «защищать, оборонять», «боронить (пашню)», словен. braniti, «защищать», «боронить», чеш. braniti, «защищать», в.-луж. bronic, «вооружать», н.-луж. bronis, «вооружать, защищать, охранять», польск. bronic, «защищать, оборонять», др.-русск. боронити, «защищать», рус. боронить, «защищать, оборонять», «бороновать, производить обработку вспаханной земли, разрыхлять ее бороной», ст.-укр. боронити, «защищать, оборонять», укр. боронити, «оборонять, защищать», «бороновать»{621}. Таким образом, мы видим, что почти во всех славянских языках исходный корень относился одновременно и к военному делу, и к обработке земли, что, безусловно, облегчило последующее переосмысление образа Бранлива как крестьянского сына. Стоит вспомнить, что одним из самых первых подвигов Ильи Муромца оказывается освобождение «дорожки прямоезжей» в столицу Киевской Руси. Хоть под влиянием его новой биографии в Киев путь прокладывается уже из Чернигова, однако этот подвиг богатыря в былинах вновь перекликается с походом Бранлива, проложившего новый путь «го варяг в греки». Ниже будет рассмотрен еще один сюжет про Илью Муромца, который может быть соотнесен если не непосредственно с Бранливом, то с эпохой контактов восточных славян с варяжской Русью.

Внимательное исследование известия Жития Стефана Сурожского позволяет сделать вывод не только о наличии русов на севере Восточной Европы до призвания Рюрика, но и впервые по достоинству оценить влияние князя Бранлива на русскую историю. По всей видимости, именно он, являясь родственником ободритской княжеской династии, способствовал заключению брака Умилы с Готлибом, который после смерти Гостомысла привел к появлению на севере Восточной Европы очередной волны переселенцев из варяжской Руси. Почти одновременно с этим он совершает поход из окрестностей будущего Новгорода в Крым, прокладывая знаменитый путь «из варяг в греки», который впоследствии станет одним из магистральных путей будущего Древнерусского государства. Именно по следам Бранлива пойдет впоследствии преемник Рюрика Олег, который сначала объединит Новгород и Киев, а после совершит морской поход на Царьград. Таким образом, наряду с Волжско-Балтийским путем возникнет второй великий путь на юг, соединяющий Балтийское и Черное моря. Воспетый за совершенный поход на юг, Бранлив станет в дополнение ко всему одним из первых исторических прототипов былинного Ильи Муромца. Если раньше известие о взятии Сурожа рассматривалось вне тесной связи с последующей историей Древнерусского государства и трактовалось как заурядный грабительский набег русов, то помещение его в контекст эпохи показывает большое влияние этого деяния на последующие события. Именно благодаря активной военно-дипломатической деятельности Бранлива были упрочены связи ильменских словен с ободритами, что впоследствии привело к появлению на Руси первой княжеской династии, позиции русов на севере Восточной Европы были усилены за счет укреплений Городища близ будущего Новгорода, а проложенный к Черному морю путь стал одним из важнейших политических и экономических векторов, по которому стала впоследствии развиваться Древняя Русь. Еще одним важным источником для нашего исследования является сообщения различных мусульманских авторов о трех группах русов в Восточной Европы. Одним из первых о них писал Ибн Хаукаль: «И русов три группы. (Первая) группа, ближайшая к Булгару, и царь их в городе, называемом Куйаба, и он больше Булгара. И группа самая высшая (главная) из них, называют (ее) ас-Славийа, и царь их в городе Салау, (третья) группа их, называемая ал-Арсанийа, и царь их сидит в Арсе, городе их. И достигают люди с торговыми целями Куйабы и района его». Об этом же с незначительными вариациями говорит и автор анонимного сочинения «Худуд ал-алам»: «Куйа.а — город русов, ближайший к мусульманам, приятное место и резиденция царя. Из него вывозят различные меха и ценные мечи. Сла.а — приятный город, и из него, когда царит мир, ведется торговля со страной Булгар. Артаб — город, где убивают всякого чужестранца…» Позднее об этом же писал и ал-Идриси: «…Русов три группы. Одна группа их называется рус, и царь их живет в городе Куйаба. Другая группа их называется ас-Славийа. И царь их в городе Славе, и этот город на вершине горы. Третья группа называется ал-Арсанийа, и царь имеет местопребывание в городе Арсе»{622}. Подавляющее большинство исследователей считает, что под Куйабой восточные авторы подразумевали Киев, а под ас-Славийа — область ильменских словен с центром в городе Слава, предшественнике Новгорода. Последний Е.Н. Носов отождествляет с Рюриковым городищем. Весьма показательно, что, согласно «Худуд ал-алам», только Славийа ведет торговлю с Волжской Булгарией, что перекликается не только с данными археологии, но и с определением ПВЛ восточных пределов распространения варягов. С другой стороны, именно самую северную группу русов Ибн Хаукаль называет самой высшей или самой главной по отношению к двум другим. Локализация третьего центра русов до сих пор остается дискуссионной. Следовательно, для правильной датировки известий о трех группах русов ключевым вопросом является время основания Новгорода. Как следует из самого его названия, он действительно был «новым» городом и впервые в летописи упоминается под 859 г., а древнейшая из найденных в нем археологами уличных мостовых датируется 953 г., хоть, разумеется, при дальнейших раскопках вполне могут быть обнаружены и более ранние следы поселений. Кроме того, ниже древнейшей мостовой залегает слой толщиной около 40 см, который пока не может быть точно датирован современными методами. Поскольку в ПВЛ относительно Новгорода фигурируют две взаимоисключающие версии, согласно которым его основали то ли пришедшие с юга славяне, то ли Рюрик, то решающее значение приобретает комплексное изучение городской структуры. На основании всестороннего изучения всех имеющихся данных В.А. Янин и М.Х. Алешковский пришли к следующему заключению: «Из изложенного наблюдения следует очевидный, хотя и предположительный вывод: князь в Новгороде был вторичен по отношении к тем общественным силам, которым город обязан своим возникновением»{623}. Однако если это так, то известия восточных авторов о трех группах русов относится ко времени до призвания Рюрика, то есть до 862 г. Следовательно, в землях ильменских словен русы присутствовали еще до летописного призвания варягов.

Необходимо отметить и еще одно свидетельство восточных авторов. Используя не дошедший до нас труд ал-Балхи (20–30-е гг. X в.), географ ал-Истахри писал: «И то, что вывозится от них (хазар) из меда и воска, это то самое, что вывозится ими из страны русов и булгар, точно так же и шкуры бобра, которые везут во все концы света, — и их нет нигде, кроме тех рек, что в стране булгар, русов и Куйабы». Ученик ал-Истахри Ибн Хаукаль также отмечал: «А русы — варварский народ, живущий в стороне булгар, между ними и между славянами на реке Итиль… и то, что вывозится от них (хазар) из меда и воска и бобровых шкур, это то самое, что вывозится ими из страны русов и булгар. И те шкуры бобра, которые везут во все концы света и которых нет нигде, кроме как в северных реках, что в стороне булгар, русов и Куйабы»{624}. Следовательно, в какой-то период Куйаба-Киев не рассматривался мусульманскими авторами как город русов. А.П. Новосельцев относил эти два сообщения ко времени до захвата Олегом Киева, однако, как было показано выше, Киев рассматривался восточными авторами как один из центров русов еще до основания Новгорода и призвания Рюрика. Показательно, что в восходящей к ал-Балхи информации не упоминается и ас-Славийа в качестве центра северной группы русов, из чего можно заключить, что к описываемому им времени не существовало даже предшественника Новгорода. Все это указывает на то, что данную информацию следует отнести к более раннему периоду, а не ко времени, непосредственно предшествовавшему походу Олега на Киев. Дошедшие до нас в передаче других авторов фрагменты ал-Балхи описывают торговлю русов с булгарами и хазарами, но при этом не отмечают какого-либо города в качестве их центра. Это описание соответствует если не самому началу проникновения русов на север Восточной Европы, то достаточно раннему периоду этого процесса, предшествовавшего основанию ас-Славийи. Таким образом, собственно русы появляются в землях ильменских словен не только до призвания Рюрика, но и, если предположение Е.Н. Носова верно, до основания Городища близ Новгорода и похода Бранлива на юг. С этими восточными источниками полностью согласуется свидетельство Саксона Грамматика об участии в Бравальской битве 770 г. Регнальда Рутенского, внука Ратбарта, которого другие саги называют правителем Новгорода. Таким образом, согласно датскому историку, русы уже жили на севере Восточной Европы более чем за 90 лет до призвания Рюрика. Если же допустить, что русами являлись дед и прадед Регнальда, то время присутствие их в данном регионе сдвигается уже к концу VII в.

Достаточно много нам могут поведать и различные известия, посвященные Рюрику. Иоакимовская летопись, описывающая вещий сон правителя новгородских словен Гостомысла по поводу потомства его дочери Умилы, раскрывает один из мотивов, предопределивший призвание Рюрика: «Единою спясчу ему о полудни виде сон, яко из чрева средние дочере его Умилы произрасте древо велико плодовито и покры весь град Великий, от плод же его насысчахуся людие всея земли. Востав же от сна, призва весчуны, да изложат ему сон сей. Они же реша: “От сынов ея имать наследити ему, и земля угобзится княжением его”. И все радовахуся о сем…»{625} Само слово угобзитъ происходит от др.-русск. гобино — «изобилие». Как отмечает В.И. Даль, слово угобзити, или угобжати, означает «одарить», «наделить», «ощедрить», «обогатить», «оплодотворить», «удобрить», «утучнить», приводя также два выражения, показывающие, что еще в XIX в. данное понятие употреблялось в интересующем нас контексте: «Угобжать землю» и «Угобзися нива». Последнее выражение встречается нам уже в древнерусской письменности: «Члкоу некоемоу богатоу оугобьзися нива»{626}. Само это слово и производные от него термины встречаются нам в различных славянских языках, что однозначно свидетельствует о бытовании его в эпоху славянской общности: ст.-слав. гобезие, «богатство», ст.-слав, гобъзити, «изобиловать», др.-русск. гобъзъ, «обилие», др.-русск. гобьзовати, «умножать», «способствовать обилию», др.-русск. гобина, гобино, «богатство, изобилие», русск.-ц.-слав. гобьзети, «благоуспевать», рус. диал. гобзя, «изобилие, богатство», укр. гобьзовати, «изобиловать, быть богатым», др.-чеш. hobezny, «богатый, пышный»{627}.

Описание событий 1071 г. в ПВЛ помогает нам лучше понять тот круг представлений, который был связан с данным понятием в сознании людей Древней Руси. Когда в Ростовской области был неурожай, туда, уже в христианское время, пришли два волхва, бравшиеся обличить тех, кто скрывает изобилие. Обвиняя в случившемся бедствии знатных жен, они делали надрезы у них над плечами и доставали у одной жито, у другой — мед, у третьей — рыбу, у четвертой — меха. К языческим кудесникам примкнуло много последователей, и так называемый «мятеж волхвов» смог подавить лишь собиравший от имени князя дань Янь Вышатич. Когда волхвы были схвачены, княжеский представитель обратился к ним с вопросом: «И реч има что ради погубиста толико члвкъ. онема же рекшема. яко ти держать обилье. да аще истребив сихъ будеть гобино. аще ли хощеши то пере тобою вынемеве жито, ли рыбу, ли ино что»{628} — «И сказал им: “Чего ради погубили столько людей?” Они же сказали, что “те держат запасы и, если истребим их, будет изобилие (гобино); если же хочешь, то мы перед тобою вынем жито, или рыбу, или что другое”». Понятно, что Янь как правоверный христианин отказался и повелел расправиться с приверженцами древней веры. Таким образом, мы видим, что согласно древнерусским представлениям само это гобино могло похищаться и, соответственно, добываться магическими средствами. Сон Гостомысла показывает, что Рюрик в Древней Руси мыслился носителем изобилия-гобино и одна из целей его призвания с религиозной точки зрения состояла в обеспечении этим изобилием земель призывавших его племен.

С принятием новой религии подателем гобино становится уже христианский Бог. Обращаясь уже к нему в своем «Слове о законе и благодати» глава русской церкви XI в. Иларион просит о следующих милостях: «Нъ укротися, умилосердися, яко твое есть же помиловати и спаси. Тем же продьлжи милость твою на людехъ твоихъ, ратныа прогоня, миръ утверди, страны укроти, глады угобзи, владыке наши огрози странамъ, боляры умудри, грады расили…» — «Но яви кротость и милосердие Твое, ибо Тебе подобает миловать и спасать; не престань в милости Твоей к народу Твоему: врагов изгони, мир утверди, языки усмири, глады утоли, владык наших угрозой языков сотвори, боляр умудри, грады распростри…»{629} Понятно, что в таких условиях древнерусские князья уже не могли рассматриваться как магические носители гобино, однако древние языческие представления изредко все равно прорывались даже в христианской письменности. Новгородский летописец применяет данный термин к Андрею Боголюбскому, правда уже в переносном значении духовной, а не земной нивы: «И потомъ минуло 11 лет, и угобзися святому Андрею нива душевнаа…»{630} Весьма показательна и надпись на царском месте Ивана Грозного, предпоследнего представителя варяжской династии: «Дамъ тебе одоленiе на врага и дамъ гоби на земли на умноженiе плодовъ земныхъ»{631}. Понятно, что слова эти представляют обещание от имени Бога щедро наделить царя сверхъестественной силой увеличивать изобилие внутри государства и побеждать врагов вовне. Поскольку других прямых свидетельств о связи представителей династии Рюриковичей с гобино не встречается, то разрыв между ее основателем, жившим в IX в., и предпоследним ее представителем, жившим в XVI в., может показаться слишком большим, однако у нас есть свидетельства, доказывающие, что комплекс представлений, изложенных в надписи на царском месте Ивана Грозного, является достаточно древним и фиксируется на Руси за несколько веков до жизни этого царя. Уже древнерусский текст XIV в. относит обе эти функции к числу Божьих даров: «Вся блгая строенья о(т) ба подаема бывають. миръ и гобина плодомъ. и врагамъ одоленье»{632}. С другой стороны, про новгородского архиепископа Иону современники сообщали: «Бысть же при его святительстве миръ со всеми землями и тишина и гобзованiе плодамъ»{633}. В другом случае изобилие севера Руси рисуется как результат молитв этого деятеля церкви, именуемого в данном фрагменте святым: «И посемъ при животе святаго Ионы благоплодны земли бышя, Новгородская и Псковская гобзовати всеми овощами, молитвами святаго»{634}. Как видим, в данном случае с изобилием-гобино оказывается связан глава не светской, а духовной власти, однако с учетом того, что изначально Рюриковичи совмещали в своем лице оба этих типа власти, это свидетельство опять-таки указывает на изначальный архетип тесно связанного с божественным прародителем носителя гобино. Что касается побед над врагами, то эта черта была, разумеется, присуща князьям, а не представителю духовенства, у которого она заменяется на мир со всеми землями и тишину.

Помимо славянского интересующий нас корень встречается еще в трех индоевропейских языках: гот. gabigs, gabeigs, «богатый», лит. gabein, gabenti, «приносить, добывать», ирл. goba, «кузнец». Поскольку в древних обществах кузнец мыслился создателем богатства и изобилия, очевидно, что германцы, славяне и балты заимствовали понятие «гобино» от кельтов, что подтверждается кельтским влиянием на славянские традиции в области кузнечного дела. Следует отметить, что в литовской мифологии присутствует божество богатства Габьяуя, или Габьяуис, которого одни историки характеризовали как бога амбаров и овинов, другие — счастья, хлебных злаков и всех помещений, где хранится хлеб. Весьма показательно, что этот бог сопоставлялся с Вулканом{635}. Данное обстоятельство красноречиво свидетельствует о том, что рассматриваемое понятие несло отчетливо выраженный языческий подтекст, а сопоставление его на материале литовской мифологии с античным богом-кузнецом подтверждает высказанное выше предположение о заимствовании данного корня восточноевропейскими народами у кельтов. Таким образом, сама используемая Иоакимовской летописью терминология отсылает нас к сфере деятельности славянского бога-кузнеца Сварога, сыном которого считался западнославянский Радигост, бывший, согласно мекленбургским генеалогиям, предком Рюрика и его братьев. Не может не обратить на себя внимание и то обстоятельство, что основатель древнерусской правящей династии выполняет ту же функцию обеспечения плодородия для своего племени, какую в немецких генеалогиях выполняли Антюрий и Аттавас, мифические родоначальники ободритских князей.

Именно на севере Восточной Европы мы находим целый ряд красноречивых фактов, подтверждающих связь между обеими традициями. Надпись № 197 на стене Новгородского Софийского собора гласит: «(А) ЮПЛ(Ъ) ТА Д(Р) ОУЖИЧА ПСАЛ(Н) РАДОЧ… AN(е)…Д(P)е(H)…(T) РУ РАДИГОСТ…», что означает «Ярополча дружина писала: Радочень, Андрей(?), Петру (?), Радигост»{636}. Надпись датируется 1177–1178 гг., если ее оставили дружинники князя Ярополка Ростиславича, или же 1197 г., если в ней упоминается Ярополк Ярославич. Имя последнего русского дружинника в точности совпадает с именем бога западных славян. Поскольку культ Радигоста на территории Руси нигде не зафиксирован, перед нами бесспорный пример как религиозного влияния западных славян на Новгород, так и присутствия еще в XII в. в княжеской дружине человека, так или иначе связанного с западнославянскими языческими представлениями. Об укорененности его культа в новгородских землях свидетельствует и топонимика: «Радогоша рч., один из притоков Осьмы, пр. пр. Волхова. Упомянута в погосте Коломенском на Волхове Обон. пят. 1564 г.: “Да у Вяжиско деревни угодья за Радогошею рекою Сухая нива”. К личн. Радогость, встреченному и в новг. бер. гр. № 571 XII в. (…) Среди географических названий от этого имени в древненовгородских землях, в частности, перечислим еще: Радогоще дер. и оз. в пог. Егорьевском в Колгушах Обон. пят., =? Радогоща дер. и оз. Боровщинской вол. Тихв. у., сегодня — Радогощь (Радогоща) сел. Радогощинск. Бокс, в истоках Явосьмы, лев. пр. Паши; Радгостицы — дер. на оз. Черное Городенск. Бат., указанная ранее писцовой книгой Вод. пят. 1500 г. в Дмитриевском Городенском погосте… Отметим еще геогр. Радугошь ур. в истоках р. Луги близ дер. Дубровка…»{637}

Выше уже было показано, что связываемая с Антюрием символика генетически восходит к представлению о связи богини-матери с быком, что должно было обеспечить земное плодородие. Отголоски этого мифа нам вновь встречаются в Новгородской земле, о чем свидетельствуют как сообщение В.Н. Татищева, так и северорусская вышивка (см. рис. 6). Помимо быка вторым животным, связанным с Антюрием и вошедшим в состав герба мекленбургской династии, был грифон. В этой связи весьма большой интерес представляет следующее сообщение новгородского летописца о призвании Рюрика: «Изъбрашася 3 брата с роды своими, и пояша со собою дружину многу и предивну, и приидоша к Новугороду. И седе стареишии в Новетороде, бе имя ему Рюрикъ; а другыи суде на Белеозере, Синеусъ; а третей въ Изборьске, имя ему Труворъ. И от тех Варягъ, находникъ техъ, прозвашася Русь, и от тех словет Руская земля; и суть новгородстии людие до днешняго дни от рода варяжьска»{638}. Как видим, Сказание о призвании варягов в новгородской летописи достаточно близко к аналогичному тексту в ПВЛ, однако есть и отличия. К их числу относится характеристика дружины Рюрика как «предивной». Как правило, ученые оставляют это достаточно странное выражение без комментариев. Однако новгородский летописец уже чисто территориально был ближе к этим событиям, чем автор ПВЛ, и появление в его тексте данного оборота нуждается в объяснении. В древнерусском языке слова предивьныи, предивньнии означали «чудесный, необычный, дивный» и относились преимущественно к божественному началу, чуду, небу: «Шествiе той звезде предивно велми»; в форме придивьныи — «дивный, достойный удивления»: «Вьсего придивьнешия Бжия Мати»{639}. Слово дивьныи точно так же означало «удивительный, дивный»: «Знамение на нбси дивьно вельми»; «Дивно бе чюдо видети». Достаточно редко это слово используется в значении «славный, знаменитый»: «Философи, и ветия… сами тъкмо дивни боудоуть»{640}. Конечно, можно предположить, что это слово означало «удивительная», но немедленно возникает вопрос: чем же в глазах летописца была так удивительна варяжская дружина Рюрика? Хоть у нас нет данных, что этот корень использовался в ту эпоху в значении «славный, знаменитый», но, даже предположив это, неизбежно возникает аналогичный вопрос, как и со значением «удивительный», и можно ожидать от летописца хотя бы намека, чем же эта дружина была так знаменита.

Другим возможным объяснением является то, что в древнерусском языке слово див обозначало грифона. Еще И.И. Срезневский отметил, что в Житии святого Власия слово «грифон» переведено на русский язык как Див: «Въ дивъ превратити»{641}. В «Слове о полку Игореве» это таинственное существо упоминается дважды. Первый раз этот образ возникает при описании начала похода князя Игоря: «Тогда вступи Игорь князь въ златъ стремень и поеха по чистому полю. Солнце ему тьмою путь заступаше; нощь стонущи ему грозою птичь убуди; свистъ зверинъ въста збися дивъ — кличетъ връху древа, велить послушати земли незнаеме, Влъзе, и Поморию, и Посулию, и Сурожу, и Корсуню, и тебе, Тьмутораканьскый блъванъ!»{642}Второй раз он фигурирует уже при описании поражении русского войска: «На реце на Каяле тьма свтетъ покрыла — по Руской земли прострошася половци, акы пардуже гнездо. Уже снесеся хула на хвалу, уже тресну нужда на волю, уже връжеса дивь на землю. Се бо готскыя красныя девы въспеша на брезе синему морю, звоня рускымъ златомъ, поютъ время Бусово, лелеють месть Шароканю»{643}. Понятно, что на основании этих двух фраз трудно определить, что же на самом деле представлял собой этот таинственный персонаж «Слова». За прошедшие века было высказано немало соображений по этому поводу, которые в основном можно разделить на три большие категории. Согласно первой Див представлял собой реальную птицу либо половецкого дозорного. Однако роль Дива в поэме явно символична, его действия соответствуют началу похода и поражению русского войска. Два других направления рассматривают Дива как мифологическое существо, но диаметрально расходятся в его оценке: одни ученые считают, что он покровительствует половцам, другие — русским. Сторонники первого подхода полагали, что свист Дива предупреждает половцев об опасности, однако во втором фрагменте его поведение с этой точки зрения выглядит странно: после победы степняков он не летит вместе с ними на Русь, а падает на землю.

Приверженцы последнего подхода видели в Диве божество, благожелательное к русским. Что касается его свиста в начале похода, то еще С.В. Шервинский предположил, что клич этого таинственного существа означал угрозу половцам, близкую по смыслу «иду на вы». Падение же на землю Дива символизировало опасность для Русской земли и в этом смысле точно так же означало поражение Игоря, как и отмеченное ранее «Словом» падение его стягов: «Третьяго дни къ полуднию падоша стязи Игоревы». В свете нашей темы следует отметить, что целый ряд крупных ученых, таких как И.И. Срезневский, В.П. Адрианова-Перетц, Г.К. Вагнер и Б.А. Рыбаков, в разное время высказывали мнение, что загадочный Див и был грифоном. Основания для этого предположения имелись достаточно весомые. В своем знаменитом словаре древнерусского языка И.И. Срезневский переводит Дива «Слова о полку Игореве» именно как грифона. Проанализировав слова с корнем -див- в праславянском языке, Б.А. Рыбаков пришел к выводу, что все эти понятия вполне приложимы к мифическому образу грифона{644}. Этот же ученый соотнес выражение «Слова» «збися Див, кличет верху древа» со скифскими штандартами, на которых грифон как бы бьет, трепещет крыльями над древом жизни, указав в качестве примера на штандарт из Толстой Могилы{645}. Свое видение этого образа он выразил следующей формулой: Див над деревом — символ угрозы враждебным степнякам; Див поверженный — подтверждение поражения русичей.

В пользу отождествления Дива из «Слова о полку Игореве» с грифоном можно привести еще ряд соображений. Во-первых, во втором случае упоминания его в этом памятнике падение Дива на землю однозначно связано с поражением русских, о котором идет речь в первом предложении данного фрагмента поэмы. Однако с этим же поражением связана и радость готских красных дев, которые «въспеша на брезе синему морю, звоня рускымъ златомъ». Упоминание золота в одном контексте с Дивом, притом что оба события были обусловлены поражением Игоря, соотносится с тем, что в античной традиции именно грифоны выступали в качестве хранителей золота. То, что в поэме оба события указаны одно после другого, говорит о том, что падение Дива с дерева как-то связано с утратой русскими своего золота. Если это так, то связь с золотом как грифона, так и Дива свидетельствует в пользу тождества обоих мифологических персонажей.

Во-вторых, само имя Див родственно обозначению целого класса богов в индоевропейской мифологии: «В общеиндоевропейской мифологической системе главный объект обозначался основой deiuo, “дневное сияющее небо”, понимаемое как верховное божество (а затем и как обозначение бога вообще и класса богов): ср. др.-инд. deva, дэва, “бог”, dyaus, “небо” (Дьяус как божество), авест. daeva, “дэв”, “демон”, гр. Zευζ, род. падеж Διοζ, “Зевс, бог ясного неба”, лат. deus, “бог”, dies, “день”, др.-исл. tivar, “боги”, лит. dievas (Диевас — бог)»{646}. Поскольку имя Див родственно этому общеиндоевропейскому термину, а сам он в «Слове о полку Игореве» соотносится с верхом, это обстоятельство является еще одним аргументом в пользу того, что это мифическое существо покровительствовало русским, а не половцам. На это обстоятельство также неоднократно обращали внимание ученые. Более того: как показывает анализ, не только имя, но и сами речевые обороты, используемые при описании Дива в «Слове о полку Игореве», восходят к индоевропейской эпохе: древнерусскому выражению «уже връжеса дивь на землю» соответствуют авестийское patat dyaoš, «сверзился с неба» и др.-греч. διο-πετήζ, «сверженный с неба»{647}. Как известно, в Древней Индии девами (deva, «бог», собственно «небесный» от diV — «сиять»){648}назывались боги, а в Иране после реформы Заратуштры точно такие же дэвы стали восприниматься как злые духи. Однако у северных ираноязычных кочевников религиозные представления их предков остались прежними, и, вполне возможно, они и дальше продолжали называть дэвами своих богов. В этой связи несомненный интерес представляет вывод, сделанный Г.А. Пугаченковой при анализе семантики рельефов на каменных наличниках дверей 100-колонной ападаны в столице Персидской империи Персеполе. Часть из них изображают борьбу бородатого мужа со вставшим на дыбы зверем. В одном случае это бык, в другом — лев, еще в двух других это грифоны. Учитывая борьбу персидских царей с племенными культами дэвов, Г.А. Пугаченкова отмечает, «что рельефы 100-й колонной ападаны Ксеркса… являют символическое изображение царя в образе героя, в его борьбе за единую центральную религию Ахурамазды против дэвов — носителей древних племенных верований. Царь выступает как носитель воли “Ахурамазды”, чудовища же, которые он приканчивает ударом меча, — это воплощение наиболее популярных дэвов…»{649} Действительно, уже из “Авесты” мы знаем, что иранский бог Веретрагна принимал обличья как людей, так и различных животных. Точно такие же зооморфные воплощения могли иметь и другие божества иранской религии. И тот факт, что на рассмотренных рельефах Персеполя дважды изображен грифон, показывает, что какие-то иранские божества могли восприниматься и в обличье этого фантастического животного. Североиранских кочевников, непосредственно контактировавших со славянами, реформа Заратуштры и религиозная политика персидских царей не затронула, и они вполне могли продолжать почитать одного из своих богов в образе грифона. Это возможное восприятие древних иранских богов в образе грифона способно прояснить истинную природу Дива.

Совершенно независимо от «Слова о полку Игореве» отголоски интересующего нас образа встречаются в поэме «Искандернаме», написанной около 1203 г. азербайджанским поэтом Низами. В ней Александр Македонский сражается с напавшими на Бердаа русами, причем на стороне последних в бой вступает необычное мохнатое существо, побеждающее всех воинов прославленного полководца. Мудрый советник рассказывает Александру, что эти существа обликом подобны человеку, «по сложению земные, по силе железные» и никто не ведает их происхождения. Тем не менее он объясняет, как оно появилось в войске русов:

Если кого-либо из них начинает клонить ко сну,

То поднимается он на дерево, как летающий орел,

Втыкает свой рог в высокую ветвь

И спит, словно див, в той крепости дивов.

(…)

Когда русские пастухи мимо него проходят

И увидят этого висящего дива,

Потихоньку к тому Ахриману

Подходят и тайно собираются.

Приносят веревки и связывают его,

Из железной цепи делают из него аркан{650}.

Плененного дива на цепи русы водят по городам и показывают его за деньги, а во время войны напускают на противника. Нападение русов на Бердаа действительно имело место в X в., и это обстоятельство, равно как упоминание Низами о шкурках как самой звонкой монеты у русов, показывает, что азербайджанский поэт использовал в своем произведении какие-то известные ему данные о наших далеких предках. Насколько мы можем судить, образ дива в составе русского войска у Низами сложился из трех компонентов: собственно представления о диве, античных известиях о необычных людях (в поэме он уже имеет человеческий облик, но также и рог на лбу) и известия о медведях, которых ради забавы водили на цепи в русских городах (отсюда мохнатость этого существа). Что же касается первого компонента, то к нему относится как само обозначение его как дива, сравнение с орлом (напомним, что изначально образ грифона сложился в результате сочетания черт льва и орла), нахождение его на вершине дерева, а также представление о том, что див приносит русам победу в бою. Таким образом, и в средневековой азербайджанской поэме мы видим весьма специфичный образ дива на дереве, приносящего победу русскому войску. Хоть в иноязычной и инокультурной среде этот образ подвергся достаточно сильному искажению, тем не менее первоначальные его следы проступают достаточно явно.

Как высказанные выше соображения, так и независимые от них данные Низами говорят о том, что Див «Слова о полку Игореве» действительно был грифоном. На основании этого мы можем заключить, что образ грифона на дереве был свойствен княжеско-дружинной среде Древней Руси. И эта достаточно редкая черта, восходящая еще к скифским религиозным представлениям, в очередной раз сближает восточно- и западнославянские религиозные традиции. Тот факт, что в первом случае этот образ всплывает в связи с походом князя Игоря на врагов, а во втором случае предание относит его к родоначальнику ободритских князей, вновь показывает достаточно тесные связи, существовавшие в религиозных представлениях, касающихся носителей княжеской власти как на Руси, так и у западных славян. В более позднее время это мифологическое животное встречается нам на полосе с тульи шлема Ярослава Всеволодовича, на котором были изображены грифоны, соколы и барсы. Сам шлем был потерян князем во время Липецкой битвы 1216 г. Таким образом, мы видим грифона не просто как одну из эмблем княжеской власти, а как эмблему князя — предводителя дружины на поле боя. Характерно, что он был изображен именно на шлеме: в символической картине мира голова соотносилась с небом, и исследователи древнерусских женских головных украшений отмечали, что они в ряде случаев символизировали собой небесные светила. Вполне возможно, что подобный символизм имел место и в отношении украшения шлема, что опять-таки соотносит образ грифона с понятием неба и верха.

Весьма показательно, что служившие в Византии варяги носили там прозвище грифонов{651}. Поскольку варяги попадали в Византию через Русь, это свидетельствует о том, что данное фантастическое животное было одним из символов пришедшей с Рюриком варяжской Руси. В этой связи несомненный интерес представляет старинное название Нарвы Ругодив, под которым она упоминается в Новгородской летописи в 1420 и 1444 гг.{652} Происхождение этого названия непонятно. М. Фасмер предположил, что в основе его лежит имя финно-угорского божества: фин. Rukotivo, «дух-покровитель ржи», также Rongoleus (Агрикола, XVI в.) и эст. Rougutaja{653}. Однако помимо трудностей чисто филологического порядка согласиться с данной версией мешает то, что использование данного названия города самими финно-уграми не зафиксировано, подобных топонимов в их землях больше не встречается, да и сами окрестности Нарвы отнюдь не выделялись в земледельческом отношении по сравнению с остальными эстонскими и финскими землями. Высказывались предположения, что древнерусское название города произошло от корня -руга- в значении церковной земли, однако и эта версия не объясняет, почему новгородцы подобным образом называли именно этот город в Прибалтике, в которой было достаточно других владений католической церкви. Однако существует и другое объяснение происхождения названия Ругодив — само это слово было образовано из двух корней: племенного названия ругов, которым западноевропейские авторы называли как жителей Рюгена, так и восточных славян, и див, которое, как было показано выше, обозначало в древнерусском языке грифона. Город Ругодив известен и у балтийских славян{654}. В самих новгородских землях зафиксировано имя Руготин (Ругутин), образованное от Ругота{655}, что свидетельствует скорее в пользу племенного происхождения данного корня. Топонимика в окрестностях Ругодива также свидетельствует о западнославянском продвижении вдоль побережья Варяжского моря. Так, недалеко от Нарвы, в месте впадения реки Россонь в реку Нарову, находится деревня Венекюля. Хотя в данном месте находились и другие основанные русскими деревни, однако именно она получила название, образованное от имени венедов. В русских летописях эта деревня упоминается в 1384 г. под названием «Наровский берег», однако в немецких хрониках в 1380 г. она обозначается как «Русская деревня» — «Руссише дорф». Эсты называли ее Венекюля, а водь переосмыслила это название как Вяйкюля (вяй, вааг, «безмен, весы» и кюля, «деревня», то есть «Весовая деревня»). Последнее наименование недвусмысленно указывает на связь этого поселения венедов с торговлей. Об этом же говорят и два окрестных названия: Куллансуо (кулан, «золото», суо, «болото», «Золотое болото»), в котором, по преданию, один местный житель нашел бочонок с золотом, и Кулла-кюла (кулла, «золото», кюла, «деревня», «золотая деревня»). Весьма показательно, что Венекюля находится на берегу реки Россонь (на местном ижорском языке река называется «Рбсон» с ударением на первый слог). Хоть существует несколько вариантов, объясняющих данное название (из водского рооса, «ржавчина, цвет застоявшейся воды», ижорского россойн, «не ровная», «не прямая», ижорского росвус, «разбой»){656}, однако наиболее вероятным является объяснение, связывающее его с племенным названием рус/рос. На это еще до революции обратил внимание А.В. Петров: «Некоторые названия местностей и рек в Эстляндии (например, река Россонь, впадающая в Нарову) свидетельствуют о бывшем здесь русском господстве»{657}. Действительно, данная река была не единственной в регионе, которая не прямая или была прибежищем разбойников, а поскольку она впадает в море, вряд ли она могла быть охарактеризована как застоявшаяся. Поскольку во времена Ганзы на этой реке было пристанище морских разбойников, это свидетельствует об удобном положении реки с точки зрения мореходства. Упоминание поселения вендов на названной по имени росов реке в очередной раз говорит о тесном переплетении обоих понятий на Варяжском море. То, что племенное название ругов-росов сочетается в названии города с обозначением грифона, вновь указывает на связь этого символа с варяжской Русью.

Связанную с грифоном символику мы встречаем и у новгородцев, которые, по выражению летописца, «суть люди от рода варяжского». Достаточно показательно, что впоследствии грифон стал одной из эмблем Новгородской республики. Н.Г. Порфиридов по этому поводу отмечает: «Печати с изображениями грифона. Известно несколько экземпляров: при указанной уже Договорной грамоте с Борисом Александровичем… при Новгородской грамоте в Колывань, первой половины XV в., находящейся в Ревельском архиве; два экземпляра, найденные при раскопках 1939 г. в южной части Новгородского кремля; экземпляр, найденный при раскопках 1940 г. в Кремле же, на месте церкви Бориса и Глеба. Изображения грифонов имеют несущественные отличия. Надпись на всех экземплярах: “печать великаго новагорода”. Складывается представление, что именно этот вид государственной новгородской печати XV в. имел наибольшее распространение…»{658}Интересно, что на найденной в 1983 г. новгородской печати грифон изображен со звездой (рис. 16), что опять-таки указывает на его связь с верхним, небесным уровнем. Хоть грифон в качестве городской эмблемы появляется в Новгороде достаточно поздно, однако археологические находки показывают, что его образ встречается в этом городе достаточно рано и глубоко проник в народную культуру. Так, в Новгороде была найдена деревянная резная колонна с изображением грифона и кентавра, датируемая XI в.{659} Поскольку грифон на ней был вырезан выше кентавра, это указывает, что колонна изображала вертикальное строение мира и могла символизировать собою дерево. В этом отношении данный памятник архитектуры весьма тесно соотносится с уже знакомым нам образом грифона на вершине мирового дерева. Изображением грифона украшен и один из инициалов Остромирова Евангелия 1056 г., заказанного новгородским посадником{660}. В слое второй половины XI в. Новгорода было найдено каменное грузило от рыболовной сети с изображением лучника на одной стороне и грифона на другой. Наконец, к XII в. относится найденная в том же городе поясная бляха для крепления портупеи с изображением грифона (рис. 17), вновь отсылающая нас к связи данного фантастического животного с дружинным сословием. Все эти факты свидетельствуют в пользу понимания приведенного выше выражения новгородской летописи о призвании Рюрика в том смысле, что сопровождавшая его дружина варяжской Руси являлась носительницей символики, связанной с образом грифона-дива.

Рис. 16. Новгородская печать XV в.

Рис. 17. Поясная бляха, Новгород XII в.

Возможно, родственно диву было и понятие «дий», также встречавшееся в древнерусской литературе. На основании выражений «Дiа дьжда реши быти» и «Именовахоу Дiа небо» Н.М. Гальковский пришел к выводу, что в переводной литературе под Днем подразумевалось божество дождя и неба, Зевс греческой мифологии. Однако, чуть далее отмечал исследователь, «у нас это слово употреблялось в значении языческого бога вообще»{661}. Вместе с тем древнерусское поучение против язычества «Слово Григория Богослова» упоминает данное божество в паре со своей женской ипостасью: «Овъ реку богыну нарицаеть, и зверь живущь в нем, яоко бога нарицая, требу творить. Овъ дыю жьреть, а дроугыи Дивии»{662}. Наконец, цитированное выше «Слово и откровение святых апостолов» упоминает Дня наряду с языческими богами Перуном, Хорсом и Трояном, трактуя их как обожествленных правителей древности. Однако полностью признать это имя заимствованным славянами из античной мифологии мешают данные гидронимии. Так, например, пограничная река Дыя между Моравией и Австрией{663} обязана своим названием народной речи, а не знакомством с трудами греческих авторов. Как отмечал Н.М. Гальковский, в болгарском фольклоре упоминались дивы, живущие на дивской горе.

Интересующий нас корень встречается в надписи на свинцовой крышке, сделанной тайнописью. Сама крышка была найдена в Новгороде на Ярославовом Дворище в слое XIV в. Расшифровавший ее надпись В.Л. Янин отметил, что имя библейского бога Саваофа в ней заменено словом ΔАНОС, причем такая замена изредко встречается и на амулетах-змеевиках. Ученый не только соотносит это имя с Дивом «Слова о полку Игореве», но и с другими памятниками древнерусской литературы: «Имя божества ΔАНОС, ΔОНОС хорошо объясняется из Паисиева сборника, где говорится о дыевом служении. (…) При таком фонетическом осмыслении слова ДОНОС (ДАНОС) оно должно звучать как “дыос”. Если идти от противного и попытаться передать “дыос” греческими буквами, никакого другого оправданного способа выражения, кроме употребления ОН (или OΩ), найти нельзя. Правильность сопоставления ΔIOС — “дый” находит подтверждение в рукописи XVI в. “Слово и откровение святых апостол”…»{664} Если предположение ученого о тождестве Дыя, заменившего Саваофа в тайнописи, с Дивом «Слова о полку Игореве» соответствует действительности, то это указывает на чрезвычайно высокое значение, которое в отдельных случаях могло придаваться грифону в древнерусской традиции. Вместе с тем использование этого имени в данной тайнописи и на змеевиках говорит и о его связи с амулетами, относящимися к области магии. Это подтверждают данные языка, которые указывают, что интересующий нас корень был связан не только с понятием божества или мифологического существа, но и колдовства. Уже Изборник Святослава 1073 г. упоминает понятие «творить дивы» рядом с использованием заговоров (баять) и в одном контексте с волхвованием, волшебством и чародейством: «Да не будеть вълхвуяй влъшбы, или вражайи чародtиць, или баяй и дивы творяй и ятробьный влъхвъ»{665}. Кормчая книга впоследствии также запрещала творить коби (волшебство) и дивы{666}. Русская пословица гласит: «Трижды человек дивен бывает: родится, женится, умирает»{667}. Как видим, в народном сознании данный корень был также связан с понятием перехода, относясь к его ключевым точкам: между рождением и смертью, как в первом и последнем случае, а также ключевом изменении социального статуса, как это имело место в случае женитьбы. Однако со смертью был связан и грифон.

Следует отметить, что есть и еще один источник, который указывает на обожествление правителя у новгородских словен. Уже упоминавшаяся выше «Повесть о Словене и Русе» относит это почти к самому началу появления славян на Севере: «Болший же сын онаго князя Словена Волхов бесоугодник и чародей лют в людех, тогда и бесовскими ухищрении мечты творя многа, преобразуяся во образ лютаго зверя коркодила, и залягаше в той реце Волхове путь водный и непокоряющихся ему овых пожирая (вариант: и ладии опроверзаше), овых изверзая потопляше. Сего же ради люди, тогда невегласи, Богом сущим того окаяннаго нарицаху и грома его или Перуна нарекоша… Постави же он окаянный чародей нощных ради мечтаний собрания бесовскаго градок мал на месте некоем, зовомо Перыня, идеже и кумир Перунов стояша. И баснословят о сем Волхве невегласи, глаголюще: в бога сел…»{668},{669} Данный текст отождествляет сына первого князя с богом Перуном, объясняя происхождение Перыни близ Новгорода. Если не обращать внимания на стремление автора этой «Повести» опорочить верховного бога прежней религии, то в остальном картина получается весьма правдоподобная, соответствующая более древним источникам: совмещение в лице князя сакральной и светской власти, строительство крепости для контроля над водным путем. Очевидно, что «коркодил» заменил впоследствии дракона, в образе которого мог являться Перун. Интересна и характеристика Волхва как «лютого». Имя Лют носит сын Свенельда, и это, возможно, указывает на его происхождение из племени лютичей или велетов. Эта параллель усиливается тем, что и в западнославянском фольклоре, сохранившемся в саге о Тидрике Бернском, присутствовал мотив превращения жены правителя в дракона. Тот факт, что в народной памяти сохранялась поговорка «В бога сел», наводит на мысль, что это был не единичный случай подобного обожествления. Наличие княжеской власти в этих землях подтверждает и недатированная часть ПВЛ, где летописец причисляет новгородских словен к числу тех немногих восточнославянских племен, которые после смерти Кия и его братьев имели собственное княжение: «И по сихъ братьи держати. почаша роль ихъ кнажаньє: в Полахъ. [а] в Деревлахъ своє, а Дреговичи своє, а Словени своє в Новегороде…»{670} Время жизни Кия традиционно относят к VI в., и данные племенные княжения явно существовали до призвания Рюрика.

Более поздние источники сообщают нам еще одну крайне интересную подробность об основателе княжеской династии: «И посла (Рюрикъ) воеводу своего именем Валета и повоева Корелу и дань на нихъ возложи»{671}. Другая рукопись дает нам несколько иное написание этого имени: «Ходилъ князь великиi рюрикъ с племянникомъ своимъ олгомъ воевати лопи и корелу. Воевода же у рюрика валитъ»{672}. Связь имени Валет-Валит со словом «волот» более чем вероятна, а указание о походе первого варяжского князя со своим воеводой на лопь соотносится с наличием на той территории Болотова городища между рекой Деньгой и рекой Восмой. В тех же самих местах бытовало и весьма древнее предание о богатыре-правителе Валите, впервые официально зафиксированное в 1601 г. русскими послами во время переговоров об установлении точной русско-норвежской границы: «Был в Кореле и во всей Корельской земле большой владетель, именем Валит, Варент тож, и послушна была Корела к Великому Новгороду с Двинскою землею, и посажен был тот Валит на Корельское владение от новгородских посадников»{673}. Вероятно, что по имени этого легендарного Валита последующая карельская племенная верхушка стала именоваться валитами. Показательна и верность карел главному городу Северной Руси. Вместе с тем и доверие новгородцев к этому племени, не родственному им ни по крови, ни по вере (еще к моменту Невской битвы крещеным был один только их старейшина Пелугий), ни по языку, было столь велико, что они доверили карелам охрану начального участка проходившего по территории Руси пути «из варяг в греки», от которого зависела вся их заморская торговля. Причину столь непоколебимой верности и столь значительного доверия понять будет гораздо легче, если допустить, что во главе карел стояли потомки западнославянских волотов.

То, что Валет-Валит назван позднейшими летописями воеводой Рюрика, свидетельствует как о весьма высоком его положении в варяжской дружине первого князя, так и о том, что он вряд ли был там единственным велетом. Это свидетельство теоретически можно было бы считать поздним домыслом, если бы не упоминание похожего имени одного русского воина X в. в древнем источнике, совершенно не связанном с новгородскими летописями и карельскими преданиями. Мусульманские летописи Дербенда, главного порта на Каспийском море, под 990 г. называют Балида в качестве одного из телохранителей-русов у местного эмира{674}. Как показывают другие исламские источники, от мусульманских авторов явно нельзя ожидать особой точности в передаче чуждых для них славянских имен. Поэтому и Балид восточных летописей, и Валит-Валет карельских преданий являются, судя по всему, различными искаженными вариантами написания слова Волот.

Необходимо отметить, что связанная с волотами-велетами топонимика достаточно часто встречается на территории Руси, особенно в северной ее части. Из гидронимии мы видим две реки Велетми, впадающие в Оку, однако большинство подобных названий рек наблюдается вдоль древнего торгового пути «из варяг в греки»: «От Днепра же реки до реки по суху, потомуже Волоку именуется и лес Волоковской. Рекою же Волотию вните в Ильмен озеро…»{675} В Верхнем Поднепровье есть река Велетовка, правый приток Устромы, и река Волотынь (Волотыня), левый приток Рамусухи. Подчас интересующий нас гидроним встречается в окружении однокорневых названий: «…деревня Волотовка Струнской волости, там же деревня Волотовное, Волотовнев и река Волотовка, приток Оболи, по которой шел путь “из варяг в греки”…»{676}

Помимо рек, это название прилагалось и к отдельным населенным пунктам. Они известны в Белоруссии и под Новгородом. Близ северной столицы Руси это название упоминается в летописи под 1352 г. в связи с возведением там храма: «Того же лета постави владыка Моиси церковь камену въ имя святыя Богородицы Успение на Волотове»{677}. Там же, на Волотовом поле близ Волхова, в курганах, по более позднему преданию, были захоронены новгородские богатыри и правители, в том числе и легендарный Гостомысл, дед Рюрика. Это чрезвычайно устойчивое предание бытовало в Новгороде еще в XIX в., когда любознательный архимандрит Макарий записал следующее объяснение данного названия: «Причина, почему Успенская церковь зовется на Болотове, заключается в том, что здесь полагают местопребывание бывшему у славян-язычников идолу Велесу или Волосу, подобно как на Ильмине при истоках Волхова было пребывание другого языческого идола Перуна. В память этого места, язычники погребали здесь своих князей и богатырей. Доселе указывают к юго-востоку саженях в 20-ти от церкви на холме, насыпанный над могилою князя славного Гостомысла будто бы пригоршнями новгородцев, чтивших память своего любимого старейшины…»{678} Город Волот в Новгородской области до сих пор носит это название, менее значительные населенные пункты называются Волотово, Велетов, Волотя, Велетя и т.д. В писцовых книгах XV в. упоминается деревня Болотова Гора в Деревской пятине и Волотово — в Шелонской{679}. Похороны деда Рюрика на Волотовом поле, равно как присутствие волота в качестве воеводы в дружине основателя русской княжеской династии, позволяет отметить еще один аспект в истории о призвании варягов. Из истории западных славян хорошо известно, что ободриты и велеты то ожесточенно враждовали друг с другом, то заключали между собой союзы. Археологические материалы показывают, что в заселении севера Восточной Европы приняли участие выходцы из обоих этих племен. Очевидно, что на своей новой родине они вряд ли забыли свою старую вражду и это обстоятельство вполне могло усилить накал межплеменной войны, вспыхнувшей на севере Руси после изгнания варягов. В свете этого брак дочери старейшины ильменских словен, имевшего какое-то отношение к волотам, с ободритским князем, равно как и присутствие волота в качестве воеводы у Рюрика, является попыткой путем династического брака и участия представителей обоих племен в руководстве прекратить старую вражду ободритов и велетов на их новой родине.

Следует отметить, что в духовном стихе о «Голубиной книге», восходящему к западнославянскому сакральному тексту о происхождении Вселенной и человеческого общества, одним из главных действующих лиц выступает царь Волотоман. Обратим внимание на еще один мифологический сюжет, связанный с волотами: «Как повествуется в украинских преданиях, один из “велытней” взял пахаря вместе с сохой и волами на ладонь и принес отцу: “Iден велитень i надибав десь нашого плугаря з волами, з плугом i погоняем; та як надибав iх, так i забрав усих на ладоню, тай приносить до тата: “А подивись, каже, тэту, як) я надибав мышенята!” Реминисценции этих представлений сохраняются и в северорусских преданиях: “Необычайной силой отличался также и брат деда, Николай Ильич, он не ходил на боротье, только крестьянствовал очень хорошо. А когда приходили борчи, то он на долонь посадит и поносит борчато”. В других преданиях великан (велыт) положил пахаря вместе с волами и плугом себе на ладонь (на прыгорщи)»{680}. Очевидной параллелью к этим общевосточнославянским преданиям является былина о Святогоре, положившего Илью Муромца вместе с его конем к себе в карман. Из этого сопоставления следует, что и сам Святогор был велет-волот. Помимо очевидного сходства сюжетов текст целого ряда вариантов данной былины так описывает исполинского богатыря:

На тых горах высокиих,

На той на Святой Горы,

Был богатырь чюдныи,

Что ль во весь же мир он дивный,

Во весь же мир был дивный.

Мы видим, что былина точно так же характеризует Святогора, как летописец — дружину Рюрика, используя слова «чюдный» и «дивный». Однако, когда Илья Муромец обращается к нему, он использует только последний эпитет:

Здравствуешь богатырище порныи (крепкий. — М.С.)

Порныи богатырь ты да дивный!{681}

В свете понимания древнерусского дива как грифона показательно, что В.В. Иванов и В.Н. Топоров совершенно независимо от этого эпитета при анализе образа Святогора пришли к выводу, что первоначально его именем могло быть обозначение мифической птицы Вострогор, сближаемой ими с иранским божеством Веретрагной и соколом как одной из его инкарнаций{682}. Само же имя Вострогор образовано от слов гора и диалектного вострый, «скорый, быстрый» и обозначало, следовательно, живущую на горе быструю птицу. Однако данная характеристика вполне приложима и к грифонам, жившим, согласно античной мифологии, именно на горах. Если Святогор, о наличии параллелей которому в эстонском эпосе уже говорилось, являлся обобщенным образом Прибалтийско-Варяжской Руси, то вся былина о нем приобретает совершенно особый смысл. Как и любой былинный персонаж, это чрезвычайно сложный образ, на окончательное оформление которого повлиял целый ряд представлений. Хоть в различных вариантах этой былины отношения Святогора и Ильи Муромца не вполне однозначны и в некоторых из них присутствует как мотив соблазнения Ильи Муромца женой Святогора, так и предложения Святогора своему побратиму третий раз вдохнуть его дух или лизнуть кровавую пену, что привело бы Илью к гибели, однако главным направлением сюжета является передача Святогором перед смертью части своей исполинской силы Илье Муромцу. И в этом отношении принципиальное значение приобретает та характеристика, которая дается этому великану в былинах:

А Иванищу-Святогору была сила дана господом самим{683}.

И именно эта богоданная сила через посредство Святогора переходит к Илье Муромцу и используется им для защиты Святой Руси. Лучше понять связанные с этим представления нам поможет одно из утверждений духоборов, сохранивших многочисленные пережитки языческого мировоззрения:

«В чем царствие Божие состоит?

В силе, а сила в Боге, а Бог в человеке»{684}.

Следует вспомнить и характеристику, данную Адамом Бременскому «могучему славянскому племени» ранов, которых «так боятся по причине их близости к богам». Нисколько не отрицая сложности и многоплановости образов Ильи Муромца и Святогора, отметим, что одним из главных смыслов посвященной им былины состоял именно в символическом осмыслении передачи варяжской Руси своей богоданной силы восточнославянской Руси и существовавшей между ними преемственности. И в этом смысле даже если Бранлив и не был непосредственно прототипом Ильи Муромца в былине о Святогоре, то, во всяком случае, она была посвящена тем ключевым отношениям, которые происходили именно в его эпоху.

Глава 7.

РЮРИК, РЕРЕК И РАРОГ

В завершение обратимся к личности самого первого русского князя, являющегося объектом многовекового спора между норманистами и антинорманистами. Поскольку Адам Бременский называет ободритов ререгами и с этим племенным названием перекликается как название их главного города Рерика, так и имя самого Рюрика, то следует остановиться на этом аспекте более подробно. Еще С.А. Гедеонов обратил внимание, что этим названием соответствуют чеш. raroh и польск. rarog, «сокол». Указав, что скандинавский скальд Гуторм прославял своего короля Гакона за то, что тот подчинил себе гнездо вендского сокола, и приведя примеры упоминания родственных имен в письменных источниках (Петр Рериг (Rerig) в Чехии в 1490 г. и польский воевода Ририк в Псковской летописи под 1536 г.), равно как и аналогичных одинаковых названий племени и князя у славян (личное Драговит при племенном драговиты), ученый пришел к следующему выводу: «Прозвище Рерик могло быть родовым в семействе ободритских князей, родичей нашего Рюрика»{685}. Большой интерес представляет и еще одно обстоятельство, на которое С.А. Гедеонов обратил внимание: Рерик — это еще и название впадающей в Одер реки, упоминаемой в форме Rurica, Rorica{686}. С учетом того, что племенное название ободритов означало живущих близ Одера людей, данный факт указывает на существование у них культа сокола еще до переселения в более западные регионы. Это подтверждает и название польского села Rarog на западе страны{687}.

В 1968 г. О.М. Рапов пришел к выводу, что знак Рюриковичей символизировал летящую птицу: «Передняя часть головы птицы, изображенной на монетах Рюриковичей, может принадлежать только одному из видов боевых птиц: орлу, ястребу или соколу. Однако и орел, и ястреб обладали “тупыми” и короткими крыльями по отношению к длине своих тел, в то время как на монетах Рюриковичей птица изображена с острыми и длинными крыльями. “Фигура”, изображенная на монетах Рюриковичей, больше всего напоминает летящего сокола»{688}. Свое исследование ученый завершает следующим выводом: «Тот факт, что князья из дома Рюриковичей называются былинами и “Словом о полку Игореве” “соколами”, говорит за то, что сокол был эмблемой, гербом рода, возглавлявшего феодальную верхушку Киевской Руси. Возможно, что сокол в глубокой древности был тотемом рода, из которого происходила княжеская семья»{689}. Однако это понимание является лишь одним из возможных способов объяснения смысла знака Рюриковичей, по поводу интерпретации которого было высказано множество различных гипотез. Следует отметить, что связь знака Рюриковичей с соколом не является такой прямолинейной, как она представлялась О.М. Рапову: древнейшей его формой является не трезубец, а двузубец. К выводу о том, что двузубец был гербом Святослава Игоревича, пришел В.Л. Янин. Аналогичного мнения придерживались С.С. Ширинский и С.В. Белецкий.

Данным обстоятельством поспешили воспользоваться нормамисты, чтобы полностью отринуть любую возможную связь Рюрика с западнославянским миром. Поскольку двузубец, бывший исходной формой знака Рюриковичей, встречается также в качестве гончарного клейма и на блоках Хумаринского городища на территории Хазарии, то норманисты поспешили объявить, что Рюриковичи заимствовали свой родовой символ из Хазарского каганата. А.Ю. Чернов победно провозгласил: «У братьев Владимира, то есть у Ярополка и Олега, как и у детей Ярополка, личным знаком был хазарский двузубец. А значит, у Рюрика трезубца быть не могло. Только двузубец. Белецкий доказал математически: трезубец становится знаком Рюриковичей с Владимира Святославича. После этого доказательства рассуждать об ободритском трезубце-соколе стало неприличным. (Впрочем, антинорманисты об этом, кажется, не догадываются.) Двузубец — символ хазарских властителей. Его захватившие Северную Русь норманны-находники переняли вместе с титулом “хакан” еще в 830-х (см. Вертинские анналы за 839 год), то есть до прихода Рюрика…»{690} Однако еще никто не доказал, что двузубец был тамгой хазарского кагана — на керамике и кирпичах на территории каганата помимо двузубца встречается немало других знаков, которые при желании можно точно с таким же правом объявить тамгой правителя Хазарии. О том, что Рюрик не был скандинавом и что скандинавы не захватывали Северную Русь, было сказано выше. Также нет ровным счетом никаких свидетельств того, что русы Вертинских анналов переняли двузубец у хазар, а впоследствии его заимствовал от них Рюрик. Однако такая мелочь, как отсутствие реальных фактов, нисколько не препятствует сторонникам скандинавского происхождения Рюрика с абсолютной уверенностью выдавать свои личные убеждения за наукообразную теорию. При анализе эволюции княжеского знака норманисты почему-то «забыли» о волинском цилиндре, на котором фигура сокола была совмещена непосредственно с двузубцем (см. рис. 23). О том, что подобное совмещение не было случайным, говорит и другое изображение из Ладоги, которое будет рассмотрено ниже. Они также с легкостью забывают и о том, что еще в 1940 г. Б.А. Рыбаков в своей статье привел две подвески VI–VII вв. с изображением двузубцев (рис. 18), одна из которых была найдена на Мощинском Городце на верхней Оке, а другая близ Смелы к югу от Киева. Б.А. Рыбаков посчитал их тамгами славянских вождей, но напрямую предшественниками знаков Рюриковичей объявлять не стал. Иного мнения придерживался П.Н. Третьяков: «К VI–VII вв. относятся первые знаки киевских князей в бесспорно славянских древностях. Это знак на подвеске из кургана в окрестностях Смелы из раскопков Бобринского и такой же знак на бронзовой подвеске, входившей в состав известного Мощинского клада из бассейна Верхней Оки — земли вятичей»{691}. Окончательно разрушают все норманистские спекуляции насчет заимствования Рюриковичами двузубца из Хазарин археологические находки, сделанные на территории Германии. На раннеславянской керамике, найденной в Шульцендорфе, округ Королевский Вустерхаузен, и датируемой VII–VIII вв., мы видим два изображения, на которых люди молитвенно протягивают руки к изображению двузубца{692} (рис. 19). Говорить о хазарском влиянии на север Германии достаточно затруднительно даже для норманистов. Шульцендорф находится к западу от Одера, то есть в том же регионе, где первоначально жили ободриты и где также отмечается использования названия Рерик-Рарог в топонимике и гидронимии. Обращает на себя внимание и явное сходство восточно- и западнославянских изображений двузубцев: все они выполнены в точечной манере, во всех случаях ножки двузубцев находятся на каком-то основании. Различия заключаются лишь в том, шульцендорфские двузубцы внизу имеют закругленную форму, а восточнославянские — угловатую. На отечественных подвесках изображен сам знак, а на найденной на территории Германии керамике мы видим сцену поклонения этому знаку. Данный ритуал, судя по всему, имел для западных славян достаточно большое значение, в силу чего и был изображен дважды. Таким образом, знак двузубца был свойствен как восточным, так и западным славянам и, по всей видимости, восходил ко временам их единства.

Рис. 18. Восточнославянские подвески VI–VII вв.

Рис. 19. Изображения на раннеславянской керамике, Шульцендорф, Германия, VII–VIII вв.

Рис. 20. Дружина Бориса на древнерусской миниатюре

Рис. 21. Железное навершие Мстислава Владимировича

Рис. 22. Знак Ярослава из Киева и Белгорода

Следует отметить, что именно шульцендорфская находка дает нам возможность приблизиться к пониманию истинного смысла знака Рюриковичей. Благодаря изображенной на керамике сцене мы видим, что двузубец находится на шесте или копье величиной примерно с человеческий рост, которое устанавливалось на какое-то основание. Эта неожиданная подробность находит свою аналогию в Древней Руси: в болгарской летописи Манасии мы видим миниатюру, на которой русское войско Святослава в 971 г. выступает под стягом с древком, вершина которого увенчана трезубцем. В «Сказании о Борисе и Глебе», рукопись которого восходит к XII в., дружина Бориса изображена на миниатюре вместе со знаменами, увенчанными двузубцами (рис. 20). На новгородской иконе «Знаменье», посвященной событиям 1169 г., суздальские стяги увенчаны навершиями в виде трезубца, полностью повторяющим знак Юрия Долгорукого. То, что эти памятники письменности и иконографии верно передают традицию использования знака Рюриковичей в качестве навершия на стяге, подтверждает и археологическая находка: на Северном Кавказе было найдено железное навершие, соответствующее знаку Мстислава Владимировича (рис. 21), правившего в Тмутаракани{693}. За исключением «Сказания о Борисе и Глебе» в качестве навершия изображается трезубец, а не двузубец, однако это обстоятельство объясняется последующей эволюцией знака Рюриковичей. О древности подобной традиции свидетельствует то, что на одном из дирхемов Погорельщинского клада было процарапано изображение стяга с навершием в виде трезубца{694}. Интересно отметить, что, согласно классификации подвесок с данными знаками С.В. Белецкого, древнейшими металлическими подвесками такого рода оказываются подвески из Гнездова и Каукая, у каждой из которых на оборотной стороне был изображен стяг. Знак на Гнездовской подвеске, по мнению С.В. Белецкого, мог принадлежать любому из князей от самого Рюрика до Святополка Ярополчича, а второй — Ярополку Святославичу{695}. То, что на этих двух древнейших подвесках с одной стороны изображался двузубец, а на другой — стяг (на подвеске из Каукая еще и с рогом), указывает на то, что между этими предметами существовала какая-то связь. Обращает на себя внимание и то, что в обоих случаях древко стяга изображается стоящим на треугольной основе. Связь эту раскрывают рассмотренные выше миниатюры, показывающие, что знак Рюриковичей мог крепиться наверх стяга. Сцена на шульцендорфской керамике находит свое объяснение в указаниях католических авторов на то, что свои знамена западные славяне хранили в святилищах Святовита и Радигоста: «Подобно Святовиту Арконскому боги Радигощские имели свои знамена, к которым лютичи питали чрезвычайное благоговение. (…) Видя перед ратью своею священные знамена, лютичи верили, что идут за своими богами; знамена для них в походе были представителями оставшихся в Радигоще кумиров… Свои знамена сопровождали в поход и жрецы и, конечно, перед знаменами, как перед изображениями своих богов-покровителей (dii fautores, по выражению Титмара), приносило лютицкое войско в жертву знатнейших между пленными врагами»{696}. Все это показывает, что двузубец был символом какого-то языческого божества и в этом качестве к нему, укрепленному на шесте, молитвенно простирают руки люди. В отличие от хазарского западнославянский материал дает нам не только графическое сходство с древнейшей формой знака Рюриковичей, но и, самое главное, сходство функциональное, указывающее на крепление его на древке и использование в качестве навершия знамени. Древнейшие формы подвесок показывают, что двузубец Рюриковичей был связан со стягом; начиная с эпохи балканских войн Святослава мы имеем целый ряд изображений двузубца и трезубца в качестве навершия древнерусских знамен, а западнославянские данные помогают нам понять языческие истоки данной традиции. Тот факт, что двузубец на шесте в качестве сакрального символа фиксируется к западу от Одера уже в VII–VIII вв., недвусмысленно указывает на западнославянское происхождение этого знака Рюриковичей.

Кроме того, в целом ряде случаев трезубец изображался в виде сокола (см. рис. 2) либо вместе с птицей, как, например, на знаках Ярослава из Киева и Белгорода (рис. 22). Исследовавший этот знак уже не на монетах, а на ременных бляшках С.С. Ширинский совершенно независимо от О.М. Рапова отмечает, что «среди богатого декоративного обрамления княжеской тамги встречаются изображения птицы в различных вариантах. О неслучайном появлении этого сюжета рядом с княжеским “знаменем” XI в. свидетельствует своеобразно исполненный знак Владимира Святославича на наконечнике ножен сабли-меча, найденной в 1960 г. в могильнике Кримулдас в Латвии.

Такие наконечники проникают в Прибалтику из Поднепровья в конце X — начале XI в., очевидно, вместе с возвращающимися на родину воинами-балтами из дружины киевских князей. Сохранив стилистические особенности древнерусских княжеских “знамен” в парадном варианте, тамга Владимира на этом наконечнике превращена в изображение птицы. Таким образом, трапециевидные подвески со знаком Ярослава и фигуркой птицы, сопоставленные с тамгой на ножнах из Кримулдас, констатирует существование на Руси в X — первой половине XI в. традиции, связывающей в представлении людей княжеский знак и птицу воедино. С развитием социальных отношений и изменением религиозных представлений тамги — реальные изображения родовых тотемов — постепенно схематизируются и приобретают все большее значение знаков собственности. Однако прежний смысл изображений предков-покровителей они сохраняют долгое время. (…) Таким образом, происхождение знаков киевских князей от еще более древней родовой тамги подтверждается как данными этнографии, так и археологическим материалом. Сюжетом этой тамги служило изображение неизвестной нам хищной птицы»{697}. Отметим, что латвийский могильник Кримулдас связан, скорее всего, не с балтами, а рассмотренными выше прибалтийскими венедами. Вызывает сомнение и утверждение «неизвестности» птицы, связанной со знаком Рюриковичей, — в «Слове о полку Игореве» русские князья постоянно называются соколами. Именно в сокола учится оборачиваться в былине Вольга Святославич, историческим прототипом которого, по мнению исследователей, являлся сын Святослава Игоревича Олег:

Как стал тут Вольга ростеть-матереть,

Похотелося Вольги много мудрости:

Щукой-рыбою ходить ему в глубоких морях,

Птицей-соколом летать ему под оболока,

Серым волком рыскать да по чистыим полям{698}.

Аналогичный мотив превращения в сокола встречается и у полоцкого князя Волха Всеславьевича.

Таким образом, русские князья X–XI вв. устойчиво соотносятся героическим эпосом именно с данной птицей, что позволяет уверенно констатировать, что именно сокол был тотемом рода Рюриковичей. Подтверждает это и то обстоятельство, что княжеский знак совмещен с изображением сокола и на деревянном цилиндре (рис. 23), которым опломбировали собранную мехами дань в мешках: «Еще один деревянный цилиндр XI в. был найден в Польше при раскопках поморского города Волина. На волинском цилиндре вырезан княжеский знак, находящий ближайшие аналогии на русских трапециевидных привесках того же времени…»{699} В других работах этот же цилиндр датируется уже X в.{700}

Рис. 23. Волынский цилиндр, X–XI вв.

Все эти факты заставляют более внимательно обратиться к образу сокола в славянской традиции. Об использовании славянами в языческую эпоху соколов перед боем говорит рассказ Козьмы Пражского о сражении между чехами и лучанами. Князь последних перед боем сказал своим воинам: «Пусть ваши ноги растопчат их, как хрупкую солому. Бойтесь осквернить (ваши) смелые копья кровью трусов; лучше вы пустите (на них) птиц, которых несете. Пусть соколы спугнут, как голубей, ряды трусливых (врагов)». Когда это так и было сделано, поднялось такое множество различных птиц, что крыльями они затмили небо, «точно туча во время дождя или сильной бури»{701}. О значимости образа сокола у западных славян говорит и изображение всадника с этой птицей на серебряном диске из захоронения IX в. в Старо Место. Как отмечал С.А. Гедеонов, имя Сокол встречается в чешских дворянских родах, а в сербском Дубровнике-Раусие, название которого, как было показано мною в исследовании о «римской» генеалогии Рюриковичей, было связано с Русью, существовала крепость Сокол. Интересно, что западнославянское обозначение этой птицы выходит за пределы собственно славянского ареала: в Молдавии в 1527–1546 гг. правил господарь Петр Рареш. В отечественном памятнике XIV в. сокол упомянут в качестве угрожающему злому началу силы: «Татемъ песъ, воронамъ соколъ»{702}. Еще в одном памятнике эта птица прямо связывается с принципом верховной власти: «Соколъ молвить: “Я князь над князьямы”»{703}.

Однако сокол был не просто связан с княжеской властью, а в ряде случаев рассматривался как мифологический предок. Бытование представления об этой птице как о предке подтверждается южнославянским фольклором, в котором герой прямо говорит:

Что ж стрелять мне в серого сокола,

Если сам сокольего я рода?{704}

При этом данный предок явно обладал сверхъестественной природой, как это следует из дальнейших примеров. Уже в средневековой Палее мы встречаем загадку, где сокол отождествляется с ангелом: «Въ тоже время Дарей царь перскiй приела къ Соломону царю загаткоу, написавъ: стоить шитъ, а на щите заець, и прилетевъ соколъ взялъ заець, и тоу седе сова». Загадку разгадывает один бес: «И рече бусъ объ одномъ оце: щитъ — земля, а на щите заець — правда, а иже взя соколъ заець, то взялъ ангелъ правдоу на небо, и тоу седе сова, сиречь кривда…»{705} Притом что в «Слове о полку Игореве» Рюриковичи сравниваются с соколами более десяти раз, текст поэмы дает основание заключить, что ее создатель имел в виду не обычных соколов. В одном месте он заменяет сокола другим необычным названием: «Инъгварь и Всеволодъ, и вси три Мстиславичи, не худа гнезда шестокрилци!»{706} Часть исследователей полагает, что здесь речь идет о том, что у трех соколов в сумме шесть крыльев или об особенностях анатомического строения крыла этой птицы. Однако само это слово в средневековой Руси, да и во всем христианском мире, имело другой, весьма определенный контекст. Шестью крылами наделялись серафимы — высший ангельский чин, наиболее приближенный к Богу. В Библии, в Книге пророка Исайи, содержится следующее описание этих мифических существ: «Вокруг Него стояли Серафимы; у каждого из них по шести крыл: двумя закрывал каждый лице свое, и двумя закрывал ноги свои, и двумя летал» (Ис. 6: 2). Само их обозначение пришло в христианство из древнееврейского языка, в котором слово «сараф» означало «пылающий, огненный»; «змей, летающий змей, змееподобная молния»; «летающий дракон или грифон». В новогреческом и, вероятно, южнославянских языках слова «шестокрил, шестокрильц» обозначали библейского серафима, быстрого сокола и удалого витязя. Памятники древнерусской литературы показывают, что интересующее нас понятие относилось только к библейскому образу: «Действительно, в “Материалах” Срезневского мы найдем начиная с XI в. целый ряд примером на слова: “шестокрилатый, шестокрильный, шестокрилъ, шестокрилство”, которые все применяются лишь к серафимам. Особенно значительно, что в Изборнике Святослава 1076 г. находится и существительное “шестокрильць”. Все эти примеры взяты из церковных книг: но легко можно допустить, что в просторечии “шестокрылыми” называли и хищных птиц, и витязей»{707}. Поскольку «Слово о полку Игореве» создавалось в «двоеверную» эпоху, нет ничего невозможного в том, что слово «шестокрыл» было использовано в его тексте в соответствии со своим наиболее распространенным в тот период значением. Если это так, то данный фрагмент говорит о том, что, отождествляя Рюриковичей с соколами, его автор имел в виду не обычных птиц, а огненное мифическое существо, более всех приближенное к Богу.

«Народное» православие в этом отношении пошло еще дальше. В свое время А.Н. Афанасьев привел лужичское предание о том, как спасающаяся от евреев Богородица с малюткой Иисусом проходит мимо крестьянина, сеявшего ячмень при дороге, после чего тот сразу вырос и крестьянин начал его жать. Аналогичный сюжет был зафиксирован и на Украине, но с одной характерной заменой: «Малорусская колядка, передавая тоже предание, дает Пречистой Деве вместо младенца Христа птицу-сокола, что указывает на древнее представление новорожденного (восходящего) солнца птицею и на суеверное смешение богини Лады (Зори) с Богородицею: пашет убогий селяни…

А стежейков иде Матенка Божя,

Несе ена, несе на ручках сокола…»{708}

Как видим, в данном сюжете сокол отождествляется уже не с ангелом, а с самим христианским Богом. Совершенно независимо от данной колядки к выводу о подобном значении знака Рюриковичей на древнерусских монетах пришла Н.А. Соболева: «Знак, помещенный вместо образа Иисуса Христа на важнейший властный атрибут, вряд ли можно увязать исключительно с княжеским хозяйством (считая его только знаком собственности). Предполагают, что в качестве знаков Рюриковичей были приняты языческие и культовые символы, магическая природа которых несомненна»{709}. Был связан сокол и с восходящим солнцем, на что указывал А.Н. Афанасьев на основании русской загадки о появлении дневного светила: «Ясен сокол пришел, весь народ пошел», то есть с дневным рассветом пробуждаются люди{710}.

Приведенный материал говорит о том, что образ сокола, тесно связанный на Руси с династией Рюриковичей, является не просто их тотемом и предком-покровителем, но таким их предком, который имел солярные черты и божественный статус, сопоставимый со статусом Бога христианской религии. Поскольку Саксон Грамматик указывает на орлиные значки почитавшегося на Рюгене Святовита, то наиболее вероятным претендентом на роль подобного предка оказывается Радигост. Как бог он почитался как ободритами, так и вильцами, а как предок мекленбургской династии он фигурирует в немецких генеалогиях. Интересно отметить, что на волинском цилиндре рядом с соколом-двузубцем был изображен треугольник. Данный символ может быть сопоставлен с описанием главного святилища Радигоста, оставленным Титмаром Мерзебургским (976–1018): «В округе Ридирируна (племени редариев. — М.С.) лежит город, называемый Ридегост (Ретра у других авторов. — М.С.) трехугольной формы; он имеет трое ворот…»{711} Адам Бременский так описывает главное святилище данного бога у ратарей: «Их город, известный всему свету, Ретра, служит центром идолослужения, где демонами — знаменитейший между коими Редигаст — простроен огромный храм. Его изображение сделано из золота, а пьедестал из пурпура»{712}. Однако золото и пурпур имеют достаточно выраженную солярную символику. Интересно отметить, что точно такой же цветовой символизм мы видим и в могиле персидского царя Кира: «В помещении стояли золотой гроб, в котором был похоронен Кир, а кроме гроба ложе. Ножки его были выкованы из золота, покрыто оно было вавилонским ковром, а застлано шкурами, выдубленными в пурпурный цвет. (…) Посередине ложа стоял гроб с телом Кира»{713}. Как видим, захоронение основателя персидской правящей династии весьма напоминало святилище Радигоста, этого божественного предка Рюрика, если судить по использованным в обеих случаях материалам. Дополнительно солярную символику Радигоста подтверждает его другое имя, под которым он упоминается у немецких хронистов, — Zuarasici или Zuarasiz, что представляет собой латинизированную форму передачи имени Сварожич, то есть сын Сварога. Однако последний в славянской мифологии был богом неба и отцом Дажьбога-Солнца, приходившегося, следовательно, Радигосту братом. Следует отметить, что на Руси, как это следует из поучения «Слово некоего Христолюбца, ревнителя по правой вере», сварожичем назывался земной огонь, бывший объектом поклонения со стороны язычников: «И огневи молять же ся, зовуще его сварожичымь»{714}.

Рис. 24. Западнославянская подвеска с соколом, музей Гросс-Радена, Германия. Фото автора

Однако земной огонь был тесно связан и с огнем небесным, то есть солнцем, чем и объясняются солярные черты Радигоста. Наконец, согласно позднему описанию Ботона, идол Радигоста в Мекленбурге изображался именно с птицей на голове. Следует отметить, что другие западнославянские божества с птицами не изображались. Что это была за птица, источники не сообщают, но, поскольку Адам Бременский называет ободритов ререгами, мы можем заключить, что на голове Радигоста был изображен именно сокол. О наличии его культа свидетельствует и славянская подвеска в виде сокола в круге, найденная в могиле маленького ребенка в Санцкове, район Деммина, выставленная в музее Гросс-Радена (рис. 24). Поскольку ни у славян, ни в других народов, с которыми Древняя Русь поддерживала тесные контакты, мы не видим более ранней связи сокола с правящей династией, из этого следует, что связь Рюриковичей с соколом была обусловлена ободритским влиянием.

Данные филологии и сравнительной мифологии позволяют достаточно точно определить, кем же был этот загадочный сокол. В свое время В.В. Иванов и В.Н. Топоров отметили, что чешский и словацкий Рарог, Рарашек, равно как и украинский Рариг, был в славянской мифологии огненным духом, связанным с культом очага. По чешским поверьям Рарог появлялся на свет из яйца, которое девять дней и ночей высиживал человек на печи. Рарога представляли в образе хищной птицы или дракона с искрящимся телом, а также в виде огненного вихря. Исследователи отмечали, что образ Рарога возможно генетически связан с древнерусским Сварогом, Страхом-Рахом русских заговоров, воплощением огненного ветра — суховея, а также с иранским божеством Веретрагной, одной из инкарнаций которого также являлся сокол. Образ Рарога как огненного духа, по всей видимости, был общеславянским{715}. Связь Рарога с деньгами как зримым выражением счастья и удачи констатировал Д. Шеллинг: «Рарашки сделались аллегорическим выражением денег, — рарашки так малы по народному поверью, что всякий человек носит своих рарашек в кармане, вот причина, почему они являются духами счастия и несчастия, в особенности в игре…»{716} Данное обстоятельство дополнительно объясняет причины появления знака Рюриковичей на монетах.

Следует отметить, что представление о чудесном появлении на свет Рарога было свойственно не только чехам: «На Руси существует поверье: если петух старше семи лет, то его не годится держать в доме; иначе он снесет яйцо, из которого родится огненный змей; колдун берет это яйцо, носит у себя за пазухой или закапывает в навоз; через шесть недель вылупится из яйца змей и станет носить ему серебро и золото»{717}. Относительно способа выведения Рарога Б.А. Успенский предположил: «Совершенно очевидно, что под “петушиным” яйцом в цитированном поверье фактически понимается яйцо змеиное. Это не должно удивлять, если иметь в виду вообще более или менее очевидную соотнесенность петуха со змеем. Так, домовой, который часто мыслится в виде змеи, может так или иначе ассоциироваться с петухом. В частности, “дворовый” домовой, живущий во дворе и опекающий скот, может представать как непосредственно в виде змеи, так и в виде змеи с петушиной головой, ср. характерное описание: “Дворовик днем бывает как змея, у которой голова как у петуха, с гребнем, а ночью он имеет вид и цвет волос как у хозяина дома”»{718}. Однако домовой, с которым связывает обоих этих животных данный исследователь, является духом предка, покровительствующего своим потомкам. Понятно, что все эти поверья у восточных и западных славян были записаны достаточно поздно и в крестьянской среде, в которой соответствующие мифологические представления неизбежно несколько отличались от аналогичных представлений, бытовавших в княжеском роду в языческую эпоху.

Собранных материалов более чем достаточно, чтобы дать положительный ответ на вопрос о том, было ли связано имя основателя русской княжеской династии с образом общеславянского мифического сокола. Окончательно все сомнения развеивает упоминавшаяся выше скандинавская сага о Боси, которая дает представление о том, как выглядел культ этого сверхъестественного существа в княжеской среде. По приказу своего конунга Боси похищает волшебное яйцо из родового храма правителя Биармии, причем содержащиеся там священные животные указывают на культ сына Сварога Радигоста. Данная подробность показательна не только потому, что мекленбургские генеалогии называют Рюрика далеким потомком Радигоста, но еще и потому, что лингвисты давно обратили внимание, что имена Сварог и Рарог образованы по одному принципу, достаточно редкому для славянских имен. «Сага (о Боси. — М.С.) заканчивается совершенно неожиданной прибавкой о змее, который вышел из яйца, привезенного Боси из Биармаланда, и которого поборол впоследствии Рагнар Лодброк»{719}. Таким образом, мы имеем полное соответствие канвы сюжета со славянскими представлениями о Рароге.

Необходимо подчеркнуть, что данный фрагмент саги о Боси имеет и археологическое соответствие, подтверждающее, что Биармаланд этой саги действительно находился в Прибалтике. Как уже отмечалось выше, в 131 погребении Кивуткалнского могильника XIII–XI вв. до н.э. в захоронении женщины были найдены три вертикально поставленных яйца. Однако и в саге святилищем, где находилось волшебное яйцо, заведовала мать правителя этой страны. Ближайшим аналогом этому захоронению является погребение в великоморавском некрополе, но именно в Чехии лучше всего сохранился связанный с Рарогом славянский фольклор. Данные Кивуткалнского могильника свидетельствуют о том, что интересующее нас представление существовало у пришедшего в Прибалтику нового населения уже во второй половине II тыс. до н.э. Другая ценность саги о Боси заключается в том, что ее автор сообщает имя сына конунга, которому принадлежал данный храм: «У короля Бьярмаланда (было) два сына: Ререк — Hraerekr и Сиггейр»{720}. Именно бабка этого Ререка была главной жрицей языческого храма, где не только хранилось волшебное яйцо, но и содержались два священных животных, с которыми изображался западнославянский бог. Безусловное значение данной саги состоит в том, что в ее тексте одновременно упоминаются как родовой храм конунга Биармии, священные животные в котором в точности соответствуют символам бога западных славян Радигоста, так и имя Ререк у сына этого конунга. Данный факт со всей очевидностью показывает единство мифологических представлений о сущности княжеской власти в Прибалтийской Руси, варяжской Руси на территории современной Германии и Древней Руси. Едва ли следует говорить о том, что текст саги о Боси на русский язык полностью не переведен. Его пересказ был дан К. Тиандером, считавшим сказание о призвании Рюрика бродячим фольклорным сюжетом и потому не придавшим значения появлению сходного имени у сына правителя Биармии, а в последнем издании саг о Северной Руси Г.В. Глазыриной из данной саги были приведены два небольших фрагмента, в которых имя Ререка, разумеется, не упоминалось.

Поскольку и в мекленбургской генеалогии летописный Рюрик является потомком Радигоста, священными животными которого были птица и бык, то сообщение саги о Боси, которая совершенно независимо от этой генеалогии отмечает, что в родовом храме отца Рерика в Восточной Прибалтике почитались именно эти животные, представляется для нас вдвойне ценным. Совокупность приведенных фактов недвусмысленно указывает не только на существование культа Рарога в Прибалтийской Руси, но и на то, что своего сына ее правитель назвал в честь этого огненного сокола. В довершение ко всему отметим, что археологические материалы, выставленные в Славянском музее в Старграде-Ольденбурге, наглядно свидетельствуют о существовании у некогда живших там славян культов как сокола, так и змеи{721}. Тот факт, что обеих этих животных, с которыми были связаны мифологические представления о Рароге, одновременно почитали именно в том регионе западнославянского мира, с которым письменные источники связывают как варяжскую Руси, так и происхождения Рюрика, в очередной раз говорит о чрезвычайной устойчивости и преемственности мифологических представлений. Как уже отмечалось в связи со смертью отца Рюрика, одним из названий столицы ободритов был Рерик, а Адам Бременский еще в XI в. отмечал, что «ободриты… ныне зовутся ререгами»{722}. Очевидно, что не племя и город получили свое название в честь Рюрика, а он получил свое имя в честь символа своего племени. О существовании как минимум одного подобного прецедента свидетельствует сага о Боси применительно еще к Прибалтийской Руси. Как видим, опять именно скандинавский источник совершенно недвусмысленно указывает в пользу объяснения имени основателя русской княжеской династии из славянской мифологии. Однако между именем летописного Рюрика и словами Рарог, Рериг, Рерик или Ререк есть небольшое фонетическое различие. Хоть подавляющее большинство древнерусских текстов дают имя первого князя в привычном нам написании, но Хронограф 1494 г. бывшего Румянцевского музея неожиданно приводит другую форму его имени: «Во дни Михаила цря греч(ос)каго и во дни кнзя Ререка Новгородскаго… свтый Конъстяньтинъ философъ, нарицаемый Кирилъ, сотворилъ грамоту словеснымъ (словеньскимъ) языкомъ, глемую литицю»{723}. В загадочной «литице» исследователи видят искаженное название «глаголицы». Сам Хронограф был создан во Пскове, и его составитель мог использовать какие-то более древние и не дошедшие до нас тексты. Выше мы уже видели, что в этом городе помнили и об острове Русии, практически не упоминающемся в остальной древнерусской литературе. Таким образом, этот памятник XV в. дает нам имя первого русского князя в его западнославянской форме, в точности совпадающей и с именем сына правителя Биармии из саги о Боси. Остается добавить, что данный Хронограф, известный ученым с XIX в., также до сих пор полностью не опубликован.

Известия скандинавских саг о янтарном крае рядом с Бьярмаландом ставит перед нами вопрос: является ли Ререк саги о Боси летописным Рюриком? Поиск ответа на этот вопрос следует начать с датировки саг. Специалисты считают, что сага о Стурлауге была создана около 1300 г., а сагу о Боси они относят к XIV в. Обе они относятся к числу «саг о древних временах», включающих в себя как многочисленные элементы фантастики, так и элементы волшебной сказки, имеющие подчас весьма архаические черты. В саге Боси — сын Брюнхильды, знаменитой героини германо-скандинавского эпоса, жизнь которой относится к эпохе Великого переселения народов. Вместе с тем сага объясняет успешное нападение Ререка и Сштейра на Гаутланд тем, что Боси участвовал в Бравальской битве, то есть относит это событие к периоду около 770 г. Впрочем, еще К. Тиандер отметил, что в различных перечнях участников этой битвы Боси и его родственники больше ни разу не упоминаются, и посчитал это известие выдумкой составителя. Поскольку убийство змея, вылупившегося из привезенного Боси яйца, стало первым подвигом Рагнара, то его образ также может помочь в датировке интересующих нас событий. О жизни и приключениях самого Рагнара нам известно только из скандинавских саг, никакие другие источники не подтверждают его существование. Считается, что Рагнар погиб в 865 г. в результате неудачного набега на Англию. Однако его второй женой «Прядь о сыновьях Рагнара» неожиданно называет Аслауг, дочь Сигурда Убийцы Дракона и Брюнхильды, время жизни которых германский эпос относит к гуннской эпохе. Таким образом, из-за противоречивых сведений о биографиях обоих героев, содержащихся в сагах, похищение волшебного яйца может быть отнесено как к гуннской эпохе, так и ко времени, предшествовавшему Бравальской битве.

Еще одной возможностью хотя бы приблизительно датировать описанные в саге события является анализ названия Бьярмаланда. К. Тиандер установил, что оно было образовано от германского корня -berm-, -barm-, обозначавшего первоначально просто береговую полосу{724}. В обоих интересующих нас сагах оно обозначает соседнюю с Янтарной страной землю ливов. Между тем последняя достаточно рано становится известна скандинавам и упоминается ими как Ливланд в двух рунических надписях XI в.{725} Поскольку скандинавы использовали путь по Западной Двине, активно начавший функционировать с начала X в., очевидно, что ливы становятся известны скандинавам примерно с этого времени. Более того, сами норманисты считают, что путь по Западной Двине был открыт викингами раньше, чем путь по Неве. Археологические данные показывают, что в Элбинге и Гробини скандинавское присутствие фиксируется около 650 г., а в Ладоге — около 750 г.{726} Поскольку Гробиня находится на западном побережье Латвии, викинги с течением времени вполне могли получить информацию и о более отдаленных регионах этой страны. Очевидно необходимо было время, чтобы скандинавы забыли прежнее название обитателей региона Западной Двины как биармов, то есть береговых жителей, и стали называть их ливами. Противоположное предположение о том, что викинги забыли название ливов и по какой-то непонятной причине стали впоследствии называть их биармами, выглядит неправдоподобно уже в силу того, что после X в. Восточная Прибалтика была хорошо известна скандинавам и им не было никакой необходимости переносить на реальный народ название полумифического племени на краю известного им мира. Кроме того, весь этот регион был известен под названием Ливонии или Лифляндии вплоть до начала XX в. Таким образом, упоминания в сагах биармов по соседству с Янтарным краем следует датировать периодом до VIII в., а то и более ранней эпохой. Если гипотеза об относительно позднем переселении ливов на территорию Латвии соответствует действительности, то вполне возможно, что смена названия населения, жившего близ Западной Двины, в скандинавской традиции была обусловлена именно этим обстоятельством. Соответственно, поскольку даже по самой поздней хронологической привязке саги о Боси Ререк напал на скандинавов во время Бравальской битвы, с отечественным Рюриком он отождествлен быть не может и является первым известным нам правителем, получившим свое имя в честь славянского огненного сокола.

Следует отметить, что истоки представлений, согласно которым носитель верховной власти тесно связан с божественной птицей, которые определили выбор имени первого русского князя, указывают не только на Прибалтийскую Русь, а на саму изначальную прародину нашего народа на Волге. Как установил чешский лингвист К. Махек, с филологической точки зрения славянский Рарог является заимствованным из иранского Веретрагна. В иранской мифологии он был богом войны и однажды явился Заратуштре в десяти различных обликах, одним из которых была птица Варагн. Как следует из Авесты, эта птица была очень тесно связана с хварно — мистической сущностью царской власти. Ею первоначально обладал Йима, первый царь в иранской традиции. Когда же он согрешил, то, согласно «Замйад-яшту», данная мистическая сущность разделилась на три части и покинула его. Первую часть схватил Митра, третью — Кэрсаспа, а вторая досталась Трайтаоне:

Когда второй раз Хварно

От Иимы отлетело,

Ушло оно от Иимы,

Потомка Вивахванта,

Летя как птица Варагн.

Тогда схватил то Хварно

Наследник рода Атвьи

Трайтаона могучий…{727}

Теснейшие славяно-иранские контакты уже в древнейший период объясняют, почему наши далекие предки заимствовали от иранцев это понятие. Из приведенного выше гимна следует, что обладателем хварно считался Трайтаона, образ которого, как уже было показано выше, оказал самое непосредственное влияние на славянского Траннона-Трояна, отца Руса. Поскольку Вэртрагна-Рарог оказывается тесно связанным не просто с богатством и удачей, а с самой сущностью верховной власти, становится понятно, почему его культу придавали такое большое значение как правители Прибалтийской Руси, так и ободритские князья.

Рис. 25. Ладожский цилиндр IX в.

Рис. 26. Два двузубца на ладожском цилиндре

В завершение обратимся к еще одной важной находке. В «большом доме» в Ладоге, построенном около 881 г., был найден небольшой деревянный цилиндр диаметром 19 и высотой 15 мм, на боковой поверхности которого были изображены летящий сокол и плетеный крест (рис. 25). На тот момент данный дом был самой крупной постройкой в городе. В самом здании, не испытавшем каких-либо катастроф, были обнаружены золотой перстень, фрагменты двух стеклянных кубков, амулет в форме топорика, две весовые гирьки, 211 бусин и 32 куска янтаря. Поскольку они были рассыпаны по полу, то, по всей видимости, не представляли большой ценности для его обитателей, связанных с торговлей. На основании этого Е.А. Рябинин сделал вывод, что в данном доме находились не просто купцы и дружинники, но располагалась резиденция ладожского наместника и, возможно, путевой дворец Вещего Олега. «В любом случае археологически выявленный объект в Ладоге, который, судя по архитектурным деталям, мог по праву называться дворцовым зданием, хронологически полностью соответствует эпохе княжению Олега»{728}. Следует отметить, что «большой дом» в Ладоге по конструктивным особенностям сопоставим с княжеской резиденцией в Старграде{729}. Однако самое интересное заключается даже не в этом, а в изображении птицы на найденном в нем деревянном цилиндре, бывшем, судя по всему, игральной фишкой или гадательным жребием.

Нечего и говорить, что норманисты незамедлительно постарались истолковать эту находку в своем ключе. В.И. Кулаков поспешил отнести ладожское изображение ко второму типу по своей классификации, изображавшему петуха как птицу-жертву в «стиле Борре»{730}. Поскольку читатель сам может определить, на кого именно больше походит найденное в Ладоге изображение — на жертвенного петуха или летящего сокола, — стоит обратить его внимание на другой аспект данной находки: на теле птицы был изображен двузубец, а точнее, целых два двузубца (рис. 26). Самый крупный был образован сочетанием головы и крыльев, что напоминает нам волинский цилиндр со знаком Рюриковичей (см. рис. 23). Более мелкий расположен на животе птицы и, поскольку линии соединены, это не может быть изображением ее лап. Сочетание двух двузубцев с образом сокола уникально и аналогов не имеет. Возможно, подобная необычная композиция была обусловлена опекунством Вещего Олега над Игорем, и далеко не случайно, что этот предмет был найден в резиденции ладожского наместника, который мог быть путевым дворцом самого Олега.

Хоть ПВЛ и не определяет степень родства Олега с Рюриком и Игорем, она тем не менее содержит весьма характерную фразу: «Оумершю же Рюрикови. предасть княжение свое Олгови. от рода ему суща»{731}. Более поздние источники либо повторяют эту формулировку, либо называют Олега племянником Рюрика: «Истася (Игорь) после отца своего двою леть, и держа подъ игоремъ великое княженiе племянникъ рюриковъ олегь»{732}. Поскольку княжеский род в Древней Руси носил патриархальный, а не матриархальный характер, очевидно, что брат жены Рюрика, каким его ошибочно считает Иоакимовская летопись, в отличие от его племянника, едва ли мог считаться с этой точки зрения членом рода первого русского князя. Между тем Олег гордо заявляет Аскольду и Диру: «Азъ есмь роду княжа»{733}, а также заключает договор с Византией от своего собственного имени, а не от имени Игоря. Подобные действия со стороны сына Синеуса или Трувора, бывшего гораздо более старшим, чем сын Рюрика, являлись вполне правомерными в «лествичной» системе Древней Руси. Если на найденном в ладожском дворце цилиндре действительно были изображены княжеские знаки Олега и Игоря, то данное обстоятельство не только подтверждает слова летописи о том, что Олег был из рода Рюрика, но позволяет конкретизировать утверждение летописца тем, что это был род, имеющий своей священной птицей сокола. Указания летописца о том, что испуганные греки приняли Олега за святого Дмитрия, а славяне прозвали его Вещим, «так как были люди язычниками и непросвещенными», говорят о том, что этот преемник Рюрика воспринимался окружающими как носитель сверхъестественной силы. Это полностью согласуется с рассмотренным выше представлением о божественном происхождении рода Рюриковичей и также говорит о том, что Вещий Олег по своему происхождению принадлежал к династии русских князей.

В связи с деятельностью преемника Рюрика необходимо упомянуть оборонительные сооружения Киева, которые были возведены в конце IX–X в. и не имеют аналогов ни у полян, ни у их ближайших соседей. Исследование особенностей их строительства привело К.А. Михайлова к следующему выводу: «На мой взгляд, техника строительства Старокиевского городища наиболее близка своеобразным традициям славянских укреплений Северной Германии и польского Поморья, но в первую очередь она соотносится с самыми ранними укреплениями Новгорода на Рюриковом городище. (…) Безусловно, укрепление Новгородского городища предшествуют киевским укреплениям. Одинаковые условия сооружения двух крепостей и необычная техника строительства, которая не получила дальнейшего развития в древнерусской фортификации, указывают на одну и ту же группу строителей. Вероятно, обе крепости возводил один и тот же коллектив»{734}. География и датировка возведения обеих укреплений полностью соответствует летописному известию о походе Олега с севера на юг и переносе в Киев столицы Руси. Едва ли следует подробно говорить о том, какое огромное значение имели крепости для зарождающейся русской государственности. С их помощью контролировались окрестные земли и проходящие по ним торговые пути, в них князь и его дружина хранили свои сокровища и в случае необходимости могли отсидеться от нападения врагов или при восстании собственных подданных. Другими словами, крепости являлись оплотом княжеской власти. В свете того, что захоронения, распространение тех или иных вещей и т.п. можно связать с дружиной первых варяжских князей лишь с большей или меньшей степенью вероятности, то обе крепости, возведенные в сменявших друг друга центрах власти, являются единственным археологическим признаком, который мы с полной уверенностью можем соотнести с пришедшей из-за моря варяжской русью. То, что в обеих случаях применялась западнославянская техника строительства укреплений, в очередной раз показывает, кто же составлял основную часть дружины Рюрика и Олега. Западнославянские наконечники стрел, найденные на Рюриковом городище, говорят о том, что выходцы из этого региона были не только строителями, но и воинами в этой крепости.

Возвращаясь к ладожскому цилиндру, обратим внимание и на плетеный крест, изображенный с этой птицей. Сама композиция составлена таким образом, что сокол как будто вылетает из этой плетенки, как из гнезда. Как показал в своем исследовании В.П. Даркевич, крест в языческой Руси был символом солнца{735}. Если внимательно присмотреться к плетенке, то окажется, что она состоит из тринадцати прямоугольников. Очевидно, это является указанием на тринадцатимесячный лунно-солнечный календарь, о существовании которого на Руси неоднократно говорили различные исследователи. Представление о связи птицы с солнцем и годом хорошо сохранилось в отечественном фольклоре. Украинская загадка называла дневное светило вертящейся птицей: «Стоит дуб-стародуб, на том дубе птиця-вертиниця; нихто jiи не достане — ни царь, ни цариця». Выше приводилась русская загадка, отождествлявшая солнце с соколом. А.Н. Афанасьев отмечал, что народная фантазия течение времени уподобляло растущему дереву, на котором гнездится птица-солнце, откладывая белые и черные яйца и высиживая из них дни и ночи: «Стоит дуб о двенадцати ветвях, на каждой ветви по четыре гнезда, в каждом гнезде по 6 простых яиц, а седьмое — красное» или «по семи яиц беленьких, по семи черненьких» (год, месяцы, недели, шесть дней простых и седьмое воскресенье или семь дней и семь ночей){736}. Подобная календарная интерпретация изображения на ладожском цилиндре находит свое подтверждение в медной подвеске, найденной в Пскове в слое XI в. На обеих сторонах подвески был изображен двузубец, правая часть которого на одной стороне была украшена полумесяцем и крестом на другой{737}. Поскольку крест, как уже отмечалось выше, в языческой традиции символизировал солнце, то мы видим, что знак Рюриковичей вновь оказался связан с обеими небесными светилами, взаимодействие которых и определяло структуру древнерусского календаря. На обоих сторонах псковской находки двузубец был заключен в орнаментальную рамку, что больше не встречается ни на одной подвеске с данным знаком. Связь с небесными светилами объясняет необычность этой подвески, а дополнительным подтверждением ее подлинности может служить найденная в Саркеле костяная пластина со знаком Святослава. Рядом с двузубцем на ней изображен маленький отпятныш в виде полумесяца, а вся композиция вновь заключена в орнаментальную рамку, как на псковской подвеске. На оборотной стороне изображена двенадцатилучевая фигура, указывающая на переход уже к двенадцатимесячном году. В завершение следует сказать, что образ птицы, запечатленный как данными фольклора, так и ладожской находкой, в точности соответствует упоминавшемуся выше «богу времени» курляндских вендов, которого они представляли в виде птицы. На связь с годовым циклом указывает и корона с двенадцатью камнями в храме Радигоста, упомянутая в саге о Боси. С другой стороны, найденный на территории Германии сокол был окружен девятью лучами, что соотносится с девятью месяцами беременности и, очевидно, отражает веру западных славян в перерождение умершего. Таким образом, и у полабских славян сокол оказывается связан с понятием времени. Все эти факты в очередной раз показывают, что Прибалтийская русь, западнославянская русь и пришедшая с Рюриком варяжская русь являлась одним и тем же народом, говорившим на одном языке и имевшим одни и те же верования.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Изложенный в книге материал позволил восстановить происхождение и историю странствий наших далеких предков на протяжении даже не веков, а целых тысячелетий до призвания варяжских князей. С учетом того, что балановская культура возникает в XIX в. до н.э., история нашего народа уже насчитывала почти три тысячелетия к моменту появления Рюрика и его братьев на севере Восточной Европы. Поскольку в отечественной историографии утвердилось определение киевского периода нашей истории как Древней Руси, предшествовавший ей период естественно назвать древнейшей историей русов. Именно на берегах Волги происходили интенсивные контакты наших далеких предков с предками индоиранцев. Речь идет не только о тесном языковом и генетическом родстве, но и о том, что многие элементы религиозно-мифологических представлений обоих народов оказались весьма близки. Так, слово бог как обозначение сверхъестественной силы не встречается за пределами этих трех языковых общностей, название вселенского закона во всех трех языках родственны, индийской паре его божественных хранителей Варуне и Митре соответствуют славянские Перун и Волос, солнечный миф о происхождении как самих племен, так и их правителей за единственным исключением оказывается свойственным только восточной половине индоевропейского мира. Славянское имя бога неба Сварога родственно санск. svarga — «небо» и Сварнаре — раю Индры. Славянское Рарог было образовано от индоиранского Веретрагна — понятия, которое в Индии было эпитетом того же Индры, а в Иране стало именем бога войны. Уже в ходе настоящего исследования были показаны иранские параллели к именам Аттаваса, Траннона-Трояна и Харека, отца Ререка Биармского. Древнейшее индоарийское обозначение главной реки Восточной Европы дало имя нашему народу. Впрочем, в этом отношении он не был одинок среди своих славянских собратьев — специалисты отмечают индийское происхождение племенного названия антов и иранское для хорватов и сербов. То же самое можно сказать и о западнославянских племенах варнов и ранов, названия которых имеют параллели в индоиранском мире. Все это говорит о теснейших контактах наших предков с индоиранским миром, следы которого сохранялись на протяжении тысячелетий.

За столетие до начала воспетой Гомером Троянской войны произошло переселение части русов с Волги на берега Балтики. Это событие положило начало Прибалтийской Руси. Древнейшие следы переселенцев встречаются в Кивуткалнском могильнике XIII — XI вв. до н.э. в Латвии. Археологические и антропологические данные, а также следы их религиозных представлений указывают на связь оставившего его населения с балановской культурой, с одной стороны, и со славянами — с другой. «Деяния данов» Саксона Грамматика показывают, что уже в I тыс. до н.э. в Прибалтике находилось первое русское королевство, реальность существования которого подтверждается данными топонимики и языкознания. Изучение эстонского языка свидетельствует, что самые ранние его контакты со славянским датируются как минимум началом I тыс. н.э. и синхронны упомянутому Плинием мысу Русбей, локализуемому на территории современной Латвии. Саксон Грамматик описывает Русь как обладающую большим флотом державу с достаточно развитой системой власти. Первая характеристика подтверждается заимствованием германцами, балтами и финно-уграми у славян слов, относящихся к торговле и мореплаванию. Как минимум двухступенчатая иерархичность власти в Прибалтийской Руси показывает относительность традиционного отсчета русской государственности только с 862 г.

Упоминание о русско-датской войне в гуннскую эпоху объясняет отсутствие упоминаний о наших предках у античных авторов, описывавших события Великого переселения народов, и показывает, что их интересы в тот период были сосредоточены в регионе Балтийского моря. Королю Прибалтийской Руси Олимеру соответствуют Алимер мекленбургских генеалогий и Вулемар «Закона англов и варинов». Последний памятник начала IX в. доказывает реальность существования этого человека. Его брак с королевой Рюгена, нахождение у него на воспитании сына датского короля, включение его в качестве одного из ранних предков в родословную ободритских князей и упоминание о нем в качестве законодателя в своде законов жившего на территории современной Германии племени варинов в совокупности показывают, что именно при нем происходило переселение части прибалтийских русов на запад. Радегаст, потомок Олимара и Иды, во главе огромной армии отправился в поход на Рим. Уход многих десятков, если не сотен тысяч германцев на юг несомненно облегчил впоследствии заселение славянами Северной Германии. Однако само имя Радегаста указывает на весьма ранние славяно-вандальские династические связи, о которых говорят как мекленбургские генеалогии, так и имя вандальского короля Рауса уже во II в. Этому имени в точности соответствует название Раусия-Дубровника на Балканах, и это позволяет предположить, что форме Роусь, встречающейся нам в древнерусском летописании, предшествовала «акающая» форма Раус, являющаяся переходной между индоарийской Расой и Русью. О том, что это не случайное совпадение, говорят постоянные отождествления вандалов со славянами в Средневековье и одинаковые принципы наследования власти как в вандальском королевстве, так и в Древней Руси. Хоть в немецких генеалогиях между Радегастом и Олимаром около десяти правителей, это объясняется стремлением создателей привязать ее начало к эпохе Александра Македонского, для чего искусственно и увеличивалось число поколений. Свидетельства Плиния и Тацита указывают на тесные связи варинов, законодателем которых был Вулемар, как с вандалами, так и с англами. Последних отечественная ПВЛ знает в качестве западных соседей варяжской Руси, а данные языкознания и мифологии указывают на весьма ранние контакты англов и славян еще до переселения первых в Британию. Наличие этих контактов подтверждается и данными генетики. Все это говорит о том, что какая-то часть русов жила на севере Германии уже в первые века нашей эры. Факты показывают, что расселение славян как в балтских и финно-угорских, так и в германских землях было гораздо более сложным и многоплановым процессом, начавшимся к тому же ранее, чем это традиционно считается.

Поскольку уже к X в. источники не знают русского королевства в Прибалтике, где осталась только малочисленная группировка венедов, из сочинения Саксона Грамматика известно о существовании у русов большого флота, а предание ободритского княжеского рода говорит о прибытии их предка откуда-то из-за моря, можно сделать вывод о том, что в эпоху Великого переселения народов часть Прибалтийской Руси направилась на запад. В пользу этого говорит не только антропологическая близость населения на противоположных берегах Балтийского моря, но и единство его религиозных представлений. Опять-таки скандинавские саги о Стурлауге и Боси упоминают находившиеся в Биармии храмы, описание которых соответствует более поздним культам Святовита и Радегаста у западных славян. Вторая сага отмечает и наличие имени Ререк у сына правителя би-армов, в родовом храме которого находилось волшебное яйцо, что находит свою полную аналогию в славянских представлениях о Ра-роге. Как письменные, так и археологические данные подтверждают наличие элементов культов Святовита и Радегаста в Прибалтике и в более позднюю эпоху. С учетом того, что сведения о Прибалтийской Руси гораздо древнее данных о русах на территории современной Германии, данные обоих саг указывают то ли на гуннскую эпоху, то ли на период до Бравальской битвы, а западнославянская традиция говорит о наличии символов Радегаста уже у основателя ободритской княжеской династии, прибывшего на свою новую родину морским путем, наиболее обоснованным представляется вывод, что переселение русов шло с востока на запад.

Память об Олимаре сохранило не только родовое предание мекленбургских герцогов, но и датские саги. Подобно тому как во времена Кия была заложена будущая столица Киевской Руси, ставшая знаменитым городом столетия спустя, так и во времена этого выдающегося правителя закладывались основы будущего могущества русов на Варяжском море. О том, что возглавляемое им племя было достаточно влиятельно само по себе, говорит тот факт, что союза с ним искали как гунны, так и даны. Насколько мы можем судить, сила его заключалась в достаточно многочисленном флоте, уничтожить позиции которого не могло даже поражение от датчан. Если указания мекленбургской генеалогии верны, то уже дед Олимара Антюрий отправил своих сыновей в Финляндию, под которой в ту эпоху понималось не только современное одноименное государство, но и другие земли, заселенные финно-угорскими племенами, то есть север Восточной Европы. Брак Олимара с королевой Рюгена создавал основу на западе. Таким образом, первые легендарные предки ободритских князей мыслили в масштабах всего Балтийского моря, обеспечивая продвижение русов как на запад, так и на восток. И именно это расселение русов и позволило создать цепь опорных пунктов, на основании которых и возник впоследствии торговый путь по морю, которое стало называться Варяжским. Само слово «варяг», обозначавшее у западных славян «мечника» и однокорневое с именем бога-кузнеца Сварога, возникло у них на севере Германии как антитеза племенному названию «носящих ножи» саксов. Впоследствии торговый путь продолжился по Волге, связав север Европы с мусульманским Востоком, в результате чего его создатели получили огромные экономические выгоды. Таким образом, благодаря деятельности первых русских правителей в эпоху, которую мы можем назвать эпохой Антюрия — Олимара, были заложены прочные основы для последующего могущества как западных, так и восточных славян. Целый ряд данных показывает, что русы достигли своей цели: все неславянские народы, жившие по берегам этого моря, заимствуют от славян связанные с торговлей и мореходством термины; построенная западными славянами Любшанская крепость надежно контролировала стратегический участок Волжско-Балтийского торгового пути вскоре после его возникновения, к которому впоследствии присоединился путь «из варяг в греки»; когда пробил час великой торговли с Востоком, самые ранние клады арабского серебра появляются у западных славян; немецкий источник называет Балтийское море Рюгенским, а русские летописи именуют его не Свейским, а Варяжским.

Стремясь надежно закрепить за собой сверхприбыльную торговлю с Востоком, западные славяне заключают как династические браки, так и основывают уникальную для всего севера Восточной Европы Любшанскую крепость. Как в поисках свободных земель и торговой прибыли, так и спасаясь от начавшегося германо-скандинавского натиска на их земли достаточно значительные части западнославянского населения переселяются на восток. Процесс этот хорошо прослеживается по данным археологии, а данные лингвистики и антропологии свидетельствуют о родстве славян на противоположных берегах Варяжского моря. Однако наибольшую важность представляет не просто процесс переселения населения, а то, что с запада на восток переносились социальные структуры, такие как жреческая иерархия, княжеская власть с сакрализованной фигурой правителя и полюдьем как способом сбора дани с населения, кончанская городская организация. Именно наличием Старграда и Новостарграда в земле вагров лучше всего объясняется возникновение названия Новгорода, ставшего главным центром Северной Руси. Естественная оппозиция двух названий подтверждается как одинаковыми религиозными представлениями (богиня — покровительница города и культ Перуна в его окрестностях), так и участием западных славян в строительстве новгородского Детинца. В общей массе переселявшегося на восток западнославянского населения присутствовали и собственно русы, что отразилось как в многочисленной новгородской топонимике, названии города Русы, сообщениях скандинавских и восточных источников.

В эту эпоху разрозненные фрагменты складываются в единую мозаику, позволяющую нам на севере Восточной Европы увидеть еще одного деятеля, оказавшего заметное влияние на последующую судьбу Руси. Как показало исследование, именно Бранлив-Пролаз, скорее всего, способствовал браку дочери Гостомысла с ободритским князем Годлибом, предопределившим последующее призвание Рюрика, а также совершил поход в Крым, проложив путь «из варяг в греки». Нечего и говорить, что долговременные последствия обеих этих дел носили исключительно важный характер и в немалой степени способствовали образованию Древнерусского государства. Потомок от этого брака станет первым правителем Северной Руси и основателем княжеской династии, а его преемник Вещий Олег совершит поход по следам Бранлива и объединит в единое государство север и юг Руси. Кроме того, Бранлив стал одним из первых исторических прототипов Ильи Муромца. Именно в образе этого былинного богатыря отразилась предыстория Руси. Поскольку ближайшей эпической параллелью ему во всем индоевропейском мире является иранский Рустам, это обстоятельство указывает на давние ирано-русские контакты. Вместе с этим образы Латыгорки и Святогора указывают на Прибалтийскую и Варяжскую Русь. Таким образом, в образе главного героя русских былин символически отразилась в соответствии с законами эпического жанра историческая судьба нашего народа. Лишь впоследствии из княжеского родственника он превращается в крестьянского сына. Последнее также объяснимо. Понятно, что в одиночку правители Прибалтийской и Варяжской Руси, несмотря на их ум и размах, мало что смогли бы сделать. Мудрые жрецы, отважные воины, опытные мореходы, умелые ремесленники, предприимчивые купцы, трудолюбивые крестьяне — все они своим совместным трудом поколениями созидали грядущее величие Руси. Хоть история и не донесла имен рядовых наших предков, сохранив лишь фрагментарные упоминания об их правителях, однако это ни в коей мере не преуменьшает могущество и славу всего нашего народа. Олицетворением этой необоримой силы и стал былинный Илья Муромец.

Однако возникновению Древней Руси предшествовал период испытаний. Судя по всему, выселявшееся на запад население должно было платить дань своей метрополии. Текст летописи ничего не говорит о начале установления дани варягам, что свидетельствует в пользу ее изначального характера. Этому известию ПВЛ соответствует немецкая сага о Тидреке Бернском, сообщающая о первоначальной победе велетов и обложении ими Руси данью. Целый ряд данных подтверждает то, что варягами, взимавшими дань с восточноевропейских племен, были именно волоты. Как летопись, так и сага единодушны в том, что данническая зависимость потом была свергнута. Стремясь прекратить вспыхнувшую затем междоусобную войну, старейшины четырех восточноевропейских племен по совету Гостомысла призвали на княжение трех его внуков из числа другой части варягов, а именно ободритов. Отмеченное наличие волотов в его дружине говорит о том, что была предпринята осознанная попытка положить конец давней вражде представителей двух западнославянских племен на своей новой родине.

Начиная еще со времен Прибалтийской Руси источники отмечают у наших предков достаточно развитую королевскую власть. Эта же особенность сохраняется и у Варяжской Руси, правители которой обожествлялись, а также и у князей Древней Руси в языческую и отчасти даже в «двоеверную» эпохи. Князья не только вели свое происхождение от Радигоста, но и рассматривались как носители мистической сущности власти, которая у иранцев называлась хварно, а у славян представлялась в виде мифической птицы Рарог. Идея божественного происхождения нашла свое отражение в немецком варианте имени отца Рюрика Годлиба. Благодаря этому становится понятно, почему ни один из отечественных летописцев и словом не обмолвился о происхождении основателя княжеской династии, что выглядит явным диссонансом на фоне стремления всячески приукрасить происхождение своих правителей в разных странах в эпоху Средневековья. Понятно, что христианские монахи-летописцы предпочли вообще ничего не сказать о происхождении Рюрика, чем признать, что княжеская династия происходила от языческого бога, беса по их терминологии.

С призванием Рюрика закончилась древнейшая история русов и началась история Древней Руси. Однако описанная в летописях Киевская Русь не возникла из ничего, как по мановению волшебной палочки, вызвав изумление и страх у византийцев. Ее появление на международной арене было подготовлено многовековой деятельностью различных правителей русов и возглавляемого им народа. К сожалению, история сохранила для нас только два имени из этой плеяды, великие замыслы и свершения которых в конечном итоге вели к рождению великой державы. Однако и эти крупицы информации показывают, какого незаурядного масштаба были эти люди. Политику своих славных предшественников продолжили и первые великие князья Древней Руси. Олег подчинил своей власти весь путь из «варяг в греки», пролегавший по восточнославянским землям. Совершив победоносный поход на Константинополь, он потребовал не земель, а выгодных условий торговли с империей. Святослав, уничтожив паразитический Хазарский каганат, поставил под свой контроль путь по Волге. В войне с Византией он стремился уже к территориальным приобретениям, однако, как свидетельствуют его собственные слова, главной целью для него было не просто приращение земель, а установление контроля над торговлей по Дунаю, третьей великой реке Восточной и Центральной Европы: «Не любо мне сидеть в Киеве, хочу жить в Переяславце на Дунае, ибо там середина земли моей, туда стекаются все блага: из Греческой земли — паволоки, золото, вина, различные плоды, из Чехии и из Венгрии серебро и кони, из Руси же меха, и воск, и мед, и рабы».

Собранные в книге факты свидетельствуют, что в разное время на берегах Балтийского моря существовало несколько регионов, населенных русами. То, что населявший их народ носил одно и то же название, под которым он был известен своим ближним и дальним соседям, говорил на одном языке и обладал набором определенных признаков, относившихся как к антропологическим характеристикам, так и к духовной стороне его жизни, свидетельствует о том, что это был один и тот же народ. Об антропологическом единстве Прибалтийской, Варяжской и северной части Древней Руси с конца II тыс. до н.э. до начала II тыс. н.э. было сказано выше. На единство двух последних регионов указывают и данные генетики. На различных примерах было показано, что русы во всех трех регионах в течение различных периодов времени жили в поле единых религиозно-мифологических представлений. Исследование происхождения образа Трояна «Слова о полку Игореве» и имени короля Прибалтийской Руси Траннона показало, что своими истоками оба они восходят к образу отца Руса, а сама эта «мифологическая» генеалогия возникла под иранским влиянием. В генеалогии мекленбургских герцогов данный образ отсутствует, но с учетом того, что создатели ее окончательного варианта стремились подчеркнуть давние связи мекленбургской династии с германским, а отнюдь не со славянским миром, подобное умолчание вполне объяснимо. Хоть с археологической точки зрения материальная культура этих трех регионов может отличаться, что объясняется как различными временными периодами, так и различными географическими условиями и влиянием различного окружения на наших предков на отдельных этапах их пути, однако единство физического типа и духовного мира этих людей говорит о преемственности между собой всех трех основных периодов развития наших предков в древнейшую эпоху.

Столетиями тщательно замалчиваемые данные германо-скандинавской традиции в сопоставлении с новейшими открытиями в сфере различных наук говорят сами за себя. Благодаря этому мы смогли не только определить изначальную прародину Руси, но и установить происхождение названия нашего народа. Именно в тот, самый первый этап его существования на берегах Волги во время тесных контактов с индоиранским миром и возникает представление о происхождении Руса от Траннона, равно как и представление о Рароге, сохранявшееся вплоть до эпохи Древней Руси. Продвинувшись на запад, часть наших далеких предков впоследствии основала на берегах Балтийского моря первое русское королевство, с правителями которого воевали даны. Достаточно рано корабли русов направились еще дальше на запад. Еще до Великого переселения народов начинается их продвижение на север современной Германии, успеху которого способствовал как брак Олимара с королевой Рюгена, так и уход значительной части германцев во главе с Радегастом. Факты показывают, что варяжская Русь в раннем Средневековье доминирует в балтийской торговле, прокладывая сначала трансконтинентальный торговый путь на мусульманский Восток, а затем в Византию. Круг замкнулся. Русы вернулись на волжские берега, на свою изначальную родину. Правда, окончательно это произошло после завоевания Иваном Грозным Казанского ханства. Этот же царь вел двадцатипятилетнюю Ливонскую войну. Понятно, о существовании Прибалтийской Руси к тому времени давным-давно забыли, но присутствует одна характерная закономерность: все созидатели империи, от предпоследнего Рюриковича до Сталина, неизменно стремились вернуть исконные русские земли в Прибалтике, а все разрушители империи также неизменно отдавали их местным националистам. Однако все это будет в последующие века. А пока, проследив долгие пути наших далеких предков к различным берегам Варяжского моря, наша ладья, украшенная символами Радегаста, причалила к невским берегам. Одиссея варяжской Руси закончилась. Началась великая и славная эпоха Древней Руси.

* * *

Ссылки

1

Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. 1. СПб., 1818. С. 48, примеч. 106.

2

Меркулов В.И. Немецкие генеалогии как источник по варягорусской проблеме // Сборник Русского исторического общества. Т. 8 (156). Антинорманизм. М, 2003. С. 141.

3

Кузьмин А.Г. Начало Руси. Тайны рождения русского народа. М., 2003. С. 268.

4

Saxonis Grammatici. Gesta Danorum, Strassburg, 1886. S. 40–41; при переводе также использовались английский перевод Saxo Grammaticus. The nine books of the Dannish history. V. 1–2, 1905 и первый перевод на русский язык отдельных фрагментов, сделанный Е.Б. Кудряковой и опубликованный в Хрестоматии по истории России с древнейших времен до 1618 г. М, 2004. С. 83–89.

5

Серяков М.Л. Вселенский закон — незримая ось мироздания. М., 2005.

6

Брагинский И.С. Иранское литературное наследие. М., 1984. С. 36–37.

7

Baltija…Kurseme un Widsemes latweeschu dafe Latweeschu Inrika laika 1200 un wehlaku lihds 1300 P. Riga, 1890.

8

Эпоха бронзы лесной полосы СССР. М, 1987. С. 52.

9

Мелетинский Е.М. Фрейр // Мифы народов мира. Т. 2. М, 1992. С. 572; Снорри Стурлусон. Круг земной. М., 1995. С. 16, 23.

10

Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах. М., 1975. С. 346.

11

Эпоха бронзы лесной полосы СССР. М, 1987. С. 121.

12

Граудонис Я.Я. Эпоха бронзы и раннего железа на территории Латвии. Научный доклад. М., 1987. С. 18.

13

Эпоха бронзы лесной полосы СССР. М., 1987. С. 119.

14

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия. Т. 1. М.,2009.С.245.

15

Там же, примеч. 3.

16

Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. 1. М., 1994. С. 51.

17

Там же. С. 59.

18

Обзорная схематическая карта Латвийской ССР. Рига, 1982.

19

По Латгалии. М., 1975.

20

Saxonis Grammatici. Gesta Danorum. Strassburg, 1886. S. 78, 82.

21

Серяков М.Л. Забытый прародитель человечества. М., 2012.

22

Латвийская ССР. Туристская карта. М., 1963.

23

Baltija… Kurseme un Widsemes latweeschu dafe Latweeschu Inrika laika 1200 un wehlaku lihds 1300 P. Riga, 1890.

24

Saxonis Grammatici. Gesta Danorum. Strassburg, 1886. S. 154–155.

25

Ibid. S. 155–156.

26

Ibid. S. 156–157.

27

Ibid. S. 159.

28

Ibid. S. 159–160.

29

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 2. М., 1967. С. 142.

30

Гиббон Э. Закат и падение Римской империи. Т. 3. М, 1997. С. 384; Вольфрам X. Готы. СПб., 2003. С. 362.

31

Шувалов П.В. Pelles sappherinae и восточный путь. К вопросу о политической истории Балто-Скандии в V–VI вв. // Ладога и Глеб Лебедев. СПб., 2004. С. 95–96.

32

Сулимирский Т. Сарматы. М., 2008. С. 176.

33

Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. 2. М, 1995. С. 15, 17.

34

Боровский Я.Е. Византийские, старославянские и старогрузинские источники о походе русов в VII в. на Царьград // Древности славян и Руси. М., 1988. С. 118.

35

Шаровольский И.В. О славянских заимствованиях в северных германских языках // Изборник Киевский. Киев, 1904. С. 5.

36

Там же. С. 31.

37

Пашуто В. Образование Литовского государства. М., 1959. С. 249–284.

38

Финский язык // Энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона. Т. 71. М., 1993. С. 25.

39

Трусман Ю. Русские элементы в Эстляндии в Х1П — XIV вв. // Временник Эстляндской губернии, 1893. Кн. 1. Ревель, 1894. С. 76.

40

Baltija… Kurseme un Widsemes latweeschu dafe Latweeschu Inrika laika 1200 un wehlaku lihds 1300 P. Riga, 1890.

41

Saxonis Grammatici. Gesta Danorum, Strassburg, 1886. S. 172.

42

Buchholtz S. Versuch in der Geschichte Herzogthums Mecklenburg, Rostock, 1753. S. 40.

43

Saxonis Grammatici. Gesta Danorum. Strassburg, 1886. S. 185.

44

Ibid. S. 185.

45

Ibid. S. 187.

46

Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах. М., 1975. С. 262–263.

47

Там же. С. 683.

48

Saxonis Grammatici. Gesta Danorum. Strassburg, 1886. S. 241.

49

Ibid. S. 242.

50

Лев Диакон. История. М., 1988. С. 57.

51

Saxonis Grammatici. Gesta Danorum. Strassburg, 1886. S. 243.

52

Ibid. S. 245.

53

Ibid. S. 260.

54

Шушарин В.П. Современная буржуазная историография Древней Руси. М., 1964. С. 83.

55

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия. Т. 5. М., 2009. С. 185.

56

Генрих Латвийский. Хроника Ливонии. М. — Л., 1938. С. 94.

57

Там же. С. 178, 301, примеч. 186.

58

Там же. С. 286.

59

Там же. С. 131.

60

Endzelins J. Latvijas vietu vardi. 1. d. Vidzemes vardi. Riga, 1922. P. 17, 24, 30, 83, 88, 109, 111.

61

Седов В.В. Очерки по археологии славян. ML, 1994. С. 68–69.

62

Там же. С. 87.

63

Дамбе В.Ф. Славянские следы в латвийской гидронимии и микротопонимии // Балто-славянские исследования, 1980. М., 1981. С. 161.

64

Там же. С. 159–160.

65

Харузин Н. Обзор доисторической археологии Эстляндской, а также Лифляндской и Курляндской губерний по трудам местных исследователей // Временник Эстляндской губернии, 1893. Кн. 1. Ревель, 1894. С. 230.

66

Buga К. Kalb ir senove. 1. Kaunas, Svetimo Min. leidinys, 1922. T. 1. P. 210.

67

Дамбе В.Ф. Славянские следы в латвийской гидронимии и микротопонимии//Балто-славянские исследования, 1980. М., 1981. С. 158.

68

Брейдак А.Б. Древнейшие латгало-селоно-славянские языковые связи//Балто-славянские исследования, 1980. М., 1981. С. 44–45.

69

Седов В.В. Очерки по археологии славян. М., 1994. С. 77.

70

Там же. С. 82, 85.

71

Харузин Н. Обзор доисторической археологии Эстляндской, а также Лифляндской и Курляндской губерний по трудам местных исследователей // Временник Эстляндской губернии, 1893. Кн. 1. Ревель, 1894. С. 229.

72

Там же. С. 230.

73

Мугуревич Э.С. Восточная Латвия и соседние земли в X — ХШ вв. Рига, 1965. С. 98, 108.

74

Лукошков А.В. Конструктивные особенности найденных на дне Волхова древненовгородских судов в контексте традиций балтийского судостроения // Новгород и Новгородская земля. История и археология. Вып. 23. Великий Новгород, 2009. С. 224.

75

Генрих Латвийский. Хроника Ливонии. М. — Л., 1938. С. 107.

76

Там же. С. 109.

77

Там же. С. 145.

78

Там же. С. 276.

79

Агеева Р.А. Страны и народы: происхождение названий. М., 1990. С. 44.

80

Livokiel-letkiel-livokiel sonarontoz. Libiesu-latviesu-libiesu vardnica. Riga, 1999. S. 73.

81

Агеева Р.А. Страны и народы: происхождение названий. М, 1990. С. 25.

82

Святной Ф. Дополнения к статье «Что значит в Несторовой летописи выражение “поидоша из Немец”, или Несколько слов о Варяжской Руси». СПб., 1845. С. 47.

83

Трусман Ю. Русские элементы в Эстляндии в XIII — XIV вв. // Временник Эстляндской губернии, 1893. Кн. 1. Ревель, 1894. С. 60.

84

Харузин Н. Обзор доисторической археологии Эстляндской, а также Лифляндской и Курляндской губерний по трудам местных исследователей // Временник Эстляндской губернии, 1893. Кн. 1. Ревель, 1894. С. 233.

85

Трусман Ю. Русские элементы в Эстляндии в XIII–XIV вв. // Временник Эстляндской губернии, 1893. Кн. 1. Ревель, 1894. С. 72.

86

Там же. С. 75–76.

87

Шамбинаго С.К. Старины о Святогоре и поэма о Калевипоэге // ЖМНП. 1902. № 1, отд. 2; Миллер В.Ф. Очерки русской народной словесности. Т. 3. Пг., 1924; Топоров В.Н. Русский Святогор: свое и чужое // Славянское и балканское языкознание. М, 1989. С. 90–98.

88

Миллер В.Ф. Очерки русской народной словесности. Т. 3. М., 1910. С. 162–163.

89

Древнеанглийская поэзия. М., 1982. С. 15.

90

Халанский М.Е. Великорусские былины киевского цикла. Варшава, 1886. С. 184–185.

91

Топоров В.Н. Русский Святогор: свое и чужое // Славянское и балканское языкознание. М, 1989. С. 124.

92

Генрих Латвийский. Хроника Ливонии. М. — Л., 1938. С. 248.

93

Хрестоматия по истории России с древнейших времен до 1618 г. М, 2004. С. 41.

94

Фридрих фон Кейслер. Окончание первоначального русского владычества в Прибалтийском крае в XIII столетии. СПб., 1900. С. 92–93.

95

Бальтазар Рюссов. Ливонская хроника // Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. Том П, 1879. С. 170.

96

Трусман Ю. Происхождение населения на о. Эзель, Даго и Моне // Временник Эстляндской губернии, 1894. Кн. 2. Ревель, 1895. С. 70.

97

Там же. С. 70–71.

98

Зутис Я. Русско-эстонские отношения в IX–XIV вв. // Историк-марксист. 1940. № 3. С. 40.

99

Трусман Ю. Русские элементы в Эстляндии в XIII — XIV вв. // Временник Эстляндской губернии, 1893. Кн. 1. Ревель, 1894. С. 74.

100

Трусман Ю. Происхождение населения на о. Эзель, Даго и Моне // Временник Эстляндской губернии, 1894. Кн. 2. Ревель, 1895. С. 60–61.

101

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 3. М., 2009. С. 200.

102

Харузин Н. Обзор доисторической археологии Эстляндской, а также Лифляндской и Курляндской губерний по трудам местных исследователей // Временник Эстляндской губернии, 1893. Кн. 1. Ревель, 1894. С. 227.

103

Зеленин Д.К. О происхождении северновеликоруссов Великого Новгорода // Доклады и сообщения Института языкознания АН СССР. 1954. № 6. С. 94.

104

Там же. С. 93.

105

Седов В.В. Очерки по археологии славян. М., 1994. С. 85.

106

Витое М.В. Антропологическкая характеристика населения Восточной Прибалтики (по материалам антропологического отряда Прибалтийской экспедиции 1952–1954 гг.) // Вопросы этнической истории народов Прибалтики. М., 1959. С. 575–576.

107

Седое В.В. Очерки по археологии славян. М, 1994. С. 76.

108

Знаки Рюриковичей или подвески знатных ливских женщин // Восточный путь. Austwegr. 1996. № 2. С. 31.

109

Там же. С. 32.

110

Ширинский С.С. Ременные бляшки со знаками Рюриковичей из Бирки и Гнездова // Славяне и Русь. М., 1968. С. 219.

111

Финно-угры и балты в эпоху Средневековья. М., 1987. С. 27, 29.

112

Чеснис Г.А. Многомерный анализ антропологических данных как средство решения проблемы выделения балтских племенных союзов в эпоху железа (преимущественно на территории Литвы) // Балты, славяне, прибалтийские финны. Этногенетические процессы. Рига, 1990. С. 23, 26–27.

113

Мугуревич Э., Зариня А., Тыниссон Э. Ливы // Финны в Европе. VI–XV века. Прибалтийско-финские народы. Историко-археологические исследования. Вып. 1. М., 1990. С. 141.

114

Седов В.В. Очерки по археологии славян. М., 1994. С. 81.

115

Белецкий С.В. Подвески с изображением древнерусских княжеских знаков // Ладога и Глеб Лебедев. СПб., 2004. С. 288.

116

Снорри Стурлусон. Круг земной. М., 1995. С. 101.

117

Татищев В.Н. История российская. Т. 1. М. — Л., 1962. С. 110.

118

Адам Бременский, Гельмолд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М., 2011. С. 104.

119

Марков А.К. былине о бое Ильи Муромца с сыном // Этнографическое обозрение. № 3. Кн. XLVI, 1900. С. 73.

120

Латышские народные предания. Рига, 1962. С. 33–34.

121

Мартынов В.В. Славянский, италийский, балтийский // Славяне. Этногенез и этническая история. Л., 1989. С. 38.

122

Аристэ П.А. Формирование прибалтийско-финских языков и древнейший период их развития // Вопросы этнической истории эстонского народа. Таллин, 1956. С. 24.

123

Моора Х.А. Вопросы сложения эстонского народа и некоторых соседних народов в свете данных археологии // Вопросы этнической истории эстонского народа. Таллин, 1956. С. 105.

124

Эпоха бронзы лесной полосы СССР. М., 1987. С. 123.

125

Мартынов В.В. Глоттогенез славян // Вопросы языкознания. 1985. № 6. С. 45.

126

Зутис Я. Русско-эстонские отношения // Историк-марксист, 1940. № 3. С. 54–55.

127

Морошкин М. Славянский именослов. СПб., 1867. С. 67,167.

128

Тупиков Н.М. Словарь древнерусских личных собственных имен. СПб., 1903. С. 528.

129

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия. Т. 4. М., 2009. С. 51.

130

Морошкин М. Славянский именослов. СПб., 1867. С. 42–43.

131

Там же. С. 40, 53, 54.

132

Там же. С. 169.

133

Повести Древней Руси. Л.,1983. С. 416.

134

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. М., 1868. Т. 2. С. 133.

135

Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. СПб. — М, 1880. Т. 1. С. 140.

136

Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 1. М., 1975. С. 348.

137

Срезневский И.И. Материалы к словарю древнерусского языка. Т. 1. СПб., 1893. С. 191–192; Даль В. Тожовый словарь живого великорусского языка. СПб. — М., 1880. Т. 1. С. 140.

138

Вольфрам X. Готы. СПб., 2003. С. 210–211.

139

Гуревич А. Избранные труды. Норвежское общество. М., 2009. С. 28.

140

Бенвенист Э. Словарь индоевропейских социальных терминов. М., 1995. С. 238.

141

Денисова Р.Я. Антропология древних и современных балтов. Автореферат… докт. ист. наук. М, 1973. С. 26.

142

Там же. С. 44.

143

Финно-угры и балты в эпоху Средневековья. М, 1987. С. 33; Никитин А. Костры на берегах. М., 1986. С. 442.

144

Граудонис Я.Я. Поселение и могильник Кивуткалнс // Археологические открытия 1967 года. М., 1968. С. 269.

145

Кузьменко Ю.К. Ранние германцы и их соседи. СПб., 2011. С. 114–115.

146

Граудонис Я. Погребальные обряды на территории Латвии в эпоху поздней бронзы и раннего железа // Исследования в области балто-славянской духовной культуры. Погребальный обряд. М., 1990. С. 159.

147

Денисова Р.Я., Граудонис Я.Я., Гравере Р.У. Кивуткалнский могильник эпохи бронзы. Рига, 1985. С. 23.

148

Тимощук Б.А., Русанова И.П. Второе Збручское (Крутиловское) святилище (по материалам раскопок 1985 г.) // Древности славян и Руси. М., 1988. С. 90.

149

Денисова Р.Я., Граудонис Я.Я., Гравере Р.У. Кивуткалнский могильник эпохи бронзы. Рига, 1985. С. 11, рис. 3, поза 11а.

150

Там же. С. 28–29.

151

Чешские археологи обнаружили древнее куриное яйцо // http:// ria.ni/science/2010O825/268668823.html#1390562O44O914&message= resize&relto=login&action=removeClass&value=registration

152

Денисова Р.Я., Граудонис Я.Я., Гравере Р.У. Кивуткалнский могильник эпохи бронзы. Рига, 1985. С. 162.

153

Там же. С. 129–130.

154

Там же. С. 49.

155

Денисова Р.Я. Антропология древних и современных балтов. Автореферат… докт. ист. наук. М., 1973. С. 26.

156

Денисова Р.Я., Граудонис Я.Я., Гравере Р.У. Кивуткалнский могильник эпохи бронзы. Рига, 1985. С. 80.

157

Там же. С. 41.

158

Генрих Латвийский. Хроника Ливонии. М. — Л., 1938. С. 72,73.

159

Глазырина Г.В. Исладские викингские саги о Северной Руси. М., 1996. С. 153.

160

Тиандер К. Поездки скандинавов в Белое море. СПб., 1906. С. 308.

161

Тацит К. Сочинения в двух томах. СПб., 1993. С. 355.

162

Никитин А. Костры на берегах. М., 1986. С. 455.

163

Глазырина Г.В. Исладские викингские саги о Северной Руси. М., 1996. С. 41-42.

164

Там же. С. 151.

165

Там же. С. 155.

166

Иванова-Бучанская Ю.В. Символы Северной Германии. СПб., 2006. С. 51.

167

Полное собрание русских летописей (далее — ПСРЛ). Т. 3, Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М., 2000. С. 24.

168

Гильфердинг А. Собрание сочинений. СПб., 1874. Т. 4: История балтийских славян. С. 159, примеч. 635.

169

Цауне А. Язычество древней Риги // Славянская археология, 1990. Этногенез, расселение и духовная культура славян. Материалы по археологии России. Вып. 1. М., 1993. С. 206.

170

Адам Бременский, Гельмольд из Босаи, Арнольд Любексикий. Славянские хроники. М., 2011. С. 390, 393,465.

171

Молодых Л.И. Мирские имена в новгородских пергаментных грамотах // Ономастика Поволжья, 4. Саранск, 1976. С. 115–116.

172

Глазырина Г.В. Исладские викингские саги о Северной Руси. М., 1996. С. 208–209.

173

Гильфердинг А. Собрание сочинений. Т. 4: История балтийских славян. СПб., 1874. С. 182, примеч. 697.

174

Зеленин Д.К. О происхождении северновеликоруссов Великого Новгорода // Доклады и сообщения Института языкознания АН СССР. 1954. № 6. С. 87.

175

Глазырина Г.В. Исладские викингские саги о Северной Руси. М., 1996. С. 209.

176

Матерь Лада. М., 2003. С. 415.

177

Тиандер К. Поездки скандинавов в Белое море. СПб., 1906. С. 297–300.

178

Гильфердинг А. Собрание сочинений. Т. 4: История балтийских славян. СПб., 1874. С. 45.

179

Глазырина Г.В. Исладские викингские саги о Северной Руси. М., 1996. С. 71.

180

Этимологический словарь иранских языков (далее — ЭСИЯ). Т. 3. М., 2007. С. 367–371.

181

Heraldicum. Гербы Латвии. Лифляндия // http://www. heraldicum.ru/latvija/index.htm; Паласиос Р. Родовой символ Романовых // http://sovet.geraldika.ru/article/4753

182

Глазырина Г.В. Исладские викингские саги о Северной Руси. М., 1996. С. 163–165.

183

Тиандер К. Поездки скандинавов в Белое море. СПб., 1906. С. 312.

184

Городцов В.А. Дако-сарматские религиозные элементы в русском народном творчестве // Труды ГИМ. М, 1926. Вып. 1. С. 12,14.

185

Татищев В.Н. История Российская. Т. 1. М, 2005. С. 447.

186

Меркулов В.И. Откуда родом варяжские гости? М., 2005. С. 101, 106.

187

Тацит К. Анналы. Малые произведения. Л., 1969. С. 372.

188

Генрих Латвийский. Хроника Ливонии. М. — Л., 1938. С. 204.

189

Младшая Эдда. Л., 1970. С. 13.

190

Там же. С. 125,151.

191

Никонов В.А. Краткий топонимический словарь. М., 2009. С. 347.

192

Там же. С. 332.

193

Даркевич В.П. Топор как символ Перуна в древнерусском язычестве //СА. 1961. № 4. С. 97.

194

Гимбутас М. Балты. М., 2004. С. 190.

195

Серяков М.Л. «Голубиная книга» — священное сказание русского народа. М., 2012. С. 248–253.

196

Глазырина Г.В. Исладские викингские саги о Северной Руси. М., 19%. С. 81.

197

Веселовский А.Н. Русские и вильтины в саге о Тидреке Бернском//ИОРЯС. 1906. Т.И. Кн. 3. С. 188–189.

198

Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любексикий. Славянские хроники. М., 2011. С. 104.

199

Морошкин М. Славянский именослов. СПб., 1867. С. 194.

200

Соколова Л.В. Поэтическая периодизация истории Киевской Руси в «Слове о полку Игореве» // Ладога и истоки Российской государственности и культуры. СПб., 2003. С. 288.

201

Повести Древней Руси. Л., 1983. С. 379.

202

Там же. С. 384.

203

Там же. С. 383.

204

Там же. С. 390.

205

Соколова Л.В. Поэтическая периодизация истории Киевской Руси в «Слове о полку Игореве» // Ладога и истоки Российской государственности и культуры. СПб., 2003. С. 289.

206

Прозоровский Д.О. славяно-русском дохристианском счислении времени // Труды VIII археологического съезда в Москве. Т. 3. М., 1897. С. 201.

207

Болдур А. Троян «Слова о полку Игореве» // Труды Отдела древнерусской литературы (далее — ТОДРЛ). Т. XV. М. — Л., 1958. С. 11–12.

208

Ян из Чарнкова. Польская хроника // http://www.vostlit.info/ Texts/rus 17/Johannis_Czamkow/text4.htm

209

Павлик Я. Троян «Слова о полку Игореве» и древнейшее свидетельство об имени Троян в чешской литературе // Scando-Slavica. 1992. Т. 38. S. 173–187.

210

Болдур А. Троян «Слова о полку Игореве» // ТОДРЛ.Т. XV. М. — Л., 1958. С. 20.

211

Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 2 // Записки императорского Московского археологического института. Т. XVHI. М., 1913. С. 51–52.

212

Аничков Е.В. Язычество и Древняя Русь. СПб., 1914. С. 314.

213

Бокадоров Н.К. Легенда о Хождении Богородицы по мукам // Изборник Киевский. Киев, 1904. С. 67.

214

Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 1. Харьков, 1916. С. 8–9.

215

Голан А. Миф и символ. М., 1993. С. 130.

216

Триглав // Мифы народов мира. Т. 2. М. 1992. С. 525.

217

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 2. М., 1868. С. 642–643.

218

Гимбутас М. Славяне. М., 2003. С. 189.

219

Матерь Лада. М., 2003. С. 385.

220

Кулаков В.И., Скворцов К.Н. Топорик из Варген (Ранговое оружие последних язычников Европы) // Slavia Antiqua. Т. XLI. 2000. С. 173–189.

221

Античные гимны. М., 1988. С. 191.

222

Топоров В.Н. Аджа Экапад // Мифы народов мира. Т. 1. М., 1991. С. 44.

223

Белова О.В. Коза // Славянские древности. Т. 2. М., 1999. С. 523.

224

Там же. С. 522–524.

225

Матерь Лада. М., 2003. С. 395–396.

226

Там же. С. 383.

227

Болдур А. Троян «Слова о полку Игореве» // ТОДРЛ. Т. XV. М — Л., 1958. С. 29.

228

Там же. С. 13.

229

Матерь Лада. М., 2003. С. 402.

230

Там же. С. 399.

231

Там же. С. 418.

232

Болдур А. Троян «Слова о полку Игореве» // ТОДРЛ. Т. XV. М. — Л., 1958. С. 26.

233

Топоров В.Н. К семантике троичности (слав, trizna и др.) // Этимология, 1977. М., 1979. С. 14, примеч. 35.

234

Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. СПб. — М., 1880. Т. 1. С. 385–386.

235

Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 4. М., 1977. С. 88.

236

Миллер В. Взгляд на «Слово о полку Игореве». М., 1877. С. 108.

237

Чернов А. Хроники изнаночного времени. СПб., 2006. С. 43-44.

238

Словарь-справочник «Слова о полку Игореве». Вып. 1. М. — Л., 1965. С. 96.

239

Зализняк А.А. Проблемы славяно-иранских языковых отношений древнейшего периода // Вопросы славянского языкознания. 1962. Вып. 6. С. 41–42.

240

Авеста в русских переводах (1861–1996). СПб., 1998. С. 72,73.

241

Там же. С. 185.

242

ПСРЛ.Т. 19. История о Казанском царстве. СПб., 1903. Стб. 11.

243

Легенды и предания Волги-реки. Нижний Новгород, 2002. С. 38.

244

Фирдоуси. Шахнаме. Т. 1. М., 1993. С. 613.

245

Фрагменты ранних греческих философов. Ч. 1. М., 1989. С. 61.

246

ПСРЛ.Т. 2. Ипатьевская летопись. М., 2001. Стб. 716.

247

Россия XV–XVII вв. глазами иностранцев, Л., 1986. С. 445.

248

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 4. М., 2009. С. 107.

249

Новосельцев А.П., Пашуто В.Т., Черепнин Л.В., Шушарин В.П., Щапов Я.Н. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 407, примеч. 222.

250

Заходер Б.Н. Каспийский свод сведений о Восточной Европе. Т. 1.М., 1962. С. 247.

251

Геродот. История. М, 1993. С. 188.

252

Топоров В.Н. К семантике троичности (слав, trizna и др.) // Этимология, 1977. М., 1979. С. 19–20.

253

«Великая хроника» о Польше, Руси и их соседях XI — XIII вв. М, 1987. С. 52.

254

Соколова Л.В. Поэтическая периодизация истории Киевской Руси в «Слове о полку Игореве» // Ладога и истоки Российской государственности и культуры. СПб., 2003. С. 289.

255

Гомер. Илиада. Л., 1990. С. 289.

256

Аполлодор. Мифологическая библиотека. Л., 1972. С. 73.

257

Там же. С. 66.

258

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 4. М., 1987. С. 101–102.

259

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия. Т. 1.М.,2009.С. 178.

260

Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 12. М., 1987. С. 354.

261

Морошкин М. Славянский именослов. СПб., 1867. С. 142–143.

262

Мельников С.Е. О чем говорят географические названия. Л., 1984. С. 10.

263

Морошкин М. Славянский именослов. СПб., 1867. С. 121,151.

264

Срезневский И.И. Материалы для словарь древнерусского языка. Т. 2. М., 2003. С. 242; ЭССЯ. Вып. 18. М., 1992. С. 180.

265

Морошкин М. Славянский именослов. СПб., 1867. С. 121, 133.

266

ЭССЯ. Вып. 18. М., 1992. С. 179–180.

267

ПСРЛ.Т. 1. Лаврентьевская летопись. М., 2001. Стб. 157,192.

268

Срезневский И.И. Материалы для словарь древнерусского языка. Т. 2. М., 2003. С. 242.

269

Рыбаков Б.А. Язычество Древней Руси. М., 1988. С. 233.

270

Гельмольд. Славянская хроника. М., 1963. С. 129.

271

Липец Р.С. Образ древнего тура и отголоски его культа в былинах // Славянский фольклор. М., 1972. С. 98.

272

Рыбаков Б.А. Ремесло Древней Руси. М, 1948. С. 370–374.

273

Срезневский И.И. Материалы к словарю древнерусского языка. Т. 1. СПб., 1893. С. 96–97.

274

Геродот. История. М., 1993. С. 203.

275

Дюмезиль Ж. Скифы и нарты. М., 1990. С. 163.

276

Там же. С. 184–186.

277

Розен-Пшеворская Я.К. вопросу о кельто-скифских отношениях // С.А. 1963. № 3. С. 73.

278

ПСРЛ.Т. 1. Лаврентьевская летопись. М., 2001. Стб. 4.

279

Кузьмин А.Г. «Варяги» и «Русь» на Балтийском море // Вопросы истории (далее — ВИ). 1970. № 10. С. 31.

280

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия. Т. 3. М., 2009. С. 171–172.

281

ПСРЛ.Т. 1. Лаврентьевская летопись. М, 2001. Стб. 7.

282

Там же. Стб. 234.

283

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия. Т. 3. М., 2009. С. 121.

284

Мишин Д.Е. Известие о варягах в труде Джайхани // Восточная Европа в древности и Средневековье. Проблемы источниковедения. Тезисы докладов. Ч. 1. М., 2005. С. 116–118.

285

Гедеонов С. Отрывки из исследований о варяжском вопросе // Записки Императорской Академии Наук. Т.П. Кн. I. СПб., 1862. С. 148,150.

286

ПСРЛ. Т. 2. Ипатьевская летопись. М, 2001. Стб. 14.

287

Петренко В.П. Раскоп на Варяжской улице // Средневековая Ладога. Л., 1985. С. 111.

288

Лебедев Г.С. Эпоха викингов в Северной Европе. Л., 1985. С. 211–212.

289

Гиляров Ф. Предания русской начальной летописи. М, 1878. С. 111.

290

Там же. С. 123.

291

ПСРЛ. Т. 2. Ипатьевская летопись. М., 2001. Стб. 369.

292

Фомин В.В. Варяги и Варяжская Русь. М., 2005. С. 449–451.

293

Разночтения из Ермолаевского списка // ПСРЛ. Т. 2. Ипатьевская летопись. М., 2001. С. 81.

294

Васильевский В.Т. Варяго-русская и варяго-английская дружина в Константинополе XI и ХП веков // Васильевский В.Т. Труды. Т. I. СПб., 1908. С. 343.

295

Там же. С. 210.

296

Там же. С. 185–188.

297

Серяков М. Сварог. М, 2005. С. 38–55.

298

Стасюлевич М. История Средних веков. Т.П. СПб., 1886. С. 651–652.

299

Морошкин Ф.Л. Историко-критические исследования о руссах и славянах. СПб., 1842. С. 12, 35.

300

Лызлов В. История земли Варяжской Руси и борьбы русского народа с латинской пропагандой в пределах ее. Вильна, 1886. С. 32.

301

Гедеонов С. Варяги и Русь. СПб., 1876. С. 169.

302

Древнеанглийская поэзия. М., 1982. С. 16.

303

Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах. М., 1975. С. 53–54.

304

Морошкин М. Славянский именослов. СПб., 1867. С. 26–28,31.

305

ЭССЯ. Вып. 3. М., 1976. С. 22–23.

306

ПСРЛ. Т. 2. Ипатьевская летопись. М, 2001. Стб. 342.

307

ПСРЛ. Т. 1. Лаврентьевская летопись. М, 2001. Стб. 508.

308

Голубовский П. Печенеги, торки и половцы до нашествия татар. Киев, 1884. С. 199.

309

ЭССЯ. Вып. 3. М., 1976. С. 38.

310

Кузьмин A.Г. Начало Руси. Тайны рождения русского народа. М., 2003. С. 228, 226.

311

ПСРЛ. Т. 1. Лаврентьевская летопись. М., 2001. Стб. 19–20.

312

Морошкин Ф.Л. Историко-критические исследования о руссах и славянах. СПб., 1842. С. 27.

313

Кузьмин A.Г. Сведения иностранных источников о Руси и ругах // «Откуда есть пошла Русская земля». Т. 1. М, 1986. С. 681.

314

Морошкин Ф.Л. Историко-критические исследования о руссах и славянах. СПб., 1842. С. 50.

315

Матузова В.И. Английские средневековые источники IX — XIII вв. М., 1979. С. 139.

316

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия. Т. 4. М., 2010. С. 258.

317

Казакова Н.А. Первоначальная редакция «Хождения на Флорентийский собор» //ТОДРЛ. Т. XXV. 1970. С. 65, примеч. 14.

318

Карта Mecklenburg — Vorpommern, изд. Marco Polo, масш. 1: 200 000.

319

Серяков М.Л. Дажьбог, прародитель славян. М., 2012.

320

Фаминцын А.С. Божества древних славян. СПб., 1995. С. 224–225.

321

Гильфердинг А. Собрание сочинений. Т. 4. История балтийских славян. СПб., 1874. С. 57.

322

Средневековье в его памятниках. М., 1913. С. 119.

323

Фортинский Ф. Приморские вендские города и их влияние на образование Ганзейского союза до 1370 г. Киев, 1877. С. 1.

324

Россия XV–XVII вв. глазами иностранцев. Л., 1986. С. 36–37.

325

Погодин М.П. Исследования, замечания и лекции по русской истории. Т. 2. М., 1846. С. 212–213.

326

ПСРЛ. Т. 3. Новгородская первая летопись. М., 2000. С. 164.

327

Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908. С. 213,517.

328

Татищев В.Н. История российская. Т. 1. М. — Л., 1962. С. НО.

329

Рыбаков Б.А. Язычество Древней Руси. М., 1988. С. 392.

330

Меркулов В.И. Откуда родом варяжские гости? М., 2005. С. 125–127.

331

Там же. С. 47.

332

Свод древнейших письменный известий о славянах. Т. II (V в. — IX вв.). М., 1995. С. 443, 446.

333

Гильфердинг А. Собрание сочинений. Т. 4. История балтийских славян. СПб., 1874. С. 299.

334

Там же. С. 272.

335

Толстая С.М. Имя // Славянская мифология. М., 2002. С. 203.

336

Меркулов В.И. Откуда родом варяжские гости? М., 2005. С. 54–55.

337

Цветков С.В. Князь Рюрик и его время. М. — СПб., 2012. С. 29.

338

Меркулов В.И. Откуда родом варяжские гости? М., 2005. С. 8.

339

Чивилихин В. Память. Книга 2. Л., 1983. С. 382–383.

340

Меркулов В.И. Откуда родом варяжские гости? М., 2005. С. 28.

341

Там же. С. 117, примеч. 12.

342

Меркулов В.И. Мекленбургская генеалогическая традиция о Древней Руси // Труды Института российской истории РАН. Вып. 7. М, 2008. С. 8–28.

343

Беда Достопочтенный. Церковная история народа англов. СПб., 2001. Кн. 5, IX.

344

Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М., 2011. С. 104.

345

Там же. С. 127.

346

Трухачев Н.С. Попытка локализации Прибалтийской Руси на основании сообщений современников в западноевропейских и арабских источниках X — XIII вв. // Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования, 1980. М., 1981. С. 161.

347

Гильфердинг А. Собрание сочинений. Т. 4. История балтийских славян. СПб., 1874. С. 370.

348

Трухачев Н.С. Попытка локализации… С. 160–161.

349

Там же. С. 168.

350

Заходер Б.Н. Каспийский свод сведений о Восточной Европе. Т. 2. М, 1967. С. 78.

351

Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М., 2011. С. 106.

352

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия. Т. 4. М, 2010. С. 254.

353

Трухачев Н.С. Попытка локализации… С. 173–174.

354

Голубинский Е. История русской церкви. Т. 1. М., 1901. С. 103.

355

Матузова В.И. Английские средневековые источники IX — XIII вв. М., 1979. С. 58.

356

Трухачев Н.С. Попытка локализации… С. 166.

357

Там же. С. 167.

358

Ловмянский Г. Русы и руги // В.И. 1971. № 9. С. 47.

359

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия. Т. 3. М., 2009. С. 79.

360

Новосельцев А.П., Пашуто В.Т., Черепнин Л.В. и др. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 401.

361

«Великая хроника» о Польше, Руси и их соседях XI — XIII вв. М., 1987. С. 53.

362

ЭСИЯ.Т. 1. М, 2000. С. 195.

363

Трухачев Н.С. Попытка локализации… С. 167.

364

Кузьмин А.Г. «Варяги» и «Русь» на Балтийском море // В.И. 1970. № 10. С. 39.

365

Святной Ф. Что значит в Несторовой летописи выражение «поидоша из Немец», или Несколько слов о Варяжской Руси. СПб., 1842. С. 9–10.

366

Карта Mecklenburg — Vorpommern, изд. Marco Polo, масш. 1:200000.

367

http://www.wizlaw.de/html/polabisch.html

368

http://www.ruegen-web.de/Ruegen — Von-A-bis-Z/ inhaltsverzeichnis.html

369

Кузьмин А.Г. Два вида руссов в юго-восточной Прибалтике // Сборник Русского исторического общества. Т. 8 (156). М., 2003. С. 209.

370

Трухачев Н.С. Попытка локализации… С. 167.

371

Охотникова В.И. Краткая редакция жития Евфросина (из сборника РГБ, собрание Большакова, № 422) // Древности Пскова. Археология, история, архитектура. Псков, 1999. С. 253.

372

Гельмольд. Славянская хроника. М., 1963. С. 186.

373

Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. 2. М., 1995. С. 471.

374

Веселовскш А.Н. Русские и вильтины в саге о Тидрике Бернском // ИОРЯС. 1906. Т. 11. Кн. 3. С. 148.

375

Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. 2. М., 1995. С. 368,371,391.

376

Там же. С. 476.

377

Седов В.В. IV Международный конгресс славянской археологии // КСИА. Вып. 171. М., 1981. С. 4.

378

Никонов В.А. Краткий топонимический словарь. М., 1966. С. 263.

379

Саливон А.Н. К вопросу об образовании народности ободритов // Советское славяноведение. 1979. № 3. С. 54.

380

Ронин В.К., Флоря Б.Н. Государство и общество у полабских и поморских славян // Раннефеодальные государства и народности. М., 1991. С. 3,5.

381

Гильфердинг А. Собрание сочинений. Т. 4. История балтийских славян. СПб., 1874. С. 80–81.

382

Развитие этнического самопознания славянских народов в эпоху раннего Средневековья. М., 1982. С. 208.

383

Шустер-Шевц X. Древнейший слой славянских социально-экономических и общественно-институциональных терминов и их судьба в серболужицком языке // Этимология, 1984. М., 1986. С. 231.

384

ЭССЯ. Вып. 13. М, 1987. С. 200–201.

385

Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М, 2011. С. 249.

386

Гильфердинг А. Собрание сочинений. Т. 4. История балтийских славян. СПб., 1874. С. 272, примеч. 49.

387

Buchholtz S. Versuch in der Geschichte Herzogthums Mecklenburg. Rostock, 1753. S. 102.

388

Морошкин M. Славянский именослов. СПб., 1867. С. 14–17.

389

Гильфердинг А.Т. 4. С. 86.

390

Меркулов В.И. Откуда родом варяжские гости? М., 2005. С. 116,123.

391

Гельмольд. Славянская хроника. М., 1963. С. 73.

392

Гильфердинг А. Собрание сочинений. Т. 4. История балтийских славян. СПб., 1874. С. 217.

393

Средневековье в его памятниках. М., 1913. С. 118.

394

Матерь Лада. М., 2003. С. 415.

395

Buchholtz S. Versuch in der Geschichte Herzogthums Mecklenburg. Rostock, 1753. S. 39-44.

396

Меркулов В.И. Откуда родом варяжские гости? М., 2005. С. 106.

397

Трубачев О.Н. История славянских терминов родства. М., 1959. С. 165.

398

Buchholtz S. Versuch in der Geschichte Herzogthums Mecklenburg. Rostock, 1753. S. 35–39.

399

Седов В.В. Восточные славяне в VI–XIII вв. М., 1982. С. 264.

400

Карта Mecklenburg — Vorpommern, изд. Marco Polo, масш. 1:200000.

401

ПСРЛ. Т. 2. Ипатьевская летопись. М., 2001. Стб. 63–64.

402

Заходер Б.Н. Каспийский свод сведений о Восточной Европе. Т.2.М., 1967.С. 115.

403

ПСРЛ. Т. 2. Ипатьевская летопись. М., 2001. Стб. 321.

404

Бенвенист Э. Словарь индоевропейских социальных терминов. М., 1995. С. 148.

405

Назаренко А.В. Немецкие латиноязычные источники IX–XI веков. М., 1993. С. 14.

406

Авеста в русских переводах (1861–1996). СПб., 1998. С. 148.

407

Buchholtz S. Versuch in der Geschichte Herzogthums Mecklenburg. Rostock, 1753. S. 39.

408

Bobowski B. Motywy gospodarcze na pieczęciach sredniowiecznych i wczesnońowożytnych Goleniowa // Najnowsze badania nad numizmatykai sfragistyka Pomorza Zachodmego. Szczecin, 2004. S. 186, tab. 21–22.

409

Егоров Д.Н. Колонизация Мекленбурга в XIII в. Славяно-германские отношения в Средние века. Т. 1. М., 1915. С. 444.

410

Серяков М.Л. Радигост и Сварог. М., 2013. Гл. 8.

411

Гельмольд. Славянская хроника. М., 1963. С. 185–186.

412

Там же. С. 186.

413

Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М, 2011. С. 231–232.

414

Гильфердинг А. Собрание сочинений. СПб., 1874. Т. 4. История балтийских славян. С. 189.

415

Pisani V. Il poganesimo balto-slavo // Storia degli religioni. Toronto, 1965. V. 2.

416

Подробнее об этом см.: Серяков М.Л. Вселенский закон — незримая ось мироздания. М., 2005.

417

Первольф И. Германизация балтийских славян. СПб., 1876. С. 127.

418

Там же. С. 189, 193, примеч. 2.

419

Топоров В.Н. Боги // Славянские древности. Т. 1. М., 1995. С. 209.

420

Карта Mecklenburg — Vorpommern, изд. Marco Polo, масш. 1:200000.

421

Меркулов В.И. Откуда родом варяжские гости? М., 2005. С. 101.

422

Козьма Пражский. Чешская хроника. М., 1962. С. 46.

423

Boguslawski W. Dzieje Slowianszezyzny połnocno-zachodniej do połowy XIII W. Т.П. Poznań, 1899. S. 308.

424

Никонов В.А. Краткий топонимический словарь. М., 1966. С. 247.

425

Матерь Лада. М, 2004. С. 417.

426

Buchholtz S. Versuch in der Geschichte Herzogthums Mecklenburg. Rostock, 1753. S. 29.

427

ПСРЛ. Т. З. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М., 2000. С. 98.

428

Серяков М.Л. Богини славянского мира. М., 2014. С. 249–288.

429

Гильфердинг А. Собрание сочинений. Т. 4. История балтийских славян. СПб., 1874. С. 163.

430

Бойс М. Зороастрийцы. М., 1987. С. 83–84.

431

Серяков М.Л. Загадки римской генеалогии Рюриковичей. М., 2014.

432

Тацит К. Сочинения в двух томах. СПб., 1993. С. 338.

433

Гильфердинг А. Собрание сочинений. Т. 4. История балтийских славян. СПб., 1874. С. 17.

434

Иордан. О происхождении и деяниях гетов. М., 1960. С. 69.

435

Седов В.В. Славяне: историко-археологическое исследование. М., 2002. С. 25.

436

Руберт И.Б. Становление и развитие английских регулятивных текстов. Диссертация… докт. филолог, наук. СПб., 1996. С. 325.

437

Shore T.W. Origin of the Anglo-Saxon Race: A Study of the Settlement of England and the Tribal Origin of the Old English People. L., 1906. P. 87–105, 361.

438

Атлас мира. Западная Европа. М., 1977. С. 30, 39.

439

Там же. С. 35, 32, 34.

440

Big Road atlas Britain. L., 2002.

441

Матузова В.И. Английские средневековые источники IX — XIII вв. М., 1979. С. 247–248.

442

Мэлори Т. Смерть Артура. М., 1991. С. 243, 852, примеч. 15.

443

Гильфердинг А. Собрание сочинений. Т. 4. История балтийских славян. СПб., 1874. С. 54.

444

Swinow. Меч Свентовита блеснул над головой норманиста… И что-то с глухим стуком упало на пыльные книжки // http://swinow. livejournal.com/59307.html

445

Молчанова А.А. Балтийские славяне и Северо-Западная Русь в раннем Средневековье. Диссертация… канд. ист. наук. М., 2007. С. 249.

446

Тацит К. Сочинения в двух томах. СПб., 1993. С. 353.

447

Мелетинский Е.М. Нертус // Мифы народов мира. Т. 2. М.Д992.С.213.

448

Древние германцы. М., 1937. С. 47.

449

Прокопий из Кесарии. Война с готами. М., 1950. С. 438–439.

450

Егоров Д.Н. Колонизация Мекленбурга в XIII в. Славяно-германские отношения в Средние века. Т. 1. М., 1915. С. 236–237, примеч. 42.

451

Herrmann J. Zwischen Hradschin und Vineta. Berlin, 1976. S. 19.

452

Котляревкий А.А. Сочинения. Т. 4. СПб., 1895. С. 106–107.

453

Морошкин М. Славянский именослов. СПб., 1867. С. 57.

454

Меркулов В.И. Откуда родом варяжские гости? М, 2005. С. 116–123.

455

Руссов С. Варяжские законы. СПб., 1824. С. 7.

456

Там же. С. 14.

457

Гильфердинг А. Собрание сочинений. Т. 4. История балтийских славян. СПб., 1874. С. 107, примеч. 420.

458

Buchholtz S. Versuch in der Geschichte Herzogthums Mecklenburg. Rostock, 1753. S. 40.

459

Кузьмин А.Г. Сведения иностранных источников о Руси и ругах // «Откуда есть пошла Русская земля». Т. 1. М., 1986. С. 674.

460

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия. Т.4. М.,2010. С.231.

461

Кузьмин А.Г. Сведения иностранных источников о Руси и ругах // «Откуда есть пошла Русская земля». Т. 1. М., 1986. С. 673.

462

Меркулов В.И. Княжество Русь в сердце Германии // http:// pereformat.ru/2012/09/reuss/

463

Назаренко А.В. Об имени «Русь» в немецких источниках ГХ — XI вв. // В.Я. 1980. № 5. С. 48–50.

464

Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М., 2011. С. 40.

465

Там же. С. 255.

466

Гильфердинг А. Собрание сочинений. Т. 4. История балтийских славян. СПб., 1874. С. 107.

467

Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. 2. М., 1995. С. 231, 240, примеч. 56.

468

Херрман И. Ruzzi. К вопросу об исторических и этнографических основах «Баварского географа»// Древности славян и Руси. М., 1988. С. 167–169.

469

Трубачев О.Н. Лингвистическая периферия древнейшего славянства. Индоарийцы в Северном Причерноморье // В.Я. 1977. №6. С. 25.

470

Назаренко А.В. Немецкие латиноязычные источники IX–XI веков. М., 1993. С. 22, примеч. 18.

471

Словарь русского языка XI–XVII вв. М, 1988. Вып. 14. С. 237.

472

Карта Mecklenburg — Vorpommern, изд. Marco Polo, масш. 1:200 000.

473

Гильфердинг А. Собрание сочинений. Т. 4. История балтийских славян. СПб., 1874. С. 271–272.

474

Первольф И. Германизация балтийских славян. СПб., 1876. С. 25.

475

Гельмольд. Славянская хроника. М., 1963. С. 53–54.

476

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия. Т. 1.М.,2009. С. 182.

477

Кузьмин А.Г. «Варяги» и «русь» на Балтийском море // В.И. 1970. № 10. С. 40.

478

Гильфердинг А. Собрание сочинений. СПб., 1874. Т. 4. История балтийских славян. С. 28.

479

Снорри Стурлусон. Круг земной. М., 1995. С. 391, 506.

480

Каргопальцев С.Ю., Щукин М.Б. Новая находка оружия позднеримского времени на западе Ленинградской области // Старая Ладога и проблемы археологии Северной Руси. СПб., 2002. С. 79–83.

481

Веселовский А.Н. Русские и вильтины в саге о Тидрике Бернском // ИОРЯС. 1906. Т. 11. Кн. 3. С. 80–92.

482

Гильфердинг А. Собрание сочинений. СПб., 1874. Т. 4. С. 3, примеч. 7.

483

Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о нибелунгах. М., 1975. С. 242.

484

Древнеанглийская поэзия. М., 1982. С. 15.

485

Хрестоматия по истории России с древнейших времен до 1618 г. М., 2004. С. 87.

486

Снорри Стурлусон. Круг земной. М., 1995. С. 95,195, 377.

487

Шувалов П.В. Pelles sappherinae и восточный путь. К вопросу о политической истории Балто-Скандии в V–VI вв. // Ладога и Глеб Лебедев. СПб., 2004. С. 100.

488

Тиандер К. Датско-русские исследования. Вып. 3 // Записки Историко-филологического факультета Санкт-Петербургского университета. Ч. 123. Пг., 1915. С. 144.

489

Гильфердинг А. Собрание сочинений. Т. 4. История балтийских славян. СПб., 1874. С. 26.

490

Там же. С. 272–273.

491

Arne T.J. Die Waragerfrage und die sowjet-russische Forschung // Acta archaeological. V. ХXIII. Kobenhavn, 1952. S. 147.

492

Фомин В.В. Варяги и Варяжская Русь. М, 2005. С. 365.

493

Вилинбахов В.Б. Балтийско-Волжский путь // Советская археология (далее — СА). 1963. № 3. С. 128.

494

Фомин В.В. Варяги и Варяжская Русь. М, 2005. С. 440.

495

Вилинбахов В.Б. Балтийско-Волжский путь // С.А. 1963. № 3. С. 129.

496

Фомин В.В. Варяги и Варяжская Русь. М., 2005. С. 441.

497

ПСРЛ. Т. 1. Лаврентьевская летопись. М., 2001. Стб. 7.

498

Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. СПб. — М., 1880. Т. 1.С. 169.

499

Вилинбахов В.Б. Балтийско-Волжский путь // С.А. 1963. № 3. С. 127.

500

Кузьмин С.Л. О хронологическом соотношении сопок и длинных курганов (по материалам западных районов Новгородской земли) // Проблемы хронологии и периодизации в археологии. Л., 1991. С. 90.

501

Лебедев Г.С. Эпоха викингов в Северной Европе. Л., 1985. С. 210.

502

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия. Т. 3. М, 2009. С. 114.

503

Кобычев В.П. В поисках прародины славян. М., 1973. С. 17–19.

504

Зеленин Д.К. О происхождении северновеликорусов Великого Новгорода // Доклады и сообщения Института языкознания АН СССР. № 6. 1954. С. 93.

505

Лукошков А.В. Конструктивные особенности найденных на дне Волхова древненовгородских судов в контексте традиций балтийского судостроения // Новгород и Новгородская земля. История и археология. Вып. 23. Великий Новгород, 2009. С. 223.

506

Там же. С. 225.

507

Стальсберг А.О. скандинавских погребениях с лодками эпохи викингов на территории Древней Руси // Историческая археология: традиции и перспективы. М., 1998. С. 279–281.

508

Херрман И. Полабские и ильменские славяне в раннесредневековой балтийской торговле // Древняя Русь и славяне. М, 1978. С. 193.

509

Там же. С. 195.

510

Фомин В.В. Варяги и Варяжская Русь. М, 2005. С. 444.

511

Потин В.М. Русско-скандинавские связи по нумизматическим данным (IX–XII вв.) // Исторические связи Скандинавии и России. Л., 1970. С. 68.

512

Фомин А.В. Начало распространения куфических монет в районе Балтики // Краткие сообщения Института археологии (далее — КСИА). 1982. Вып. 171. С. 18–19.

513

Хрестоматия по истории России с древнейших времен до 1618 г. М, 2004. С. 152.

514

Рыбаков Б.А. Ремесло Древней Руси. М., 1948. С. 479.

515

Лебедев Г.С. Эпоха викингов в Северной Европе. Л., 1985. С. 252.

516

Янин В.Л. Денежно-весовые системы русского Средневековья. М., 1956. С. 88–89.

517

Лебедев Г.С. Эпоха викингов в Северной Европе. Л., 1985. С. 142.

518

Вилинбахов В.Б. Балтийско-Волжский путь // С.А. № 3. 1963. С. 128.

519

Кирпичников А.Н. Новые историко-археологические исследования Старой Ладоги // Ладога и истоки Российской государственности и культуры. СПб., 2002. С. 19.

520

Потин В.М. Некоторые вопросы торговли Древней Руси по нумизматическим данным // Вестник истории мировой культуры. 1961. № 4. С. 69–78; Он же. Древняя Русь и европейские государства в X–XIII вв. Историко-нумизматический очерк. Л., 1968. С. 61–71; Он же. Русско-скандинавские связи по нумизматическим данным (IX–XII вв.) // Исторические связи Скандинавии и России. Л., 1970. С. 68–69, 155.

521

Потин В.М. Древняя Русь и европейские государства в X — XIII вв. Историко-нумизматический очерк. Л., 1968. С. 63.

522

Новосельцев А. П., Пашуто В.Т., Черепнин Л.В., Шуширин В.П., Щапов Я.Н. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 384–385.

523

Чекин Л.С. Картография христианского Средневековья. VIII — XIII вв. М., 1999. С. 136–138, 151, 218.

524

Артамонов М.И. История хазар. СПб., 2001. С. 381.

525

Куник А., Розен В. Известия ал-Бекри и других авторов о Руси и славянах. Ч. 1. СПб., 1878. С. 61.

526

Фомин А.В. Начало распространения куфических монет в районе Балтики//КСИА. 1982. Вып. 171. С. 18.

527

Матерь Лада. М., 2003. С. 385.

528

Кирпичников А.Н. Великий волжский путь и евразийские торговые связи в эпоху раннего Средневековья // Ладога и ее соседи в эпоху Средневековья. СПб., 2002. С. 40.

529

Мыльников А.С. Картина славянского мира: Взгляд из Восточной Европы. СПб., 2000. С. 131.

530

Слаский К. Экономические отношения западных славян со Скандинавией и другими прибалтийскими землями в VI–XI вв. // Скандинавский сборник. Т. 6. Таллин, 1963. С. 73.

531

Чернов А. Здесь была столица России // Огонек. № 8. 1999. С. 25–27.

532

Рябинин Е.А., Дубашинский А.В. Любшанское городище в Нижнем Поволховье (предварительное сообщение) // Ладога и ее соседи в эпоху Средневековья. СПб., 2002. С. 202.

533

Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М., 2011. С. 41.

534

Чернов А. Загадки северных людей // Огонек. № 9. 1999. С. 28–31.

535

Самойлова И. Археолог Рябинин нашел древнейшую на Руси крепость // http://www.oldladoga.ru/arheolog_rjbinin_nashel_ drevneishuyu_na — 2.html

536

Рябинин Е.А., Дубашинский А.В. Любшанское городище в Нижнем Поволховье: (предварительное сообщение) // Ладога и ее соседи в эпоху Средневековья. СПб., 2002. С. 200.

537

Там же. С. 202–203.

538

Шитов М.В., Бискэ Ю.С., Носов К.Н., Плешивцева Э.С. Природная среда и человек нижнего Поволховья на финальной стадии ладожской трансгрессии // Вестник СПбГУ. Сер. 7. 2004. Вып. 3. С. 4.

539

Рябинин Е.А. У истоков Северной Руси. СПб., 2003. С. 17.

540

Гельмольд. Славянская хроника. М., 1963. С. 100.

541

Веселовский А.Н. Русские и вильтины в саге о Тидрике Бернском // Известия отделения русского языка и словесности. 1906. Т. 11. Кн. 3. С. 6.

542

Там же. С. 134.

543

Там же. С. 134–135.

544

ПСРЛ. Т. 3. Новгородская первая летопись. М., 2000. С. 245.

545

Хрестоматия по истории России с древнейших времен до 1618 г. М., 2004. С. 38.

546

Стасюлевич М. История Средних веков. Т. 2. СПб., 1886. С. 17–18.

547

ПСРЛ. Т. 2. Ипатьевская летопись. М., 2001. Стб. 14.

548

Татищев В.Н. История российская. Т. 1. М. — Л., 1962. С. 109 — 110.

549

Гиляров Ф. Предания русской начальной летописи. М, 1878. С. 110, 112.

550

Там же. С. 113–114.

551

Там же. С. 16.

552

ПСРЛ. Т. 3. Новгородская первая летопись. М., 2000. С. 23–24.

553

Там же. С. 183.

554

Янин В.Л., Рыбина Е.А. Новгородская экспедиция // Археологические открытия 1984 года. М., 1986. С. 35.

555

Кюршунова И.А. Словарь некалендарных личных имен, прозвищ и фамильных прозваний Северо-Западной Руси XV–XVII вв. СПб., 2010. С. 469-470.

556

Брим В.А. Происхождение термина «Русь» // Россия и Запад. Т. 1.Пг., 1923. С. 7.

557

Васильев В.Л. Архаическая топонимия Новгородской земли. Великий Новгород, 2005. С. 237, 347.

558

Молчанова А.А. Балтийские славяне и Северо-Западная Русь в раннем Средневековье. Диссертация… канд. ист. наук. М., 2007. С. 131.

559

Памятники русского права. Вып. 2. М., 1953. С. 103.

560

Насонов А.Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. Монголы и Русь. СПб., 2002. С. 38.

561

Арциховский А.В., Янин В.Л. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1962–1976 гг.). М, 1978. С. 125.

562

Книга Большому Чертежу. М. — Л., 1950. С. 155.

563

ПСРЛ. Т. 7. Летопись по Воскресенскому списку. СПб., 1856. С. 262.

564

Гиляров Ф. Предания русской начальной летописи. М., 1878. Сб.

565

Смирнова Г. Вести из десятого века // Старорусская правда от 27.08.1977 г.

566

Смирнова Г.П. О трех группах новгородской керамики X — начала XI в. // КСИИМК. Вып. 139. 1974. С. 18.

567

Смирнова Г.П. Лепная керамика древнего Новгорода // КСИИМК. Вып. 146. 1976. С. 9–10.

568

Седов В.В. Славяне Верхнего Поднепровья и Подвинья // МИА. 1970. № 163. С. 72.

569

Янин В.А., Алешковский М.Х. Происхождение Новгорода (к постановке проблемы) // История СССР. 1971. № 2. С. 50.

570

Там же. С. 56.

571

Молчанова А.А. Балтийские славяне и Северо-Западная Русь в раннем Средневековье. Диссертация… канд. ист. наук. М., 2007. С. 186.

572

Первольф И. Германизация балтийских славян. СПб., 1876. С. 214.

573

Фортинский Ф. Приморские вендские города и их влияние на образование Ганзейского союза до 1370 г. Киев, 1877. С. 3.

574

Толочко П.П. Спорные вопросы ранней истории Киевской Руси // Славяне и Русь (в зарубежной историографии). Киев, 1990. С. 112.

575

Шахматов А.А. К вопросу о польском влиянии на древнерусские говоры // Русский филологический вестник. 1913. Т. 69. № 1.С. 10.

576

Петровский Н.М. О новгородских «словенах» // ИОРЯС. 1922. Т. 25. С. 384.

577

Зеленин Д.К. О происхождении северновеликорусов Великого Новгорода // Доклады и сообщения Института языкознания АН СССР. 1954. № 6. С. 50–51.

578

Янин В.Л., Зализняк А.А. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1977–1983 гг.). М, 1986. С. 218.

579

Петровский Н.М. О новгородских «словенах»//ИОРЯС. 1922. Т. 25. С. 377–378.

580

Алексеева Т.И. Этногенез восточных славян по данным антропологии. М., 1973. С. 260.

581

Седов В.В. Славяне в раннем Средневековье. М., 1995. С. 245.

582

Заходер Б.Н. Каспийский свод сведений о Восточной Европе. М, 1967. Т. 2. С. 96.

583

Гельмольд. Славянская хроника. М., 1963. С. 237.

584

Там же. С. 129.

585

Серяков М.Л. «Голубиная книга» — священное сказание русского народа. М., 2012.

586

Заходер Б.Н. Каспийский свод… Т. 2. С. 145.

587

Гаркави А.Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских. СПб., 1870. С. 101.

588

Новосельцев А.П., Пашу то В.Т., Черепнин Л.В. и др. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 401–402.

589

Седов В.В. Первые города Северной Руси: проблемы становления // Ладога и истоки Российской государственности и культуры. СПб., 2003. С. 25.

590

Седов В.В. Изборск — протогород. М., 2002. С. 39.

591

Седов В.В. Жилища словено-кривичского региона // КСИА. № 183. 1986. С. 10–12.

592

Гензель В. Культура и искусство Польского Поморья в эпоху раннего Средневековья // Славяне и скандинавы. М., 1986. С. 321.

593

Седов В.В. Первые города Северной Руси: проблемы становления // Ладога и истоки Российской государственности и культуры. СПб., 2003. С. 30.

594

Еремеев И.И. Исследования в Восточном Приильменье // Археологические открытия 2004 года. М, 2005. С. 30.

595

Еремеев И.И. Раскопки славянского городка в Восточном Приильменье // Археологические открытия 2005 года. М., 2007. С. 19–20.

596

Зализняк А.А. Наблюдения над берестяными грамотами // История русского языка в древнейший период. М., 1984.

597

Шитов М.В., Константинова Т. А., Лоскутов И.Г., Плешивцева О.С., Сумарева И.В., Чухина И.Г., Щеглова О.А. Городская среда, землепользование и сельское хозяйство в средневековой Ладоге и ее округе (по палинологическим и карпологическим данным). П: середина I тысячелетия от Р.Х. — середина IX в. // Вестник СПбГУ. Сер. 7. 2007. Вып. 3. С. 57.

598

Молчанова А.А. Балтийские славяне и Северо-Западная Русь в раннем Средневековье. Диссертация… канд. ист. наук. М., 2007. С. 83.

599

Там же. С. 72–76,61.

600

Там же. С. 106–112,160.

601

Голубинский Е. История русской церкви. М., 1901. Т. 1. С. 53.

602

Могаричев Ю.М., Сазанов А.В., Степанова Е.В., Шапошников А.К. Житие Стефана Сурожского в контексте истории Крыма иконоборческого времени. Симферополь, 2009. С. 65–66.

603

Fragment of a Saga about Certain Early Kings in Denmark and Sweden // http://www.oe.eclipse.co.uk/nom/Fragment.htm

604

Ковалевский А.П. Славяне и их соседи в первой половине X в., по данным аль-Масуди // Вопросы историографии и источниковедения славяно-германских отношений. М., 1973. С. 70.

605

Словарь русского языка XI–XVII вв. М., 1975. Вып. 1. С. 317.

606

Морошкин М. Славянский именослов. СПб., 1867. С. 24–25.

607

Тупиков Н.М. Словарь древнерусских личных собственных имен. М, 1903. С. 64.

608

Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. СПб. — М., 1881. Т. 2. С. 238.

609

Словарь русского языка XI–XVII вв. М., 1995. Вып. 20. С. 157.

610

Словарь русского языка XI–XVII вв. М., 1981. Вып. 8. С. 162–163.

611

Носов Е.Н. Новгородское (Рюриково) Городище. Л., 1990. С. 149–150.

612

Там же. С. 162.

613

Там же. С. 164.

614

Там же. С. 166.

615

Михайлов К.А. Анализ первых оборонительных сооружений Киева и Новгорода на фоне фортификационных традиций раннесредневековой Европы // Новгород и Новгородская земля. Вып. 23. Великий Новгород, 2009. С. 284–285.

616

Янссон И. Скандинавские находки IX–X вв. с Рюрикова городища // Великий Новгород в истории средневековой Европы. М., 1999. С. 36.

617

Веселовский А.Н. Русские и вильтины в саге о Тидрике Бернском // ИОРЯС. 1906. Т. 11. Кн. 3. С. 44.

618

Новосельцев А.П., Пашуто В.Т., Черетшн Л.В. и др. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 385.

619

Пескова А.А. О древнейшей на Руси христианской реликвии // Ладога и Глеб Лебедев. СПб., 2004. С. 159–160.

620

Былины. Л., 1984. С. 28–30.

621

ЭССЯ.Т. 2. М., 1975. С. 206–208.

622

Новосельцев А.П., Пашуто В.Т., Черепнин Л.В., Шушарин В.П., Щапов Я.Н. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 412–413.

623

Янин В.А., Алешковский М.Х. Происхождение Новгорода (к постановке проблемы) // История СССР. 1971. № 2. С. 36.

624

Новосельцев А.П., Пашуто В.Т., Черепнин Л.В., Шушарин В.П., Щапов Я.Н. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 403–404.

625

Татищев В.Н. История российская. Т. 1. М. — Л., 1962. С. ПО.

626

Срезневский И.И. Словарь древнерусского языка. Т. 3. Ч. 2. М., 1989. С. 1134.

627

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 1. М., 1964. С. 423; ЭССЯ. Вып. 6. М., 1979. С. 185–186.

628

ПСРЛ. Т. 1. Лаврентьевская летопись… Стб. 176.

629

Памятники литературы Древней Руси. XVII век. Кн. 3. М, 1994. С. 598, 616.

630

ПСРЛ. Т. 3. Новгородская первая летопись. М., 2000. С. 467.

631

Срезневский И.И. Словарь древнерусского языка. Т. 1.4. 1. М., 1989. С. 529.

632

Словарь древнерусского языка. М., 1989. Т. 2. С. 341.

633

Срезневский И.И. Словарь древнерусского языка. Т. 1.4. 1. М., 1989. С. 529.

634

Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 4. М., 1977. С. 50.

635

Иванов В.В., Топоров В.Н. Габьяуя // Мифы народов мира. Т. 1.М., 1991. С. 260.

636

Медынцева А.А. Древнерусские надписи новгородского Софийского собора. М., 1978. С. 141.

637

Васильев В.Л. Архаическая топонимия Новгородской земли (Древнеславянские деантропонимные образования). Великий Новгород, 2005. С. 134–135.

638

ПСРЛ. Т. 3. Новгородская первая летопись. М, 2000. С. 106.

639

Срезневский И.И. Словарь древнерусского языка. Т. 2. Ч. 2. М., 1989. С. 1631, 1399.

640

Срезневский И.И. Словарь древнерусского языка. Т. 1.4. 1. М., 1989. С. 664.

641

Срезневский И.М. Материалы к словарю древнерусского языка. Т. 1. СПб., 1893. С. 664.

642

Повести Древней Руси. Л., 1983. С. 380.

643

Там же. С. 386.

644

Рыбаков Б.А. Язычество Древней Руси. М., 1988. С. 631.

645

Там же. С. 632–633.

646

Иванов В.В., Топоров В.Н. Индоевропейская мифология // Мифы народов мира. Т. 1. М., 1991. С. 528.

647

Иванов В.В., Топоров В.Н. К проблеме достоверности поздних вторичных источников в связи с исследованиями в области мифологии // Труды по знаковым системам. Т. 6. Тарту, 1973. С. 76.

648

Топоров В.Н. Дева // Мифы народов мира. Т. 1. М., 1991. С. 359.

649

Пугаченкова Г.А. Грифон в античном и средневековом искусстве Средней Азии // С.А. 1959. № 2. С. 71.

650

Низами Гянджеви. Искандернаме. Ч. 1. Баку, 1940. С. 341.

651

Кондаков Н. Русские клады. Т. 1. СПб., 1896. С. 19–20.

652

ПСРЛ. Т. 3. Новгородская первая летопись. М., 2000. С. 412, 424.

653

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 3. М., 2009. С. 513.

654

Фомин В.В. Южнобалтийские славяне в истории Старой Руссы // http://admgorod.admrussa.ru/?wiev=517&show

655

Кюршунова И.А. Словарь некалендарных личных имен, прозвищ и фамильных прозваний Северо-Западной Руси XV–XVTI вв. СПб., 2010. С. 465.

656

Пилли В.А. Населенные пункты Куземкинского сельского поселения // Топонимика Кингисеппского района. Кингисепп, 2009. С. 15–28.

657

Петров А.В. Город Нарва. Его прошлое и достопримечательности в связи с историей упрочения русского государства на балтийском побережье. СПб., 1901. С. 15, примеч. 1.

658

Порфиридов Н.Г. Древний Новгород. Очерки из истории русской культуры XI–XV вв. М. — Л., 1947. С. 44.

659

Арциховский А.В. Археологическое изучение Новгорода // МИА. № 55. 1956. С. 34.

660

Ульянов О.Г. Происхождение Остромирова Евангелия // Кириллица. От возникновения до наших дней. СПб., 2011. С. 192.

661

Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 1. Харьков, 1916. С. 10–11.

662

Там же. С. 46.

663

Козьма Пражский. Чешская хроника. М., 1962. С. 146.

664

Янин В.Л. Свинцовая крышка с тайнописью из Новгорода // КСИИМК. Вып. 54. М., 1954. С. 46-47.

665

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М, 1869. С. 424.

666

Там же. С. 424.

667

Жигулев A.M. Сходство славянских пословиц // Славянский и балканский фольклор. М., 1971. С. 251.

668

Гиляров Ф. Предания русской начальной летописи. М., 1878. С. 17.

669

Гиляров Ф. Предания русской начальной летописи. М., 1878. С. 17.

670

ПСРЛ. Т. 1. Лаврентьевская летопись. М, 2001. Стб. 10.

671

Гиляров Ф. Предания русской начальной летописи. М., 1878. С. 128.

672

Там же. С. 128–129.

673

Веселовский А.Н. Русские и вильтины в саге о Тидрике Бернском // ИОРЯС. 1906. Т. 11. Кн. 3. С. 127.

674

Минорский В.Ф. История Ширвана и Дербенда. М., 1963. С. 51, 68–69.

675

Гиляров Ф. Предания русской начальной летописи. М, 1878. С. 52.

676

Веселовский А.Н. Русские и вильтины в саге о Тидрике Бернском // ИОРЯС. 1906. Т. 11. Кн. 3. С. 16.

677

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М — Л., 1950. С. 362.

678

Макарий. Археологическое описание церковных древностей в Новгороде и его окрестностях. Ч. 1. М., 1860. С. 567–568.

679

Марков А.В. Повесть о Волоте и ее отношение к Повести о св. граде Иерусалиме и к стиху о Голубиной книге // ИОРЯС. 1913. Т. 18. Кн. 1.С. 58.

680

Кршшчная Н.А. Персонажи преданий: становление и эволюция образа. Л., 1988. С. 114–115.

681

Онежские былины, записанные А.Ф. Гильфердингом. СПб., 1873. С. 6–7.

682

Иванов В.В., Топоров В.Н. Святогор // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1992. С. 421.

683

Криничная Н.А. Персонажи преданий: становление и эволюция образа. Л., 1988. С. 149.

684

Животная книга духоборцев. СПб., 1909. С. 36.

685

Гедеонов С. Варяги и Русь. СПб., 1876. С. 201.

686

Кузьмин А.Г. Об этнической природе варягов (к постановке проблемы) // В.И. 1974. № 11. С. 71.

687

Петрушевич А.И. Историко-лингвистические рассуждения. Львов, 1887. С. 120.

688

Рапов О.М. Знаки Рюриковичей и символ сокола // С.А. 1968. № 3. С. 67.

689

Там же. С. 69.

690

Чернов А.Ю. Сокол Рюриковичей // http://chernov-trezin.narod. ru/GerbRurika.htm#sokol

691

Третьяков П.Н. Восточнославянские племена. М., 1953. С. 216.

692

Die Slawen in Deutschland. В., 1985. S. 300.

693

Рыбаков Б.А. Знаки собственности в княжеском хозяйства Киевской Руси X — ХII вв. // С.А. 1940. № 6. С. 242–243.

694

Дубов И.В. Новые источники по истории Древней Руси. Л., 1990. С. 115.

695

Белецкий С.В. Подвески с изображением древнерусских княжеских знаков // Ладога и Глеб Лебедев. СПб., 2004. С. 252–253.

696

Гильфердинг А. Собрание сочинений. Т. 4. История балтийских славян. СПб., 1874. С. 215–216.

697

Ширинский С.С. Ременные бляшки со знаками Рюриковичей из Бирки и Гнездова // Славяне и Русь. М., 1968. С. 219–220.

698

Былины. Л., 1986. С. 222.

699

Янин В.Л. У истоков новгородской государственности. Великий Новгород, 2001. С. 44.

700

Янин В.Л. Очерки истории средневекового Новгорода. М., 2008. С. 47.

701

Козьма Пражский. Чешская хроника. М., 1962. С. 53.

702

Срезневский И.И. Словарь древнерусского языка. Т. 3. Ч. 1. М, 1989. С. 459.

703

Белова О.В. Славянский бестиарий. М, 2000. С. 237.

704

Велецкая Н.Н. Символы славянского язычества. М., 2009. С. 37.

705

Веселовский А. Славянские сказания о Соломоне и Китоврасе и западные легенды о Морольфе и Мерлине. СПб., 1872. С. 91–92.

706

Повести Древней Руси. Л., 1983. С. 389.

707

Соловьев А.В. Восемь заметок к «Слову о полку Игореве» // ТОДРЛ. Т.20. 1946. С. 371.

708

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 759.

709

Соболева Н.А. Знак Рюриковичей в контексте проблемы «Русь и евразийская идея» // Хранитель, исследователь, учитель. К 85-летию В.М. Потина. СПб., 2005. С. 43.

710

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1.М., 1865. С. 517.

711

Стасюлевич М. История Средних веков. Т.П. СПб., 1886. С. 651

712

Там же. С. 712.

713

Арриан. Поход Александра. М., 1993. С. 218.

714

Аничков Е.В. Язычество и Древняя Русь. СПб., 1914. С. 374.

715

Иванов В.В., Топоров В.Н. Рарог // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1992. С. 368.

716

Шеппинг Д. Мифы славянского язычества. М., 1849. С. 71.

717

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1. М., 1865. С. 532.

718

Успенский Б.А. Филологические разыскания в области славянских древностей. М., 1982. С. 162.

719

Тиандер К. Поездки скандинавов в Белое море. СПб., 1906. С. 300.

720

Там же. С. 297.

721

Zelomir. Славянский музей в Ольденбурге // http://zelomir. livejournal.eom/748.html#cutidl

722

Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М, 2011. С. 40.

723

Селищев A.M. Старославянский язык. Ч. 1. М, 1951. С. 63.

724

Тиандер К. Поездки скандинавов в Белое море. СПб., 1906. С. 67.

725

Мельникова Е.А. Скандинавские рунические надписи. М., 1977. С. 308, 324.

726

Джаксон Т. Н., Калинина Т. М., Коновалова И.Г., Подосинов А.В. «Русская река»: речные пути Восточной Европы в античной и средневековой географии. М, 2007. С. 280–284, 275.

727

Авеста в русских переводах (1861–1996). СПб., 1998. С. 385–386.

728

Рябинин Е.А. Новые данные о «больших домах» Старой Ладоги // Старая Ладога и проблемы археологии Северной Руси. СПб., 2002. С. 23–24.

729

Молчанова А.А. Балтийские славяне и Северо-Западная Русь в раннем Средневековье. Диссертация… канд. ист. наук. М., 2007. С. 123.

730

Кулаков В.И. Птица-хищник и птица-жертва в символах и эмблемах IX–XI вв. // С.А. 1988. № 3. С. 106–117.

731

ПСРЛ. Т. 2. Ипатьевская летопись. М., 2001. Стб. 16.

732

Гиляров Ф. Предания русской начальной летописи. М., 1878. С. 128.

733

ПСРЛ. Т. 1. Лаврентьевская летопись. М, 2001. Стб. 22.

734

Михайлов К.А. Анализ первых оборонительных сооружений Киева и Новгорода на фоне фортификационных традиций раннесредневековой Европы // Новгород и Новгородская земля. Вып. 23. Великий Новгород, 2009. С. 283–286.

735

Даркевич В.П. Символы небесных светил в орнаменте Древней Руси//СА. 1960. №4. С. 61.

736

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1.М., 1865. С. 517.

737

Белецкий С.В. Подвески с изображением древнерусских княжеских знаков // Ладога и Глеб Лебедев. СПб., 2004. С. 273–277.

Content

М.Л. Серяков
ОДИССЕЯ ВАРЯЖСКОЙ РУСИ

ВСТУПЛЕНИЕ

Глава 1. ПЕРВОЕ ЗАБЫТОЕ РУССКОЕ КОРОЛЕВСТВО

Глава 2. ВЕНЕДЫ, РУСЫ, ЗНАКИ РЮРИКОВИЧЕЙ И СЛАВЯНСКИЕ БОГИ В СРЕДНЕВЕКОВОЙ ПРИБАЛТИКЕ

Глава 3. КОРОЛИ ПРИБАЛТИЙСКОЙ РУСИ

Глава 4. ВАРЯЖСКАЯ РУСЬ

Глава 5. СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК ВАРЯЖСКОЙ РУСИ

Глава 6. РУСЫ В ЗЕМЛЯХ ИЛЬМЕНСКИХ СЛОВЕН

Глава 7. РЮРИК, РЕРЕК И РАРОГ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Ссылки