Андрей Елпатьевский

Голубая дивизия, военнопленные и интернированные испанцы в СССР

Предисловие

Мой отец, Андрей Валерьянович Елпатьевский, посвятил проблеме испанской эмиграции в СССР 20 лет. За это время им был собран обширный источниковедческий и историографический материал о судьбе испанцев, оказавшихся в СССР; опубликована монография «Испанская эмиграция в СССР. Историография и источники, попытка интерпретации»[1] и ряд статей.

К сожалению, осталась неизданной последняя его работа, посвященная судьбе участников Голубой дивизии, воевавшей в СССР на стороне Гитлера в 1941–1943 годах.

Я взяла на себя смелость издать этот материал в том виде, в котором он сохранился, но с небольшой редакторской правкой: иногда то, что казалось очевидным моему отцу, на мой взгляд, нуждалось в дополнительной расшифровке. Поэтому в тексте вы найдете как примечания автора, так и примечания редактора, то есть мои.

Кроме текста в моем распоряжении была база данных об испанских эмигрантах, которую Елпатьевский составлял много лет. Благодаря этому справочному материалу мне удалось определить имена действующих лиц и составить Указатель Персоналий; вы его найдете в конце этой книги. Мне кажется, для людей, родственники которых имели отношения к событиям тех лет, этот справочник может быть полезен.

Я благодарна Борису Николаевичу Ковалеву, который любезно предоставил фотографии документов для оформления книги. Работа Б.Н. Ковалева «Добровольцы на чужой войне. Очерки истории Голубой дивизии» (Издательство Новгородского государственного университета. Великий Новгород, 2014) не упоминается в обзоре литературы, так как вышла после смерти А.В. Елпатьевского.

Большое спасибо моим детям, Евгении и Виктору Давыдовым, которые помогали мне в работе.

Возможные неточности, которые Вы найдете в этой книге, на моей совести и ответственности.

Несколько слов об авторе. Андрей Валерьянович Елпатьевский (1931–2010) – архивист, историк, автор более 150 работ.

Выпускник МГИАИ, Елпатьевский всю жизнь проработал в системе архивного ведомства, пройдя путь от младшего научного сотрудника до заместителя начальника Главархива СССР. До последних дней он сотрудничал с ВНИИДАД, журналом «Отечественные архивы».

Выйдя на пенсию, отец продолжал работать и опубликовал ряд серьезных работ по архивному делу. Но кроме этого его исследовательский интерес был связан с направлением, которое в конце прошлого века только зарождалось в российской исторической науке: это испаноязычная россика, иначе – испанцы о России. Начав с перевода трудов испанских историков и мемуаристов, Елпатьевский затем обратился к фондам российских архивов, и это перевело работу в плоскость источниковедческого и историко-биографического исследования. Так был собран и изучен интереснейший материал по пребыванию испанцев на территории СССР в начале и середине ХХ века. Результаты этой работы – в том числе переводы испанских авторов – находятся в личном фонде А.В. Елпатьевского в ГАРФ (Ф. 10089). Кроме того, часть исследований была опубликована, помимо упомянутой монографии, в сборнике материалов XVIII научной конференции по ВИД в Москве[2] и в «Вестнике архивиста»[3].

Монография о Голубой дивизии – это попытка рассмотреть историю пребывания в СССР военнопленных и интернированных испанцев на основании опубликованных испаноязычных и российских, в основном архивных, источников.

Екатерина Елпатьевская

1. Введение

Для многих читателей, возможно, неожиданна сама постановка вопроса об испанских военнопленных. Действительно, основную массу военнопленных Второй мировой войны в СССР составляли граждане Германии и Японии; известно, что на стороне Германии против СССР воевали также Италия, Венгрия, Румыния. Но в составе немецкой армии находилась и воевала под Новгородом и Ленинградом испанская Голубая Дивизия, и часть ее в ходе боев попала в плен. Кроме того, некоторая часть граждан Испании была интернирована Советской Армией уже за пределами СССР – при этом, если устанавливалось, что они участвовали в военных действиях против СССР в составе Голубой Дивизии или других частей вермахта, то они также попадали в категорию военнопленных.

Проблема испанских интернированных граждан более сложна. С одной стороны, она связана с последствиями гражданской войны в Испании и тем обстоятельством, что часть испанцев, иногда вопреки их воле, была оставлена на территории СССР после поражения республиканцев в марте 1939 г. С другой – к категории интернированных относятся также испанцы, попавшие в нашу страну в результате действий частей Советской армии на территории Германии, Австрии, Польши. Мы их условно называем здесь, чтобы отличить от испанцев, интернированных на территории СССР, «союзными» интернированными, – пользуясь термином, позаимствованным из документов Главного управления по делам военнопленных и интернированных МВД СССР (ГУПВИ). Эта часть интернированных испанцев, в свою очередь, делилась еще на две – одни довольно быстро передавались союзникам, не попадая на территорию СССР, другие же по различным, не всегда ясным, причинам отправлялись в глубь нашей страны, иногда оставаясь там на многие годы. Всё это крайне усложняет выявление действительного числа тех или иных категорий военнопленных и интернированных испанцев.

Цель нашей работы – рассмотреть историю создания и пребывания в нашей стране испанской Голубой Дивизии, военнопленных и интернированных испанцев, основываясь на опубликованных испаноязычных, а также отечественных – в основном, архивных – источниках, хранящихся, большей частью, в РГВА и ГАРФ.

Немного о численности военнопленных и интернированных испанцев

По данным отечественного историка В.П. Галицкого, военнопленных испанцев в СССР было 452 человека[4].

В сборнике документов о военнопленных в СССР[5] приводятся несколько иные цифры. Приведем данные этого сборника, относящиеся к испанцам, в порядке хронологии.

Согласно составленной 27 июня 1945 г. Справке о количестве и национальном составе военнопленных, поступивших в лагеря ГУПВИ в ходе Великой Отечественной войны 1941–1945 гг., на 26 июня 1945 г. в них содержалось 368 испанцев, в том числе 9 офицеров. (С. 19).

В справке о наличии военнопленных Западных армий по состоянию на 1 февраля 1947 г. среди пленных офицеров числилось 15 испанцев, а всего испанцев – 322 человека. (С. 300).

В справке ГУПВИ МВД СССР от 8 марта 1947 г. о военнопленных бывшей германской армии, освобожденных из плена и направленных на родину, на 1 февраля 1947 г. числилось 72 испанца, 1 аргентинец, 1 португалец и 1 латиноамериканец. (С. 830).

В докладной записке С.М. Круглова И.В. Сталину, В.М. Молотову и Л.П. Берии о состоянии военнопленных на 1 апреля 1948 г. в составе военнопленных бывшей германской армии, подлежащих дальнейшему содержанию в лагерях согласно имеющимся решениям правительства, значатся 342 испанца (С. 255).

Согласно справке ГУПВИ от 28 января 1949 г. о военнопленных бывших европейских и японских армий по состоянию на 1 января 1949 г., испанцев было всего пленено 464 человека, всего из этого состава убыло 160 человек, в том числе репатриировано 78 человек, передано на учет интернированных – 1 человек, убыло в тюрьмы – 13 человек, сбежал – 1 человек, умерло – 67 человек; состоит на учете на 1 января 1949 г. – 304 человека. (С. 332).

По справке заместителя начальника УПВИ И.С. Денисова от 30 марта 1952 г. о наличии осужденных и неосужденных военнопленных и интернированных, содержащихся в лагерях МВД СССР, по состоянию на 1 марта 1952 г. граждан Испании было: военнопленных – 305, из них осужденных – 46; неосужденных 259; интернированных (все неосужденные) – 34; итого 339 человек. Справка эта была направлена на имя

В.М. Молотова, вопрос о репатриации граждан Югославии, Испании, Норвегии и Финляндии к тому времени еще не был решен. (С. 790).

По другой Справке о количестве осужденных военнопленных, содержащихся в лагерях МВД СССР на 1 марта 1952 г. из 46 осужденных испанцев военнопленных было 5 офицеров и 41 человек унтер-офицеров и солдат. Неосужденных испанцев из 259 было 4 офицера и 255 унтер-офицеров и солдат. (С. 791).

В итоговом отчете Управления Уполномоченного Совета Министров СССР по делам репатриации о выполнении решения правительства СССР по проведению репатриации граждан СССР и граждан иностранных государств за 1945–1951 гг. содержатся следующие сведения о лицах испанской национальности:

В 1945 г. было репатриировано 107 человек, в том числе освобожденных из немецкого плена 105, и военнопленных и интернированных – 2 человека.

В 1946 г. – репатриировано 22 человека, в том числе освобожденных из немецкого плена – 1, военнопленных и интернированных – 21 человек.

В 1948 г. репатриировано 7 человек, все военнопленные и интернированные.

В 1949, 1950 и 1951 гг. репатриации испанцев не было, а всего за 19451951 гг. репатриировано 259 испанцев, в том числе 225 из немецкого плена и 34 из числа военнопленных и интернированных в СССР (С. 896 – 898).

По докладной записке междуведомственной комиссии в ЦК КПСС от 4 июля 1955 г. о целесообразности освобождения и репатриации на родину всех иностранных граждан, осужденных за преступления, совершенные в период 2-й мировой войны, подлежали освобождению и репатриации, в числе других, 3 испанца. (С. 907).

Наконец, в работе Стефана Карнера цитируется справка начальника тюремного отдела МВД СССР от 28 апреля 1956 г., в которой среди других называется число военнопленных испанцев – 452 (приводимое и Галицким), из которых 382 репатриировано и 70 умерло[6]. Этот же немецкий исследователь, работа которого посвящена исключительно судьбам немецких и австрийских военнопленных в СССР, пишет, что на вопрос о том, сколько людей было угнано, депортировано, насильно переселено или интернировано из Германии и Австрии, нельзя ответить однозначно, и отмечает, что в 1945 г. из фронтовых лагерей, приемных пунктов и госпиталей было, часто без регистрации, репатриировано очень большое число рядовых и унтер – офицеров всех национальностей, кроме немецкой[7].

Как можно видеть, вся эта статистика особой ясности не вносит. Она увеличивает число военнопленных до 464 человек, а кроме того, усложняет вопрос упоминанием о военнопленных испанцах, освобожденных из немецкого плена, и их репатриации, относительно которой, как мы увидим дальше, нет достаточной ясности – далеко не все они репатриировались сразу, из мест освобождения и без отправки на территорию СССР, какая-то их часть на время попадала в советские лагеря.

Автор капитального труда, посвященного использованию военнопленных в СССР в качестве трудовых ресурсов, на основе вышеуказанного сборника документов о военнопленных и собственных подсчетов по архивным материалам РГВА, в одной из таблиц указывает, что число военнопленных испанцев составляло 0,4 % от общего числа военнопленных в СССР и характеризовалось следующими цифрами: на 1 января 1944 – 390 человек; на 1 января 1945 – 369 человек, в 1946 г. – 401 человек, и в 1947 г. – 336 человек. Согласно другой его таблице, освобожденных из плена и содержащихся в СССР испанцев было в 1945 – 1946 гг. 55 человек; на первое января 1947 г. – 72 человека.[8]

Приведем некоторые цифры из испанских источников.

По словам второго командира Голубой Дивизии генерала Эстебан-Инфантеса[9], 80 % испанцев-военнопленных стали таковыми после сражения в Красном бору и попали в лагеря под Ленинградом и в Колпино. Он упоминает офицеров – капитанов Орокету и Паласиоса (первый был ранен) и субалтернов-офицеров Молеро, Кастильо, Альтуру и Росалени, которые «во вражеском лагере <…> были глашатаями высочайшего духа, который вообще царил в испанских бойцах» (С. 278).

Большой интерес представляет приводимая генералом статистика военнопленных и интернированных испанцев, несколько отличающаяся от советской. Общая картина, согласно его сведениям, такова:

Репатриированные в апреле 1954 г. – 286 человек (имеются в виду прибывшие в Испанию на «Семирамисе» – А.Е.)

Умершие в заключении – 118 человек;

Освобожденные для работы в Советском Союзе – 66 человек;

Пропавшие без вести – 14 человек.

Всего – 484 человека.

Пропавшие без вести 14 человек состоят, по его утверждению, из 6 моряков и 8 пилотов. Бойцы из Голубой Дивизии, умершие в заключении, подразделяются на умерших

в Колпино – 6 человек;

в Череповце – 38 человек;

в Караганде – 10 человек;

в Красноярске – 7 человек;

в Ворошиловграде – 4 человека;

в Харькове – 7 человек;

в Боровичах и др. местах – 22 человека;

итого – 94 человека военнопленных и 24 умерших интернированных – всего 118 человек. (С. 293).

Кратко комментируя эту статистику, отметим, что число собственно военнопленных он считает примерно равным 300 человек, но общая численность военнопленных и интернированных превышает советскую цифру на 20 человек; в статистике также фигурируют 3 человека «из Германии» – очевидно, «союзные военнопленные», освобожденные советскими войсками из немецких лагерей; – их наличие в числе отбывших на «Семирамисе» подтверждает тот факт, что какая-то их часть попадала во внутренние лагеря СССР, а не передавалась сразу союзникам. Надо также отметить, что Эстебан-Инфантеса, скорее всего, не интересовали испанцы, освобожденные из немецкого плена, – в значительной части бывшие республиканцы, попавшие в Германию из Франции, – так как он не упоминает их больше; нам же известно, что их количество во много раз превышало цифру 3. Кроме того, в статистике фигурируют «пропавшие без вести», отсутствующие в советской статистике; существенно разнится также цифра умерших. Всего вероятнее, под «освобожденными для работы в СССР» скрываются оставшиеся в СССР и определенные для поселения в совхоз «Массандра» 65 испанцев (о них ниже).

В документе, составленном в 1956 году и приведенном в составе приложений к исследованию, посвященному судьбам испанских детей, эвакуированных в СССР[10], имеется таблица численности испанцев различных категорий, прибывших в СССР в период с 1937 по 1956 год и числящихся оставшимися в СССР на эту дату. В этой таблице предусмотрены также интересующие нас группы испанцев, такие, как – происходящие из Голубой Дивизии;

– добровольцы в германской армии;

– трудящиеся, захваченные в Германии после Второй мировой войны;

– работавшие в Германии беженцы.

Относительно количества прибывших в СССР испанцев этих категорий, в том числе умерших в Союзе, в таблице указано «неизвестно», но приводится цифра участников Голубой Дивизии, еще остающихся в СССР на 1956 год – 80 человек, с интересным примечанием: «В этот итог включены, помимо тех, кто продолжал находиться в тюрьмах и концентрационных лагерях, те, кто приобрел свободу путем присоединения к Советскому Союзу или дезертирства в русские ряды». Эти данные, скорее всего, сообщенные вернувшимися на судне «Семирамис», свидетельствуют о том, что какая-то, очень небольшая, часть участников Голубой Дивизии, действительно, осталась в России.

Ниже мы постараемся уточнить ряд приведенных цифр, основываясь как на позднейших испанских работах, так и на собранных нами данных.

2. Отечественная историография темы

Отечественная историография по проблеме испанских военнопленных и интернированных бедна.

Работы И.В. Безбородовой[11], очень содержательные с точки зрения общей проблемы военнопленных, о военнопленных-испанцах ничего конкретного не содержат.

Едва ли не первая уделила внимание Голубой Дивизии и испанским военнопленным С.П. Пожарская. В статье «Испания и вторая мировая война» она отмечает экономическую слабость страны, но считает, что главной причиной ее нейтралитета был страх Франко перед собственным народом. Основное внимание она уделяет причинам нейтралитета Франко относительно войны Германии на Западе, подчеркивая, что совсем иная реакция была на военные действия против СССР. Много говорит она и по поводу внешней политики Франко в это время. Оценка Голубой Дивизии дана ею кратко и определенно: «Путь «голубой дивизии»[12] в СССР был бесславен… моральный дух оставшихся в живых солдат был решительно подорван… Для некоторых фанатиков-фалангистов столкновение с действительностью в болотах северо – западного участка Восточного фронта окончилось крушением веры в догмы фаланги. Среди последних был и Дионисио Ридруэхо, горячий последователь Примо де Риверы, член Национальной хунты фаланги, который по возвращении из СССР демонстративно вышел из ее состава»[13].

На следующий год С.П. Пожарской была опубликована статья, специально посвященная Голубой Дивизии[14]. Ею подчеркивается, что военные признавали недостаточную экономическую и военную готовность Испании к вступлению в войну; упоминает она о том, что уже 3 июля 1941 г. статс-секретарь МИД Германии Вейцзекер обратился с просьбой не принимать в дивизию русских белых эмигрантов. Она делает упор на большие потери дивизии – уже под Новгородом на конец января

1942 г. ее численность составляла лишь 5 – 6 тысяч человек, потери же достигали 14 тысяч. Она отмечает, что к концу июля 1942 г. было обновлено до 80 % ее состава. С.П. Пожарская обильно цитирует показания перебежчиков и военнопленных, но не называет их имен. Приводятся свидетельства определенного антагонизма между испанцами и немцами. Излагается также история отзыва дивизии с фронта. Она считает, что в Голубом легионе после этого осталось 2 500 человек под командованием бывшего начальника штаба Голубой дивизии полковника Антонио Наварро, который до января 1944 г. находился недалеко от станции Любань, «где был стерт с лица земли».

Некоторые сведения об испанских военнопленных имеются в статье двух вологодских историков В.Б. Конасова и А.В.Терещук. Они отмечают, что «Итальянцы, а еще в большей мере граждане Испании вызывали у русских неоднозначные чувства, среди которых находилось место даже для чувства и проявления симпатии. Весьма примечателен в этом отношении эпизод, связанный с организацией в Вологде в 1949 г. футбольного матча между местной командой «Динамо» и командой, сформированной из испанских военнопленных, служивших в «Голубой дивизии». История сохранила для потомков как счет этого беспрецедентного матча (5:1 в пользу хозяев), так и то, что после игры испанские военнопленные – футболисты были освобождены из лагерей, «расконвоированы» и вплоть до последовавшей вскоре репатриации получили разрешение жить практически на свободе». Авторы, ссылаясь на официальную статистику (документы Центра информации УВД Вологодской области) утверждают, что в лагерях только Вологодской области в 1942 – 1949 гг. умерло 37 испанцев, точные даты и причины смерти большинства из них известны.[15]

Из статьи волгоградского историка в. г. Сидорова можно видеть, что практически весь послевоенный период испанские военнопленные, как и некоторые другие, не имели разрешения на переписку с родственниками (этим правом пользовались военнопленные немцы, австрийцы, венгры, румыны, итальянцы и японцы), и лишь Инструкция от 24 июля 1953 г. (приказ МВД СССР № 00576) разрешила переписку военнопленным всех национальностей, но только с близкими родственниками, указанными в личном деле осужденного[16].

Работавший в политорганах Ленинградского фронта и занимавшийся организацией пропаганды во вражеских войсках полковник Ю.В. Басистов в своем Автореферате кандидатской диссертации лишь однажды упоминает, что «к началу 1943 года в большинстве политорганов работали немецкие (а также финские, испанские, норвежские) военнопленные, вставшие на путь борьбы против фашизма»[17]. Но в более поздней его работе[18] Голубой дивизии уделено определенное внимание. Он пишет, что «было обеспечено постоянное идеологическое воздействие на испанских солдат и офицеров. Для участия в работе среди испанцев в Ленинград из Москвы прибыли два испанских эмигранта – Хуарес и Веласко». Ю.В. Басистов пишет, что советские листовки взывали к национальным чувствам и гордости испанцев, напоминали, что Россия всегда была другом испанского народа. Он утверждает, что командование стремилось отделить испанцев от немцев – был издан специальный приказ, переведенный на испанский язык, по войскам Ленинградского фронта № 127 от 20 сентября 1942 г. где предписывалось всех бросивших оружие и отказавшихся от борьбы испанцев накормить и отправлять в специальные лагеря для испанских военнопленных. [Спросим себя в скобках – не тем ли, что требования этого приказа впоследствии не исполнялись, было вызвано разочарование перебежчиков по поводу того, что их затем приравняли к немецким военнопленным? – А.Е.]. Басистов называет также перешедшего на нашу сторону 7 декабря 1942 г. капрала Мона; упоминает активного пропагандиста Феликса Карнисеро, который впоследствии не захотел вернуться на родину и жил на Украине вплоть до своей смерти в 1970 году.

Уже после опубликования нашей работы о военнопленных испанцах в Международном историческом журнале мы ознакомились с сообщениями Ю.Е. Рыбалкина[19]. В них достаточно детально дана военная история Голубой дивизии и содержатся некоторые сведения об испанских военнопленных. Автор пишет, что в фондах Центрального архива Министерства обороны России сохранились протоколы опросов военнопленных из 250-й дивизии, которые перешли на сторону Красной армии добровольно или были захвачены в плен. Зафиксированы показания капрала Франсиско Барреро Эскудеро, рядовых Лусио Корреса Рекивитиса, Хуана Наварро, Хосе Фернандеса Арместо, Антонио Альгано Молера, Аурелио Гомеса Чаморро, Доминго Ромеро Ортиса и др. (С. 70), однако автор не дает архивных ссылок на эти данные. Интересно его замечание, со ссылкой на фонд 504 ЦХИДК, что немцы активно пытались вербовать среди испанских офицеров агентов, но сталкивались с большими трудностями, так как испанского офицера очень трудно или невозможно подкупить и результатов можно добиться только находясь в дружественных отношениях с ним и указывая на общие цели и общих врагов (С. 71 второго сообщения).

Рыбалкин приводит сведения – по нашему мнению, не всегда точные, как мы увидим ниже, – о количественном составе испанских пленных, ссылаясь лишь на указанную выше справку от 28 апреля 1956 г.: «Всего в плену было 452 испанца, в их числе 10 старших и младших офицеров, 442 унтер – офицера и рядовых. Освобождено и репатриировано 382 человека (10 офицеров и 372 унтер-офицеров и рядовых). Умерло 70 человек (все унтер-офицеры и рядовые)» (С. 71 второго сообщения).

Его сведения о местах содержания пленных испанцев достаточно точны и представляют существенную ценность. «Пленные испанские добровольцы, – пишет он, – пройдя пункты для приема пленных в Озерки (Ленинградская обл.), Ленинграде и других, направлялись в лагеря: приемо-пересылочный лагерь № 157 г. Бокситогорска, № 158 г. Череповца. Попавшие в плен 10 февраля 1943 г. у Колпино Ленинградской обл. направлялись в лагерь НКВД № 270 (Новгородской обл.). В военных архивах сохранились протоколы допросов испанских военнопленных, например, летчиков Андреса Ашенси и Антонио Фабра (дается ссылка на ф. 37967 РГВА, оп. 6, д. 644). В разное время испанские военнопленные находились в лагерях: № 58 (г. Саранск), 62 (Киев), 99, 144 (Ворошиловградская обл.), 159 (Одесса), 182, 437, 476 (Свердловская обл.). В лагере № 270 (Новгородская обл.) после завершения репатриации (?!?! – А.Е.) на 1 января 1950 г. было 240 испанских граждан (в том числе 34 интернированных). К началу августа 1950 г. их стало 285 человек, из них 7 младших офицеров, 11 осужденных, а к концу года – 307 человек неосужденных и 11 осужденных». Автор дает ссылку на ЦХИДК, ф. 1 п, оп. 15, д. 212, но не пытается как-либо объяснить увеличение этих цифр после неизвестно когда прошедшей репатриации. Далее он пишет: «В этом лагере некоторые военнопленные призывали других к голодовке, отказываться от работы в шахте (например, бывший военнослужащий Голубой дивизии Антонио Рокка). В июле 1950 г. было два побега четырех военнопленных испанцев с объектов лагерных работ. Всех беглецов задержали. Через лагерь № 158 (Вологодская обл.) прошло 265 испанских военнопленных (приводится следующая динамика движения со ссылкой на ЦХИДК, ф. 1 а, оп. 35, д. 26):

(С. 72)

Ниже указывается, что испанцы также находились в спецгоспиталях № 1175, 1512, 5091, в эвакогоспитале № 3757, в госпитале инвалидов № 185 в г. Кинешме. (С. 74)

Ю.Е. Рыбалкиным также отмечаются разночтения относительно количества содержащихся в СССР и репатриированных на родину испанцев в различных документах, направляемых в правительство, и приводятся эти конкретные данные в «особых папках» Хрущева, Молотова и в других документах. Заслуживает внимания его упоминание о том, что наряду с передачей в 1954 г. военнопленных испанцев французскому Красному Кресту, некоторые из них «в том же году убыли на постоянное местожительство в Одессу, Тбилиси и другие города Советского Союза» (С. 73 второго сообщения). Но, к сожалению, он не подтверждает это ссылками на какие-либо документы и не называет имен таких военнопленных.

Им также немного дополняются сведения об умерших военнопленных: в лагере № 158 умерли Минула Л.Х. (5 июля 1944 г.), Барьера Э.Э. (27 августа 1945 г.); в спецгоспитале № 5091 – капрал Арангуэна Н.В. (26 июля 1945 г.) и рядовой Баутро Б.А. (25 ноября 1945 г.) (С. 74 второго сообщения). Но относительно последнего мы можем сообщить, что он фигурирует в списке выехавших на «Семирамисе». Ю.Е. Рыбалкин также пишет, что имеется по крайней мере 112 мест захоронения воинов Голубой Дивизии (Павловск, Местелево, Григорово, Райково) и признает, что не все приведенные им сведения абсолютно достоверны (С. 250 первого сообщения).

Обстоятельств жизни и судеб некоторых интернированных испанцев мы касаемся и в нашей работах об испанской эмиграции и положении испанских военнопленных и интернированных[20].

3. Голубая Дивизия как таковая в испанской историографии

Официальная справка о Голубой дивизии в испанском источнике гласит следующее: «Division Azul» – испанская военная единица, которая входила в германскую армию (дивизия 250), сражалась на фронте в течение Второй мировой войны. Была сформирована из добровольцев и начала формироваться сразу с начала войны между Германией и СССР (22 июня 1941). В середине июля первые экспедиционеры выехали из Испании; после небольшого совещательного периода в Германии дивизия была перемещена в сектор Ленинграда и вышла на линию фронта 12 октября. Командовал ею генерал Муньос Грандес, а с начала декабря 1942 г. генерал Эстебан-Инфантес. В октябре 1943 г. дивизия начала возвращаться с фронта, хотя около 1800 добровольцев из ее состава остались, и сформировали «Испанский легион», который сражался до марта 1944 г. Небольшая группа продолжала воевать, будучи включенной в СС, до конца войны. Через Голубую дивизию прошло примерно 60 000 человек, из которых более 4 000 погибло»[21].

Второй командир – первый свидетель

О Голубой дивизии существует большая испаноязычная литература. По хронологии начнем с первого систематического свидетельства – повествования ее второго командира, генерала Эмилио Эстебан-Инфантеса[22]. Он командовал дивизией с декабря 1942 по декабрь 1943 г., когда вернулся на родину.

Он упоминает о «нескольких инцидентах» во время проезда добровольцев через Францию, которая, «уже занятая немцами, не могла с симпатией встречать тех, кто собирался сражаться на стороне ее захватчиков», и противопоставляет этому «энтузиазм и приветствия» со стороны населения Германии (С. 20). Генерал приводит таблицу со структурой 250-й дивизии, называет ее численность – 17 046 человек, 5 610 лошадей, 765 повозок (С. 25).

Многие страницы первой главы своей книги он посвящает своему взгляду на русский народ, русского солдата, русские обычаи.

Начинается это с тривиального подчеркивания разницы между Европой и Россией, между их культурами и душами, с того, что Россия всегда стремилась к человеческой общности, Европа же – к индивидуализму.

«В мирный период мог существовать обмен между этими большими культурами, но в эпоху войны можно сближать разные народы. Война это не только разрушение, но также оживляющая культурная сила… Русский скромен и полон чувства вины с манией страдания (С. 27). Этот дух рабства сделал возможным коммунизм, который будет продолжаться до тех пор, пока русская душа не вернется к той гармонии, которая царила при политическом порядке древних торговых независимых республик Пскова и Новгорода. Тогда Россия соединяла свою мессианскую душу с позитивным влиянием Запада. <…>

Мы не можем сказать, что мы проникли в русскую душу – за несколько месяцев нашего пребывания в районах Волхова и Ижоры, в условиях войны, в стране с сильно сократившимся населением совместная жизнь с местными жителями была скудна и лишена нужной полноты. Мы в этих сложных условиях смогли узнать только внешнюю сторону того, что значит быть русским. Но несомненно также, что определенное сближение (С. 28) позволило нам проникнуть в более интимные глубины мировосприятия некоторых жителей завоеванной территории и узнать об их подлинной реакции на некоторые вещи».

Эстебан-Инфантес замечает моральную дистанцию между людьми старшего и среднего возраста и молодежью. Первые религиозны, уважают традиции, любят своих ближних и рабы своего дела. Дети и юноши более беззаботны, свободны от всех религиозных установок, вплоть до непочтительности и дерзости по отношению к старшим (С. 29).

Война показала русской молодежи (С. 30) большие европейские страны. «Оккупация Польши и потом части Германии и стран Балтики и Дуная позволили российскому солдату жить рядом с людьми, жизненная концепция которых отлична от его собственной, имеющих другие обычаи, стремления. В неизбежном сравнении, которое возникает между Россией 45 года и другими европейскими нациями, оккупированными Сталиным, у советского режима будет не много преимуществ…» (С. 31). Генерал, в целом, был прав, но он забыл или не знал о сталинском ГУЛАГе…

По его мнению, традиционная любовь русских к музыке и литературе сохранялась в немногих семьях – он встретил лишь две семьи, где было пианино и ежедневно уделяли несколько часов музыке. Большая же часть современного населения предпочитала граммофон с танцевальными пьесами. Он подчеркивает, что русские медики, инженеры, архитекторы не обладали уровнем, соответствующим действительному европейскому высшему образованию (С. 34), критикует учебники по географии и истории для средней школы, в которых акцент делается на периоде коммунистического режима (С. 35); критически отзывается и о представителях сельского духовенства – «мы много общались с одним из них в Антроп-шино, этот священник имел благородный вид и был любим и уважаем большей частью населения, но он был исключением» (С. 36).

Обстоятельна его характеристика русских военных.

«Русский, без сомнения, хороший солдат; безропотно послушный – более из страха, чем из убеждения, упорный и упрямый, но не чувствующий связи со своими товарищами по части; утратив прямое командование, он теряет свои боевые способности, пугается, вплоть до того, что его легко уничтожить. Хорошо оснащенный, он враг всего достойного презрения, в одиночку безобидный. <…>

Бывало, что из-за незначительных деталей русские солдаты забывали свою главную задачу и теряли драгоценное время для успешного выполнения поручения. Было несколько случаев, когда их отряды занимали наши траншеи одним ударом, а затем удивлялись нашей быстрой ответной реакции, в то время как они собирали съестные припасы в «бункерах», которые только что заняли. Вплоть до того, что их запирали внутри, пока они старательно откупоривали (С. 37) ящики с мармеладом или бутылки с коньяком. Их медлительность и беззаботность становилась для них фатальной, и мало кто мог спастись. В другой раз их заставали врасплох за поворотом окопа, не решающихся искать нас по лабиринтам траншеи, осужденных самими собой на смерть из-за неготовности к самостоятельным действиям. Несомненно, что они без колебаний и нерешительности стремились к цели, которая перед ними ставилась, подталкиваемые не патриотическими импульсами, но давлением коммунистических агентов или угрозой жесточайших наказаний, но это случаи, когда приказы выполнялись, несмотря на опасность. Их современное оружие делает их опасными, а водка, обильно выдаваемая при необходимости, делает их храбрыми.

Средние командиры не были плохими, но были в руках упорных коммунистов, которые знали, в какую игру они играют, и которые, в качестве офицеров-информаторов или политических комиссаров, составляли класс, пронизывающий армию до мозга костей. Среди солдат формировалось большое ядро несогласных с коммунистическим режимом и желающих прекратить всякую борьбу.

Высшие офицеры были плохо подготовлены и чрезвычайно боялись впасть в немилость; у них не было ни свободы действий, ни больших профессиональных знаний, но прошедшая, очень продолжительная война способствовала тому, чтобы выучить немецкие уроки, научила их учиться и на практике показывать достаточные результаты, чтобы можно было рассматривать их как врагов, достойных уважения» (С. 38).

«Больше всего в кампании 1941–1943 гг. нас удивило применение артиллерии. Можно сказать, что это их наиболее устрашающее оружие, которое они используют наилучшим образом. Русский артиллерист чудесный и использует свое орудие с максимальным коэффициентом полезного действия. Дальностью, точностью и частотой стрельбы артиллерия была угрозой нашим коммуникациям, командным пунктам и центрам снабжения, угрозой постоянной и огорчающей» (С. 39).

«Русские автомобили были хороши и многочисленны, но их применение никоим образом не было превосходным – из-за плохого командования» (С. 40).

«Если артиллерия – мортиры и противотанковые орудия – были лучшими на русском поле, то мы можем равным образом утверждать, что германская авиация была много лучше вражеской, лучше по качеству, а не по количеству. Было достаточно двух аппаратов под Красногвардейском, чтобы заставить бежать целую эскадрилью русских… Русские бомбардировщики не пугали ни числом, ни точностью, ни интенсивностью полетов. Однако, их противоавиационная защита была могущественной, и ее сеть под Сан-Петербургом[23] несомненно эффективной.

Впоследствии было создано много тысяч аппаратов и обучено множество авиаторов, но можно смело утверждать без боязни ошибиться, что русская авиация всегда будет ниже американской и английской» (С. 41).

Во второй главе генерал высказывает недоумение по поводу того, что германское командование заставило дивизию полтора месяца идти пешком от Сувалок до Витебска и далее почти тысячу километров, но утверждает, что солдаты дивизии успешно справились с этим, показав свою хорошую подготовку (С. 50). Он отмечает, что к ним хорошо относилось польское население и католические священники. Несколько страниц посвящено автором путешествию дивизии и общей характеристике Восточного фронта в этот период; он пишет, что Новгород производил впечатление настоящего города, мертвого города, где были хорошо видны приметы его древности и следы войны (С. 55–56).

Много внимания уделяет Эстебан-Инфантес вопросам расположения дивизии, первым и последующим ее боевым действиям. Вообще, его книга – типичные военные мемуары военного-профессионала, и в этом смысле это хороший источник по истории боевых действий, но очень слабый источник для выяснения взглядов испанца на Россию.

Третья глава книги называется «Испано-германское братство». В ней есть несколько любопытных наблюдений, так или иначе перекликающихся с наблюдениями Ридруэхо (о них ниже).

«Помню один не очень важный эпизод, который открыл нам поведение большей части русских военнопленных. Запоздав однажды в очень холодный день, два солдата сопровождали в пустынной местности группу из 12 военнопленных. Один солдат почувствовал, что замерзает, и нуждался в помощи своего товарища. А немного позже уже оба конвоира стали нуждаться в помощи пленных, которые собрали их оружие и имущество и продолжили марш. Представьте себе эту лесную дорогу со странной процессией, которая продвигалась к ближайшему поселку. Прибыв в «комендатуру», они торжественно передали своих охранников офицеру и снова стали пленными» (С. 86).

С позиции высшего офицера генерал говорит об «испано-германском братстве», приводя в пример своевременную помощь со стороны испанцев немецким частям, и особенно отмечая при этом заслуги офицера Хосе Мануэля Ордаса Родригеса (С. 95).

«Немцы вообще, а иногда и гражданское население с любопытством наблюдали за нашими дивизионерами. Их громкий разговор и смех, споры, их обычай заигрывать с девушками, их беззаботное, иногда не боевое поведение производило первое время не слишком благоприятное впечатление. Худощавые, невысокого роста солдатики, скандальные на публике, не очень уважающие по внешним проявлениям дисциплину, они не могли равняться по своему военному облику с белокурыми молодцами-германцами, строгими, серьезными, корректно одетыми. Но наступило время правды, время проявить храбрость и дисциплину, которые есть в испанце и в его идеалах, наступил момент показать сопротивление усталости, дух самопожертвования, уверенность в обращении с оружием – одним словом, наступило время умереть или победить. Тогда произошла трансформация: скандалисты превратились в горячих борцов, не утративших своего веселья, маленькие выросли, отважно сжимая свое оружие, все слепо выполняли приказы самые категорические и опасные, развилась инициатива каждого для преодоления трудностей…» – далее генерал говорит, что немцы изменили отношение к дивизионерам в благоприятную сторону (С. 96).

В августе 1942 г. Дивизия получила приказ перебазироваться на фронт к Санкт-Петербургу (С. 119). Сначала она была в Вырице, потом переместилась в Пушкин.

«Мы чувствовали большое любопытство, обозревая город и жизнь Сан-Петербурга. С нашей артиллерийской обсерватории в Пушкине мы могли видеть в бинокль с увеличением в сорок раз перемещение по улицам и бульварам. Ориентирами нам служили купола Святого Петра и Святого Павла, Дом Партии и Невский проспект, мы могли видеть главные городские артерии, большие заводы его промышленных центров, включая часть морского движения. Многие часы мы посвящали этому наблюдению»… (С. 128–129).

Генерал пишет, что в октябре 1943 г. они поняли, что характер войны изменился и что они не могут больше атаковать (С. 137).

Интерес представляют страницы, посвященные «Взаимопроникновению наших солдат и русского населения»:

«Всегда, когда мы меняли дислокацию, наблюдался один и тот же феномен: почти повсеместная неприязнь гражданского населения в начале и последующее сближение вплоть до приобретения доверия и взаимопроникновения. Наш характер, кипучий, исключительно открытый и иногда провокационный, чрезвычайно удивлял население тех мест, где проходила колонна испанцев. Судя поначалу только по нашему внешнему виду, народ старался не сталкиваться с испанскими солдатами, боялся их голосов и старался избегать их. Когда остановка была более длительной и было больше времени и поводов для формирования окончательного мнения, отношения становились мягче день ото дня. Тот же самый солдат, который днем раньше требовал матрас с не слишком корректными интонациями, оказывался тем, кто на следующий день делил свой хлебный паек с детьми дома или дежурил ночью у больного. Иногда они делились марками или рублями для приобретения чего-либо необходимого. И русский, который в глубине души добр и благодарен, отдавал должное этим чертам благородства.

В поселках, занятых Дивизией, мало-помалу возникала симпатия между испанцами и русскими, что удивляло немцев (С. 139).

Время превращало эту симпатию во взаимопроникновение, и можно было видеть нашего молодого человека, гуляющим с девушками поселка, как на воскресных гуляниях в маленьких испанских селеньях… Те же самые пленные или русские дезертиры, которым через несколько дней предоставлялась свобода почти абсолютная при дневном свете, исполняли порученную им работу без какой-либо попытки покинуть наш лагерь, чтобы присоединиться к своей армии. Только в одном случае сбежали двое арестованных, которые, по всей видимости, стремились на юг, чтобы очутиться как можно дальше от своих окопов. Известно, что они хотели для большей безопасности оказаться как можно дальше от возможных сражений.

Нам на память приходит случившееся в октябре 1943 г., когда Дивизия перемещалась из сектора Сан-Петербурга к Ораниенбауму и к западу от Гатчины (С. 140) (Красногвардейска). Большое число семей просило разрешения следовать с нашими отрядами, и поскольку транспорта не хватало, эти просьбы не были удовлетворены. Их это не остановило, и они решились сделать такой длинный переход; в течение нескольких дней мы видели, как по шоссе со стороны Красногвардейска шли из Пушкина и Покровской люди со скотом и домашней утварью, которые опережали наши отряды. Даже на автомобилях наших подразделений, вопреки приказам командования, находилось много людей из тех, кто до того был у нас на службе. И как доказательство сказанному прибавим, что когда наш Главный штаб выехал из дома попа в Антропшино, он неожиданно передал генералу документ, в котором говорилось о благодарности испанцам от населения этого региона за человечное обращение» (С. 141).

Специальный раздел 7-й главы посвящает генерал вопросу «Почему Голубая Дивизия была в России», особенно подчеркивая антикоммунистическую направленность ее создания.

«По резонам политическим и дипломатическим столь высокого полета, что никто не мог в них проникнуть, правительства различных европейских стран демонстрировали свою симпатию к народному правительству, которое тогда решало судьбы Испании и вело ее к развитию ненависти, угнетения и крови. Националисты, представлявшие всё самое здоровое и благородное в Испании, сформировали антикоммунистический блок, получали помощь, более (С. 206) моральную, чем материальную, от двух наций, которые тогда стали в открытую оппозицию политическому режиму Сталина… Мы закончили нашу внутреннюю войну нашей общей и абсолютной победой постулатов национальной независимости и традиционных испанских чувств в отношении попытки экспансии и коммунистического господства, но мы в то же самое время прекрасно отдавали себе отчет в том, что Советская Россия нам не простит никогда своего поражения. <…> Мы не могли забыть, что в наиболее тяжелые моменты Испания получала сердечную поддержку итальянцев и немцев, которые нам давали и продавали материалы, а также небольшими вооруженными подразделениями – очень незначительного числа и могущества – символически сражались на нашей стороне против коммунизма. Россия, напротив, посылала в красную Испанию обильные военные средства, собрала людей из других стран (С. 207), чтобы составить тактические единицы, которыми существенно усилила марксистскую армию, усиленно влияла на Европейские правительства, чтобы поднять их против национальной Испании, и сделала всё возможное, чтобы продолжить опустошительную войну на нашей земле, творя на ней наиболее жестокие репрессии и самые ужасные преступления. <…> Благоразумие и осторожность привели нас к пониманию, что русские и немцы были врагами. Реакция испанцев была логична и естественна, давая выход их чувствам. Мы горячо желали крушения русского режима в соответствии с нашими антикоммунистическими идеями.

По всем испанским регионам был брошен клич борьбы против тех, кто были нашими заклятыми врагами несколько месяцев назад, и боевое настроение борцов-националистов Крестового похода завладело душами. Правительство (С. 208) Франко считало вопросом более чем политическим свое решение о формировании дивизии испанских добровольцев, названной Голубой Дивизией, и отправке ее символически сражаться против советской армии. Испанская дивизия была встроена в боевые немецкие соединения, потому что Германия вела главную борьбу против России; на Восточном фронте была заботливо выбрана наиболее удаленная зона, в северном секторе, во избежание любых инцидентов с солдатами других наций, тогда союзников Сталина.

Когда шла наша гражданская война, нам нанесли два визита: один – русские, враги, чтобы сражаться с нами огнем и кровью, и другой – немцы и итальянцы как друзья и соратники. По прошествии четырех лет мы вернули эти два визита, направив дивизию испанских добровольцев, способных сражаться с коммунизмом в его собственном доме в прямом сотрудничестве с германскими дивизиями… (С. 209)

Испанцы были первыми, кто сражался против коммунизма и разгромил его. Мы надеемся оказаться теми, кто с наибольшим постоянством сопротивляется ему в Европе» (С. 210).

Как видим, в приведенных словах достаточно четко определена идеологическая основа участия фалангистов-добровольцев в войне.

Далее Эстебан– Инфантес посвящает несколько страниц действиям испанских воздушных эскадрилий в центре Восточного фронта независимо от Голубой дивизии.

Некоторый интерес представляет рассказ генерала о его последнем свидании с Гитлером в связи с решением вопроса о возвращении Голубой дивизии в Испанию в ноябре 1943 г. Утром 6 ноября из отеля Эдем в Берлине он в сопровождении немецкого майора был доставлен в район Мазурских озер. Там в сопровождении генерала Улера 8 ноября в полдень он получил приказ явиться к фюреру к 4 часам дня. Вместе с переводчиком – лейтенантом Гоффманом – он прибыл в маленькое помещение (С. 248), где их стоя встретил Гитлер.

«Меня чрезвычайно удивило, что мне удалось встретиться с высшим немецким вождем без больших церемоний и ожидания и выпала честь пожать руку, которую он мне протянул с заметной нервозностью и даже тревогой… Гитлер, улыбаясь не очень естественно, как обычно, вручил мне пергамент с возведением меня в рыцари Железного Креста, и с помощью переводчика мы обменялись словами, соответствующими этому случаю. Глядя на его лицо, можно было заметить явные следы усталости. Два глубоких синеватых мешка под его невыразительными глазами свидетельствовали об усилиях и чрезвычайной озабоченности.

Наконец, начался общий разговор без какой-либо преамбулы. Гитлер начал говорить о геркулесовой работе, которую проделывает германская армия. Этот человек, несколько сгорбленный, с лицом демократа и замедленными движениями, мало-помалу оживлял свой взгляд, двигал мускулами лица, жестикулировал и повышал свой голос, как латинянин, с такой же страстностью. Он полностью преобразился, в нем был энергичный и сильный дух, который как бы освещал его изнутри. «Западные деятели слепы!» – повторял он снова и снова. – «Опасность на Западе, и я не могу победить ее! Вся Европа будет страдать от последствий этой ошибки! Враг не я, враг – это Сталин! И Германия не может разбить Россию, так как должна одновременно защищаться с трех других сторон. Если бы была (С. 250) возможность использовать всю военную силу, чтобы переместить ее всю через Вистулу[24], то Европа была бы спасена и мы избежали бы следующей войны».

Прощаясь со мной, фюрер вернул себе холодный и невыразительный вид, который имел при моем прибытии, обратил ко мне несколько последних слов погасшим тоном, которые, тем не менее, оставались в целом сердечными» (С. 251).

Затем генерал рассказывает о формировании из остатков дивизии Испанского легиона, приводит его структуру (С. 354): в нем было 1500 легионеров, 6 генералов, 97 офицеров, 175 унтер – офицеров, 355 капралов, всего 2 193 человека и 404 лошади. Легион продолжал в 1944 г. действовать на Ленинградском фронте.

В конце своей книги Эстебан-Инфантес приводит список из более чем 20 использованных им работ, статей и лекций, которых нам не удалось обнаружить в библиотеках Москвы. Всё же назовем несколько книг, которые представляются нам наиболее важными:

Angel Ruiz Ayucar. La Rusia que conoci. Madrid, 1954.

Coronel Martinez Esparza. Con la Division Azul en Rusia. Madrid, 1943.

Tomas Palacios y Torcuato Luca de Tena. Embajador en el Infierno. Madrid, 1955.

Tomas Salvador. Division 250. Barcelona, 1954.

«Русские тетради» Дионисио Ридруэхо

Очень интересны «Русские тетради» Дионисио Ридруэхо[25], в которых детально описан весь путь дивизии и ее военные действия под Новгородом до начала 1942 г.

Наша краткая тезисная аннотация «Русских тетрадей» Дионисио Ридруэхо, представленная в 1995 г. на конференцию «Вторая мировая война. Страницы истории», дает лишь самое общее впечатление об этом источнике. Между тем сама фигура этого автора и его русский дневник, опубликованный наследниками после его смерти, заслуживают определенного внимания.

Дионисио Ридруэхо Хименес, испанский поэт и политик, родился 12 октября 1912 в Бурго де Осма (Сория) и умер 29 июня 1975 в Мадриде. Учился сначала в родном городе, где среди его преподавателей был Антонио Мачадо; в 1933 г., будучи студентом факультета права, вступил в Испанскую фалангу. Был одним из активных сотрудников Хосе Антонио Примо де Риверы; автором нескольких строф гимна Фаланги. В гражданскую войну сражался на стороне Франко в отряде «Альсамиенто»; во время и после войны занимал ряд должностей в Национальном правительстве, в частности, был Генеральным директором Прессы. В 1940 г. основал журнал «Эскориал». Добровольцем вступил в Голубую дивизию, являясь там также и корреспондентом Прессы Движения, но по возвращении в Испанию в 1942 г. отказался от всех должностей и порвал с Фалангой, написав письмо Франко, с которым был лично знаком. В 1944 г. женился на каталонке Глории де Рос, проявлял большое внимание к жизни Каталонии, был корреспондентом газеты «Арриба» в Риме. С 1951 г. его политическая деятельность стала носить демократический характер, что несколько раз приводило его в тюрьму. В 1957 году основал Социалистическую Партию Демократического Действия.

В 1962 г. принял участие во встрече в Мюнхене оппозиционеров режиму Франко, за что был изгнан из страны и до 1964 года жил в Париже. Протестовал против расстрела Хулиана Гримау. В 1968-69 гг. был преподавателем испанской литературы и истории в США; в 1974 г. стал одним из основателей Испанского Социал-демократического Союза. Автор нескольких поэтических книг; в 1962 г. опубликовал в Буэнос-Айресе политическую книгу «Escrito en Espana»; после его смерти изданы: том воспоминаний и документов и коллекция литературных эссе («Casi unas memorias», «Sombras y bultos»)[26].

Его дневник о пребывании в Голубой дивизии – «Русские тетради» – не предназначался автором для печати. По мнению его издателей, он является «одним из наиболее живых и прямых рассказов об истории Голубой дивизии, экстраординарным свидетельством, содержащим личные впечатления вместе со страницами глубоких человеческих размышлений, иллюзий и разочарований». Для нас же эти тетради интересны тем, что они русские, тем, что их страницы отражают восприятие автором той действительности, которую он внимательно наблюдал в ходе долгого путешествия по землям Польши, Литвы, Белоруссии, России, нескольких месяцев позиционной войны и боевых действий в лесных деревушках под Новгородом. Поэтому из всех возможных аспектов, с которых можно рассматривать источниковое значение «Русских тетрадей», мы выберем лишь некоторые – отношение автора к коммунистической и национал-социалистической идеологии, к немецкой политике на русских землях, к целям и задачам войны в целом, к русским военнопленным и ходу военных действий. По этому дневнику можно судить, как в душе фалангиста постепенно вызревали те зерна, которые превратили его в социалиста.

Итак, сначала о мировоззренческих, идеологических позициях автора. Ридруэхо – убежденный антикоммунист. Но он не считает необходимым это демонстрировать и свое участие в создании Голубой дивизии объясняет тем, что «понимал это не как «антикоммунистический подвиг» (мстительный или символический), но как минимально возможное вмешательство Испании в войну – по солидарности с усилием или болью мира, по верности ожидания лучшего мирового порядка…» (С. 9 – 10). Он считает почти очевидной целью дивизии «вступить в войну на Востоке от имени Испании только затем, чтобы избежать для Испании большего риска… По критериям Министерства, мы – цена нейтралитета, что тоже нас огорчает, потому что большинство из нас не сторонники этого нейтралитета и, по меньшей мере, огорчены сознанием, что это необходимость» (С. 19).

Для сравнения приведем официальную фалангистскую аргументацию формирования Голубой дивизии, изложенную в обращении испанского министра и генерального секретаря фалангистской партии Хосе Луиса де Арресе к руководителям окружных организаций фаланги от 27 июня 1941 года: «Россия хотела разрушить Испанию и в значительной части ее разрушила, она хотела использовать Испанию как средство для разрушения всего Запада, и Испания потеряла более миллиона убитыми в борьбе за восстановление своей свободы. Во всей Европе не будет мира и спокойствия, и никогда не совершится в ней настоящая народно-освободительная революция, покуда существует Советская Россия…»[27].

На основе своих минских впечатлений Ридруэхо делает вывод, что несмотря на всю безрадостность и бедность жизни, эта панорама не вселяет надежду в то, что вернуться к дореволюционной морали и марксистскому мировоззрению будет легко. «Молодежь, которая никогда не знала жизни менее тяжелой, огорчена разгромом, не хочет знать ничего нового… Кроме того, дело марксистского воспитания было интенсивным: старым религиозным и социальным доводам были противопоставлены другие, и стал привычным демон хвастовства: эти юноши, охваченные позитивной наукой, идеалами техническими и прогрессистскими, были столь же уверены в самих себе, как и европейские прогрессисты прошлого века, но с худшими способностями к распознаванию истины…» (С. 90–91). Ридруэхо подтверждает «чудо отдаления, в котором этот народ жил: ни одно известие мира не доходило не отфильтрованным должным образом…» и резюмирует: «одна вещь мне показалась несомненной после моего визита в Минск: так или иначе, ужас коммунистического режима есть уже атмосфера совершившаяся, обычная; можем сказать, естественная в России…» (С. 92). Впрочем, он делает исключение для крестьянства: «Антикоммунистические протесты крестьян были постоянными с момента нашего проникновения в СССР. Пожалуй, это обычно…» (С. 95). Уже в деревне под Новгородом он делает запись о мужике, который «мне сказал, хотя я его об этом не спрашивал, что Сталин плохой, и прибавил, делая жест у шеи, слово, трагически универсальное: «капут». Он плохой потому, что этот мужик в другое время, будучи юношей или даже ребенком, имел трех коров, а сейчас может иметь только одну. И утверждает, что Сталин украл у него много вещей и не дает одежды, чтобы одеться. Говорит, что Ленин, наоборот, был хороший. Без сомнения, у крестьянства был какой-то период эйфории – время вечной народной и индивидуалистической иллюзии «дележа» – вскоре после революции, которая не захотела ни считаться с ним, ни работать для него и рассматривала крестьянство как сословие рабское, заменив лишь в городах титул «буржуазный» на титул «пролетарский»…» (С. 141).

В связи с тем, что в русской историографии поднят вопрос о советском коллаборационизме в 1941–1942 гг.[28], отметим, что дневник Ридру-эхо также содержит некоторые сведения, относящиеся к этой проблеме. Он говорит, что многие русские крестьянские семьи западной Белоруссии «отказывались, как могли, от отступления вместе с русскими», (С. 49) хотя общий вывод сводится к отсутствию среди крестьян так называемой «радости освобождения» (С. 92); Ридруэхо подтверждает сохранение немцами администрации колхозов или «коллективных ферм»; свидетельствует, что крестьяне в новгородских деревнях боялись партизан: «люди здесь были, без сомнения, подозрительны или запуганы. Партизаны или разведывательные подразделения, посланные русскими, разыгрывали время от времени фарс, появляясь в деревнях, как немецкие силы. Если прием был легким и сердечным, поселок подвергался наказанию: одних расстреливали, других забирали и сжигали дома…» (С. 164).

В конце сентября 1941 года, под Смоленском, когда дивизия с неудовольствием узнает, что не идет на Москву, Ридруэхо, по просьбе командира, выступает агитатором перед товарищами и затем в дневнике суммирует сказанное. Он подчеркивает добровольческий характер дивизии, полную сознательность действий вступивших в нее:

«Мы неисправимо европейцы. Говорим и думаем, что Европа подвергается угрозам коммунизма… Мы должны получить право не только сказать, что осуждаем коммунизм, но почему и для чего противостоим ему. Мы признаем справедливыми революционные антикапиталистические претензии, но не считаем необходимым жертвовать ни для этой революции, ни для какого-либо другого дела ценностями, которые мы уважаем и считаем главными: Евангелие Христа, веру в бессмертие души, чувство чести, право на собственную и свободную жизнь, семью и общество, основанное на традициях и коллективных проектах…

Разгром коммунизма, который не уважает этого, необходим… Но мы не только идем против коммунизма или против России. Мы восстаем против современного мирового порядка и стремимся завоевать для Испании право и место в миропорядке менее несправедливом…» (С. 111).

Добавим, что Ридруэхо тут же отмечает про себя, что «испытывает большие сомнения и колебания – как вылечить одним ударом немощность или неспособность, чтобы создать науку, технику, промышленность, армию?..» (С. 112).

Отметим, что это был единичный факт такого, если можно так выразиться, целенаправленного пропагандистского выступления, никак заранее не планировавшегося и не являющегося обязанностью Ридруэхо. В составленном на основании показаний военнопленных и перебежчиков 25 января 1942 г. в Совинформбюро докладе об Испанской Голубой дивизии (его мы приведем ниже) говорится: «нас сильно интересовала политическая деятельность фалангистов. По единодушному заявлению всех военнопленных, фалангисты не развертывали никакой пропаганды»[29].

Ридруэхо не разделяет радости других по поводу захвата, вместе с другими русскими пленными, испанского коммуниста: в этой радости «еще бьется мятежная злоба нашей гражданской войны, которая уже должна бы уступить место злобам более законным и более полным ожиданием» (С. 152).

Отношение фалангистов дивизии к идеологии национал-социализма и к поведению немцев вообще было далеко не однозначным, и об этом имеется много свидетельств в дневнике Ридруэхо. Уже сам факт, что дивизии пришлось совершить более чем тысячекилометровый марш почти полностью пешком (сам Ридруэхо был в одной из трех моторизованных противотанковых рот), вызвал отрицательное отношение к немецкому командованию со стороны испанцев. Это проявилось уже в сентябре у Вильно, где солдаты «проклинают германское командование, которое допускает с иностранными добровольцами подобное обращение» (С. 69). Отрицательную реакцию вызывает и неоднократное изменение маршрута дивизии. «Среди уставшей пехоты хватает людей, которые сожалеют о своей авантюре и мечтают уже о возвращении» (С. 117). Не скрывает Ридруэхо и более качественное обеспечение немцев продовольствием, хотя и склонен больше винить в этом свое интендантство. Однако не все разделяли его точку зрения на этот счет. В упомянутом «Докладе Совинформбюро» говорится, что «полковник Пименталь (кстати, единственный, фамилию которого Ридруэхо не называет, обозначая ее буквою Х – А.Е) собрал своих солдат и спросил их, как они едят. Солдаты отвечали, что едят неплохо. Тогда полковник сказал: «Вы говорите неправду, я знаю, что вас кормят плохо, но это не моя вина. Эти сукины сыны немцы не выдают мне достаточно продуктов…»[30]. Упомянем, что слова полковника Пименталя о «сукиных детях немцах» процитированы в статье И. Эренбурга «Наемники» в «Правде» от 11 марта 1942 г.[31].

Совершенно определенное отношение проявляется к немецкому командованию в начале декабря, когда оно оставило дивизию во время жестоких боев совершенно без поддержки. Ридруэхо пишет: «Мы знаем сейчас, что тысяча погибших и четыре тысячи раненых… были пожертвованы исключительно чести и доброму имени Испанской Дивизии. Никакой военной необходимостью это не оправдывалось…» (С. 240–244). То, что Ридруэхо не был одинок в этом мнении, подтверждают записки убитого командира взвода 269 полка Голубой дивизии лейтенанта Хорхе Меркаделя, выдержки из которых приведены были в сообщении Совинформбюро от 30.04.42: «…Боевой дух нашей дивизии всецело направлен против немцев. Наши начальники очень много заботятся о себе и о собственном благополучии… Сегодня испанская дивизия представляет собой хаос: полки разбиты, нет боевого духа, нет боеприпасов, отсутствует доверие к командирам… Голубая дивизия прибыла сюда, чтобы прославить Испанию, а вышло наоборот. Наши солдаты и бездарные начальники опозорили Испанию на весь мир. Мне стыдно… Испания закончит свое существование германской колонией…»[32].

В 1942 г. Ридруэхо записывает, что на последнем свидании с ним генерал – командир дивизии – рассказал ему о разногласиях со своим непосредственным германским командованием, «над которым одержал верх, апеллируя к Гитлеру». (С. 291). Проезжая через Ригу, он фиксирует, что продолжаются частые стычки между испанцами и немцами в городе (С. 293). Заслуживает упоминания и следующее сообщение ТАСС от 20 июля 1942 г. со ссылкой на известия из Мадрида: «Испанские солдаты жалуются на то, что германские солдаты и офицеры поднимают их на смех, когда они совершают богослужение перед тем, как идти в бой»[33]. О мессах и исповеди Ридруэхо в своем дневнике упоминает неоднократно.

Лишь к 4 октября 1941 г. положение дивизии – у озера Ильмень – окончательно определилось. Вот что записывает Ридруэхо 30 октября, после того как в сельской школе, вместе с группой офицеров, они рассмотрели большую карту России:

«Хотя это вещь известная, отмечу сейчас ее вид. Маленький аппендикс, который висит с краю, есть вся старая Европа, до Марокко, немного земли по сравнению с огромным русским пространством, нарисованным одним красным цветом, которое занимает параллели и меридианы – почти всю карту – до Берингова пролива. Очень мала и незначительна, по сравнению с этим планетарным пространством, полоса из 1 000 или 1 500 километров глубины, которую Германия занимает в России. Угнетающая очевидность. Кто-то из нас сказал шутливо, подчеркнув жестом руки широкое пространство до Владивостока: «Кажется, нам есть куда идти по болоту. Тот, кому это прикажут, придет в уныние».

Действительно, среди нас есть оптимисты, которые уверены не только в непременной победе, но и в нашем победном возвращении в Испанию до Рождества. Мои предчувствия далеки от того, чтобы быть столь прекрасными. Оставим в стороне вопрос о пространстве и о количестве людей, которые сопротивляются. Просто достаточно установить, что кампания была для Германии большой неожиданностью в части подготовки, военного потенциала и промышленной эффективности русских. Для Германии и целого мира. Вспоминаю, что когда Дивизия формировалась в Мадриде, немцы официально говорили о войне длительностью не многим более восьми недель. Сейчас, также официально, подозревают, что падение Москвы, которое было неизбежным месяц назад, не будет еще концом войны, и в лучшем случае превратится из наступления в оборону против бастионов Урала. <…> Германия встретила действительно равного врага, по качеству и количеству» (С. 173–174).

И, чтобы завершить характеристику личности Дионисио Ридру-эхо, остановимся на его отношении к действиям немцев относительно еврейского и другого населения на оккупированных территориях. Вот заметка, сделанная в конце августа 1941 г. у станции Тройбург:

«В каждом доме жили поляки. Как известно, поляк обязан носить букву «П» на одежде. Мы – согласно приказам, которые мне случилось прочесть, – не должны было брататься с ними, в том числе и «по соображениям религиозной общности»: «не следует забывать, что это побежденные». Нам это глубоко не понравилось, возмутило, показалось позорным и глупым и более чем жестоким. Реальность, тем не менее, другая. Я это видел здесь. Поляк каждого дома живет здесь свободно и семейно. Нет ощущения, что он чувствует себя посторонним. Таково наше впечатление. Также, кажется, имеется здесь поблизости лагерь польских женщин, предназначенных для сельских работ. Солдатам запрещено – нам особенно – общение с ними, под угрозой серьезного наказания. Думаю, что некоторые из наших пренебрегли этими приказами, не знаю, из любви ли к полячкам или из нелюбви к приказам» (С. 35).

Вступив на бывшую польскую территорию, Ридруэхо записывает:

«На многих рукавах видна одиозная желтая повязка со звездой Сиона. Здесь бедные люди, лишенные поддержки, вызывают сочувствие, несмотря на антипатию, которую, несомненно, мы испытываем – не знаю, по какому атавистическому злопамятству – к «избранному народу» (С. 40). Он снова возвращается к этому вопросу уже близ Гродно: «Судьба этой бедной страны вызывает содрогание – сначала господствовали и чистили население русские. В это время евреи (ненавидимые этими бедными поляками еще более сильно, чем немцами) имели большое преимущество. Затем, при отступлении, русские эвакуировали население славянского происхождения и множество полезных для них мужчин и женщин, согласно большой тайне советской машины. Сейчас евреи, которые остались, испытывают – кроме гнета новых оккупантов – ненависть и мщение населения. Говорят, что эта ненависть проявляется и в отношении к последующим захватчикам… Жизнь в Гродно тяжелая. Рационы малы. Всё в беспорядке. Население разделено на три группы, на три класса, которым немцы запретили общаться между собой. Русские рассматриваются с большим доверием. Затем идут поляки. Евреи страдают от гнета очень серьезно…» (С. 43–64).

15 сентября, недалеко от Радошковице, Ридруэхо развернуто резюмирует свое отношение к немецкому решению «еврейского вопроса», пытаясь как-то оправдать его «теоретически», но не принимая его на практике:

«Еще в Радошковице я видел проходящую группу евреев, с отметками, подавленных, с блуждающим взглядом, идущих не знаю откуда и куда. Думаю – и испытываю большое сочувствие, – что одно дело – понимание теории, и другое дело – факты. Я понимаю антисемитскую реакцию Германского государства. Понятна история последних двадцати лет. Понятна – еще более глубоко – вся история. Немецкий гнев – это не просто эпизод. Это случалось раньше и случилось бы потом тем или иным образом. Это упорство еврейского народа и это циклическое возвращение к разрушению храма – там, где он воздвигнут, и в какой бы форме он ни был: властью ли, богатством, прямым действием – есть одна из завороживающих проблем в истории. Не веря в действительность греха и далекого проклятия, нельзя понять это. Может ли произойти в Соединенных Штатах то, что произошло в Германии? Но если это, включая и частные резоны наци, – понятно, то еще остается понять вблизи, конкретно, лицом к лицу, человеческое дело: эти евреи, переданные Польше или перемещенные из нее, страдают, трудятся, возможно, умирают. Если это и можно понять, то нельзя принять. Перед этими бедными, дрожащими, конкретными существами теряет резон любая теория. Нас – уже не только меня – нас поражает, нас скандализирует, оскорбляет наши чувства эта способность к развитию жестокости, холодной, методичной, безличной, с которой приводится в действие этот предварительный план «с лица земли»… Не знаю, только ли я сожалею о том, что делается, но среди нас эти колонны евреев вызывают бури сожалений и соболезнований, которые, с другой стороны, не сопровождаются какой-либо симпатией. Пожалуй, в целом нам противны евреи. Но мы не можем, по меньшей мере, не чувствовать солидарности с людьми. У меня есть только неточные данные по поводу методов преследования, но то, что мы видим, это чрезмерно… Никакое Государство, никакая Идея, никакая Мечта о будущем, каким бы благородством, красотой или усилиями они ни сопровождались… не может не нанести себе вреда безразличием к деликатному и огромному делу власти над человеческими жизнями. При живой поддержке, которую мы оказываем Германии – надежде Европы сегодня, – с этими моментами нам труднее всего согласиться. Мне известно, что в Гродно, в Вильно и в некоторых других местах между нашими и немецкими солдатами имелись ссоры и стычки из-за евреев и поляков, особенно из-за детей и женщин, становящихся объектами какой-либо грубости. Это меня радует» (С. 79–80).

Он рассказывает об идиллической любви молодого солдата-испанца и девушки-крестьянки, и немного дальше – о радушном приеме, который получили его товарищи в доме трех молодых русских женщин в Гродно («вдова или одна из жен одного политического комиссара – из тех, кто начинал входить – немного недостойно и непочтительно – в западную и христианскую цивилизацию») и которые «не были столь же снисходительны к германцам…» (С. 55–57). К любовным историям между испанцами и местными Ридруэхо возвращается неоднократно. Упомянутый выше «Доклад…» Совинформбюро также не оставляет без внимания этот сюжет[34]. О доброжелательных контактах местного населения и испанцев говорят в дневнике Ридруэхо двое дивизионеров-анархистов (не по партийности, но по поведению), которые «решили идти на фронт своим ходом, не объединяясь с какой-либо войсковой единицей, и подсаживаясь иногда в попутные автомобили… Они не боятся приходить в деревни и жить среди крестьян, которые всегда к ним хорошо относятся. Чтобы добыть еду, они продают мужикам лошадей дивизии, которые брошены по причине их усталости» (С. 116).

Чем дальше, тем теплее становятся строки дневника Ридруэхо, посвященные России. Возвращаясь из Берлина после болезни, он записывает 8 февраля 1942 г. в Григорово, близ Новгорода:

«Я едва ли отважусь рассказать моим друзьям – из-за страха показаться впечатлительным – о своем восторге от того, что я вернулся сюда, в день ясный и спокойный, под чистое небо и солнце, искрящееся на снегу. Я испытываю чувство неизвестной радости, как ребенок, который встретил то, что желал, и забыл обо всем остальном. Эта покрытая сейчас снегом земля красива, и особенно в моем сердце. Я смотрю на нее с растущим энтузиазмом, когда мы останавливаемся на краю маленькой ложбины, рядом со строениями госпиталя… На склоне ложбины стоят несколько русских детей и несколько девушек, закутанные в лохмотья – розовые щеки и взгляды синие и открытые, – которые скользят на рудиментарных лыжах и кричат, довольные. Когда какой-то наш солдат хочет ущипнуть какую-то девушку, она упрекает смущенно: «Нихткультура» и ускользает, смеясь» (С. 266–267).

Вот он возвращается из поездки на санях с берега Ильмень-озера:

«Вся любовь к этой земле, к этому народу, великому и грустному, – сконцентрированная в порожденном кастильским одиночеством бесконечном стремлении к Абсолюту – стала вдруг такой сильной, что почти заставила меня плакать…» (С. 285). Уже получив приказ покинуть Россию, он записывает: «Я знаю, что не вернусь сюда… «Никогда» – слово наиболее выразительное… И всё это – город, кладбище, пилястры, монастырь, степь, лес – сделалось вдруг совершенно моим» (С. 292).

Коснемся теперь отражения военных вопросов в дневнике Ридруэхо. Для него война с Россией не является внезапной – они с друзьями обсуждают вопросы формирования «экспедиционного корпуса добровольцев» накануне войны, которая начнется «в ближайшие недели» (С. 10). Но он считает, что для России война была неожиданной. Вот его запись, сделанная 26 сентября в 70 км от Смоленска, где испанцы «полностью могли считать себя в зоне войны – на берегу реки, среди картины искореженных пушек, танков и других следов недавнего боя».

«Характерное зрелище нескольких защитных полос, покинутых поспешно. Окопы. Вся работа по фортификации – временная и срочная. От Минска до этого места ни следа линии защиты, обдуманно подготовленной к возможной агрессии. Автомагистраль – единственная работа военного назначения – более пригодна для интенсификации атаки, чем для защитных целей. Хотя, пожалуй, как и в другие времена, существовало пространство – единственная линия Зигфрида или Мажино для России.

К Смоленску над нашими головами постоянно летели самолеты. Туда был направлен – но остановлен – основной удар, германская стрела, которая так легко, так неудержимо нанесла рану русской периферии. Сейчас дело шло о сердце. Возвращаясь к защите пространством, следует сказать, что всё, что можно было наблюдать, сильно отличалось от того, что могло бы считаться стратегическим отступлением. Не оставляют в таких случаях миллионы человек – погибших и военнопленных. Нетронутые нивы и поселки, большие, хотя и разрушенные, города также не соответствуют тактике выжженной земли. Тактика больших клиньев, расколовших глубину вражеского тыла, и огромные котлы, попав в которые войска были раскрошены и доведены до капитуляции, – все это, без сомнения, было фактами поразительными и неожиданными. Не далее, как вчера в операции на Украине были разгромлены четыре советские армии. Восемьдесят дивизий бежали сейчас к Москве; без сомнения, Россия, до настоящего времени убегающая, до сих пор удивлена внезапностью нападения» (С. 107).

О русских военнопленных, захваченных как немцами, так и испанцами, в дневнике Ридруэхо много записей. Впервые автор видит их 15 сентября недалеко от Радошковице:

«…усталых, плохо одетых, более безразличных, чем мрачных. Только три солдата охраняют их. Спасение от войны или готовность к долгому страданию? Западные пленные, которых я видел в Германии, за исключением кое-где поляков, держались с достоинством и даже с некоторым добродушием, как казалось. Эти, судя по слухам, бесчисленные по всей длине фронта, – были на тех не похожи. Я не удивился ощущению – не только моему – отсутствия с нашей стороны и тени неприязни и антипатии к этим врагам. Лишь любопытство и человеческое сочувствие. Кто мог персонализировать в этих людях вину Государства, а в народе – вину Режима? Мы, столь далекие иностранцы, – не можем испытывать злобы ни из-за земли, ни из-за расы. Идея против идеи, люди ничего не должны видеть в этом. У обитателей деревни лица были испуганные и враждебные, а у военнопленных – просто пассивные». (С. 81).

О больших колоннах военнопленных Ридруэхо упоминает неоднократно (С. 83, 108, 126, 127, 171). В самой дивизии, по его свидетельству, русские военнопленные использовались для домашних работ – переноски тяжестей, топки печей и т. п., причем они «казались довольными, предупредительными и услужливыми без принуждения» (С. 186). В конце октября Ридруэхо опять возвращается к теме военнопленных, видя их «огромное число» и, упоминая о жестокой дисциплине в русской армии, делает вывод, что

«попасть в плен, должно быть, менее опасно, чем отступить. Нам сказали, что все возрастает число солдат, перешедших к нам и происходящих из украинских войск, которые сражались против нас. Не знаю, было ли это следствием напряженного политического положения или просто дело в том, что гражданин Украины не чувствует себя обязанным защищать Московию. Раньше мы уже видели военнопленных или тыловиков, которые оставались в немецкой зоне или просто переходили в нее, потому что их дом был здесь, а не там. Потерявшие свой дом, они не считают, что должны защищать что-то еще. Это вполне соответствует морали «вечного крестьянина», которая только в России существует в наиболее полном выражении» (С. 158–159).

О значительном числе сдавшихся в плен добровольно, «особенно украинцев, но также и других, чьи дома были уже оккупированы, или тех, кто чем-то был недоволен», Ридруэхо говорит и в другом месте, указывая, что «русские военнопленные чувствуют себя более удачливыми, когда попадают в плен в наши руки, чем в руки немцев, потому что у нас обращение более свободное и сердечное» (С. 190–191). Он упоминает о сотне русских военнопленных, которых дивизионеры держали на передовых позициях «для различных работ» и которые, несмотря на то, что «продолжали подвергаться опасностям войны и имели возможность легко убежать к своим, не делали ни одной такой попытки» (С. 213–214). Ридруэхо рассказывает ряд анекдотических случаев, характеризующих «чрезвычайное доверие испанских солдат к русским военнопленным», «переходящее в безрассудство» (С. 269).

Вряд ли мы ошибемся, если скажем, что военное значение Голубой дивизии на Восточном фронте было для Германии невелико. Сам маршрут ее движения (Гродно – Лида – Вильнюс – Минск – Смоленск – Витебск – Новгород) – заставляет думать о том, что немецкое командование не очень представляло, что с нею делать (сведения в «Докладе» Совинформбюро о маршруте дивизии Сувалки-Витебск-Новгород не точны[35] и, возможно, верны лишь для какой– то ее части). Но, как подтверждает и дневник Ридруэхо, испанская дивизия принимала участие в военных действиях и, по – видимому, оказалась для Советской армии достаточно крепким орешком. Дивизионеры – только идейные фалангисты – сражались храбро и умело. В начале для них было характерно романтическое отношение к войне. Перед Витебском они наблюдали, как русский самолет, сбросив бомбы, уходил, невредимый, из – под обстрела немецких зенитных пушек: «Мы присутствуем с каким – то волнением при этой перипетии, и из чувства спортивной справедливости радуемся, что самолет не сбит. В этой войне масс личный подвиг еще сохраняет свой героический престиж, это еще ценится» (С. 113). После того как дивизия встала в Новгороде на боевую позицию, с середины октября 1941 г. для нее начались непосредственные боевые действия, о которых Ридру-эхо много говорит на страницах своего дневника, останавливаясь на вещах, особенно его поразивших. Так, он рассказывает о монастыре на окраине Новгорода, превращенном советскими властями в больницу для умалишенных, которых русские оставили, покинув город. Монастырь находился на ничьей земле, «и выстрелы двух артиллерий перекрещиваются над его башнями», а больные – голодные, покинутые и насмерть перепуганные – мечутся под пролетающими снарядами…» (С. 151).

Интересны сведения, сообщаемые Ридруэхо о русской армии, способах ведения ею боевых действий, ее оснащении и вооружении. Вот что он записывает 21 октября:

«Это, прежде всего, бесчисленная армия, что чувствуется даже в малом. Ни разу наши не сталкивались с ними в пропорции меньше 10 человек к одному. Иногда в соотношении еще более неблагоприятном для испанцев. Ее экипировка и вооружение, в целом, лучше, чем наши. Лучше обувь и шинели, безусловно, лучше шапки, вещевые мешки, наполненные салом, автоматическое оружие и винтовки дальнего боя (не менее одного ручного пулемета на каждые шесть человек, помимо пулеметов американского типа с тяжелым цилиндрическим охлаждением). Также они используют очень хорошие снаряды для мортир и превосходную и многочисленную артиллерию, преимущественно 11,40, которая уже известна в Испании и взрывная способность которой вошла в пословицу…» (С. 157).

Позже, в начале декабря, после неоднократных атак русскими силами позиции испанцев в Отенском монастыре, Ридруэхо снова возвращается к хорошей экипировке русских сибирских солдат:

«в превосходных сапогах и шапках и шинелях, грубых, но теплых. У них были вещевые мешки с ручными гранатами, а также с салом и другими предметами, предназначенными для холода, и с бутылками водки, которой напивались, бросаясь в атаку» (С. 239). «Вместе с тем, – продолжает Ридруэхо, – этому превосходству в экипировке сопутствуют весьма слабые методы ведения боя, что проявляется не только в стратегии, но и в тактике поведения в атаках и в обороне. Вообще это солдаты, которые действуют числом, поскольку у них нет каких-либо отрядов, обученных для внезапных атак и преследования, и только в массе они способны к решительным действиям. Они бросаются толпами и сотнями, наполовину ослепленные водкой, ужасно крича свое оглушительное «урра». Это зрелище устрашающее. Но если иметь крепкие нервы и подпустить их на расстояние верного выстрела, они не так опасны, как кажутся. Обстрелянные умелым ружейным или пулеметным огнем, их ряды редеют, и те, кто остается на ногах, теряют импульс, теряют чувство своей силы, почти всегда еще превосходящей, и отступают или сдаются. Они пасуют также перед смелой силой, хотя бы и немногочисленной. Холодное оружие их впечатляет особенно, и еще более, если кто-то на них нападает с пением. Петь и стремительно нападать с мачете – это уже «трюк» среди наших, подкрепленный хорошим опытом. Тем не менее, среди них есть храбрые офицеры – более храбрые, чем умелые, и храбрейшие политические комиссары. Известно, что в рядах русских очень строгая дисциплина и что часто после провалов применяются многочисленные расстрелы. Так понимается река человеческих жизней, которыми Россия заплатила за эту войну, теми людьми, для кого человеческая жизнь не является ни экономической, ни иной ценностью» (С. 157–158).

Много внимания уделяет Ридруэхо подробностям отчаянной защиты двух позиций – деревни Посад и Отенского монастыря, – в которой он лично участвовал до 8 декабря, пока не был эвакуирован в тыл по болезни (С. 189, 190, 192, 202–210, 215, 227). «Доклад» Совинформбюро также подробно описывает операции по освобождению от испанцев этих пунктов, подчеркивая большие потери Голубой дивизии, которой «немецкие войска не оказывали никакой поддержки…<…> Понятно, почему офицеры – фалангисты и все эти продажные твари сражаются так упорно, но почему так сражаются простые солдаты?..»[36]. Думается, дневник Ридруэхо в какой– то степени отвечает на эти вопросы.

Интересны страницы, посвященные реакции дивизионеров на «красную пропаганду на кастельяно»:

«были различные увещания, в целом смешные, как все пропагандистские увещания, приглашающие нас к сдаче. Приводились различные аргументы. Русское превосходство и безусловный провал германцев и т. д., в изобилии и лесть, и обещания. Мы храбры, и потому уважаемы; мы сражаемся за идеал, простодушные и обманутые, и т. д. Нас уверяют в обращении достойном, любезном, добром со стороны врага и в немедленной отправке в страны по нашему желанию, включая и нашу собственную страну, при нашем обещании воздерживаться от героических авантюр. Великодушие русского народа и так далее… Приводится, наконец, свидетельство о превосходных условиях жизни и широкой свободе, о превосходном состоянии армии и благоволении властей к несчастным военнопленным, которые раньше были обмануты фалангой и немцами. Свидетельство подписано отпечатанными именами четырех или пяти наших ребят, действительно попавших во власть врага. К ним прибавлено два имени «перешедших добровольцев». Это реальный факт. Действительно, несколько солдат – четверо или пятеро на всю дивизию – перешли к врагу. Это не результат нервного кризиса. Дело идет о случаях преднамеренных. О коммунистах – людях героических, нужно признать это, – которые завербовались в наши ряды, чтобы достигнуть таким образом родины своих революционных мечтаний. Мы никогда не видели их потерявшими присутствие духа. Сомневаюсь, тем не менее, что их верность будет компенсирована» (С. 222–223).

Косвенным подтверждением справедливости сомнений Ридруэхо по этому поводу служит следующее замечание батальонного комиссара Северо-Западного фронта Л. Дубровицкого в сообщении Совинформбюро от 23 ноября 1941 г. и в «Правде» от 24 ноября того же года, где о перебежчиках – солдатах 262-й Голубой дивизии Эмилио Родригесе и Антонио Пелайо Бланко – говорится, что они «очень недовольны тем, что их считают обычными военнопленными и содержат вместе с «проклятыми немцами»[37]. Заметим, всё же, что согласно данным Главполитуправления Красной армии – информационного бюллетеня № 164 от 16 декабря 1942 г. – с заменой выбывшего состава Голубой дивизии новым пополнением число случаев перехода легионеров на сторону Красной армии во много раз увеличилось[38].

Ридруэхо говорит также о пропаганде «посредством громкоговорителей», по его мнению, «более бесплодной, чем выстрелы». Он подчеркивает, что затрагивая одну из болевых точек испанского гарнизона – плохое снабжение продовольствием, нехватку вооружения и особенно заброшенность со стороны немецкого командования, пропаганда играла обратную роль. «Я наблюдал реакцию солдат, – говорит он, – во время чтения вражеских памфлетов. Никогда я не видел так ясно гнева столь неподдельного и окончательного. От этого моральный дух, несколько подавленный, поднимался, и по лагерю растекалось напряжение боя» (С. 223–224).

А вот сообщение испанца о нашем плене – Ридруэхо рассказывает об одном бежавшем пленном испанце,

«очень молодом солдате-пехотинце, который был захвачен в плен русскими и который, волшебным чутьем, вернулся, пройдя через лес. Он спасался в бесчисленных убежищах, которые летучие отряды русских соорудили в лесу и в которых он находил провизию… Солдат рассказывал, что попал в плен с несколькими другими и был переправлен в тыл, а оттуда на грузовике вывезен к северу, возможно, к Ленинграду. Его подвергли бесчисленным допросам, умеренно избивали, оскорбляли и унижали, но без жестокости. Затем его направили в рабочий лагерь вблизи линии фронта. Там использовался кнут. Он убежал и смог добраться до леса и, что удивительно, сориентировался внутри его лабиринта, а затем, измученный, прибыл сюда…»(С. 229).

Мы оставляем за скобками стихи Ридруэхо, написанные им в России и навеянные русскими картинами, как и многие вопросы, касающиеся жизни собственно Голубой дивизии, а также его пребывания в Берлине. Упоминаемый нами «Доклад» Совинформбюро содержит ряд фактов, касающихся формирования, социального состава, маршрута, морального состояния Голубой дивизии. В целом, за небольшими уточнениями, его содержание не противоречит сведениям, имеющимся в «Русских тетрадях» Ридруэхо[39].

К русским сюжетам Дионисио Ридруэхо возвращается в книге, посвященной его видению будущего Испании[40]. В «Объяснении» к этой книге он пишет следующее:

«У меня была счастливая возможность в 1941 г. завербоваться, чтобы сражаться в России. В другом месте этой книги я откровенно провозглашаю, какова была моя позиция в эти дни в отношении мирового конфликта, с каждым днем разрастающегося. Я выехал из Испании как убежденный интервент, перегруженный всеми националистическими предрассудками, убежденный, что нищета и бедность Испании зависят от англо-французской гегемонии, что фашизм может представить собой модель для национальной Европы; что советская революция была главным врагом, которого необходимо разрушить или подчинить каким-либо способом и т. д. Но наряду с этим (С. 19) простым объяснением моей личной позиции я не могу не сказать о другой стороне вопроса. То, что для многих было вербовкой в Россию, для меня явилось разрешением некоторого жизненного конфликта, созданного разного рода обязательствами и связями с женщинами; тем или иным способом отхода от практической жизни. То есть помимо акта политического это было для меня бегством от повседневных противоречий и постоянного чувства неудовлетворенности, которое во мне производила испанская политика.

Биографически русская кампания была для меня позитивным опытом. Я жил без гнева и даже с некоторым ростом сентиментального чувства – что испытывали и многие из моих товарищей – по отношению к русскому народу и русской земле. Я жил там, думаю, просто: без героической риторики и без страха. Война ужасна для всех, но немного менее ужасна для солдата, для человека как такового, если он найдет в ней ценность саму по себе – тепло товарищества, почти животное открытие необходимости рядом «другого», выдержку в опасности. Всё это очищает и упрощает, если люди не «звереют», как говорил Мачадо.

В нескольких словах скажу, что я вернулся из России «заплатив по счетам», свободный для того, чтобы располагать собой согласно своей совести, а также свободный от этой тоскливой ситуации кризиса, в котором живет каждый человек до тридцати лет, – кризиса юношеского идеализма и сопротивления реальности.

Добавлю, что короткая остановка в Германии – по возвращении с фронта – и контакт с людьми, которые не принадлежали режиму, пробили в моих убеждениях первую брешь сомнения по поводу значимости победы гитлеризма. Некоторое время я, конечно, сопротивлялся – из упрямства и ложного чувства собственного достоинства – этим новым подозрениям, но постепенно они сделали свою работу» (С. 20).

Далее Ридруэхо, возвращаясь к этой мысли, пишет, что группа наиболее революционно настроенных фалангистов, к которой он принадлежал, видела в участии в гитлеровском предприятии самое простое решение. Мало и плохо информированные, они считали, что все беды Испании происходят от ее подчинения англо-французской гегемонии; в примечании к этому тексту Ридруэхо пишет:

«Было бы мошенничеством и глупостью не сказать об этом. Как всем известно, я был в России в качестве рядового и действительного солдата так называемой Голубой дивизии. Я был тогда – сегодня меня будет легко извинить за это – чисто эмоциональным антикоммунистом… Действительно, я был в России и принимал участие в войне, потому что верил в эту «молодую Европу», героическую и народную… Собирание потом достоверной информации – для меня, как я думаю, пришедшей весьма запоздало, – и долгие размышления в изгнании в течение пяти лет, которыми я заплатил за мое серьезное разногласие с режимом, позволили мне из феномена фашистской кампании извлечь идею совсем отличную…» (С. 109).

Применительно к периоду начала 1950-х гг. Ридруэхо пишет: «Сталин – невольно большой покровитель Франко, согласно общему мнению, – делал всё возможное, чтобы устранить проамериканские настроения, так что люди считали, что рано или поздно этот источник[41], способствующий изобилию в Европе, для нас иссякнет» (С. 115).

В последней части книги, посвященной «Альтернативам», Ридруэхо снова касается проблем тоталитаризма:

«Мы уже имеем тоталитарное государство, способное вмешиваться и контролировать все социальные установления и сковывать действия индивидуумов обязательной дисциплиной, это так… Тоталитарное государство станет институциональным полностью: мы будем иметь новый абсолютизм, власть более сильную и концентрированную, чем традиционные абсолютистские режимы… Великая война показала, что эта тотальная власть существует в современном Государстве и что в конечном счете она ничем не ограничивается, кроме как решениями этики большинства. Советская революция сначала и фашизм потом, выучив этот урок, разрушили эту этику и в полной мере используют свои ресурсы» (С. 330).

«Советский опыт продемонстрировал несколько вещей, но особенно одну: система революционного пути, твердого руководства, не освобождает от того, что исторический процесс идет своим ходом, особенно в смысле экономического развития. Маргинализация крестьянства, его нищенское существование в течение многих лет, недоедание и чрезмерная усталость рабочих, включение в игру больших масс люмпен-пролетариев, прошедших обработку в уголовной машине, – все это лежит в основе советского чуда плановой экономики. Страдания, неизвестные никакой другой системе в мире, которые испытывали люди, совершавшие героическую промышленную революцию, были, как видно, усугублены повсеместной экономией всего. Кроме того, создается впечатление, что эволюция индивидуального сознания сильно не прогрессировала. <…> Речь не идет, однако, о том, чтобы полемизировать сейчас с феноменом, который лишил полноты жизни четыре поколения людей. Без сомнения, советский социализм, распространенный сегодня на значительную часть планеты, есть необратимая историческая реальность, хотя и никоим образом не окончательная. Более того, формула революционной теории Государственного капитализма и постепенной реализации социалистического порядка оставляет еще некоторое пространство (С. 333) для дальнейших опытов, и те, кому трудно представить себе демократические процессы, начатые с нуля, возможно, думают, что эта единственная формула – поддерживаемая до сего дня Советским Союзом и другими, дотируемыми им, коммунистическими партиями – немедленно утратит свою прежнюю жесткость, в том числе и во внутреннем устройстве современного коммунистического мира, под давлением реальности, которая сопротивляется унификации. Можно думать, что начавшаяся Оттепель и некоторый рост потребления смягчат остроту. <…> Между тем несомненно, что максималистская революция не была способна нигде отменить человеческие беды и усталость, а могла лишь приумножить их – в Холокосте, в исторической модели, примененной с фанатическим презрением ко всякому человеческому сопротивлению и к самим носителям результатов этой модели. В той модели, которая сохранялась верой, что она есть исторический закон, и которая пыталась насильственным образом укорениться и доказать свое мессианское предназначение….» (С. 334).

Думается, что приведенные мысли Ридруэхо сейчас, после крушения советского социализма, будут в какой-то мере полезными для анализа дальнейшего хода нашей истории.

В 1976 г. в Мадриде вышел сборник, посвященный Ридруэхо и его пути от Фаланги к оппозиции. Для нашей темы представляет интерес небольшой очерк Альберто Креспо «Дионисио в России (зима 1941 – весна 1942)». В нем приводится несколько бытовых эпизодов из жизни солдат Голубой дивизии, обосновывается участие Ридруэхо в ней как результат неудовлетворенности и недовольства политикой Франко, его отхода от идей первоначального фалангизма. Креспо, тоже участник Голубой дивизии, заканчивает свой очерк впечатлением, которое произвели на Ридруэхо русские пейзажи и люди: «Достаточно прочесть стихи из его «Русской тетради» (название книги стихов, но не дневника, который в 1976 г. еще не был издан – А.Е), чтобы увидеть бесконечную нежность, которую Дионисио испытывает к человеческим существам, разделявшим с испанскими солдатами жертвы и опасности войны. Одиночество, нищета, доброта русских стариков, настороженный взгляд девушек, ужас детей в ночи огня. Иногда они, казалось, спрашивали нас глазами: «Что вы делаете здесь? Чего ищете? Кто вас послал из такой дали в наши дома?». Эти мужчины и женщины, подобно узорам, нарисованным на стекле холодом, оставили глубокий след в сердце Дионисио, так же, как и наши мертвые.

Мои мертвые в России, если я удалюсь

от вашего праха, с болью и тоской

изгнанника, сопровождайте мой путь

и боритесь рядом со мной каждый день»[42].

Включенная в этот же сборник био-библиография Д. Ридруэхо содержит биографические данные о нем, а также интересную информацию о том, что вопросы коммунизма и России интересовали его и позже. Целый ряд его сообщений из Рима посвящен, например, таким сюжетам, как внешняя политика России, взаимоотношения России с Тито, роль Трайчо Костова в гражданской войне в Испании, судьба испанских военнопленных, дело Норы Корженко и другим; в том числе упомянута его рецензия на изданную в 1949-50 гг. книгу бывшего интербригадовца – итальянца, политэмигранта в СССР Андреса Фамилиари, издавшего под псевдонимом Этторе Ванни книгу «Я, коммунист в России» [43].

О позиции Ридруэхо, его общечеловеческих гуманистических убеждениях свидетельствуют слова из его предисловия к книге чилийского поэта Леопольдо Панеро «Личная песня», имеющей подзаголовок «Потерянное письмо Пабло Неруде» (приведено в «Материалах по Латинской Америке» № 6 за март 1954): «Поэма – это кровь из раны… Рана нанесена «Всеобщей песнью», бичующей убийц Федерико Гарсия Лорки и Мигеля Эрнандеса… Нас не огорчает, – говорит Ридруэхо, – что мир подсчитывает каждый день, проведенный в тюрьме бедным Мигелем, или каждую каплю крови, пролитую Федерико. Но это уж слишком, продолжать говорить об этом… после Нюрнберга, Хиросимы, массовых бомбардировок и концентрационных лагерей всего мира…»[44].

В советской прессе имя Ридруэхо встречается с начала 1960-х гг., в связи с его социал-демократической деятельностью[45].

В опубликованной в 1969 г. обширной статье С.П. Пожарской о Голубой дивизии несколько строк посвящены Ридруэхо: «О постепенной эволюции взглядов даже у тех, кто считался «опорой» франкистского режима, свидетельствует книга бывшего члена Национальной хунты Фаланги Дионисио Ридруэхо "Письма в Испанию": стоило ему попасть на фронт и провести несколько месяцев, как настроение у автора резко изменилось. Он продолжает: "В моей жизни русская кампания сыграла положительную роль. У меня не только не осталось ненависти, но я испытывал всё нарастающее чувство привязанности к народу и земле русской. Многие мои товарищи испытывали те же чувства, что и я… Короче говоря, я вернулся из России очищенным от скверны, свободным поступать по велению своей совести". (D. Ridruejo, Escrito en Espana, Buenos-Aires, 1964, pp. 20, 109). Прозрение Ридруэхо было вознаграждено испанскими властями. Он и поныне живет в Испании под строгим политическим надзором, изгнанником в родной стране. А радио Испании всё еще каждое утро передает официальный гимн, слова которого в годы юности написал поэт Ридруэхо…»[46].

А вот что пишет о Ридруэхо старый фалангист Рафаэль Гарсия Серрано в своем дневнике 16 апреля 1975 года: «Можно ли сказать, что мне Дионисио Ридруэхо очень симпатичен? По многим его политическим «фортелям» я видел в нем молодого бунтаря-фалангиста, одного из двух создателей Cara del sol, журналиста, который сумел за границей «намять кости» комиссару Альваресу дель Байо, оратора, который способствовал набору добровольцев на дорогу смерти… Правда, человеческая природа Дионисио меня потрясала, как и его изумительная способность принимать ложь за правду. Вопрос, конечно, какие у нее (правды? – ред.) имя и фамилия. Наконец, Дионисио мне очень нравится, несмотря на его «благоглупости». <…> И 30 июня того же года он пишет, что Дионисио Ридруэхо умер от большого сердца, которое он имел. «Он был моим другом и товарищем. Он всегда был переполнен благородством того вида, которое составляет силу и свет для тех, кто здесь и там были защищены его тенью, его именем и силой его диалектики. Открытые сейчас, они осиротели, мы все потеряли друга, а я, кроме того, стойкого товарища…»[47].

Закончим этот раздел тем, что писал о Ридруэхо Педро Лаин Энтральго: «.Он был старый кастилец, восприимчивый к очарованию жизни, которое узнал в Каталонии и Италии… Дионисио понимал политику как самоотверженное служение, помощь по меньшей мере, как жизнь для других, для всех других, начиная с тех, кто были наиболее близки. Это без сомнения. Но как не видеть в нем традиционного кастильца, кастильца-кеведиста, если вспомнить его поведение во время и после нашей жестокой кровавой братоубийственной схватки, его героическое и учтивое открытое письмо в изгнании в Ронде, его заявления, которые он делал из-за решеток Карабанчеля, и те поступки, которые определили его долгое изгнание в Париже, а также все его поведение начиная еще с того дня, когда он, по его собственным словам, "вошел в действенную политику, связанный своим собственным словом"?.. 29 июня 1975 г. вся Испания оплакивала смерть Дионисио Ридруэхо. Будет ли преувеличением сказать, что со времени похорон Мараньона не было такого проявления коллективной боли, столь глубокой, столь разной и столь интенсивной, как эта?»[48].

Испанские историки о Голубой Дивизии

Эстебан-Инфантес, Дионисио Ридруэхо – участники Голубой Дивизии, создатели источников о ней. Серьезные научные исследования о дивизии появились в Испании лишь в начале XXI века. Остановимся на двух известных нам исследованиях.

Уже в XXI веке серьезное, глубокое исследование, посвященное истории создания, деятельности, анализу судеб Голубой Дивизии опубликовано испанским историком, профессором Барселонского университета Ксавьером Морено Хулиа[49].

Автор, родившийся в 1960 г., посвящает книгу родителям – Педро Морено Гамбу (1930 г. р.) и Монтсеррат Хулиа Ферран (1936 г. р.) Во введении он пишет, что Голубая Дивизия забыта историками, и хотя ей посвящено более ста работ, почти все они носят биографический или романтический характер, с чем, по нашему мнению, нельзя не согласиться. В качестве основных источников своего труда он называет документы фалангистского происхождения – из Генерального архива Государственной Администрации в Алькала де Энарес, а также материалы военного характера – из Военно-исторической службы в Мадриде и в Авила, и из местных архивов. Политическая информация не фалангистского характера получена им в архивах Канцелярии Правительства в Мадриде и Министерства иностранных дел в Паласио де Санта Крус (С. XII–XIII). Упоминает он также немецкие архивы.

В первой главе рассматриваются отношения между Франко, Фалангой и Армией в месяцы, предшествующие формированию Голубой Дивизии. «В июне 1941 г. тысячи испанцев, пострадавших от Революции, имели еще незарубцевавшиеся раны. Тюрьмы, лагеря, прогулки с или без выстрела в затылок были еще в памяти многих. Поэтому, когда во вторник 24 июня под влиянием немецкого вторжения в СССР Серрано Суньер во весь голос проклял Советский Союз, многие, и особенно самые молодые, интерпретировали это как вступление во вторую и окончательную фазу нашей Гражданской Войны. Следовательно, Голубая Дивизия была, прежде всего и в особенности, дочерью Гражданской Войны… Имелись, наконец, 45 000 личных резонов у каждого молодого человека, записавшегося если не в фалангисты, то в военные, и которые привели его в Голубую Дивизию. Многие из них, если не большинство, пожертвовав всем, стали уже частью необратимого прошлого, которое покоится на наших кладбищах или в русской степи» (С. 5 – 6) – такой грустной сентенцией начинает К. Морено свое исследование. Он пишет, что Риббентроп был сторонником давления на Испанию, с тем чтобы склонить ее к участию в войне, чего не поддерживал немецкий посол в Испании Шторер, видевший, насколько ограничены возможности страны после двух лет, прошедших с окончания Гражданской Войны. (С. 14)

Мы опускаем подробный анализ политических причин создания Голубой Дивизии и перейдем к описанной во второй главе истории ее зарождения, которая представляет для нас определенный интерес с точки зрения выяснения реакции испанского общества на начало Великой Отечественной войны.

Подробно, практически по часам, описываются события за несколько дней до нападения Германии на СССР со ссылками, в частности, на аккредитованных в Германии испанских журналистов Рамона Гарригу и Пенелью де Сильва. Последний пишет о радости, господствующей в ведомстве Риббентропа, и эйфории среди литовских, латвийских и эстонских журналистов. Риббентроп начал свое выступление перед прессой с утверждения, что дело идет об «освобождении» миллионов, которые в Советском Союзе влачат нищенскую жизнь, что вызвало аплодисменты присутствующих (С. 63). Морено замечает, что Лондон был единственной европейской столицей, которая официально подняла свой голос против германской агрессии в отношении СССР (С. 64).

Он пишет, что «до сих пор мы не знаем, по крайней мере, с научным обоснованием, кому именно пришла в голову идея сформировать контингент добровольцев для участия в борьбе с Советским Союзом. Никто не хотел взять это на себя, и, пожалуй, не сохранилось документальных свидетельств этого. Мы знаем, что это пришло в голову фалангисту или их маленькому ядру, и можно назвать по крайней мере два имени: Рамон Серрано Суньер и Дионисио Ридруэхо… В любом случае, идея эта возникла еще до того, как само германское вторжение совершилось» (С. 65). Известно, что Серрано Суньер взял на себя инициативу реализовать идею, что и было осуществлено с 22 по 26 июня 1941 г.

В 6 часов утра 22 июня Серрано Суньер получил из Берлина телефонограмму о начале вторжения на советскую территорию и сразу направился к Франко, которому сообщил о желании FET-JONS[50] принять участие в этом вторжении большой группой добровольцев, против чего Франко не возразил (С. 66). После встречи с Франко Серрано отправился в немецкое посольство и сообщил послу Штореру, что Франко желает послать в Германию несколько боевых единиц добровольцев в знак признательности за помощь, оказанную в Гражданскую Войну. Это пожелание должно было расцениваться единственно как жест солидарности, но не как заявление о вступлении в войну, которое не могло быть осуществлено до наступления соответствующего момента.

Радио опередило прессу сообщением о германском вторжении, и «немедленно тысячи испанцев начали страстно мечтать об уничтожении коммунизма, не скрывая своей радости. Другие молчали или были растеряны, осторожно проявляя свое недовольство случившимся и оценивая вторжение как проявление алчности Гитлера» (С. 67). Морено пишет о разногласиях между фалангистами и военными по поводу состава предполагаемого контингента: военные считали, что все, кто сражался против коммунизма в Гражданскую Войну, имеют равное право участвовать в конфликте (С. 68). Это проявилось на заседании Государственного Совета 23 июня, где Серрано подчеркивал, что воевать будет не нация, не Испания как государство, но лишь испанцы, которые имеют право быть германофилами и добровольцами, и что это не должна быть дивизия испанской Армии (С. 69). Была выдвинута идея о смешанном фалангистско-военном корпусе под командованием армейских офицеров (С. 70). 24 июня в 9.20 утра немецкий посол получил телеграмму Риббентропа, в которой выражалось удовлетворение Правительства Рейха по поводу фалангистских добровольцев и уверение, что они будут хорошо приняты в Вермахте (С. 71). В этот же день Франко сообщил Серрано о своих намерениях: в Россию пойдут фалангисты, но обязательно под командованием военных (С. 72). И в этот же день Серрано Суньер произнес свою речь с балкона, в которой была фраза: «Уничтожение России есть требование Истории и будущее Европы»; много позже он уточнил, что под «уничтожением» имел в виду советскую власть, но не русский народ (С. 75). Тогда же Государственный Совет решил, что добровольцы пойдут в фалангистских голубых рубашках и под знаменем Фаланги, хотя и в форме Армии. Офицеры и унтер-офицеры все будут из бывших участников Гражданской Войны; в воздушные силы также будет набрана рота добровольцев. Серрано заверил, что уже через неделю будет возможно формирование частей, и что их общая численность достигнет 50 000 человек (С. 77). 26 июня руководители Фаланги в провинциях получили циркуляр, в котором говорилось, что добровольцы должны быть членами Фаланги или военными в возрасте от 20 до 28 лет и пройти строгий медицинский осмотр. 75 % контингента должны быть из бывших участников Гражданской Войны и 25 % – остальные, «полностью оправдавшие себя на службе национального дела». Военные должны были записаться в течение 48 часов, фалангисты располагали временем до 2 июля. В итоге, после пяти дней, полных энтузиазма, порывов и напряженных дипломатических действий, начался набор добровольцев, сразу монополизированный Фалангой. Монополизированный только сначала, поскольку Армию в этом деле очень трудно было отодвинуть. Испанское соглашение с Германией стало превращаться в реальность. 27 июня 1941 г. пресса Испании объявила о создании Легиона добровольцев фалангистов для борьбы с Советским Союзом. На следующий день Военное Министерство издало декрет о наборе добровольцев из числа военных (С. 82). В этот же день Правительство утвердило контингент Дивизии в 15 000 человек и объявило, что скорее всего командование возглавит генерал Муньос Грандес, хотя также было названо имя Гарсии Балиньо (С. 84). 2 июля в полночь официально закончилось зачисление добровольцев в Голубую Дивизию по всей Испании (С. 93), хотя неофициально оно продолжалось еще несколько дней. По мнению К. Морено, никогда еще испанское боевое соединение не имело столь высокого интеллектуального уровня, какой был у Голубой Дивизии в 1941–1942 гг. (С. 94). Большое внимание уделяет Морено участию в Голубой Дивизии русских эмигрантов, что будет рассмотрено ниже.

3 июля начались сборы дивизионеров в нескольких городах Испании для первого инструктажа, длившегося 10 дней (С. 101). Цитируется статья Д. Ридруэхо в Solidaridad Nacional, где описываются эти казармы – «они выглядят не очень хорошо – грязно и неприятно; крики сержантов и офицеров никто не принимает всерьез; часты пешие марши с пением:

Rusia es cuestion de un dia

Para nuestra infanteria,

Tomala si, un dia,

Tomala si, un dos.

Volveremos a entrar

Tomaremos Gibraltar» (С. 102)

(Россия – вопрос одного дня

Для нашей пехоты.

Возьмем ее за день,

Возьмем за два,

Вернемся и возьмем Гибралтар)

В воскресенье 13 июля в 15.45 первая партия дивизионеров выехала с Северного вокзала в Германию (С. 103). Дивизия получила официальное название «Испанская дивизия добровольцев», которой было поручено «сотрудничать с Армией Германии в крестовом походе против коммунизма». В июле же дивизионеры прибыли в баварский лагерь Графенвёр.

Оценивая итог формирования Голубой Дивизии, К. Морено считает, что у ее рождения были свои светлые и темные стороны. Ее созданию сопутствовали и радость, и недовольство, и немалое напряжение. У нее были защитники и обвинители, а тысячи людей она оставила равнодушными (С. 101).

Пятая глава посвящена военной кампании Голубой Дивизии. Очень кратко остановимся на ее основных этапах. Морено пишет, что примерно 9 дней в поезде, 31 день пешего марша и 13 дней снова в поезде потребовалось дивизионерам, чтобы добраться до фронта; на этом пути умирали люди и лошади, не обошлось и без конфликтов с немцами (С. 134). Из – за нехватки транспортных средств испанцы вынуждены были пройти пешком 900 км от Сувалок до Смоленска, ежедневно одолевая по 30–40 км (С. 135). «Были дни отдыха для чистки оружия; тогда дивизионеры ходили в общие бани к местному населению, где, к их радости, был обычай смешения мужчин и женщин (иногда это кончалось полу-удушием)…; близко сходились с местными девушками, в большинстве случаев, по их словам, с удовлетворительным результатом. Было достаточно женщин, которые отдавались в обмен на еду» (С. 136).

1 сентября, во вторую годовщину атаки Германии на Польшу, Муньос Грандес встретился с Гитлером в Восточной Пруссии. Это была их первая встреча. Муньос Грандес заявил, что дивизия готова к боевым действиям и что ее люди стремятся способствовать ликвидации большевизма. Гитлер охарактеризовал развитие войны в технических терминах, которые впечатлили переводчика, и о русской кампании сказал, что ожидал долгого и тяжелого сопротивления (хотя, при недостатке способного командования, – сказал он, – Красная Армия всего лишь выше среднего, особенно солдаты, но будет быстро разгромлена). И, что касается Дивизии, она должна освежить свои силы после столь долгого марша. Но несмотря на благоприятное отношение, «совокупность препятствующих обстоятельств» заставила Гитлера отказать ей в участии атаки на Москву. Автор делает примечание, что не располагает документальной информацией по поводу этой встречи, – «странно, но нет и следа каких-либо документальных актов, даже косвенных, – мы обладаем до сих пор лишь несколькими строчками в немецкой и испанской прессе и версией Ридруэхо» (С. 139, 462).

26 сентября 1941 г. дивизия получила неожиданный приказ двигаться к северу, к Новгороду, и 11 октября обосновалась в Григорово на 10 месяцев (С. 140–144).

В начале августа 1942 г. для дивизии начался новый этап – она покинула район Волхова и переместилась на Ленинградский фронт (С. 180). 1943 год стал третьим и последним этапом существования Голубой Дивизии, уже под командованием Эмилио Эстебан-Инфантеса. О сражении у Красного Бора 10 февраля 1943 г. сказано так: «Если Посад был медленной агонией, то Красный Бор стал молниеносным истреблением (бой длился несколько часов)». В результате этой баталии дивизия потеряла 1 125 человек убитыми, 1 036 ранеными и 91 человека, пропавшего без вести (С. 185 – 187).

В октябре 1943 г. Голубая Дивизия была репатриирована, и вместо нее остался Голубой Легион (примерно 4 000 человек) (С. 191). «Репатриация Голубой Дивизии осуществлялась батальонами, которые выезжали из мест своего расположения через каждые три или четыре дня. В Германии в лагере Хоф они меняли немецкую форму на испанскую и несколько дней отдыхали. Во дворе немецкой казармы происходило прощание и награждение раненых, их хорошо кормили перед отъездом. Затем их отправляли с двухдневным запасом провизии на поездах с отоплением; каждый вагон сопровождался унтер-офицером. Ответственным за экспедицию был немецкий офицер, которому помогали два переводчика той же национальности; испанский комендант отвечал за дисциплину. В течение поездки было запрещено демонстрировать испанские флаги или подавать какие-нибудь другие знаки, по которым можно было бы догадаться о составе экспедиции». 24 декабря 1943 г. последний отряд дивизионеров прибыл на испанскую территорию (С. 195 – 196).

Голубой Легион между 10 и 22 ноября 1943 г. совершил на грузовиках марш в Ямбург (Кингисепп). В октябре из Легиона дезертировал один солдат и на основании его показаний Москва объявила миру о существовании этой части… Другой отличительной чертой были дезертирство и самострелы. Численность первых достигла 14 – цифра, неслыханная в дивизионных анналах, усугубляемая тем, что некоторые беглецы занимали ответственные должности – как например, случаи с шофером полковника и одним связистом (причинами были тревога, сомнения и растущий скептицизм среди командного состава). Дезертиры были запуганы громкоговорителями на фронте. Радио Москвы и Лондона в эти дни передавало информацию о Легионе, основанную на показаниях дезертиров. Что касается самострелов, их совершили шестеро солдат с целью избежать дальнейшей службы» (С. 197 – 199).

В конце января 1944 г. Гитлер решил вернуть Голубой Легион и Голубую Эскадрилью с фронта и репатриировать их (С. 201). 16 марта 1944 г. Легион был отправлен в Кенигсберг. Уже в Мадриде командир Легиона Гарсия Наварро был принят Франко, который, пожав ему руку, уколол его следующей фразой: «Vaya! Por fin retorna el ultimo criminal de guerra!» (Ну, наконец-то вернулся последний военный преступник!). Как раз в это время появились слухи, что Москва хочет включить в проскрипционный список имя Муньоса Грандеса. Международная ситуация была для Испании столь щекотливой, что Правительство объявило: те, кто хочет продолжать борьбу, должны «отказаться от своего гражданства, принять германское и вступить в Вермахт» (С. 203–204). С апреля 1944 г. Голубой Легион и, разумеется, Голубая Дивизия, были для испанского Правительства больной темой. Поставки вольфрама в Германию, начатые взамен в это время, стали представлять большую проблему для внешней политики. Испания, наконец, отделила себя от боев. Но только официально, поскольку очень скоро петиции ветеранов, хотевших вернуться на фронт, значительно парализовали работу немецкого посольства. Открылась новая глава испанского участия в войне – подпольные добровольцы.

Об этом подпольном участии в Вермахте и войсках СС очень мало известно, – пишет Морено и в примечании предупреждает, что к таким сочинениям, как мемуары Лоренсо Оканьи или Рамона Переса Эйсагирре следует относиться с определенным недоверием (С. 204, 474). Когда последние подразделения Голубого Легиона были репатриированы, некоторые бойцы, в него входящие, игнорировали приказы своих командиров и остались на фронте. Они стали инициативным ядром новой боевой единицы, названной Испанский легион добровольцев, вошедшей в Вермахт, а некоторые из этих бойцов вошли в Waffen SS. В их составе, – пишет Морено, – были также и люди противоположной идеологии, но стремящиеся изменить свою жизнь (С. 205). Он приводит список из 130 человек, которые 18 января 1944 г. хотели воевать в составе Вермахта и СС. Мы сравнили этот список с нашей Базой Данных, и установили, что из этого списка лишь один солдат – Эмилио Руис Кателинеу, возможно, попал в плен в России (второй фамилии нет в наших данных, что характерно для советских архивных списков испанцев).

Новый Испанский легион появился в конце апреля или начале мая 1944 г. в том же лагере, где происходило прощание с Голубым Легионом. Он насчитывал 243 человека, составлявших 3 роты. В июне он уже принимал участие в боях в Инсбруке, а позже в операциях против партизан в Югославии (в августе и сентябре), в Венгрии (в январе-марте 1945 г.) и Словакии (в апреле 1945 г.) Часть легионеров принимала участие в защите Берлина и поплатилась за это годами заключения в Советском Союзе (С. 207–209). Мы знаем, что Лоренсо Оканьяс относился именно к этой последней категории.

Четвертая глава книги К. Морено, названная «Тыл Голубой Дивизии», наименее интересна для нас, но некоторые ее положения всё же изложим. Автор приводит имя первого испанца, павшего на Восточном фронте, – летчика Луиса Алькосера Морено, сына алькальда Мадрида (С. 221). К. Морено пишет, что в ночь с 4 на 5 января 1942 г. в одном из своих обычных монологов Гитлер сделал первое полупубличное высказывание о дивизионерах: оборванные, грязные, недисциплинированные и невыполняющие свои обязанности, но бесстрашные, устойчивые к лишениям и чрезвычайно, до презрения к смерти храбрые; люди, которые своим мужеством завоевали доверие у своих соседей по фронту. Два месяца спустя Гитлер повесил на грудь Муньоса Грандеса Железный крест – высшую награду, которой награждалось очень мало иностранцев (С. 239).

Зима 1941–1942 гг. стоила Голубой Дивизии 1 032 погибших, 2 200 раненых (800 серьезно), 1200 обмороженных (300 серьезно) и 160 пропавших без вести. К весне проявились признаки усталости и необходимость обновления ее состава (С. 241); отмечается, что если в Мадриде и Сарагосе репатриированных в 1942 г. дивизионеров встречали хорошо, то в Каталонии и Стране Басков они были встречены равнодушием, холодом и даже враждебностью (С. 250). Морено далее пишет, что в последние месяцы Второй мировой войны в Испании ощущалась большая тревога. Эйфория сектора алиадофилов (сторонников антигитлеровской коалиции) контрастировала с досадой и растущей нервозностью германофилов и особенно радикальных фалангистов. Поэтому отклик на немецкий призыв вступить в ряды Вермахта или СС не очень радовал Дворец Санта Крус, где с отвращением продолжали наблюдать за ходом событий.

Основное содержание пятой главы книги Ксавьера Морено, где анализируется, во что обошлась Испании Голубая Дивизия (вопросы потерь, дезертирства, военнопленных), мы рассмотрим ниже, в других разделах нашей работы. В Заключении же Морено делает попытку оценки исторического значения Голубой Дивизии. Он считает, что с точки зрения внутренней политики она – дочь послевоенного фалангизма и одновременно элемент как стабилизации, так и дестабилизации режима Франко. «Никто не сомневался, что без Фаланги Голубая Дивизия никогда не была бы создана» (С. 372). С позиций внешней политики Голубая Дивизия составляла ее фундаментальную часть до 1944 г., была важным фактором в контексте Холодной войны, и являлась составной частью режима Франко вплоть до его падения (С. 377). С точки же зрения экономической это была очень дорогая инициатива (С. 382). Заканчивает книгу автор следующими словами: «Наконец, Голубая Дивизия – этот испанский микрокосмос на Восточном фронте, столь оскорбительный для одних и восхваляемый другими, – была по своей собственной природе реальностью несомненно сложной, даже в большой степени сложной. И сегодня, 60 лет спустя после ее физической смерти, она еще рождает полемику и немало печатных строк. Это означает, что настоящая книга – вне всякого сомнения – есть лишь бледное отражение ее сущности и становления». По этому поводу скажем от себя, что здесь автор немножко кокетничает.

Немного позже в Испании появилась еще одна книга, посвященная Голубой Дивизии.

«О героях и «нежелательных». Голубая Дивизия» – так называется книга Хосе Луиса Родригеса Хименеса[51]. Автор, профессор современной истории Университета Короля Хуана Карлоса в Мадриде (р. в 1961 г.), посвятил свою книгу военной и социальной истории Голубой Дивизии, основываясь на неизданных документах дивизионной службы информации, дневниках операций, документах личного архива генерала Муньоса Грандеса и других частных фондах. Он во многом повторяет своих предшественников (Д. Ридруэхо, Д. Арасу и др.), но в тексте ссылается, в основном, на архив Дивизии.

Родригес считает, что испанское участие в войне было несущественным, Дивизия не принимала участия ни в одном из прорывов фронта, реализованных немцами в 1941–1942 годах, но осуществляла лишь стабилизирующие операции и вела борьбу с партизанами. Без сомнения, – пишет он, – более важным было экономическое сотрудничество правительства Франко с Третьим Рейхом, или облегчение действий немецкого флота в Средиземном море и проливе Ла-Манш. Он также повторяет идею о том, что «испанское участие во Второй мировой войне следует рассматривать как проекцию испанской войны». «К этому нас склоняют, – пишет он, – мотивации добровольцев и их героизм в боях» (С. 17). Из российских источников мы знаем, что Сталин стремился не допустить столкновения участвовавших в боевых действиях испанских эмигрантов с испанцами Голубой Дивизии.

«Россия виновна» – так названа первая глава книги. Родригес отмечает, что Франко не был единственным, кто испытывал чувство благодарности Германии за помощь в гражданской войне, и что победа была благом для многих испанцев. Стремление Франко, Серрано Суньера и других выступить в 1940 на стороне Германии объяснялось, во-первых, желанием унизить Англию и Францию – государства, которые в течение веков разрушали испанскую империю, – и, во – вторых, тем, что многие высшие офицеры, вне зависимости от отношения к режиму и Фаланге, с завистью смотрели на африканскую империю Италии Муссолини, и это было для них главным резоном в пользу вступления в войну.

Накануне немецкого вторжения в СССР Серрано Суньер, который был хорошо информирован о международной обстановке и знал о концентрации немецких войск на русской границе, вместе с Мануэлем Мора Фигероа, гражданским губернатором Мадрида, и поэтом и фалангистским идеологом Дионисио Ридруэхо, встретились в отеле Риц в Мадриде и обсудили возможность формирования экспедиционного корпуса добровольцев для борьбы против России в тот момент, когда поступит известие о начале военных действий. Идея эта приписывается Серрано, но Родригес считает, что, возможно, ее помог сформулировать немецкий посол Эберхард фон Шторер.

На следующий день Серрано, информированный послом о начале «Операции Барбаросса», доложил об идее Франко, который, возможно, ответил, что сам уже думал об этом и что «конечно, разрушение СССР есть дело Испании». Родригес подчеркивает, что Франко не подчинялся давлению Фаланги в деле оказания помощи Германии, если это затрагивало интересы Великобритании, морского флота которой он боялся. Много лучше, если помощь будет оказана на русском фронте, поскольку СССР рассматривался всеми политическими силами, поддерживающими Франко, включая Церковь и Армию, как фундаментальный враг, как анти-Испания, – мятеж 1936 старались оправдать как предупреждение коммунистического заговора, который представлял опасность для существования Испании. И помощь, военная и политическая, которую оказал Сталин испанской Республике и Коммунистической Партии Испании, как бы подтверждала это.

Решение об отправке контингента на Восточный фронт было принято 23 июня 1941 Советом Министров под председательством Франко. Это не предполагало объявления войны СССР – меры, которая сильно разозлила бы британскую дипломатию, поскольку СССР был союзником Англии в борьбе с Германией. Цель была показать, что испанский «воюющий» нейтралитет используется в германских интересах, однако исключительно против СССР, но не против Великобритании или Франции (С. 45).

Родригес пишет, что вся «голубая» пресса в конце июля обыгрывала параллель между гражданской войной и кампанией против России. Он констатирует, что значительная часть испанцев-победителей в гражданской войне была убеждена в том, что именно коммунизм является причиной братоубийственной войны между испанцами. Поэтому для них представлялось справедливым участие в агрессии против России, с целью его (коммунизма) окончательного уничтожения. «Мы вернем России визит, который она нам сделала в 1936» (С. 49).

Во многих фалангистских хефатурах (полицейских управлениях) число желающих вступить в дивизию было больше, чем установленный необходимый минимум.

И тем не менее, – пишет Родригес, – не пройдет и года, как станет известно о том, что происходит в России и чего не предвидели ни Франко, ни Серрано, ни другие руководители армии и партии; абсолютная нехватка гражданских добровольцев будет теперь покрываться солдатами из казарм, что будет сопровождаться строгой цензурой темы, постыдной для Партии и режима. Он указывает также, что не вся молодежь, стремившаяся попасть в дивизию, состояла из идейных фалангистов. Часть была просто «антибольшевистски» настроена и была убеждена в том, что выступает «против варварства». Некоторые имели мотивы менее политические и часто исходили из личных побуждений, стараясь проявить свою самостоятельность, действовать «по своему разумению». Упоминает Родригес и материальные причины вступления в дивизию: такие привилегии, как сохранение рабочего места и других благ на предприятии, передача семье заработной платы, полагавшейся вступившему. Дети и младшие братья добровольцев получали привилегии при поступлении на учебу и ряд других. Правда, – поясняет Родригес, – большинство этих льгот вступило в действие уже после того, как Дивизия покинула Испанию. В первую фазу комплектования дивизии политическая мотивация преобладала.

Среди вступавших в дивизию также фигурировали молодые и не очень молодые безземельные крестьяне, а также люди, не имевшие средств для доходного владения своей небольшой собственностью; они надеялись получить путем вступления в дивизию какие-то средства – это был выход для нескольких сот испанцев, впавших в бедность, и для тех, кто этим избежал тюрьмы, все они думали, что не будут воевать, так как война быстро закончится.

Однако, – пишет Родригес, – это была лишь часть действительности. Комплектование дивизии было более сложным, чем об этом рассказывали заинтересованные источники. Доля «добровольных энтузиастов», о которых писала пресса, была сильно усредненной – со временем все значительнее. Цифра добровольцев, зафиксированная для каждой провинции, в некоторых из них была превышена, но в других не была выполнена. Наибольшее число дала провинция Мадрида (3669 человек), затем Касерес (1900), Альбасете (1411), Кадис (1340), Севилья (939), Бадахос (826), Сьюдад Реаль (718), Аликанте (714), Астуриас (673), Бискайя (610), Кордоба (601), Альмеира (507), Валенсия (450), Ла Корунья (438), Барселона (425) (С. 62–63).

Родригес пишет, что помимо личных дел дивизионеров он изучал «доклад, составленный членами Коммунистической Партии Испании в целях информирования Красной Армии. В нем мы читаем, что один дивизионер, принадлежавший к группе добровольцев, вступивших в дивизию из казарм, и попавший в плен, заявил, что в Кастельоне число солдат-добровольцев было недостаточным, и тогда из его полка было назначено еще. Другой военнопленный, охарактеризованный как "полуграмотный и очень отсталый", заявил, что в его поселке (Пескуэса, Касерес) местные руководители Фаланги, получив указание, что они должны представить трех человек, выбрали из людей поселка тех, к кому имели особую ненависть, и среди них его, угрожая лишить его работы и подвергнуть другим репрессиям, если он не согласится». Тем не менее Родригес подтверждает, что факты принудительного рекрутирования недостаточны для того, чтобы опровергнуть тот факт, что большинство вступивших в Дивизию были действительно добровольцы, и среди них основное ядро составляли активные фалангисты, студенты буржуазного и мелкобуржуазного происхождения, дети землевладельцев, чиновников, бюрократии Фаланги и государственного аппарата. Многие из них хотели таким образом сделать политическую карьеру. Преобладали люди с недостаточной культурой, особенно молодые эстремадурские и андалусские крестьяне, люди, гонимые голодом, и солдаты из казарм (С. 64–65).

Число офицеров, которые хотели попасть в дивизию, было большим. Мотивы также были разные – идеологические убеждения, особенно характерные для тех, кто участвовал в гражданской войне и считал ненавистный коммунизм главной причиной бед Испании; желание воевать вместе с немцами, которых считали непобедимыми; часть недавно окончивших Академию имела иллюзии по поводу своей карьеры; некоторые соглашались идти даже солдатами; наконец, некоторые были просто заинтересованы в заработке.

Родригес касается и вопроса об общей численности дивизионеров, которая многие годы была секретной, «и надо было ждать марта 1973 года, когда Министерство сухопутных войск проявило интерес к этой цифре. Документ, опубликованный тогда, фиксирует цифру в 45 242 человека (правда, приводится и другая цифра – около 47 000 мужчин и 20 женщин). Процент гражданских немного превышал в составе дивизии военных. Так, в первом составе в июле 1941 из милиции FET y JONS было 9 154 человека, из военных – 7 292. В дальнейшем эта пропорция изменилась в сторону военных (С. 69).

Командовать Дивизией Франко назначил генерала Агустина Муньоса Грандеса, с которым был знаком еще по службе в Марокко. Родригес подробно описывает служебный путь этого генерала. Называет он четырех командиров полков: Мигель Родриго Мартинес (р. в Санта– Клара на Кубе), Педро Пименталь Сайас, Хосе Виэра Трепаса и Хосе Мартинес Эспарса (С. 74).

Вторая глава книги Родригеса названа «Дивизия пересекает Европу» и описывает передислокацию ее до Грофенверта и ее жизнь там вплоть до отправки в Россию. Остановимся на том новом, что вносит автор, по сравнению с другими источниками и исследователями. Дивизия должна была отправиться в Германию девятнадцатью экспедициями между 13 и 16 июля 1941 года. В ее составе были: 31 старший офицер, 635 офицеров, 1 847 унтер-офицеров, 91 CASE[52] и 15 347 солдат – всего 17 951 человек, без оружия (С. 77). Родригес замечает, что для добровольцев-фалангистов она была Голубой Дивизией, в которой должен был царить дух товарищества фалангистов, который был выше воинского порядка, что вызывало ряд инцидентов между рядовыми и офицерами. Относительно переезда через Францию Родригес подтверждает впечатления Ридруэхо и даже цитирует его, но добавляет, что в редких случаях испанские изгнанники, оставшиеся в неоккупированной части

Франции, приходили на станции и пытались вступить в контакт с добровольцами, уверенные, что они включены в дивизию принудительно и убеждая их повернуть оружие против немцев.

Автор подробно описывает организацию обучения дивизионеров в Графенвере. Он говорит и о русских участниках, к сожалению, не называя их имен и лишь упоминая, что у каждого батальона дивизии «был отряд информации, во главе которого стоял унтер-офицер, и в эти отряды были включены русские, белорусские и украинские переводчики из состава бежавших с этих территорий после революции, которые сражались в испанскую гражданскую войну; им было доверено допрашивать пленных и уточнять карты» (С. 91–92).

Больше чем кто-либо уделяет Родригес внимание теме «Секс с немками и пленными полячками», выделив ей особый параграф в главе. Следуя его примеру, приведем его основное содержание.

«Несколько бывших дивизионеров нам рассказывали, что девушки, с которыми они знакомились, были с ними очень сердечны, что они были более свободными в своем поведении, чем испанки, и что некоторые солдаты были приглашены немецкими девушками поддерживать с ними отношения». Во многих случаях инициатива исходила именно от девушек, прежде всего потому, что они лучше знали местность, где можно было бы уединиться, или потому, что испанские солдаты имели мало опыта в этих делах. Один из интервьюируемых нам рассказал, что немало дивизионеров были очень молодыми, детьми из семей консервативного среднего класса, которым пришлось уйти из дома прежде чем дать почву для пересудов типа «Фулансита в положении» и которые очень плохо разбирались в сексуальных вопросах и почти ничего не знали относительно того, как избежать нежелательной беременности. Сейчас, в нескольких тысячах километров от своего дома, их удивляло распространение (С. 93) немецким интендантством презервативов и то, что их можно было купить в тавернах и других местах. Эта молодежь восставала против военной дисциплины, движимая базовым инстинктом их возраста.

Между женщинами эта потребность также существовала, поскольку молодых немцев, не отправленных на фронт, было недостаточно, и мужской пол котировался; и поэтому, хотя некоторые рассказы испанцев о победах были преувеличением, несомненно, что некоторые обзавелись невестами, а другие довольствовались спорадическими сексуальными встречами. Эти «успехи», сопровождаемые в ряде случаев примерами плохого воспитания, вызвали жалобы немецкого командования, которое потребовало от испанцев «абсолютного запрещения отношений интимного характера», – кто знает, то ли по расовым мотивам, то ли из чистой зависти, – добавляет Родригес. Немецкое командование направило в лагерь «Инструктивный листок для испанских солдат», текст которого предварялся положением, что немецким девушкам запрещено появляться после 9 вечера без сопровождения и что полиция обязана следить за этим (С. 94). Кроме того, окончательно запрещалось «проводить ночи с немецкими девушками и женщинами в отелях, фондах или частных домах» под страхом наказания. Учитывая эти ограничения, некоторые испанцы обратили взоры к польским женщинам, которые были заняты подневольным ручным трудом и чьи бараки были расположены недалеко от лагеря испанцев. Визиты туда были запрещены, но тем не менее продолжались. Чтобы предупредить невежливое обращение с немками и недовольство немецких властей, связи с полячками, считавшимися по расистским критериям наци низшими, а также распространение венерических болезней (С. 95), испанское командование приказало усилить надзор за выходом из лагеря и его окрестностями, но эти меры не имели успеха. Случались стычки и перебранки между испанцами и местным населением в пивных; в некоторых заведениях отказывались принимать испанцев. Несколько сержантов, совершивших насилие над «слишком молодыми немецкими девушками», были удалены из дивизии.

Интересен затронутый Родригесом (насколько нам известно – только им) факт присяги дивизионеров в верности не Испании и не Франко, не Германии, но исключительно Адольфу Гитлеру, тогда шефу Вермахта. Формула присяги по-немецки и переведенная на испанский полковником Тронкосо звучала так:

Клянетесь ли вы перед Богом и вашей испанской честью в абсолютной верности Главе немецкой Армии Адольфу Гитлеру в борьбе против коммунизма, и клянетесь ли вы сражаться как храбрые солдаты и отдать вашу жизнь в любое мгновение, чтобы выполнить эту клятву?

Родригес пишет, что 1 августа Муньос Грандес информировал военного министра об этом акте, совершенном накануне – о «клятве верности Высшему Главе Вооруженных Сил против большевизма», исключив имя Гитлера, что может указывать на то, что Мадрид не знал об этом шаге (С. 98-100).

После этого испанские добровольцы и военные превратились официально в членов немецкой армии под наименованием «Испанская Дивизия Добровольцев» под испанским командованием и с представительскими органами в Испании и в посольстве в Берлине. Родригес указывает, что среди иностранных контингентов, которые воевали вместе с германской армией против Красной Армии, испанские добровольцы были первыми в организации и первыми в клятве Гитлеру (С. 101).

Третью главу Родригес посвятил фронту у реки Волхов, начав ее с описания долгого пути, с того момента, когда дивизионеры еще были полны устремлений участвовать в победном походе на Москву. Основываясь на воспоминаниях дивизионеров, он пишет: «Многие из тогдашних солдат были очень молоды, хотели интенсивно жить каждое мгновение, у многих из них были культурные запросы, они с любопытством изучали места, по которым проходили, и почти все они чувствовали себя носителями чего-то важного, полузавоевателями, полуосвободителями; с этим ощущением они проходили по поселкам в поисках еды, чтобы отпраздновать это со своими товарищами, или даже в надежде встретить какую-нибудь девушку, с которой можно было бы разделить неизвестно что или снять напряжение посредством удовлетворения половой надобности. Это последнее не было обычным делом, скорее чем-то чрезвычайным, но несколько любовных авантюр случалось по пути» (С. 112).

27 августа дивизия вошла в Гродно, на территорию СССР, и 3 сентября отпраздновала это торжественной мессой. Здесь они впервые увидели советских военнопленных, грязных, исхудавших, с отчаянием на лицах. Не для всех дивизионеров это было радостным зрелищем, – отмечает Родригес. Упоминает он и о том, что в это время Муньос Гран-дес был впервые принят Гитлером, описание этой встречи повторяет в основном то, что пишет об этом Ридруэхо. Мы должны отметить, что Родригес ошибается, утверждая, что Германия передала Литве Вильнюс, – это был сделано Советским Союзом (С. 113–114).

Родригес упоминает также о том, что вплоть до 2002 г. не было известно об огромной общей могиле под Вильнюсом, где были похоронены погибшие при отступлении из России солдаты Наполеоновской армии.

Любопытен параграф этой главы, озаглавленный «Проклиная и распевая», где описываются потери, понесенные дивизией до того, как она достигла фронта, и говорится о песнях, которые пели дивизионеры. В середине сентября одна неделя была посвящена отдыху и эвакуации обратно 106 больных солдат; несколько позже еще два сержанта и 184 солдата были эвакуированы в госпитали, а некоторые возвращены в Испанию как непригодные к боевым условиям – по физической слабости и из-за венерических болезней – по этим причинам было возвращено восемьдесят человек, в том числе три сержанта.

Родригес пишет, что усталость и отчаяние перед лицом неожиданных обстоятельств вынудили некоторых солдат покинуть свои части. Одни думали достигнуть какого-нибудь города и оттуда вернуться в Испанию, другие просто хотели отдохнуть, но потом не смогли догнать своих. Один из них, Антонио Родригес, превратился в странника, был в Варшаве, Берлине, Гамбурге и Бухаресте. Ламберто Сарагоса, 1922 г/р, 11 сентября вместе с другим солдатом дезертировал из роты, чтобы перейти во вражеский лагерь, но они решили это слишком рано, поскольку до фронта было еще далеко. Все бойцы, подобные этим беглецам, были в списках лиц, которых разыскивала испанская и германская жандармерия, и подлежали военному суду.

Далее рассказывается о солдатских песнях, как старых, так и сочиненных вновь; отдельные песни были у фалангистов; подробно рассказывает Родригес об испанской версии Лили Марлен, широко распространенной в то время по всей Европе.

Отдельный сюжет составляет «Открытие евреев». Перед этим Родригес пишет, что в некоторых поселениях испанцам открылось «неприятное зрелище повешенных партизан», и эта практика должна была казаться им отвратительной и бесчеловечной, хотя бы только потому, что она не применялась в гражданскую войну, где практиковался только расстрел.

Относительно еврейского населения Польши и России германское командование выдало испанскому экспедиционному корпусу специальные инструкции, которые были прочитаны офицерам и солдатам, суть которых сводилась к тому чтобы «без каких-либо колебаний выступать против евреев». Родригес пишет, что испанские военные, фалангисты и остальные дивизионеры, были мало знакомы с идеологией наци и ограничивались антикоммунизмом, осуждали интернационализм в партиях и профсоюзах и левое рабочее движение. Он цитирует Ридруэхо, осуждающего немецкое решение «еврейского вопроса», и также упоминает испанского фашиста-антисемита Хосе Луиса Гомеса Тельо, который утверждал, что «Москва есть большая еврейская столица», что «Москва есть большой лагерь Израиля» и что фалангисты должны его завоевать. «Но этого города они не увидели даже издали», – заканчивает Родригес (С. 122–124).

Приказ изменить маршрут и отправиться в сторону Витебска аргументировался тем, что испанская часть была недостаточно боеспособна, недостаточно обучена и поэтому была предназначена для прикрытия более обеспеченных германских дивизий на севере. Из Витебска до Новгорода ехали по железной дороге, куда прибыли 7 октября. В это время, – замечает Родригес, – эскадрилья испанских летчиков уже участвовала в боях в окрестностях Москвы (С. 126–127).

Родригес подробно описывает дислокацию дивизии, ее первые боевые действия, мы это опускаем. Упоминает Родригес и о советской пропаганде через громкоговорители, призывавшей солдат переходить на сторону СССР. Он пишет, что в то время очень мало испанцев попало в плен или дезертировало, Штаб не имел сведений по поводу обстоятельств их исчезновения – они могли быть убиты, а их трупы занесены снегом или разорваны бомбами. Некоторые действительно перешли к врагу. Одна из наиболее любопытных и драматических ситуаций произошла с Антонио Пересом Руэдой, помощником механика из Альмеиры. 27 ноября 1941 г. он исчез. Прошло пять лет, семья обратилась с просьбой выяснить обстоятельства его гибели, комиссия Военного министерства допросила его товарищей по фронту. Они считали самым вероятным, что он попал в плен. Так и оказалось, и члены его семьи услышали, когда он вернулся в Испанию, рассказ об ужасах тринадцатилетнего пребывания в советских концентрационных лагерях (С. 151–152). От себя добавим, что Антонио Перес Руэда действительно был одним из тех, кто в марте 1954 г. вернулся в Испанию на судне «Семирамис».

Отдельный большой параграф Родригес посвящает «Ее превосходительству Зиме», подчеркивая, что ни один из дивизионеров не испытывал ранее таких холодов, что они прибыли на фронт в летней форме и что полученного позже зимнего обмундирования на всех не хватило. В течение этого периода зимы 1941–1942 годов ампутации ног и рук из-за обморожения составляли 15 % от всех потерь дивизии (С. 168).

Описание дальнейших боевых действий дивизии Родригес продолжает в 4-й главе, названной «Россия – это не вопрос одного дня». Один из параграфов главы многозначительно назван «Торжественный марш по Москве было преждевременным сном. Первые подсчеты потерь». Начинается он с утверждения, что хотя Муньос Грандес был доволен храбростью своих бойцов, в Мадриде в Генеральном штабе Армии были озабочены ситуацией на Восточном фронте, которая очень отличалась от представлявшейся в июне предыдущего года. Уже никто не говорил о вступлении дивизии в Москву или Ленинград и ни в какое другое место. Кроме утраченных иллюзий были и другие соображения. Потери требовали возмещения из резервов. В Военном министерстве и Генеральном штабе были обеспокоены двумя вопросами – числом потерь и обстоятельствами, при которых они произошли.

На каждого из девятисот трех павших между сентябрем и февралем приходила в семью открытка с плохой вестью. Все они пали «Во славу Господа и Испании в борьбе против коммунизма», без какого-либо упоминания о немецкой форме или присяги Гитлеру. Члены семьи запрашивали об останках, но почти никогда их не получали. Павшие в бою были погребены в импровизированных могилах на разных участках фронта на том и другом берегу Волхова, а умершие в госпиталях – на местных кладбищах. Родригес упоминает о стихотворении Д. Ридруэхо «Наши мертвые в России» и цитирует его последние строки: «Мои мертвые в России, если я удалюсь от вашего праха, с болью и тоской, сопровождайте мой путь и боритесь вместе со мной каждый день» (С. 194).

Офицеров беспокоило то, что немецкое командование использовало дивизию без необходимой артиллерийской и авиационной поддержки, она быстро теряла боеспособность и должна была быть отведена в тыл для реорганизации. Военное министерство понимало, что дивизия находится в критическом положении, но в Фаланге очень немногие хотели знать правду – они хотели почестей, а составлять списки погибших, раненых, ставших инвалидами, и больных – это было совсем другое дело. Распространяемые по радио Лондона сообщения об отступлении немецких войск на севере, наступлении Красной Армии и фактическом разгроме дивизии вызвало беспокойство у Франко и его министров и у высших иерархов Фаланги. Этому способствовал доклад начальника Генерального штаба генерала Карлоса Асенсио Кабанельяса Военному министру и Главе Государства о ситуации в Голубой Дивизии. Асенсио предлагал два варианта: вернуть ее с фронта в один из лагерей Испании и подготовить для возможного наступления весной, или же немедленно вернуть тех дивизионеров, которые этого пожелают, и в короткий срок остальной контингент. Он признавал, что вне рядов фалангистов число желающих отправиться туда минимально. Он писал: «Те, кто возвращается в Испанию, ведут пропагандистскую кампанию против военной службы, говоря о холоде, опасностях и об обращении со стороны немцев, и всё это способствует тому, что число добровольцев из младших офицеров и рядовых будет минимальным, как из Армии, так и из Фаланги».

С конца февраля 1942, – пишет Родригес, – испанские власти трижды выражали немцам свое желание вернуть дивизию с фронта для ее реорганизации, но получали отрицательный ответ (С. 200). Гитлеру не могло нравиться это желание. Когда дивизия создавалась, она имела для

Рейха не военное, а только политическое значение, и некоторые немецкие генералы считали ее создание лишним беспокойством. В ходе войны этот взгляд изменился. Любой союзник стал цениться Вермахтом, и кроме того, любое отступление с фронта имело политическое значение. Поэтому, а также потому, что личное мнение Гитлера о Дивизии было достаточно высоким, он решил подчеркнуть ее роль и 13 марта наградил Муньоса Грандеса Рыцарским Железным Крестом, которым награждались лишь немногие из иностранцев, сопроводив это следующим текстом: «Испанские добровольцы, объединенные в Дивизию, сражаются в одном из наиболее важных пунктов нашего фронта. Храбрость испанских бойцов отбила советские атаки, нанеся их войскам большие потери. Душа сопротивления Дивизии есть ее командующий, дивизионный генерал Муньос Грандес. Защита этого участка фронта, благодаря его особо точному и результативному командованию, как и храбрость наших испанских товарищей, имели решающее значение. Испанская Дивизия снова прославила свою родину в борьбе против большевизма» (С. 202).

В разделе, посвященном первой смене состава дивизии, Родригес снова касается вопроса о дезертирстве. Около сорока человек решили дезертировать в тыл, и он коротко рассказывает истории некоторых из них, упоминая даже, что одного дезертира расстреляли. Однако это не прекратило дезертирства, случаи которого постоянно увеличивались.

Первая смена дивизии произошла в начале марта 1942 г. Первый конвой пехоты пересек испанскую границу 15 апреля – их было триста девяносто человек, из них девяносто раненых и больных. Родригес пишет: «Лица прибывших выражали нечто большее, чем неудачу. Это чувство быстро перешло к тем, кто решил отказаться от самопожертвования. Гражданские добровольцы быстро поняли, что если военные располагали госпиталями, то для гражданских не существовало социальной защиты… Также они быстро убедились в том, что франкистские средства информации не желают ничего знать ни о тяжелом положении раненых и больных, ни о свидетельствах очевидцев, которые вскоре стали распространяться о русской кампании. Из уст вернувшихся раздавались жалобы на немцев, они изображались уже не как победители, и еще меньше как друзья испанцев; их упрекали в тяжелом пешем марше, в неправильном использовании оружия (авиации, танков, артиллерии) и в том, что они оставляли испанцев в тяжелом состоянии. Также раздавалась критика и в адрес своего генерала, который выполнял все требования Германии, подвергая испанские отряды неоправданному риску. Поэтому власти старались исключить контакты между вернувшимися и теми, кто должен был их сменить» (С. 206–209). Плохой прием вернувшихся потом повторялся во многих городах, исключая Мадрид, особенно в Каталонии и Стране Басков.

Поскольку добровольцев явно не хватало, Военное министерство объявило о сокращении срока военной службы тем, кто отправится в Россию. Операция по замене дивизии длилась до августа 1942 г. Были заменены и основные командиры, за исключением Муньоса Грандеса. В июле в дивизии не осталось уже никого из фалангистской верхушки. Они перестали «подавать пример» (С. 212).

Отдельный параграф посвящает Родригес тыловому обеспечению дивизии – госпиталям и публичным домам. Он пишет, что дивизионеры могли лишь изредка посещать Новгород, где можно было купить алкоголь, немного еды, табак и женщину, но солдатам было запрещено покидать свою часть в свободное время. Они ходили в ближайшие деревни в поисках еды, любезничали с местными девушками, или же посещали ближайший публичный дом, который находился под контролем Вермахта.

Раненые и больные удалялись с передовой линии и переводились в ротные госпитали в Подберезах или в Порхове, но ни один из них не имел нормальных условий; почти таким же был и госпиталь в Григорове. Лучшими были условия в госпиталях Кенигсберга, в Сольцах, Риге, Вене и Берлине. Интересно упоминание посещения немецких госпиталей «испанской романисткой, тогда уже очень пожилой, Софией Касанова, вдовой дипломата и автором нескольких романов на русские и польские темы с антикоммунистическими чертами, таких, как «En la corte de los zares», «Del principio y fin de un imperio» и «Los catacumbas de la Rusia roja» (С. 217).

Что касается сексуальных аспектов, – продолжает Родригес, – то солдаты создавали себе невест из всех девушек, с которыми знакомились, сходились с русскими девушками и женщинами. Рассказывает он и о системе посещения немецких публичных домов.

Особый интерес приобретает для нас последний параграф 4 – й главы, озаглавленный «Враг – коммунисты или русские? Гражданское население, военнопленные и партизаны». Приведем его в изложении, близком к переводу.

Все, вступившие в дивизию, контактировали с гражданскими русскими в течение нескольких месяцев. Значительная часть жила в избах вместе с сельским населением. Кроме того, из-за любопытства, свойственного более открытому, чем у немцев, испанскому характеру, и потому, что испанцы занимали в основном маленькие селения и города, они немногое видели из того, что можно было бы назвать походом против коммунизма.

Дивизионеры, оставившие свидетельства в виде мемуаров или рассказов, утверждают, что отношения с гражданским русским населением у них были хорошими. Тем не менее, следует иметь в виду, – уточняет Родригес, – что их нельзя назвать незаинтересованными источниками, потому что во всех случаях это – свидетельства фалангистов или профессиональных военных; нет ни одного рассказа, вышедшего из-под пера кого-либо из тех многих, кто был насильно включен в ряды дивизии. В тексте говорится, что испанцы уважали гражданское население и что русские видели в них людей, отличающихся от немцев, почти всегда бесстрастных и насильников. Утверждалось даже, что люди в деревнях их принимали с распростертыми объятиями, как освободителей. Эту идиллию демонстрирует следующий отрывок:

«Пока зима еще не наступила и осенние продукты были в изобилии, испанские части, которые проходили тогда через русские поселки, в изобилии снабжались хлебом, сыром и маслом, и земледельцы выводили своих коров на обочины дорог и предлагали солдатам сосуды с только что надоенным молоком…» (R Royo, El sol y la nieve, Madrid, 1956, pag. 107) (С. 221).

Трудно поверить в такое поведение русских, – пишет Родригес. Испанцы были союзниками немцев, они воевали с советской армией, и русские могли относиться к ним только как к оккупационной армии.

Но нельзя сказать, что отношение было вообще всегда плохим. Имеются свидетельства, которым можно верить, об участии испанцев в повседневной жизни русских. В основном это участие было характерно для молодых студентов из среднего класса, необремененных экономическими заботами, очень подверженных антибольшевизму, фашистской идеологии, которые считали, охваченные юношеским романтизмом, что ведут «войну против зла». Они воспринимали русское гражданское население как невиновное, принуждаемое к тяжелому труду, с которым плохо обращается коммунистический тоталитаризм; коммунисты ликвидировали религию и лишили население собственности, а сейчас русские оккупированы немцами, которые, в понимании этих испанцев, обращались с гражданским населением с несправедливой и ненужной жестокостью. Для этих юношей и для тех, кто прибыл потом в дивизию без политической мотивации, отличие реальности от их представлений стало большим шоком. Они никак не могли совместить свое убеждение, что они пришли сюда, чтобы принести свободу этим людям от коммунистического сапога, со своей принадлежностью к армии, которая систематически губила гражданское население, отнесенное идеологами наци к «славянской расе», к низшим существам, по сравнению с арийцами.

Помимо военной документации и текстов, оставленных дивизионерами, имеются фотографии, ими сделанные. На некоторых из них сфотографированы местные жители, почти всегда женщины, не обязательно молодые; на фотографиях запечатлена деревенская изба, в которой испанец жил или был соседом. Большинство лиц местных жителей кажутся мягкими, они часто улыбаются, хотя на других отражается смирение.

В любом случае, – говорит автор, – речь идет о крайне небольшом количестве таких дивизионеров, и ясно, что другие действовали много хуже и вели себя как солдаты-захватчики, вне зависимости от того, нравился им коммунистический режим или нет. Мы знаем, что в некоторых республиках СССР, где жили нерусские народы, часть населения приняла немцев как освободителей от господства русских и коммунистов, веря, что Третий Рейх им поможет стать независимыми. Но варварское обращение с гражданским населением и военная оккупация, направленная на эксплуатацию энергетических ресурсов, быстро зачеркнули все надежды в этом смысле. Кроме того, часть населения в деревнях, занятых испанцами, сотрудничала с партизанами, как и в других местах.

Хотя мы не имеем в достаточном количестве документов по этому поводу, – отмечает Родригес, – можно предположить, что совместное проживание с русскими в населенных пунктах, занятых испанцами, должно было дать определенный опыт как тем, так и другим. Да, испанцы были захватнической армией, а русские – завоеванным народом, и отношения должны были быть сложными, но мы не имеем сведений о жалобах a posteriori от советских властей по поводу обращения испанцев с населением оккупированных поселков. И кажется логичным думать, что русские видели в испанцах оккупантов благожелательных, очень отличающихся от немецких сил Вермахта и СС, которые осуществляли операции по депортации и уничтожению. Можно думать, что в общих чертах отношения между солдатами и гражданским населением строились на эксплуатации со стороны захватчиков, но также и на уважении, а часто и на помощи в выживании в военной ситуации.

Теоретически, некоторые формы отношений были запрещены дивизионерам. Инструкции немецкого командования запрещали интимные отношения с русскими женщинами, подразумевая под этим объятия, танцы, посещения их дома. Эта мера должна была поддерживать дистанцию с врагом и предупредить возможность того, чтобы деревенские девушки могли войти в контакт с партизанами и сообщить им информацию. Предлагались определенные меры для подкупа населения с целью выявления партизан.

В то же время, несмотря на инструкции относительно связей с обитателями деревень, некоторые испанцы завоевывали там доверие. И часть местного населения готова была общаться с ними в свободное время, и даже приглашала их, что позволяло жителям хоть на время забыть, что идет война, и об отсутствии молодых мужчин. Испанцы участвовали в танцах и в играх с паненками. Несмотря на существовавший запрет покидать определенную тыловую зону, некоторые солдаты и унтер-офицеры нарушали этот приказ в поисках женщин и получали желаемое, иногда даже в знак протеста против варварского поведения наци.

Ясно, что поведение испанцев существенно различалось в зависимости от того, с какой из трех категорий населения они общались: с населением занятых деревень, с военнопленными из Красной Армии или с захваченными партизанами. Дивизионеры получали множество инструкций от немецкого командования по поводу военнопленных и партизан.

Испанцы увидели первых военнопленных в конце июля 1941 г. в Польше. В дневнике 2-й роты Санитарной группы, отредактированном врачом капитаном Луисом Родригесом де ла Борболья и Алькала, мы читаем, – пишет Родригес, – описание бедственного состояния этих людей, лишенных достоинства и не знающих, что их ждет в будущем:

«Отсюда видны первые колонны русских военнопленных, с лицами преступников и отчаянием во взглядах. Они шли под надзором нескольких немецких солдат. Все они имели вид нищенский и грязный. Некоторые не могли идти, и их везли в телегах. Очень редко у кого были сапоги на обернутых тряпками ногах. Глядя на них, легко было понять, что из этих людей нельзя было составить армию. Они были в лучшем случае шайкой грабителей и убийц, потому что их лица отражали темную душу, из которой их руководители и комиссары вытравили всё духовное, чтобы оставить животную свободу. Колонна русских военнопленных была достаточной, чтобы убедить последнего пессимиста в том, что победа должна быть нашей» (С. 226).

Однако, для других испанцев военнопленные были людьми, которые попали в безнадежную ситуацию, а не существами, в лицах которых можно было разглядеть только демонов. Немцы начали уже систематическое уничтожение большей части военнопленных, хотя и оставляли жизнь некоторым из них, для использования в качестве рабской рабочей силы на территории Рейха или в прифронтовых зонах, – что было запрещено международными конвенциями о военнопленных. В течение первых недель пребывания испанцев на фронте у Волхова немцы предоставили им военнопленных для сооружения фортификаций и для других работ. Потом сами испанцы захватили несколько сот пленных; между июлем 1941 и январем 1942 гг. всего их было девятьсот шестьдесят пять, и к ним надо прибавить некоторое число дезертиров из Красной Армии, которых также было достаточно много в этот период. Эти военнопленные должны были быть переданы немцам, но, как часто случается на войне и в гражданской жизни, не все инструкции выполнялись, и часть пленных работала и жила в казарме, быстро построенной ими самими в испанском секторе. Тем не менее насущная потребность в принудительном ручном труде в Германии привела к сохранению жизни большого числа военнопленных, и начиная с июля 1942 г. всех военнопленных пришлось передать в ближайший немецкий пункт для отправки в Рейх. Кроме того, в течение последующих месяцев часть военнопленных после испытательного периода была включена в армию, руководимую генералом Власовым, который сражался на стороне немцев против советского режима.

Ни советские, ни испанцы не уважали и не будут уважать жизнь военнопленных, тем более раненых, – пишет автор книги «О героях и нежелательных». Логично, что на эту тему никто не хочет говорить и она мало отражена в письменных источниках: можно не сомневаться, что после тяжелого боя, где погибли товарищи, с которыми ты проводил хорошие и плохие минуты, отношение к жизни плененного врага соответствующее, и законы войны не соблюдаются ни вчера и ни сегодня, и незачем приводить всем известные примеры. В большинстве случаев плохого обращения с военнопленными и добивания раненых вместо спасения их жизней сразу после того, как солдаты видели, как «наши погибли» от рук этих врагов, победители не искали каких-либо оправданий.

Тем не менее, по рассказам дивизионеров советские военнопленные представляются как услужливые и послушные люди. Объяснялось это военной обстановкой, пассивностью и отсутствием инициативы – обычными характеристиками русских, которые превратились в результате революции 1917 г. в существ, вырванных из привычной жизни. Ни в одном источнике не фигурируют акты неповиновения или саботажа со стороны военнопленных, и можно с уверенностью сказать, что испанцы обращались с ними много лучше, чем немцы. Это явилось основанием для подарка Муньосу Грандесу трех икон от русского «алькальда Новгорода» – факт, который не потерял значения, несмотря на осуждение властями, назначенными немцами после оккупации города. В свою очередь, Ридруэхо, слова которого представляются достоверным источником, приводит следующий рассказ о военнопленных, которые работали в поселке Отенский:

«Военнопленные первоначально нас удивили, и мы смотрели на них с некоторым сочувствием и потом даже с некоторой сердечностью. Они имели еду и табак, почти как наши солдаты, и жили в относительной свободе под надзором, которого нельзя было избежать. Результатом была определенная небрежность в работе и в то же время определенная верность. Здесь, на позиции, их около сотни. Одни являются слугами, входя и выходя по собственному усмотрению. Другие рубят и пилят деревья. Все находятся днем без определенного надзора и ночью в бараках с закрытой дверью и только одним часовым» (D.Ridruejo. Los cuadernos de Rusia, pag. 212).

Военнопленных допрашивали с целью получения полной информации о враге: его намерениях, вооружении, сети сообщений и обычаях. Допросы военнопленных, а также гражданских из занятых селений проводились русскими эмигрантами, антикоммунистами, которые сражались во франкистской армии во время гражданской войны; некоторые из них имели уже испанское гражданство, а сейчас вступили в Испанскую Дивизию, чтобы работать картографами и переводчиками. Часть из них, двадцать три человека, были военными – сержанты, прапорщики и лейтенанты, а другие вели гражданскую жизнь, среди них были механики, бухгалтеры, один директор торгового общества и один чертежник из Altas Homos de Vizcaya (это второй раз, когда Родригес упоминает о русских участниках Голубой Дивизии). Наиболее серьезно допрашивались обычно дезертиры. Германское и испанское командование исходя из опыта было уверено, что те на самом деле были шпионами, которые обычно предоставляли информацию, далекую от правды или фальшивую, чтобы войти в доверие и получить свободу действий.

Отношение к партизанам весьма отличалось от отношения к военнопленным. На всех секторах огромного фронта, который представлял собой СССР, блицкриг, молниеносная война, привела к тому, что занятая территория оставалась безнадзорной, что дало результат, сильно отличавшийся от ситуации в Западной Европе. В СССР огромную территорию занимали леса и непроходимые болота, и эта стратегия привела к появлению многочисленных групп советских солдат в немецком тылу. Поэтому термин «партизаны» не определял в этом случае то, что обычно понималось под партизанами в истории Испании и других стран. Речь шла о группах солдат или о воинских подразделениях, которые, оставшись позади немецких сил, искали естественного пространства для того, чтобы выйти оттуда, и затем организовывались для борьбы, исходя из своих возможностей. Эти силы регулярной армии могли достигать двух миллионов человек и постепенно объединялись с партизанами гражданскими, которые покидали оккупированные города и поселки, чтобы продолжать борьбу.

Советское командование зимой 1941–1942 гг. забросило в тыл врага на парашютах или пешком через линию фронта группы, которые должны были координировать действия отрядов среднего размера, чтобы они, разбившись на более мелкие, могли бы быстро маневрировать и осуществлять акты саботажа, наносить внезапные удары по центрам обеспечения и другим объектам. Эти группы сильно вредили оккупационным силам и укрепляли дух сопротивления, что одновременно приводило к репрессиям со стороны немцев в отношении гражданского населения.

В теории, с бойцами регулярной советской армии и партизанами, захваченными в плен, должны были обращаться по-разному. Немецкая инструкция № 2007 от 17 октября 1941 г. устанавливала, что вооруженные силы противника, захваченные в ходе боев, и те, которые под командованием офицеров стремились приблизиться к фронту из немецкого тыла, должны были считаться военнопленными. Остальные пленные должны были считаться франтирерами, «вольными стрелками», партизанами; партизанами также считались одетые как крестьяне люди, которые осуществляли акты саботажа, взрывы и т. д. В обоих случаях глава подразделения, в чье ведение попадал захваченный, «должен поступить с ним в соответствии с тактической обстановкой». Эти слова почти всегда означали смертную казнь через расстрел или повешение. Испанцы уже видели на польской земле эту последнюю форму казни, целью которой было отбить у других желание идти в партизаны.

Эта варварская казнь оправдывалась и некоторыми испанцами, утверждавшими, что партизаны – не солдаты регулярной армии, они используют ловушки, не свойственные военным, нападают со спины и т. д. Ридруэхо рассказывает, что через несколько дней после прибытия испанцев на фронт примерно две сотни партизан были захвачены в плен; «от них – после долгих допросов – было отделено шестьдесят и расстреляно из пулеметов».

После окончания первой фазы военной кампании, к которой Родригес относит перевод войск на западный берег Волхова, дивизия была вынуждена, на основании полученных приказов и в силу обстоятельств войны, втянуться в борьбу против партизан. Весной 1942 г. были организованы отряды, которым было приказано сжигать или разрушать зернохранилища, бункеры и другие сооружения на линии фронта, которыми испанцы уже не пользовались. Для лучшего выполнения своей задачи офицерам было предписано оценивать возможность сожжения целых поселков, после консультации с немецким командованием.

Позже командование дивизии получило другой приказ, совершенно секретный, согласно которому должен был быть создан специальный отряд для борьбы с партизанами.

Пятую главу книги Родригес назвал «Героизм на Ленинградском фронте». Вначале он немного касается истории окружения армии генерала Власова, участия испанцев в этой операции в июне 1942 г., в результате чего только небольшая часть советских войск смогла выйти из окружения, основная же часть во главе с генералом Власовым перешла на сторону немцев и стала сражаться против коммунистической диктатуры. Родригес подчеркивает, что эти антикоммунисты не идентифицировали себя с нацистами и понимали сотрудничество с ними как тактический ход. Он указывает также, что в это же время на фронт прибыла вторая испанская воздушная эскадрилья под командованием капитана Антонио Норьеги, которая вскоре стала участвовать в боях под Сталинградом, у Азова, Черного и Каспийского морей.

В начале августа дивизия начала перемещаться к Ленинграду для предполагаемого финального броска с целью взятия города. Она дислоцировалась к югу от города по линии Вырица – Сусанино – станция Новое Лисино, причем Муньос Грандес установил свой командный пункт во Дворце в Царском Селе. Испанцы должны были защищать территорию между поселками Пушкин и Красный Бор, длиной двадцать три километра.

Родригес посвящает целый параграф этой главы вопросу замены Муньоса Грандеса генералом Эстебан – Инфантесом, подчеркивая, что процесс длился довольно долго из – за нежелания первого покинуть дивизию и поддержки его со стороны немцев. Родригес цитирует Ридруэхо, который называет генерала Муньоса Грандеса «человеком Германии». И хотя в личном деле Эстебан-Инфантеса зафиксировано, что он принял командование дивизией 20 августа, на деле это произошло гораздо позже. Там же записано, что начиная с 6 сентября он исполнял функции второго командира и инспектировал подразделения дивизии (С. 248 и далее). Родригес пишет, что Франко не был расположен дальше откладывать возвращение Муньоса Грандеса в Испанию, несмотря на то, что Союзники воспримут это как меру, нежелательную для Гитлера. Но на решение Франко влияли успехи США на Тихом океане, советское наступление, провал немцев под Сталинградом, и он понимал, что дивизию надо будет вернуть с Восточного фронта и что замена ее командования – необходимый для этого шаг. 13 декабря, простившись с немецким командованием и своими подчиненными, Муньос Грандес покинул фронт, а его место занял Эстебан-Инфантес.

Мы опускаем подробное описание боевых действий дивизии на Ленинградском фронте, в частности, сражения у Красного Бора, оцениваемого как самую большая битва дивизии и приведшего к ее поражению.

Особый интерес представляет для нас шестая глава книги, названная «Испанцы против испанцев»

Родригес так излагает свой взгляд на испанскую гражданскую войну:

Гражданская война не закончилась в апреле 1939 г. Прекратились военные действия, но ни в какой войне, тем более в такой, где граждане одной нации противостоят друг другу, открытые раны не затягиваются в тот момент, когда одна из воюющих сторон считает что вражеская армия полностью разгромлена. Не было воли для примирения, и не было времени для того, чтобы представители умеренных сил с обеих сторон, а потом новые поколения испанцев сделали бы первые шаги в этом направлении. Факты и мифы войны были еще очень свежи в умах и сердцах, особенно у тех, кто более всего пострадал; среди них были испанцы разных поколений. Правда, к концу войны, как и в ее начале, было достаточно людей, которые не причисляли себя ни к одной из враждующих сторон. Но им не всегда удавалось оказаться на стороне победителей, которые не уставали напоминать о своей победе. По этой причине оставались в одиночестве те, кто были и будут считаться воплощеним зла, анти-Испанией, будь это активисты и солдаты разгромленной армии, политические и профсоюзные деятели, или люди, признанные опасными для победителей, как это случилось с республиканскими педагогами. Все эти ситуации, – пишет Родригес, – мы можем увидеть, реконструируя историю Испанской Дивизии.

Память о гражданской войне была свежа в испанском экспедиционном корпусе, и конечно, чувствовалась в пропагандистских текстах в течение военной кампании. Родригес пишет, что уже со 2 августа 1941 года специальная секция пропаганды в Главном Штабе дивизии начала выпускать стенные газеты и дивизионный еженедельник Nuestro Boletin, а с февраля 1942 г. в Таллине печаталось еще одно пропагандистское издание. Но несмотря на все средства пропаганды, включая беседы офицеров в отрядах, моральный дух дивизионеров падал и многие хотели вернуться, потому что было видно, что дела идут плохо. Также росло и недоверие к командованию, особенно начиная с середины 1942 г., поскольку число добровольцев уменьшалось, и они заменялись принудительно рекрутируемыми. Соответствующие подразделения Главного штаба Дивизии очень беспокоила опасность распространения коммунизма и левых идей среди солдат, в случае контактов последних с красными в изгнании в России, а также на территории Франции, Третьего Рейха, где те были заняты принудительным трудом. Там жило несколько тысяч испанских коммунистов-изгнанников, и было логично предполагать, что они сотрудничают с Красной Армией. Инструкции на этот счет дивизионеры получили еще в Графенворте. Там один из бывших русских офицеров-антикоммунистов, работавших в картографии, был направлен в ближайший концентрационный лагерь русских военнопленных, чтобы получить рабочую силу, и от немецкого персонала лагеря узнал, что среди военнопленных было три испанца. Мы не знаем, что сталось с ними, – пишет Родригес. Главный штаб дивизии посылал своих агентов и в СССР. Так, известен случай с Рамиро Гарсией Мартинесом, который описал свои перипетии, часть которых была выдумана, но часть документирована (Ramiro Garcia de Ledesmf (seud.) Encrucijada en la nieve. Un servicio de inteligencia desde la Division Azul, Grenada, 1996). Он побывал в России в 1943 году.

Родригес описывает участие испанских эмигрантов в Отечественной войне и подтверждает, что имеются документы о захвате какой-то их части патрулями дивизии. В документации дивизии они названы «испанцами-парашютистами». Один из них на допросе назвался Андрес Сан Висенте Хименес, двадцати лет, он был одним из детей, эвакуированных (вместе с братом) из Бильбао в СССР. В 1940 он вступил в Красную Армию и потом участвовал в актах саботажа против Вермахта (С. 290).

Отдельный параграф посвящает Родригес советской пропаганде, отмечая, что в советской службе существовали специальные секции, работавшие отдельно на каждое из иностранных формирований, воевавших на стороне Вермахта. В отношении испанцев пропаганда была рассчитана на людей ручного труда и на часть представителей среднего класса. Родригес подчеркивает, что это было ошибкой в отношении первого состава дивизии, хотя потом ситуация изменилась. Но вначале в ответ на призывы, испанскую музыку и республиканский гимн дивизионеры отвечали пением фалангистского гимна и криками «Смерть России», «Смерть испанской Республике». Упоминает он и о листовках, призывавших сдаваться и переходить к русским; листовки служили «пропуском» для перехода. Они обращались к гордости испанцев, представляемых в качестве немецких марионеток, обманутых и втянутых в войну. Помимо листовок были и листы большого формата с заглавием La Verdad, где печатались статьи о провалах немецкой армии, письма перебежчиков к дивизионерам. Более подробно на том, что пишет Родригес об испанских дезертирах и военнопленных, мы остановимся ниже.

«Поиску «принудительных» добровольцев» Родригес также посвящает параграф, отмечая, что политический уровень дивизионеров значительно понизился с началом весны 1942 г. Поиски добровольцев не ограничивались казармами. Привлекалась молодежь, у которой политическое прошлое плохо совмещалось с режимом Франко, и им предлагалось для «очищения» и чтобы загладить «ошибки» прошлого, либо свои собственные, либо родителей, вступить в Дивизию. Так например, произошло с тремя братьями Сигесами: Луисом, Мануэлем и Карлосом. Они были кузенами по матери писателя Асорина (псевдоним Хосе Мартинеса Руиса) и детьми валенсийского писателя Мануэля Сигеса. Они пробыли в России до ноября 1943 г.

Увеличилось параллельно и число нежелательных, более тысячи из них было репатриировано из дивизии под конвоем. Документация соответствующей секции Генерального штаба дивизии содержит 2 271 дело нежелательных, которых военное командование считало носителями «вредных» тенденций политического, социального или сексуального характера. Первыми возвращенными – в августе 1941 г. – были 13 человек, больных венерическими болезнями; вторая экспедиция возвращенных относится к 4 сентября 1941 г., третья – к 19 сентября, и с этого времени их число увеличивается. Если в январе 1942 г. было восемнадцать репатриированных, в феврале – пятнадцать, то в марте – сорок два, среди которых фигурировало восемь офицеров и десять младших офицеров, по следующим мотивам: плохое поведение, неуживчивый характер, плохое исполнение долга, недостаточное усердие в службе, неуважение своих начальников и плохое обращение с подчиненными.

Однако, – пишет Родригес, – большая часть просмотренных карточек относится к последующему периоду, начиная с середины 1942 г., и уже политические причины фигурируют в делах большей части репатриированных. Во многих карточках отмечается, что заслуживающий квалификацию нежелательного происходит из Легиона. Таков случай Хуана Ариаса Франсеса:

«Красный, вор, плохого поведения, дезертировал из испанской армии для перехода во французское Марокко. Был схвачен, когда пытался перейти в карательный отряд Легиона. Поступив в дивизию, снова дезертировал в Ригу, был в сговоре с другими тремя товарищами-легионе-рами, которые сопровождали его во всех побегах, включая последний».

О легионере Эстебане Родригесе Виво говорится:

«Очень плохого поведения, с левыми идеями. Вел разговоры, которые указывают на его красное прошлое, по его суждению, хорошее. И если его присутствие в дивизии продлится, ему не трудно будет найти сторонников. Сверхсрочник».

Некоторые находились под наблюдением не из– за своего поведения в дивизии, а из – за своего прошлого. Таков был сержант Феликс Кальво Эрнандес:

«В течение своего пребывания в Легионе и в России не имел взысканий, ранее был арестован несколько раз за контрабанду».

Также упоминались и бойцы республиканской армии, хотя им ничего не инкриминировалось в связи с поведением на русском фронте:

«Был сержантом в инженерных войсках у красных, сохранил красный билет со своими отличиями».

Политическое прошлое или предшествующие события были под постоянным наблюдением:

«Имея брата в России, эвакуировался из Испании. Левый до, во время и после Движения. Нет семьи в Испании. Дядя, из секретариата Негрина и субсекретарь[53] здравоохранения из красной зоны, бежал за границу. Дезертир из армии. Родители расстреляны красными. Очень подозрителен».

К концу 1942 г. недоверие Главного штаба к прибывающим из Испании увеличилось. Этому способствовало то, что весной 1943 г. несколько тысяч политических заключенных были амнистированы – с целью улучшить облик франкистского государства в глазах Лондона и Вашингтона, – но этот же закон предлагал амнистированным отправиться на русский фронт. Мы не знаем, – говорит Родригес, – сколько испанцев, недавно вышедших из тюрем, пошли на русский фронт, но в последующие недели число солдат, охарактеризованных как нежелательные и возвращенных в Испанию, увеличилось очень значительно.

Отсылка нежелательных в Испанию продолжалась и в 1943 г… Командование дивизии было серьезно обеспокоено дезертирством и тем, что дивизия превращается в «исправительный батальон» для нежелательных. Эстебан-Инфантес направил серию протестов по поводу того, что «надо положить конец отправке в дивизию персонала сомнительного поведения или с плохим прошлым».

Седьмая, последняя глава книги посвящена «Роспуску и возвращению Испанской Дивизии». Ход Второй мировой войны, изменения в испанской внутренней и внешней политике требовали возвращения дивизии с фронта. Этот вопрос стал одной из главных тем дебатов в Совете Министров Испании и в военных кругах, что первоначально привело к определенному сокращению числа дивизионеров с 15 534 в январе 1943 г. до 13 803 в июне того же года (С. 328).

Франко было не так просто убедить Гитлера в том, что он должен одобрить возвращение дивизии. Главным аргументом стало то, что после высадки союзников в Северной Африке и выхода Италии из войны Испания превратилась в ближайшую цель Союзников.

23 сентября 1943 г. испанский Совет Министров признал, что возможность разгрома Германии должна уже быть принята во внимание, и это поставило правительство Франко в трудную ситуацию. Хотя испанская дипломатия и придерживалась теории двух войн в том смысле, что Испания сражается только против коммунизма, символом которого был сталинский СССР, посольства Англии и США так не считали, заявляя, что СССР – их союзник. 24 сентября Совет Министров согласился с тем, чтобы трансформировать Дивизию в формирование меньшего размера, в Легион. Немецкое посольство должно было быть информировано об этом на следующий день, но Франко не публиковал это решение до 1 октября. В этот день правительство объявило о нейтралитете в войне. 7 октября Дивизия 250 официально была распущена и через несколько недель большая часть ее начала подготовку к возвращению в Испанию. Испанская пресса, – пишет Родригес, – уделила ее прибытию в Испанию намного меньше внимания, чем посвящала первой замене дивизии. Родригес говорит, что между декабрем 1942 г., когда Эстебан-Инфантес принял командование, и июлем 1943 г. было потеряно 2 151 человек убитыми, 3 456 ранеными и 1 450 больными. Основная часть потерь приходилась на сражение у Красного Бора. Кроме того, советские войска захватили 300 военнопленных.

7 ноября 1943 г. было узаконено новое военное формирование, которое с этого момента стало символизировать участие Испании в войне. Это был Испанский Легион Добровольцев, который фалангисты, еще остававшиеся на русской земле, окрестили Голубым Легионом. Теоретически он должен был состоять из дивизионеров, которые выразили добрую волю остаться в нем. Но было принято решение, что останутся и те, кто прибыл в дивизию меньше чем за последние шесть месяцев. Легион, которым командовал полковник Антонио Гарсия Наварро, входил в 121 немецкую дивизию. Первоначально в Легионе состояло 2 200 – 2 300 человек, пребывание которых на фронте являлось секретом, чтобы избежать протеста Союзников.

Родригес пишет, что эти две с лишним тысячи людей вернулись на фронт, причем большинство из них оказались там – первый раз в жизни. Сложно сказать, что было в их головах, – пишет он, – но можно думать, что за исключением некоторой части фанатиков– антикоммунистов, которых уже мало оставалось в России, большинство спрашивало себя: а что я должен здесь делать? Почему здесь нет вождей Фаланги? Почему Франко не идет сражаться? Что мне сделали русские?..

18 ноября 1943 г. Легион на поезде прибыл в Ямбург, на границу с Эстонией, где был размещен в зимних казармах. Здесь он проходил обучение до 2 декабря. Нельзя сказать, что эта мера была необходима, но испанское Военное министерство старалось отдалить их от передовой, поскольку Франко стремился улучшить отношения с Союзниками. С этого дня Легион занимался борьбой с партизанами и починкой фортификаций.

14 января 1944 г. русские атаковали испанские позиции. На рассвете 22 января весь Легион был сконцентрирован в Любани и, разделившись на две части, прикрывал отступление немцев, а затем и сам отступил. Часть недавних легионеров попыталась дезертировать, и успешно, другим это не удалось. Одним из неудачников был Рауль Перес Перес, прибывший в Россию в октябре 1943 г. и попытавшийся перейти советскую линию фронта в компании с Альберто Морено Кихадой, художником из милиции Барселоны. По пути они заспорили из-за дороги и пошли разными путями. Морено добрался благополучно, Перес нет (С. 351). Другим провалившимся дезертиром оказался Франсиско Томеро Аларкон, задержанный до того, как он смог достичь советской линии. Более удачливым оказался Феликс Гаско Гарсия, ветеран, который пробыл на фронте более двух лет, попал в госпиталь с обмороженными ногами, вернулся в Испанию в декабре 1942 г., но возвратился в Дивизию в августе 1943 г.; с его дезертирством мы потеряли его след. (По нашим данным, в частности, согласно картотеке умерших испанских военнопленных, составленной в РГВА, он умер в г. Череповце в сентябре 1945 года). Томеро же и Перес, – говорит Родригес, – были осуждены военным судом 13 марта 1944 г. и в тот же день казнены и похоронены на кладбище в Летсе (Эстония).

Между 29 и 31 января 1944 г. основной контингент Легиона достиг Луги и оттуда был переброшен на поездах и автомобилях по маршруту Луга – Плескау – Валрц – Тапс. Официально никто из членов Легиона не должен был вернуться на фронт. 5 марта Легиону был дан приказ о возвращении, что большинством было встречено с радостью, хотя были и добровольцы из гражданских, фанатики нацизма, желавшие продолжать воевать вместе с немцами. Среди офицеров это чувство также было распространено, не столько по политическим причинам, хотя все они были антикоммунистами, но из солидарности с немецкими соратниками. 16 марта первый контингент Легиона был отправлен в Кенигсберг а оттуда в Ирун. Мадрид официально информировал об этом Вашингтон и Лондон и запретил публичные акты, которые могли бы трактоваться как прославление Русской кампании или фашистских идей (С. 357).

Последний параграф седьмой главы посвящен последним испанцам, сражавшимся в составе Вермахта или СС. Родригес пишет, что официально испанское участие во Второй мировой войне может считаться законченным в апреле 1944 г. Однако, несколько сот испанцев продолжали воевать, одетые в немецкую форму. Их точное число определить трудно.

Родригес считает также, что можно говорить о добровольном участии в военных действиях лишь относительно небольшого процента оставшихся, несмотря на то что фалангистская литература утверждала обратное. Напротив, возражает он, речь идет о принуждении взять винтовку тех, кто не прошел должного обучения в военных условиях. Он имеет в виду людей, которые служили не в Вермахте, а в СС. Родригес кратко излагает и историю СС и пишет, что перед отъездом из Эстонии часть членов Испанского Легиона, явно симпатизировавших нацизму, была приглашена немецкими офицерами служить в Вермахт, и некоторые согласились. Он определяет три группы таких испанцев.

Первая группа – те, кто рекрутировались в Испании неофициальным образом, авантюристы по духу, иногда даже разыскиваемые полицией. В качестве примера он приводит Лоренсо Оканью, прапорщика, назначенного после своего возвращения в Испанию в милицию в Кастельон де ла Плана, и который после совершения какой – то фальсификации тайно перешел границу и пошел служить в войска СС, в форме которых попал в советский плен в последние дни войны.

Вторая группа – из эмигрировавших в 1941–1945 гг. в Рейх в поисках работы.

Третья – из испанских изгнанников во Франции, часть которых надела немецкую форму под угрозами. Так или иначе, несколько десятков испанцев присутствовали при последних боях в Берлине. Часть из них считала себя пленниками, хотя могла покинуть город за несколько дней до его падения, поскольку любая судьба для них была бы лучшей, чем плен Красной Армии. Родригес частично проливает свет на происхождение интернированных в СССР испанцев «из Германии», указывая, что США и Англия решили репатриировать насильно десятки тысяч лиц российского происхождения и передать их советской стороне. Среди них, – утверждает он, – были и испанцы, принадлежавшие к подразделениям Вермахта и СС (С. 370).

В целом, следует отметить, что книга Х.Л. Родригеса Хименеса раскрывает ряд новых сюжетов в истории Голубой Дивизии, прежде всего, ее внутренней жизни, тесно увязывая ее историю с внутренней и внешней политикой режима Франко.

Судьбы испанских военнопленных немного касаются также испанские авторы Артис Хенер и Хуан Бласко Кобо[54], на которых мы иногда ссылаемся в дальнейшем тексте.

Почти не упоминает о Голубой Дивизии и совсем не говорит об испанских военнопленных в своих воспоминаниях, изданных на русском языке, Долорес Ибаррури. Она коротко рассказывает о «замаскированном под голубого» Хосе Парре Мойе, который в немецкой форме с красно-желтым знаком Голубой Дивизии разъезжал по прибалтийским республикам с документами на имя офицера штаба Голубой Дивизии Луиса Мендосы Пенья и который должен был участвовать в освобождении из концлагеря попавшего в плен сына Сталина. В связи с блокадой Ленинграда роняет: «Тяжело вспоминать, но в блокаде Ленинграда участвовали подразделения франкистской «голубой дивизии». Коротко рассказывает, что в 1944 г. ее пригласили выступить в Колонном зале на тему «Франкистская Испания – союзник Гитлера», однако не касается содержания своего выступления[55]. Но, как видно из опубликованной тогда же стенограммы этой лекции, она основывалась на показаниях испанских военнопленных. «Фаланга провозгласила «крестовый поход против коммунизма». Ценой огромных усилий ей удалось сформировать свою «голубую дивизию» из деклассированных элементов и фалангистских молодчиков, стремившихся сделать карьеру на службе у Гитлера…» Стоило Совинформбюро на основе показаний испанских солдат, взятых в плен на Ленинградском фронте, разоблачить игру фаланги, как вся мировая печать заговорила об участии Франко в войне и о преступной роли, которую Испания играет по отношению к Объединенным нациям[56].

Участники Голубой Дивизии о себе

В досье документов, посвященных Голубой Дивизии, в коллекции по истории Испании мы обнаружили несколько газетных вырезок из фалангистских газет «Арриба» и «Пуэбло» от 5–9 августа 1942 г., посвященных участию испанцев в боевых действиях на русском фронте[57]. Это статьи Франсиско Мартинеса Гурручаги, Луиса Морсильо Диаса, Х.Г де Убиеты, Пабло Уриарте и Хесуса Ревуэльто Имаса, представленные на литературный конкурс. Для нашей темы более информативны, чем остальные, статьи двух последних авторов. По своим интонациям и общему настрою они, естественно, отличаются франкистским духом, подчеркнутой лояльностью к немцам, умалчиванием о трудностях, кроме холода и дальней дороги. Но в них упоминаются или подтверждаются ряд фактов, о которых говорит и Ридруэхо. Студент университета Пабло Уриарте в «Pueblo» от 5 августа 1942 г. публикует свои «Воспоминания о зимней кампании в России». Приведем несколько отрывков.

«Студент университета хорошо знал, что не существовало чего-то более непримиримого, чем наша и вражеская концепции мира. И практическую реализацию противоположной концепции мы увидели своими собственными глазами – дорога была открыта ударами тесака и разрушалась не только теми средствами, которыми интеллигенция служила культуре, но также оружием, которым Гений Испании служил ей всегда…

Впечатления, которые я вынес из России, касаются главным образом ее географии (климат, и т. д.), ее политико-экономической организации, этико-религиозных чувств ее жителей и моей собственной жизни в течение кампании.

Пейзаж и климат России были наиболее популярными темами. Я не придерживался ошибочной позиции многих, желавших бросить оружие из-за страданий, которые причинял холод. Наша молодость ему сопротивлялась и побеждала его так же хорошо, как это делали другие народы… Но я могу отметить, что на берегах Ильменя уже с первых мгновений ночного дозора я, сжав зубы, терпел в костях боль от холода.

В том секторе, в котором мы находились, у меня не было возможности вступить в диалог с каким-либо русским интеллектуалом, что представляло бы для меня интерес. Я жил только среди крестьянского населения (в этом регионе имеющего достаточно азиатские черты), простого и неспособного по причине некультурности к разумной критике своей экономико-политической системы. Видны были, однако, пороки этой системы, и не только по нижайшему уровню жизни, который можно было бы вменить в вину климату. Крестьянин, превращенный в функционера, без инициативы и стимулов, несмотря на свою некультурность, превосходно отдавал себе отчет в том, что его лишили «его» прав, и мне рассказывали некоторые бабенки о своих ссорах и претензиях в «колхозе» при дележе урожая, поскольку соседка получила то же количество сена, хотя и работала меньше, и т. д. и т. п.

Русская молодежь не безнравственна, так как мораль ей неизвестна; она просто аморальна, особенно в районах, близких к столицам и имеющих относительную легкость коммуникаций.

Из сельского русского клира (очень некультурного) спаслось несколько старых священников, которые не преследовались, так как коммунистическая партия сочла этих нескольких несчастных неспособными оказывать влияние на кого-либо. И в районах, отвоеванных у марксизма, установился непрочный культ, в котором с жаром участвуют старики и некоторые молодые, привлекаемые любопытством к новизне.

Общее впечатление от кампании, которое я вынес, это еще более уверенное утверждение нашей аутентично испанской – фалангистской – жизни, а также убеждение, что нам остается еще много сделать и что недостаточно быть правым: большевизм ошибочен и однако организовался, несмотря на ошибочность, с таким размахом средств нападения, что опасность, которую встретило в нем Христианство, была бы, пожалуй, непреодолимой, если бы Провидение не противопоставило продвижению большевизма не только бесстрашный дух Испании, но и мощь Германского Рейха».

Хесус Ревуэльта Имас получил премию Голубой Дивизии за статью, озаглавленную «Голубые рубашки в Новгороде», которая была опубликована в «Pueblo» и перепечатана в «Arriba», 9 августа 1942 г. Приведем эту статью в нашем переводе.

«Двенадцатое октября. Прибытие из Испании. На центральной площади Новгородского Кремля, перед бронзовой «историей России» – чудесным монументом прошлого века, который венчается большим ангелом с крестом, – «пыль, пот и железо»; направляемся к передовой линии.

Утром и вечером советские бешено обстреливают артиллерией город. Мы становимся лагерем в нескольких километрах от озера Ильмень. Снег идет уже несколько дней и сейчас много грязи. Однако когда мы ночью входим в Новгород, пушки перестают греметь. Тихими голосами наиболее близкие друг другу солдаты дают последние поручения, обмениваются именами и адресами, и словами – серьезными и спокойными, которыми говорят с ностальгией о той жизни, что проходила в игре в шахматы под грохот войны.

Устало прогуливаемся, покрытые грязью. Рядом течет река, рядом с дворцом князя Александровича (так в тексте – ред), племянника царя, звезды просвечивают в тени трех больших луковичных куполов древнего монастыря[58]. Против него установлен командный пункт батальона. В церкви монастыря почитают широкий плоский камень, который, согласно преданию, спас одного святого монаха из обители, появившись из речного песка, когда монах стал тонуть, и доставив его на другой берег. Раньше со всей России шли пилигримы к этому месту.

Не очень далеко светится огнями фронт. Яркие звезды заполняют ярусы неба, и их мерцание внушает мне и другим: точно так же на нас смотрели Павшие, предшествовавшие вам в дороге; так же, не зная этого, смотрят на нас те, кто остался в Испании, со слезами на глазах и пересохшим от тоски горлом.

Рота прошла столько, что хватило времени для того, чтобы кто-то смог отреагировать шутливо и сказать: «Эта звезда на меня смотрит как свободная комната, которую я вскоре приду занять…»

Когда мы прибыли в окопы, трассирующие пули прорезали ночь, как смертельные мосты, которые наводились от одного человека к другому, от одной смотровой щели к другой, от сердца к сердцу, для того чтобы застыть, в итоге, в своей вечной блестящей бесконечности.

Позади оставался Волхов со своим деревянным затопленным на глубине 50 метров мостом, поверх руин которого текла река. Позади оставался большой разрушенный город Новгород, похожий ночью на кубистский лес – из-за кирпичных дымовых труб, оставшихся после пожара целых районов. За нами оставалась Европа: цивилизация, академии Берлитца, элегантные женщины, салоны, литература, флора и фауна. Против нас – Азия, охваченная ненавистью и смертью в своей кровавой эмблеме из звезды с пятью лучами.

Под голубой бумажной тканью наших рубах наши сердца чувствовали одинаково.

………………………

День за днем, ночь за ночью русские пытаются разрушить линию, которая защищает Новгород, ортодоксальный город ста зеленых куполов и одного золотого, опоясанных стеной Кремля. Постоянными ударами они хотят преодолеть сопротивление. И даже наш родной язык двадцати наций звучал в красных окопах, призывая нас к абсурдному бегству. Одно из самых сильных впечатлений за все время кампании мы испытали в ту ночь, когда после краткого обращения по-испански начали звучать в белой темноте такты «Интернационала». Без предупреждения и сигнала, одновременно, все фалангисты передовой линии ответили «Лицом к солнцу». После этого красные больше не возвращались к пропаганде. Даже не разбрасывали больше эти листовки, красные с одной стороны, желтые с другой, которые, падая на белый снег, составляли наш национальный флаг и напоминали нам о нашей трагической судьбе. С этого времени мы слышали лишь грохот огнестрельных орудий.

Через какое-то время батальон захватил первого советского пленного: испанца… Испанца, который потерял Испанию, разделенную гражданской войной. Испанца, который, столкнувшись со своей Родиной в этой холодной снежной пустыне, мог сказать только два слова: «Убейте меня». Один раз они атаковали наши склады с военными припасами, и вечером иностранное радио сообщило о взятии Новгорода русскими. В другой – ранили часового в секрете. В следующий раз партизаны перерезали нам телефонные линии и убили одного офицера в тылу, или подожгли дом, или бомбили единственный мост, который нас связывал с Главной Квартирой Дивизии.

И много раз на этих передовых мы платили кровавый налог Победе.

Но связка стрел на нашей голубой рубашке освещает каждый день, как солнце, уверенное в себе. Удивляя звездами, ночь проходила над этим миром, оставляя замерзшей жизнь: степь была горизонтальным отражением трагической чистоты; воздух был осязаем, подобно ощетинившемуся ежу, который ранил тысячами льдинок, когда его вдыхали; звуки слов принимали форму бесспорно материальную, с весом и объемом; деревья, оголенные в своем ледяном саване, корчились в странной гримасе неожиданной смерти.

………………………….

Большая луна смотрела сверху. По сравнению с нашим Средиземноморьем, нашим солнцем, как грустна эта лунная страна!

В одной «избе» города жилье оклеено «Правдой» и «Известиями». В гаснущем свете двух керосиновых ламп, перед бумажными цветами, выделяются старинные портреты, на которых большие глаза и монгольские скулы придают таинственную романтичность всему помещению. В углу икона с погасшей лампадой проявляет за золотыми и цветными дымными тенями византийский силуэт Девы Вечной Спасительницы. На другой стене Сталин улыбается мировому пролетариату с передовицы одной из газет, которые покрывают доски стены. Характерные кириллические печатные знаки получают восточное значение, почти библейское, подобно «Мене, текел, фарес», которые представляются в своей непонятной графике неизбежным, ужасным, близким. Окна, сорванные с петель и с разбитыми стеклами, открыты, они словно уничтоженные препятствия, через которые низверглись 40 градусов ниже нуля или вихрь снежной бури. В центре помещения погасшая печь. Сидит, положив голову на холодное железо, старушка. Она кажется заснувшей при чтении, потому что книга валяется у ее ног. Мы окликаем ее, но она не отвечает. Тронутая солдатом, она внезапно падает. Она умерла от холода. Во сне лишилась чувств, поскольку ее члены отвердели в том же положении.

………………………….

Другая «изба». В землянках передовой линии нет дров и очень холодно. Несколько солдат входят в покинутый дом, разбивая в щепки старую мебель. Кто-то направляется к большому шкафу и открывает его. Стоящий труп выпадает оттуда. Никто нам не объяснит, почему находился там этот мертвый человек. В кармане у него была пустая бутылка из-под «водки».

………………………….

Старый госпиталь. В операционной окна распахнуты от взрывов бомб. Следы пулеметных очередей на стенах. На операционном столе нагая женщина с раскрытым животом. Внутренности напоминают окаменевший картон. Кожа цветом и шероховатостью похожа на твердую землю. От нее не пахнет, она как статуя из соли – Новгород, город нетронутых мертвых. На белом пространстве степи черные каракули ворон обозначают присутствие смерти.

………………………….

Только эти голубые рубашки Юга отказываются быть сапфирами».

Еще три работы «бравых бойцов дивизии» были представлены на литературный конкурс, организованный при Министерстве Образования Испании на тему «Воспоминания о зиме в России». Вот отрывки из «Молитвы Голубого Солдата» Флорентино Мартинеса Гурручаги:

«Был декабрь месяц, уже недалеко до Рождественских праздников. Рождественские подарки, которые испанцы посылали своим лучшим друзьям, достигли мало-помалу последней траншеи, где был один солдат в голубой рубашке: статный и светловолосый. Рядом с ним на ветру победно развевалось испанское знамя, касаясь своим шелком потного лба солдата, единственного выжившего в этом отчаянном бою. Снег полностью покрывал землю, формируя кривые и разнообразные капричос….

………………………….

Ни единого сумеречного луча не падало с неба. Зима в России. Грустные краски вечера перешли в глубокую черноту ночи и полностью слились с чернотой бездны, состоящей из сотен трупов, которые красные оставили после своих бесполезных попыток атаки.

………………………….

Был вечер, и поле казалось грязным озером, холодным и несчастным, полным таинственного и глубокого беспокойства под бесконечным молчанием ночи. Ветер предвещал бурю, простирая черные тучи над пустыми полями и монотонно качая немногие деревья, которые еще оставались стоять, и порывы его сопровождались тревожным завыванием.

………………………….

Тысячи и тысячи трупов несчастных большевиков, которые пытались проникнуть в испанские окопы, мало-помалу скрывались в разрастающейся мгле. Иногда над их телами раздавалось подобное пулеметам уханье филинов, их единственных друзей, предвещающих несчастье в этом молчании вселенной. Среди такого дождя, такого снега, такого холода, такого ужаса и такой тьмы стоял в мокром окопе хорошо укрытый солдат Голубой Дивизии, и хотя дом его оставался очень далеко, но сердцем и мыслями он всецело был там.

Он стоял в большой луже воды, пользуясь короткой передышкой, которую дал ему этот счастливый период молчания. Он курил чудесную сигару, которую среди других вещей предоставил ему его благородный тыл.

В глубине небесного свода, покрытого черными тучами, было видно мерцание, спонтанное мерцание звездных знаков. Там, вдалеке и на высоте горы, мерещилась башнеобразная и красивая хижина, вызывающая в памяти какого-то святого и которая с этой высоты поднимала в небо высокую жаркую молитву.

Немного ближе и за спиной нашего доброго солдата умолкла плачущая молитва колокола, который произносил ее меланхоличным голосом. Среди ужасов этой страшной войны молитва живых была возвышенным и жарким напоминанием о мертвых.

До слуха нашего солдата, занятого на коротком отдыхе подарком из тыла, не доходил слабый голос молитвы, но его воображение рисовало сплоченную группу близких, обступивших священника в расшитых траурных одеждах, поющего с хором в маленькой церкви, которую красный гнев оставил стоять… в торжественном Реквиеме…

Мало-помалу зазвучали в голове бравого солдата, как на небе первые звезды, мысли серьезные и воспоминания далекие и дорогие.

Перед его мысленным взором прошли один за другим его товарищи, которые, как и он, испытали гордость, когда, оказавшись в опасности, Родина обратилась к ним; и перед его глазами проходил нескончаемый кортеж с теми, кто погиб, отдав свою кровь за святое дело, которое защищали.

Но разве возможно, чтобы всё закончилось для них? Чтобы они погибли в расцвете молодости? В голове у солдата проносились мысли о Спасителе, который однажды воскресит на земле мертвых, и они увидят своими глазами Нашего Господа Бога.

Наш солдат, погруженный в свои размышления, вынул изо рта сигару, уже наполовину выкуренную. Он несколько мгновений смотрел на летящие в неизвестном направлении тучи и, сбросив каску, которая покрывала его юношескую всклокоченную голову, вознес к небу молитву за тех, кто разделял с ним горе и радость. Несколько слёз, как жемчужины, скатились по щекам романтичного солдата.

Ночь полностью скрыла его черную шинель из легкой ткани; стрекот вражеского пулемета смешался с шумом ветра; послышался жалобный крик совы, похожий на журчание ручья. Листья срывались ветром, плясали в воздухе какой-то мрачный танец, устало падая, как тучи, на пустынную равнину.

Зима в России. холод… снег. болото. Голубая Дивизия… Вставай, Испания!

Ла Поведа».

Вот еще один лирический опус – «Испанский героизм в Тигоде» Луиса Морсильо Диаса (разумеется, с существенными сокращениями):

«Неподвижный, силуэт Игнасио Лосады казался среди белой монотонности пейзажа и жестокого нечеловеческого холода образом эфемерным, не имеющим названия. Если бы время от времени не был бы слышен негромкий стук его ног об лед, можно было бы сказать, что это еще одна большая ель, подобная елям в ближайшем лесу… Он посмотрел на свои часы при странном, все искажающем ночном свете. Еще почти час до появления смены… Это была Тигода, маленькая позиция, защищаемая маленькой группой в тридцать душ, зажженных волей к самопожертвованию. Позиция в несколько километров налево и направо; как оставшийся немного в тылу маленький поселок Нилидино, где Игнасио, как и всегда, слышал нескончаемую стрекотню автоматов.

Размышляя, он мысленно обращался сейчас к своим ушедшим школьным дням и волнениям в Университете. И к дням, когда жизнь преподавала ему свои первые уроки, серьезно меняя его взгляды, идеалистические и почти детские. Он вернулся мыслями к той жизни, моментами трудной, в которой человек преждевременно плакал, обливая слезами свой пистолет, сжавшись в комок от инстинкта выживания, для того также, чтобы могла выжить Испания. Он вспомнил свои первые шаги, робкие и слабые, по колючей и трудной дороге фалангиста, которую он всегда хорошо себе представлял, но которая будоражила кровь и делала жизнь горячей. И вспомнил (здесь вернусь к чувству стеснения в груди, хотя это было уже не от холода) об этой сладости, о своей Марии Луизе, о том, как она впервые посмотрела на него блестящими глазами и подарила ему первый поцелуй, как сделала бесконечными его ночи. Как же это вспоминается! Его руки в тяжелой кожаной рукавице поднялись к глазам, чтобы стереть эту глупую грязь, чувства, которых не могло быть в этой обстановке и в этот момент.

Ее письма были так необходимы! Они были как дыхание южного ветра: бесчеловечный климат ничего не мог сделать с испанским оптимизмом, который не победить.

Игнасио Лосада вздрогнул. Приглушенный «выхлоп» миномета вернул его к реальности, вырвав внезапно из мира грез. Он прислушался. Через несколько мгновений стало слышно детонацию, сухую и очень близкую. И, как по сигналу, лес напротив него заполнился заунывным концертом мин.

Игнасио удвоил внимание, потому что знал, что означает этот расточительный огонь. Он уже до этого увидел тени в темном лесу, как будто перед ним разыгрывалась бесконечная мистерия.

Игнасио Лосада сжал зубы. Но ни он, ни кто-либо из его товарищей не придавали особого значения жалобным и бешеным хлопкам, которые, казалось, раздирали соседний лес. Они знали, что это не представляет опасности. Это была не более чем военная хитрость для того, чтобы отвлечь внимание этой храброй горстки. Между тем они усиленно двигали руками и ногами, чтобы восстановить быстроту реакции, – тело не слушалось. Лосада почувствовал жар в своей средиземноморской душе, нечувствительной к температуре около 50 градусов ниже ноля. Битва была неизбежной. Эта ночь приближалась к атаке.

Белые тени подползали к позиции испанцев. Это была тактика. Покрытые белыми халатами, они стремились слиться с землей; примерно две сотни людей приближались в молчании. Игнасио улыбнулся. Всегда одно и то же. Соотношение сил было нормальным. Он сжал винтовку как можно крепче и смотрел вперед с ручной гранатой в руке. Офицер скомандовал молчать. И в молчании приближались выслеживаемые. И в молчании их ожидали бьющиеся испанские сердца.

Словно какая-то насмешка, продолжался шум в лесу, и огромная луна, выглянувшая вдруг как бы из любопытства, показала свое бессмысленное белое лицо.

………………………….

Блеснула вспышка. Как камень, поднятый волной, поднялись русские… Быстрый огонь автоматов и пулеметов уничтожил первую атаку. Затем в четверть часа всё было кончено. Испанская отвага вышла из берегов и хлынула на далеко превосходивших по численности противников, обладавших, однако, холодными сердцами. В ход пошли ручные гранаты, и поле боя как будто покрылось глазурью. Столько раз проявленная храбрость позволила испанцам взять верх и на этот раз. Мачете в руке и отвага, поселившаяся в теле, готовом к убийству и предназначенном смерти, решили всё.

И когда победа улыбнулась тем, кто ее завоевал, душа Игнасио Лосады, самая великая душа на этой бедной земле, достигла света, в котором до этого Бог ей отказывал. Игнасио смотрел высоко, столь высоко, что оказался среди звезд русской тундры.

Вражеская ручная граната отняла жизнь, эту прекрасную жизнь, которая, не коснувшись других, перешла на сторону смерти.

Из его груди текла благородная кровь, писавшая на снегу поэму о пяти розах, ставших символом.

И весь следующий день до самой русской ночи казался погруженным в голубое сияние, как последнее прости павшему».

Мадрид, 30 июля 1942 г.

И последний литературный опус – «Товарищ в пути» Х. г. де Убиэта, тоже в отрывках:

«Длинна дорога от Сувалок до Витебска. Батальон шел и шел по шоссе, теряя иногда кого-либо в кювете. Марш начинался, когда наши лица были похожи на пергамент от утреннего холода; но вскоре пот заливал и заставлял краснеть глаза. Дорога шла березовыми лесами, некоторые деревья издавали под ветром трагический скрип, их ветви склонялись. Пустые воронки от снарядов, как будто вырытые огромными кротами, говорили нам о бесполезности и безнадежности советского сопротивления. Разбитые танки в кюветах блестели на солнце своими внутренностями, и иногда недалеко от этого ржавого железа стоял крест с именем и прусской каской, указывая на справедливую цену победы.

Молчаливо шел рядом со мной Товарищ. Невысокий, коренастый, с неизменной трубкой в зубах, он не походил на воина массовой штамповки. Он нес на себе помимо своей винтовки и винтовку другого солдата, истощенного маршем, и его каску, помещенную на мачете, монотонно бившуюся о саперную лопатку. Усталость отражалась на его лице, которое иногда освещала улыбка, когда его беспокойные глазки находили на ближайшем откосе развевающееся на фоне свинцового небе европейского Востока красно-черное знамя Фаланги….

Однажды Товарищ услышал от кого-то о долгой дороге и, нарушив свое молчание, произнес: «.не надо было идти», а потом вновь вернулся к своей трубке.

Товарищ отделился от колонны и сел на край шоссе. На его ногах были кровоточащие бинты. Я знал, что они были давно, и не пытался сказать что-либо. Затем Товарищ снова надел сапоги и поморщился от боли. «Самое плохое – этот момент», – сказал он мне и отправился занять свое место в колонне, которая удалялась в поисках места ежедневного привала.

Вокруг – жар огня от горящего советского имущества; Товарищ иронизирует по поводу своего самопожертвования: «.а я продолжаю идти по России, чтобы развлечься.». Но любой, кто увидел бы его в этот момент, заметил бы, как при этих словах исчезает беспокойство во взгляде Товарища, который пытается запомнить через дым своей неизменной трубки – на небе, белом от облаков, эту страстно желаемую ночь.

………………………….

Если выживет, Товарищ сможет рассказать вам, как через несколько дней начнется война. Он расположится в большом покинутом русском доме прямо напротив того, что было сверкающим клубом «Р.Р.С.», который сейчас служит дровами. Ежедневно Товарищ ходит со спортивным видом охотника за продовольствием. Возвращение не гарантировано из-за «партизан», но тем не менее он всегда возвращается с каким-нибудь аппетитным гусем и вещевым мешком, наполненным «бульбой».

В доме Товарищ сидит как новоявленный богач в своем дворце и даже забывает, что его одежда, как и у всех нас, – кишит вшами. Однажды у нас был гость: один немецкий летчик, имя которого я никогда не мог запомнить, – ох! Этот язык! – упал неизвестно откуда. Товарищ, амфитрион, не мог оказать ему необходимой чести из-за отсутствия дров, которыми можно было бы растопить печь. Пока летчик старательно устраивал маленький вечер братства, Товарищ отсутствовал, и мы решили идти на его поиски. Мы с удивлением обнаружили его на втором этаже советского клуба, где он пытался оживить сломанный и хромой рояль, мечтавший – со времен Керенского – о какой-либо невозвратной мелодии Шопена…

Однажды холодным ноябрьским днем он прибыл в нашу избу с осколком снаряда, который проколол ему шинель и гимнастерку и ранил грудь. Он сел у нашего огня и из кармана гимнастерки достал остатки своей вечной ручки и трубки, «задетых» вражеским выстрелом. Первой он устроил христианские похороны, а из второй путем терпеливой работы сделал новую трубку. Затем медленно, получив приказ командира и набив табаком свою новую трубку, пустился в обратный путь. Он попал под обстрел советского пулемета, когда проходил зону боевых действий.

………………………….

Гурнаны, 25 декабря – к нам прибывает посланник Адольфа Гитлера – далекая канонада раздается над пейзажем. Вдруг взрыв заставил содрогнуться потолок и стены одной из изб занятого поселка. Здесь было обнаружено безжизненное тело Товарища. Он лежал ничком, и правая рука сжимала неразлучную трубку. Канонада усилилась. Подготовка к атаке на нашу позицию. Интермедия.

О нем едва ли сказано с болью несколько слов в дневнике кампании. Его имя читается на кресте: «Висенте Гасео дель Пино». Под именем дата и знак Фаланги. На кресте стальная каска «маленького и храброго Гасео». Так назвал его Хосе Антонио. О нем – старом товарище – едва ли говорят еще. Но я слышу в молчании золотых сумерек, как воды Волхова и звезды вспоминают трудную дорогу солдата. И я вижу, как первый луч кладет на его могилу цветок лавра. юю»

Аликанте, июль 1942 г.

Думается, приведенные выше подстрочники подтверждают слова о студентах-романтиках, составлявших определенную часть первого набора Голубой Дивизии.

Похожи содержанием и, в какой-то степени, духом на дневник Ридруэхо «Эстампы Голубой дивизии» Хуана Эухенио Бланко, которые написаны позже, но изданы раньше[59]. В предисловии к «Эстампам» А. Аснар Хернер (из второй дивизионной антитанковой роты) характеризует книгу как «чудесный архив воспоминаний о долгих днях, проходивших под летним жаром и среди снегов долгих и опустошающих зим», как живую историю, написанную по свежим впечатлениям, непосредственно на месте действия. Он отмечает, что автор пленен русской землей; подчеркивает большое различие между молодежью, воспитанной коммунизмом, и «людьми старшего возраста, крестьянством, сильным духовностью, которое несмотря на тридцать лет материализма сумело выплыть из великого духовного крушения и продолжало каждую ночь молиться перед своими иконами, полное надежды и веры» (С. 3). В авторском пояснении Бланко признается, что его работа – не цельная книга, а серия «эстампов», и причина их написания – ностальгическое чувство того, «что мы оставили там, на площади Новгорода, на горячей земле Посада, на камнях Отенского монастыря или на ледовой равнине Ильменя» (С. 5). Источниковая ценность этих зарисовок невелика, но она хорошо дополняет дневник Ридруэхо. Бланко также свидетельствует о хорошем приеме испанцев поляками, литовцами и отчасти русскими. О Посаде он пишет следующее: «В большом отступлении 41–42 гг. на всем фронте от Ленинграда до Новгорода только эта позиция, охраняемая испанцами, оставалась постоянно неприступной». Он утверждает, что русские так и не смогли взять Посад до эвакуации испанцев и что еще двадцать четыре часа после их ухода он поливался дождем из металла.

«Между своими дикими нападениями русские угощали нас специальными радиопередачами. Мы хорошо слышали их разглагольствования, и пулеметы безрезультатно искали громкоговоритель, закамуфлированный в снегу. Он говорил на корректном кастельяно: «Мы восхищаемся вашим сопротивлением, столь же героическим, сколь и бесполезным. Разве вы не видите, что мы близко? Уничтожайте ваших командиров и переходите к нам. Мы с уважением отнесемся к вашим званиям. В нашем тылу есть прекрасные города. Вы не будете больше испытывать холод…» Затем обычно ставилось несколько старых дисков. Вальс «Рамона» заводился очень часто.

Также нам передавали прокламации на испанском языке с упомянутыми призывами переходить на советскую сторону и устоявшейся бранью в адрес Испании, которую они называли франкистской, как будто была какая-то другая. Я говорю, что их нам передавали, потому что их не бросали с самолета или катапультой. Они сами приносили их ночью, в то самое время, когда засеивали минами дороги, и знали, что мы эти листовки соберем. Литература эта была дешевой, с намёками на отступление Наполеона… «Сегодня 20 или 25 градусов ниже нуля, завтра и в течение недели будет 40 или 50: вы не сможете противостоять ни холоду, ни мощи Красной Армии! Каждый день будет больше пушек и мортир, которые будут стрелять в вас. Никто не придет к вам на помощь. Вы не готовы к зимней войне…». Мы комментировали это, улыбаясь, но наши комментарии нельзя здесь напечатать. Затем мы делили прокламации и хранили их в сумке. Вместе с пятиконечной звездой и с вырванным у комиссара партбилетом они были хорошим сувениром из русской кампании». (Вспомним об удивлении авторов из Совинформбюро по поводу того, что испанцы не «боролись с этой пропагандой» – А.Е.).

Далее Бланко говорит, что испанцы радовались, когда русские шли в атаку, так как сами они предпочитали бой лицом к лицу.

«Русские, атакуя, обычно стимулировали себя возлиянием водки, которая, пожалуй, делала их более отважными. Но эти же самые солдаты, которые некоторое время были хозяевами позиции и использовали свою победу, чтобы добить пинками и ножами защитников, когда попадали в плен, становились на колени и плакали, как маленькие. В Испании такие пленные всегда становились «правыми». В России они все становились украинцами: «Я не коммунист! Я украинец!» (С. 27–30).

Говоря об отходе из Отенского монастыря 7 декабря Бланко отмечает, что их взволновало и вызвало симпатию поведение русских пленных, которые предпочитали уйти вместе с ними, чем ожидать своих товарищей, которые должны были появиться на следующий день, – «несмотря на то, что им дали свободу и даже совет, чтобы они оставались; это необъяснимо, но так было, и даже справедливо напомнить, что они вели себя чудесно, помогая эвакуировать раненых» (С. 33). Видимо, уже в это время существовал достаточный страх перед возвращением к своим из плена; нельзя также отрицать, что часть пленных не верила в этот период войны в победу своей страны.

Автор рассказывает об «охоте» за иконами, подчеркивает хорошее обращение с русским гражданским населением, останавливается на боевых операциях, описывает лазареты для испанцев в Риге, Вильно и Кенигсберге (С. 38–55). Отдельный этюд посвящает он Вильно, где, по словами Бланко, в начале 1942 г. существовало пять разных секторов с различным населением: литовский, польский, немецкий, русский и еврейский, и каждый, без исключения, ненавидел четыре остальных, но испанцы были в хороших отношениях со всеми. Он утверждает, что Вильно по стилю был польским, европейским, «парижским» городом (С. 57). «Вильна была почти испанским городом с невестами и матерями, плачущими на станции, с женскими руками, вышивающими стрелы на наших рубашках, и письмами, которые оттуда прибывали на фронт, в ожидании, когда закончится война» (С. 58).

Он с восторгом отзывается о «Катюше», русской песне, «известной задолго до того, как Ленин и Сталин создали Советский Союз» (феномен, касающийся многих, ставших истинно народными, песен – А.Е), говорит, что испанцы пели ее и разрешали петь русским, хотя немцы ее запрещали. «И хотя сейчас нет дивизионного застолья – почему бы нам не собраться однажды, чтобы вспомнить некоторые вещи, которые уже забываются? – и тогда зазвучали бы звуки «Катюши». В заключение он цитирует по-испански два первых куплета этой песни (С. 66–67).

В одном из последних «эстампов», посвященных «Советской педагогике», Бланко говорит, что потерпев поражение в борьбе с религиозностью старшего поколения, Советы все силы устремили на воспитание молодежи, для чего надо было создать новую мистику, новый идеал, «потому что человек не может жить только тракторами и тоннами угля. И Советы создали мистику ненависти, идеал разрушения столетних цивилизаций. Россия была зарей экспансивной цивилизации, нацией, которой импонировало ее универсальное кредо быть сердцем мирового Союза Советских Социалистических республик, для чего была необходима освободительная Красная Армия, чтобы сражаться со всем миром». Как и Ридруэхо, Бланко отмечает в советской педагогике акцент на математику в ущерб мировой истории, литературе (С. 69–70).

В 1954 г. в Мадриде была издана еще одна посвященная России[60]книга бывшего дивизионера, которая отсутствовала в московских библиотеках и с которой мы смогли познакомиться лишь в 2004 году в Центре Сервантеса по Международному библиотечному абонементу.

Это – чисто художественная литература: даже не очерки, а рассказы из военного быта Голубой Дивизии, почти без имен, дат или указания на конкретное место, и потому – не исторический источник (если, конечно, не учитывать ее источниковую ценность для отражения похода Голубой Дивизии в испанской художественной литературе), но как беллетристика – достаточно добротна.

Всё же немного остановимся на этом произведении, отметив то, что представляется нам наиболее существенным для наших целей.

Книга Руиса Айюкара посвящена товарищам, павшим в России, и тем, кто остался там в заключении. Во введении автор пишет, что он оказался в России в возрасте 21 года и, по его мнению, среди тысяч дивизий всех рас и цветов, которые сражались в последней мировой войне, «наиболее поэтичной и благородной была наша. Мы были последними из Amadisas de Gaula (Амадисов Гальских – С. 7)». Он утверждает, что большинство дивизионеров принадлежало к университетскому кругу, и говорит об антикоммунизме своем и товарищей так: «Сегодня, когда быть антикоммунистом – последняя мода века, те, кто были ими с начала, могут позволить себе роскошь писать с веселой независимостью… Души, несмотря на все достижения цивилизации, еще принадлежат Богу» (С. 8–9). И действительно, автор старается писать «с веселой независимостью».

Он описывает переводчика – русского белоэмигранта – Ивана Vlaranoff Пономарева, который был шофером в Париже, продавцом вина в Германии, попал в Алжир. Испанская гражданская война застала его в Валенсии, он вступил в легион и принял участие в этой войне. Помимо русского и испанского языков знал французский, немецкий и польский. Будучи переводчиком Дивизии в Белоруссии, в контактах с крестьянами держал себя как всевластный гордый господин. Анхель Руис отмечает его недопустимо грубое обращение с детьми местного населения и пишет: «Я думал, что однажды мне придется его убить, но не я оказался тем, кто это сделал» (С. 15).

В главе, озаглавленной «El baile», он описывает танцы в одной деревне, устроенные молодежью под аккордеон и гитару, где испанские солдаты, не зная русского, тем не менее разговаривали с местными девушками и танцевали с ними вальс и другие танцы, как и в прочих странах (С. 50–51).

Руис рассказывает о сельском алькальде (старосте), ненавидящем коммунистов, цитируя его: «Кричат «Смерть захватчикам!» те, кто захватил нас двадцать лет назад; выступают за свободу те, кто нам в ней отказывал вплоть до оккупации наших жилищ, и нам предлагают умирать за них наши собственные убийцы» (С. 65).

Любопытен его рассказ о русском пленном, которого он называет Серхио и который перешел на сторону испанцев сам. «На войне в России действовали специфические факторы, отличные от нормальных войн, если какую – либо войну можно назвать нормальной. Серхио выбрал свою судьбу однажды, когда, будучи обнаруженным нами в яме, сказал, что спрятался здесь, чтобы убежать от коммунистов. Этот первый его шаг был единственным, который допускал дискуссию. Но не нужно, однако, осуждать Серхио, как и всех тех, кто убежал из коммунистических стран. Его последующая борьба бок о блок с испанскими товарищами была не более чем логическим продолжением его выбора… Я не знаю, как удалось подпольно перевезти его в Испанию. Тем не менее однажды, сияющим утром, одетый в хаки, голубую рубашку и красный берет, Серхио, родившийся в деревне на Волге, смог впервые робко посмотреть на земли Испании. Мне рассказывали, что он плакал.

Война закончилась, но он не смог сообщить своим родителям, что он жив. Его другое желание – остаться у нас на родине – сбылось. Я не знаю, чувствовал ли он когда-либо ностальгию по дремучим лесам и русской степи. Но мне думается, что четверо детей, которых ему подарила его испанская супруга, не оставляли ему слишком много времени, чтобы думать об этих вещах» (С. 158–159).

Прощание автора с Россией созвучно чувствам Ридруэхо и Бланко. Процитируем последние строки его книги:

«…И мне очень бы хотелось – милости Божьи бесконечны – когда-нибудь преклонить колени на снегу, с открытой головой, увидеть снова храм Господа среди полей, но на этот раз покрытый золотом, и услышать радостный звон его серебряных колоколов.

Мечты, которые, да, я не могу реализовать, пожалуй, смогут осуществить однажды мои дети, и тогда, с этой книгой в руке, они пройдут по местам одного из наиболее романтических деяний Испании, и полюбят землю и людей далекой страны, как их полюбили мы.

…… Сани покинули дорогу, параллельную линии фронта, и стали удаляться от нее. На этом повороте началось мое возвращение на Запад. Я повернул голову и сказал «прощай» России. Потому что Россия оставалась во мне вместе с моими товарищами по оружию. Одни оставили в России части своего тела, другие свою свободу, третьи – жизнь. Я же, наиболее везучий, замечу также, что хотя я ушел оттуда, мне тоже чего-то не хватает. Я оставил там кусочек своей души.

Господи, спаси Россию».

Испанский библиограф Пабло Санс собрал в своей работе[61] сведения о книгах, выпущенных участниками Голубой Дивизии. Остановимся здесь на воспоминаниях дивизионеров, побывавших на фронте.

Хасинто Мигеларена (1891 – 10.08.1962, Париж), журналист, сотрудничавший в гражданскую войну с АВС, оказался во Второй мировой войне первым испанским корреспондентом, ступившим на русскую территорию вместе с немецкими войсками, и короткое время он оставался в занятом ими Смоленске. В 1942 г. он издал книгу[62], цитата из которой, приводимая П. Сансом, посвящена этому городу (С. 264):

«15 августа 1941 г. Площадь Молотова не в центре – там собор, а в южном районе, где хорошо представлена большевистская архитектура.^..] Немецкие солдаты установили в центре площади Молотова сгоревший русский танк и на нем написали желтой и черной краской указатели направления дорог: «В Витебск», «В Харьков», «В Дорогобуж», «В Москву».

За несколько дней до того, как город пал, в нем был открыт отель «Смоленский». Это большое квадратное здание с амбициозным портиком в древнегреческом стиле, на котором две скульптуры, окрашенные белой известью. Это результат бюджетных расходов Москвы: в нем около трехсот номеров и ни одной ванной комнаты. В каждом номере две железные кровати с матрасами, но без простыней, стул и умывальник, к которому вода поступает по отвесной трубе, выходящей из переборки. Тот, кто решит, что там нет крана, ошибется; названный отвод имеет запорный кран, и только. Также ошибется тот, кто подумает, что хотели построить отель элементарный, большой приют для простого народа. Нет. Отель Смоленский лишен простынь и ванн, но лестница – с сосновыми перилами, почти не отшлифованными, поставленными на мраморные ступени; по бокам живописные картины и огромные искусственные пальмы из зеленой ткани. Всё это дешево и лишено хорошего вкуса. Двери не закрываются; окраска стен очень неровна, словно поверхность какого-нибудь дома из необожженного кирпича; пол из зернистого асфальта, неровный, как море, и всё – только вчера сделанное – осыпается и трескается. Говорили, что здесь кузнецы делали каменную кладку, а каменщики – мебель» (С. 265).

Одной из первых книг о Голубой Дивизии в России стала также работа полковника 269-го ее полка, командира операции на мосту через Волхов на Ленинградском фронте Хосе Мартинеса Эспарсы[63]. Основное внимание автор уделяет описанию боевых действий (С. 426). В том же 1943 г. вышли еще две книги участников Голубой Дивизии. Автор одной – армейский офицер, вступивший в дивизию добровольцем, Энрике Эррандо Вилай, – командовал санитарной службой. Его книгаП[64] также почти не содержит описаний России и посвящена по большей части дружбе и товариществу испанцев на русском фронте. Всё же Санс приводит цитату из нее, в основном, пейзажного характера:

«[…]Россия грязная, оборванная, Россия нищенская, которой мы удивлялись (С. 427) от Минска до Смоленска, исчезла. Россия разочаровывающая, когда она, голая, демонстрировала свою бедность при безжалостном солнечном свете: бедные жилища, города, полные мусора, которые оставались в разорении и руинах после бегства солдат Сталина, – вот что было перед нашими глазами. Но наступила осень, полная меланхолии, и одела ее в лучшее одеяние. Заботливо покрыла следы войны, болотистую, бесплодную землю. Положила стекло там, где раньше были лужи, и оно блестит сейчас как алмаз…» (С. 428).

Другая книга принадлежит офицеру – переводчику 250– го артиллерийского полка Виктору Хосе Хименесу Мало де Молина[65]. Приведем в качестве цитаты бытовую зарисовку о Витебске, потому что, как пишет Санс, «не часты свидетельства об этом русском городе»:

«Прибываем в Витебск, мы – шестеро друзей. Около одиннадцати часов утра. Нас удивляют в многолюдном городе рельсы трамвая, которые мы пересекаем, выйдя из автомобиля, доставившего нас сюда. Идем пешком по широкой улице, спускающейся вниз. Она тянется примерно четыре километра, на ее середине открытая булочная притягивает нас запахом печеного хлеба. Входим, и красивая девушка спрашивает нас, чего мы хотим. Хлеб черный, очень черный, по сравнению с тем, какой нам дает интендантство, но мы решаем купить две буханки. Думаем, что мы обеспокоили эту девушку, которая засмеялась в ответ на наше спасибо, потому что мы были испанцы (С. 429).

Улицы Витебска оставляют впечатление большого города. Мне казалось, что я иду по какому-то району Мадрида после войны, где попадаются разрушенные дома, но многие целы. Трамвайная линия, вдоль которой мы шли, хорошо замощенные мостовые и асфальтовые тротуары усиливали это впечатление. Кроме того, люди – исключая немецких солдат – вызывали симпатию, они улыбались и балагурили; бедно, но чисто одетые девушки в белых беретах и старушки в платках или косынках.

Так мы долго шли, пересекая улицы, и вышли другой широкой улицей на площадь, которую видели раньше. Здесь мы разделились и снова пустились в путь, но так как было уже относительно поздно – двенадцать с лишним, решили поискать место, где можно пообедать. Спрашивали крестьян и военных, нас посылали по широким улицам и по узким, но никто не мог сказать нам что-либо определенное. Двое из нас считали, что лучше вернуться в лагерь, поскольку мы устали, там поесть и вернуться снова.

В половине второго мы снова оказались перед булочной, где утром купили хлеб, и увидели, как из нее вышла девушка, которая с нами разговаривала утром, ускорили шаг и пошли рядом с ней. Завязался разговор, как если бы мы были знакомы всю жизнь, и желание броситься в новую авантюру» (С. 430).

Доброволец-фалангист Хосе Луис Гомес Тельо, журналист, написал о Голубой Дивизии книгу[66], которая, по мнению Санса, содержит описания городов, баталий и анекдоты, представляющие интерес даже пятьдесят лет спустя. В приводимой им цитате говорится о Новгороде – «наиболее красивой и старой из четырех русских столиц. Новгород – мать русских городов, (С. 431) Киев – дочь. Москва – боярская и богомольная – это позавчера, его правнучка. Петроград, окно на Запад Петра I – это вчера, его внучка.

Россия идет от Рюрика, основателя Новгорода, который спустился со своими партизанами с севера на славянские равнины и распространил свои красные знамена на юг и на восток. Опекун своего племянника, он лелеял баснословную и мрачную мечту об огромной России: мечту Петра I и Ленина. Он основал Новгород почти тысячу лет назад. Еще стоят его стены из дерева и глины, красные и кровавые, о них разбиваются советские снаряды.

Думаю, что мучения, которые вражеская артиллерия причиняет городу без какой-либо пользы для себя, – это запоздалая месть антиисторических людей Сталина, направленная против Истории, которая есть Новгород, с высокими крестами, куполами, сотнями золотых луковиц на мертвенно-бледном октябрьском небе. Потому что в пейзаже Новгорода почти не видно ни фабричных дымовых труб, ни газогенераторов.

Это последний буржуазный город России. Хотя в это и не верится, но здесь еще была буржуазия. Часы времени остановились в его домах, куда я входил с достаточным почтением, потому что они еще хранили следы своих призраков. В городе существовала солидная буржуазия, которую советская власть хотела деморализовать. Старые почтовые карточки 1900 года с сеньорами в шляпках с перьями, потускневшие фотоснимки, французские и немецкие книги, самовары из розового фарфора, большие гардины, балконы и французские маркизы, маленькие скверики, источники… Какой финал, Бог мой! Какой финал ждал всё это, когда сюда вошли подкованные сапоги «мужиков»!

Чтобы отомстить, советские пушки бешено расстреливают немногие еще нетронутые стены, зеленые и золотые башенки. Они хотят разрушить не только камни, но и дух города» (С. 432).

Генерал Хосе Диас де Вильегас, начальник штаба Голубой Дивизии, в 1950 г. прочел в Сантандере лекцию о России, которую затем издал, а позже написал две книги: «Rusia vista por dentro» и «La Division Azul en su linea». В его лекции рассказывается, в частности, о том, как он наблюдал Ленинград из Гатчины[67] (С. 433). Почему-то Пабло Санс не упоминает еще одну книгу Хосе Диаса де Вильегаса, которую мы обнаружили в Библиотеке Иностранной литературы, – его большой антикоммунистический, претендующий на некоторую научность, но по существу агитационно-пропагандистский труд, посвященный разоблачению коммунистической деятельности во всем мире[68]. Хотя непосредственно о России в книге сказано чрезвычайно мало, всё же ее нельзя исключать из круга россики, поскольку ее антикоммунистическая направленность непосредственно связана с деятельностью СССР. Вся структура этого труда направлена на то, чтобы убедить читателя в том, что коммунизм старается проникнуть во все сферы жизни и деятельности всего человечества. Начинается она с утверждения, что 36 миллионов членов компартий контролируют сейчас треть населения Земли – более тысячи миллионов человек (С. 18). В первой части автор старается раскрыть амбиции и силы коммунизма. К сожалению, аргументами книга не богата. Все же некоторые ее утверждения приведем. Автор, давая определение коммунизма, заявляет, что в реальности «ложью является социальная справедливость, выдвигаемая как цель коммунизма. Русские крестьяне неоднократно жаловались автору этой книги, когда он жил среди них на ленинградском фронте в последней войне, – что земля принадлежит им, это правда, однако в реальности урожай с этой земли принадлежит уже не им, а Государству! Экономика коммунизма до сегодняшнего дня обладает грустным свойством: делать всех бедными» (С. 30 – 31). Главная сила коммунизма – террор, который не щадит никого, особенно диссидентов, – здесь автор ссылается на Кампесино; и от невыполнимых обещаний коммунизм переходит к террору – дается ссылка на Э. Равинеса (С. 33).

Рассматривая структуру коммунистического аппарата, автор утверждает, что она иерархична и, как невидимая армия, действует повсюду. Состоит структура из пролетариата (масс), руководителей масс и интеллектуалов – руководителей высшего ранга (С. 75). Компартии всего мира – это только отряды советской или китайской компартий. Они верно служат, а эти две всегда руководят (С. 75 – 76). Профессиональные революционеры являются главной силой партий – они должны быть фанатиками, людьми действия, но действовать втайне и всегда по приказу Москвы (С. 77). Автор называет школы по подготовке таких коммунистических агентов – в Италии в Болонье, Милане, Фагетто-Ларио, Фратточи; во Франции в Вилофлаи, в Тулузе; а также в Праге, Лейпциге, Пекине; туда же относит и Университет Дружбы народов им. Патриса Лумумбы в Москве (С. 79), а также школу шпионов на балтийском побережье в Боргензее (так в тексте – ред.), недалеко от Гатчины. Наиболее квалифицированные агенты готовятся, по его мнению, в школе в Берлине, возглавляемой Маркусом Вольфом. Центр Биографий – колоссальный архив в Москве, хранящий огромное число персональных данных, документов, писем, фотографий, отзывов в прессе, – находится в распоряжении агентов, которые нуждаются в документах для своих действий в любой точке земного шара. Этот архив находится в самом здании Госбезопасности (С. 82 – 83).

Вторая часть книги посвящена инфильтрации коммунизма как секретного оружия во все сферы человеческой деятельности и практически не содержит конкретного материала источникового характера, относящегося к России. Автор вспоминает, что Унамуно называл Альвареса дель Байо «tonto en cinco idiomas» (С. 154); утверждает, что Красная Армия – не национальная армия, но армия Партии, и не случайно Фидель Кастро доверил свою армию только родному брату (С. 187 – 189).

Диас де Вильегас цитирует Мануэля Фойяку («Persecucion religiosa en la Rusia sovietica»), который писал, что «Церковь при своем рождении и на различных этапах истории страны имела важное значение, которое не утратила в условиях столь напряженно осуществляемой советской властью секуляризации русского народа, и религиозная составляющая жизни, естественная для русской души, сохранилась» (С. 199). Подчеркивается, что Церковь не оказала какого-либо сопротивления мартовской революции 1917 года и признала Временное правительство. Ленин, получивший от Церкви послание с просьбой прекратить братоубийственную войну и борьбу с христианской верой, немедленно принял меры по уничтожению религии (С. 200). «Во время последней войны автор книги прошел несколько сот километров по ленинградскому фронту. На всем протяжении этого пути все старые церкви без исключения были превращены в овощехранилища или в дома партии. Было нелегко найти хотя бы одного попа. Напротив, во всех библиотеках было множество антирелигиозных книг…».

Автор считает, что «Россия – самая полицейская страна в мире, но парадоксально, что с наименьшим числом полицейских. Но это лишь означает, что все русские являются таковыми» (С. 201).

Касаясь уровня жизни пролетарских масс, Диас де Вильегас пишет, что в 1954 г. средняя заработная плата составляла у советского рабочего только 14 % от заработной платы американского рабочего по своей покупательной способности. Из страны, экспортирующей зерно, Россия при советском режиме превратилась в его импортера. Приводятся следующие данные о соотношении стоимости часового заработка русского и американского рабочего:

(С. 246)

Наконец, без каких-либо ссылок сообщается пять имен русских космонавтов, погибших в полетах, о которых ничего не известно: Snibolin, Dolgov, Zovodski, Lodovski, Belckoney (С. 334).

Упомянута П. Сансом книга священника, капеллана Первой эскадрильи Голубой Дивизии Андреса Гонсалеса Мартинеса, написанная в 1942 г., но не публиковавшаяся до 1955 г.[69]. Автор ее характеризуется Сансом как известный знаток испанско-русских культурных отношений. Приведенная цитата посвящена жизни на аэродроме южнее г. Калинина (С. 439).

В цитате из книги с претенциозным названием «Крылья над Москвой»[70], принадлежащей канонику из Бадахоса, бывшему капеллану Голубой Дивизии Идельфонсо Хименесу Андрадесу, говорится о руинах Новгорода. Автор указывает, что разрушения, помимо бомбежек, обусловлены были пожарами, устроенными русскими, которым было приказано покинуть город. Тем не менее в Новгороде оставалось около семидесяти тысяч жителей (С. 445).

Луис Риндаветс де Монтес (1898–1971), военный журналист, в гражданскую войну взятый в плен республиканцами и освобожденный в 1939 г., добровольцем вступил в 1942 г. в Голубую Дивизию. В цитате из его книги[71] описываются русский холод, деревенский пейзаж, русские сани (С. 452–453).

И, наконец, еще один автор – Пабло Кастело Вильяос, участник Голубой Дивизии, радист, свои воспоминания о ней опубликовавший в книге Aguas frias de Wolchov, 1984; но Санс цитирует другую его книгу о поездке в Россию уже в 1987 году[72], где он любуется Невским проспектом и убежден, что в мире мало столь же красивых городов, как Ленинград (С. 457–458).

Завершая эту главу, кратко остановимся на двухтомном исследовании генерал-лейтенанта испанской армии Рафаэля Гарсии Балиньо, посвященном германо-русской части Второй мировой войны[73]. Книга эта – исследование военного историка, и мы опускаем всё (а это большая часть), что относится к анализу военных операций и т. п. Автор также достаточно детально рассматривает дружественные довоенные советско– германские отношения начиная с Рапалло, отмечая, что «появление национал – социализма в Германии уничтожило все сердечные проекты между Германией и СССР, способствовав игре в улучшение связей с англо – французскими политиками, которые не могли с одобрением смотреть на советско – немецкое сближение. Конечно, политическая доктрина Гитлера, изложенная в его «Майн Кампф» и тщательно прочитанная Сталиным, не была подходящей основой для объединения этих стран, которые впервые в истории надеялись стать друзьями: «Когда мы говорим о территориях и пространствах Европы, – писал Гитлер, – мы можем думать прежде всего о России… Гигантская империя на Востоке созрела для своего падения» (С. VIII).

Гарсия Балиньо считает, что до 1928 г. русские надеялись экспортировать свою революцию в другие страны, особенно индустриальные, и в большинстве стран компартии были настоящими агентами советской политики. Провал ожиданий, что какая-либо другая страна станет коммунистической, привел к первому Пятилетнему плану, выполнение которого было сопряжено с большими трудностями. «Пятилетний план стал причиной низкого уровня жизни в России, потому что был, говоря другими словами, советским эквивалентом «пушек или масла» немецких нацистов» (С. 7–8). Автор утверждает, что в ходе первой пятилетки для закупки иностранного оборудования Сталин прибегнул к скандальному шантажу, выпустив в мировое обращение около десяти миллионов фальшивых стодолларовых купюр, отпечатанных при помощи ОГПУ и распространенных советскими агентами (С. 9-10).

Вот мнение автора о немецкой разведке в России: «…можно сказать, что немецкая секретная служба полностью провалилась в России. Несмотря на применение всех ресурсов, было невозможно организовать ни шпионскую сеть, ни тем более «пятую колонну», соответствующую новой системе. Ничего подобного не могло быть сделано в тоталитарном государстве. Возможно, русские имели не больше успеха в Германии, но последняя воспользовалась обстоятельствами инициативной атаки» (С. 119).

Любопытны приводимые Гарсией Балиньо данные о социальном составе Красной армии на 1934 год,

причем 70,8 % состава армии были коммунистами (С. 122).

Повторим, мы опустили основную часть содержания книги, возможно, представляющую интерес для военных историков. Отметим одну очень колоритную сторону этого труда, которая, как нам представляется, подтверждает существование общих закономерностей – наличия неизбежных «белых пятен» в истории тоталитарных государств, «фигур умолчания» в отношении некоторых фактов – даже общеизвестных, но упоминание которых по каким-либо причинам нежелательно власти. В книге Гарсии Балиньо, в целом обстоятельной и достаточно подробной, нет ни слова о гражданской войне в Испании, ни слова об испанской Голубой Дивизии, воевавшей вместе с Германией на Восточном фронте. Вплоть до того, что в достаточно подробном изложении биографий маршалов Р. Малиновского, Кулика и других ничего не говорится о том, что они были в Испании. Как видим, не только в советской истории были «белые пятна», но и в истории франкистской Испании.

И совсем в заключение – несколько иронических строк, где Голубую Дивизию упоминает в далекой Боготе испанский изгнанник-республиканец Хуан де Уарте, рассказывая о времяпрепровождении местного «дипломатического мира». «…послы республиканской Испании и Мексики, старые друзья, дружески спорят с послом франкистской Испании по поводу последних успехов Голубой Дивизии, за которую откровенно чокаются. Говорят также о сокровищах Новгорода и о растущей потребности в вольфраме… За соседним столом играют в мус Негрин, Приэто, Серрано Суньер, Долорес Ибаррури, в то время как Хуанито и его собачка Франкито развлекают посла Великобритании…»[74].

4. Русские участники Голубой Дивизии

Достаточно интересен практически неисследованный сюжет о русских участниках Голубой Дивизии. В «Алфавитном указателе русских добровольцев», в книге А.П. Яремчука 2-го[75], перечислено 66 русских эмигрантов, участвовавших в испанской гражданской войне на стороне Франко, и указано, кто из них позже был в Голубой Дивизии, в РОА или в итальянских войсках, воевавших на Восточном фронте. В частности, в Голубой Дивизии воевали:

– Артюхов Николай Сергеевич, умер в Мадриде в 1981 г.;

– Гурский Сергей Константинович, умер в Мадриде;

– Клименко Надин Александрович, потерял там обе ноги, умер в Мадриде в 1978 г.;

– Кривошея Василий Евгеньевич, погиб в 1964 г. от несчастного случая в Мелилье;

– Тоцкий Лев Георгиевич, после войны уехал в Аргентину, умер там;

– Трингам Александр Александрович, умер в Мадриде в 1980 г.

Мы считали, что Иван Пономарев – фигура, вымышленная Руисом

Айюкаром, до того как ознакомились с исследованием Ксавьера Морено Хулиа[76]. Вот что тот пишет о русских участниках Голубой Дивизии:

«Особый случай – иностранные добровольцы. Факт, естественно, привлекший внимание, – попытка нескольких русских, белорусов и украинцев, живших в Испании, вступить в Голубую Дивизию. Сообщение, опубликованное в немецких миссиях Европы от имени Комиссии, состоявшейся в Берлине 30 июня 1941 г. содержало директиву о нежелательности рекрутирования иностранных добровольцев: «по политическим резонам» «русских» не следует принимать добровольцами. Исключая определенных лиц, которые, по своим специальным способностям, могли бы служить для «определенных специальных потребностей», любая попытка в этом смысле должна быть любезно отвергнута (затянуть решение вопроса). В случае необходимости, можно аргументировать тем, что Германия хочет избежать ситуации, когда попав в плен, русские стали бы считаться предателями своей родины. Исключение составляют добровольцы из балтийских стран (литовцы, латыши и эстонцы), просьбы которых можно в будущем удовлетворять. Но вопреки немецким директивам, декан бывших бойцов гражданской войны в Испании, полковник царской армии Николай Болтин собрал 29 добровольцев, желавших вступить в Дивизию. Среди них были представители разных национальностей Советского Союза. Они прибыли в Генеральный штаб Испанской армии 28 июня и 3 июля двумя партиями. Дело шло почти исключительно о бывших царских военных, участвовавших в испанской Гражданской войне; половина из них имела испанское гражданство. Все, исключая Болтина, – были сначала приняты. Из 28 человек 10 должны были использоваться как переводчики, двое в картографической службе, и несмотря на свои звания и военный опыт, остальные должны были стать рядовыми. Все они имели много общего: были твердые антикоммунисты, сражались в Белой Армии, и большинство из них потеряло свою профессию после Революции. Все вынуждены были эмигрировать из своей страны и сейчас стремились вернуться туда как победители, хотя бы и получив победу из рук Германии. Мы знаем, например, что Али Гурский, как только узнал о вторжении в СССР, хотел вступить в Вермахт, обратившись в военное ведомство («в этот момент, когда Фюрер Гитлер объявил войну коммунистам-большевикам и евреям, разрушившим мою Родину, и вступил в Россию, я считаю, что мой священный долг старого русского офицера и патриота немедленно идти туда, чтобы еще раз помочь всеми моими силами и знаниями освобождению моей старой Родины от ужасного коммунистического террора»). К этим добровольцам следует добавить лейтенанта летчика, направленного в Сабадель в Голубую Эскадрилью (С. 97). Тем не менее, немецкие директивы относительно добровольцев русского происхождения были весьма ясными и, хотя бы частично, мешали испанцам.

В конце июня испанский посол в Бухаресте информировал Комиссию о просьбе одного русского вступить в Голубую Дивизию, а в середине августа Комиссария Марокко сообщила о другом таком же русском. Обе просьбы были отклонены в сентябре Генеральным штабом с тем же аргументом: невозможно, чтобы русские, хотя бы и имеющие испанское гражданство, были включены в Голубую Дивизию. Исключением был один русский фалангист, который 23 июня просил в Барселоне паспорт для вступления в «имперские русские силы, которые сражаются на немецкой стороне». Он 26 июня был отправлен в Ирун, откуда должен был выехать во Францию, чтобы «войти в немецкую армию».

В примечании к последнему тексту Морено ссылается на архивные документы испанского МИД и на газету «Solidaridad nacional» от 26 июня 1941 г. где упоминаются «Прошение Пономарева» и «Действия и марш Пономарева», (С. 98, 454) что заставляет нас думать, что эта фамилия принадлежит не литературному персонажу, а реальному-участнику Голубой Дивизии. Повторим здесь «Список добровольцев из русских, белорусов и украинцев, записанных в Голубую Дивизию», приводимый Ксавьером Морено, представленный Дивизией Министерству иностранных дел 29 октября 1941 г.:

1. Николай Артюхов, почетный прапорщик Легиона при Военном управлении Мадрида; поручик царской армии и сержант в Гражданской войне, был предложен в рядовые.

2. Николай Барк, имеет испанское гражданство, был чиновником Агрономической службы в местности Санта Исабель. Доброволец (вероятно, имеется в виду «вольноопределяющийся» – А.Е.) царской армии, сержант в испанской Гражданской войне; предложен как переводчик;

3. Владимир Баярунас, почетный лейтенант и механик на предприятии «Электрод»; поручик царской армии и сержант в Гражданскую войну, предложен в рядовые.

4. Педро Белин, имеет испанское гражданство, почетный капитан артиллерии и инженер генеральной дирекции Опустошенных Регионов; капитан царской армии и старшина в Гражданскую войну; предложен в рядовые.

5. Александр Бибиков, сержант Хефатуры Сан-Себастьяна, доброволец царской армии и сержант в Гражданскую войну, предложен в рядовые.

6. Николай Болтин, директор торгового общества и декан бывших русских бойцов; полковник царской армии и прапорщик в Гражданскую войну; предложен как переводчик, но в итоге не утвержден.

7 Константин Гогихонашвили, почетный прапорщик Легиона при Военно-исторической комиссии; капитан кавалерии царской армии и лейтенант в Гражданской войне, предложен в рядовые, но был лейтенантом в Голубом Легионе.

8. Димитрий Гольбан, имеет испанское гражданство, был почетным прапорщиком Легиона при Высшей Армейской школе; капитан артиллерии царской армии и сержант в Гражданской войне, предложен в рядовые.

9. Константин Гончаренко, почетный прапорщик Легиона при Третьем Главном командовании; пехотный поручик царской армии, сержант в Гражданской войне, был предложен рядовым в Командование полка.

10. Венчеслав Гурко, сержант Хефатуры в Мадриде, шофер; доброволец (вольноопределяющийся? – А.Е.) царской армии, сержант в Гражданской войне; предложен в рядовые.

11. Али Гурский Магометов, имеет испанское гражданство, почетный прапорщик Легиона при Высшей военной школе, где был начальником кабинета картографии. Полковник кавалерии царской армии и сержант в Гражданскую войну, был предложен как картограф.

12. Пантелеймон Иванов-Панфилов, почетный прапорщик Легиона при Командовании секцией транспорта. Пехотный поручик царской армии и сержант в Гражданской войне, предложен в рядовые.

13. Владим Клименко, имеет испанское гражданство, почетный сержант кавалерии при Военной школе верховой езды; поручик кавалерии царской армии и сержант в Гражданской войне, предложен в рядовые.

14. Владимир Ковалевский, имеет испанское гражданство, сержант Хефатуры Сан-Себастьяна. Пехотный поручик царской армии и сержант в Гражданской войне; был признан чрезмерно старым, но предложен как переводчик.

15. Василий Кривошея, имеет испанское гражданство, был почетным сержантом Легиона при Главном командовании; пехотный поручик царской армии, сержант в Гражданской войне; предложен в рядовые, но назначен переводчиком во вторую секцию Главного штаба.

16. Николай Кривошея, имеет испанское гражданство, почетный лейтенант Легиона Четвертой Бригады; капитан артиллерии царской армии и капитан в Гражданской войне; предложен в рядовые.

17. Игорь Першин, имеет испанское гражданство, был переводчиком Агентства Гавас, осуществлял службу военного цензора и предложен как переводчик.

18. Леон Пилаев (Пылаев? – А.Е.), имеет испанское гражданство, почетный лейтенант; поручик артиллерии царской армии и сержант в Гражданской войне; предложен как переводчик.

19. Георгий Порхович, имеет испанское гражданство, почетный прапорщик и владелец фабрики щеток в Барселоне; доброволец в испанской Гражданской войне, предложен как переводчик.

20. Михаил Сальников, имеет испанское гражданство, почетный прапорщик Легиона при Военном Управлении Мадрида, казачий поручик царской армии и сержант в Гражданской войне; предложен в рядовые.

21. Георгий Селим-Бек Алибеков, имеет испанское гражданство, почетный прапорщик Легиона, переводчик в Высшей военной школе; капитан кавалерии царской армии, сержант в Гражданской войне, предложен как переводчик.

22. Николай Селиванов, имеет испанское гражданство, сержант Хефатуры в Мадриде; пехотный капитан царской армии, сержант в Гражданской войне, предложен в рядовые.

23. Николай Сладков, имеет испанское гражданство, работал чертежником в «Доменных печах Бискайи»; пехотный поручик царской армии, сержант в Гражданскую войну, предложен для картографических работ.

24. Леон Тоцкий, шофер, доброволец (вольноопределяющийся? – А.Е.) царской армии, сержант в Гражданской войне, предложен в рядовые.

25. Алексей Тринган, имеет испанское гражданство, был счетоводом на предприятии «Электрод»; капитан кавалерии царской армии, сержант в Гражданской войне, предложен в рядовые.

26. Антон Яремчук, сержант Хефатуры в Мадриде, пехотный капитан царской армии, сержант в Гражданской войне, предложен как переводчик.

27. Михаил Юренинский, сержант Хефатуры в Мадриде, пехотный капитан царской армии, сержант в Гражданской войне, предложен как переводчик.

28. Пабло Зотов, имеет испанское гражданство, почетный прапорщик Легиона при Пятой Бригаде; пехотный поручик царской армии, сержант в Гражданской войне, предложен в рядовые.

29. Николай Зотов, имеет испанское гражданство, был ординарцем Гражданского Правительства Барселоны; доброволец (вольноопределяющийся? – А.Е.) царской армии, сержант в Гражданской войне, предложен как переводчик (С. 399–401).

Наша попытка что-то выяснить о прошлом названных лиц в царской армии, к сожалению, не увенчалась успехом. Возможно, одной из задач будущего исследователя может стать поиск приведенных фамилий в материалах бывшего РЗИА[77]. Пока же в дополнение к сказанному приведем несколько свидетельств, касающихся русских участников Голубой Дивизии, выявленных нами в Интернете.

Вот что пишет Владимир Рудинский («Под Белым Крестом» № 2, апрель; № 3, сентябрь 1952 г., взято с «Форума военно-исторических реконструкций», www.livinghistory.ru):

«В слободе Покровской, через которую мне надо было пройти, я имел от знакомых адрес русского эмигранта Александра Александровича Трингама, состоявшего на службе в Голубой Дивизии и в тот момент работавшего в штабе в чине майора. Я отыскал его дом, поднялся на крыльцо и постучал. Молодой белокурый паренек в испанской форме открыл мне дверь. Я спросил его по-испански, здесь ли живет сеньор Трингам. В ответ он повернулся и крикнул «Александр Александрович! Тут тебя какой-то спрашивает…» Александр Александрович еще не встал – было раннее утро. Я прошел в его комнату. Высокий, с энергичным лицом, на вид еще молодой (хотя он не был слишком молод, так как принял участие в гражданской войне в России уже в чине капитана), с типичной офицерской выправкой, которая сразу бросалась в глаза, он принял меня очень любезно, когда я передал ему мое рекомендательное письмо. Через несколько минут у нас завязался оживленный, дружеский разговор. Трингам рассказал мне, что он сражался на стороне генерала Франко, куда отравился с началом красного мятежа в Испании; после войны получил испанское подданство и работал бухгалтером на большой фабрике в Мадриде. Он говорил, что им, белым русским, было очень трудно попасть на службу в Дивизию в силу противодействия не испанцев, а немцев. Ему удалось устроиться туда лишь благодаря случайности: в последний момент оказалось, что в одной из частей недоставало людей для ухода за лошадьми, и его приняли конюхом. В дальнейшем же знание русского языка помогло ему сделать быструю карьеру. По его словам, из десятка с лишним русских, поступивших в Дивизию, трое было убито, несколько человек вернулось в Испанию, задетые враждебностью немцев, остальные же продолжали работать.

Но интереснее всего были для меня полученные от него сведения о русской эмиграции – он был первым ее представителем, которого я увидел своими глазами. Судя по моему новому знакомому, об эмиграции у меня создалось самое лучшее мнение. Трингам был убежденный монархист: «Недаром династия Романовых правила в России 300 лет!» – и состоял в одной из монархических организаций, к сожалению, не помню, в какой именно. Он был именно таким человеком, из каких по нашему представлению должна была состоять эмиграция. Характерно в нем было то, что он употреблял все свое влияние у испанцев на пользу русского населения. В деревне все его знали и не могли им нахвалиться. Между прочим, его денщик, открывший мне дверь, был пленный красноармеец, которого он выручил из лагеря. У меня от этой встречи надолго осталась вера в русскую эмиграцию».

Еще одна короткая запись А. Жукова из Опричного братства Св. преп. Иосифа Волоцкого (взято из «Эра России», № 1 (91) 2003, www.rusrepublic.ru):

«Ряд русских добровольцев, сражавшихся в Испании, в годы советско-германской войны принимали участие в боевых действиях на Восточном фронте в составе испанской «Голубой Дивизии». Среди них: Н.С. Артюхов, К.А. Гончаренко, С.К. Гурский, В.А. Клименко, В.Е. Кривошея, Л.Г Тоцкий, А.А. Трингам. Некоторые из них начинали свою службу переводчиками и даже, как А.А. Трингам, простыми конюхами. Всего их численность составляла около 10 человек, трое из которых были убиты. В составе итальянских частей, вместе с Вермахтом вступивших на советскую территорию в июне 1941 г. воевали П.В. Белин, Н.И. Селиванов, Н.К. Сладков, А.П. Яремчук-второй.

С началом войны против СССР приступили к организации русских добровольческих частей в составе германского Вермахта и позднее вошли в состав РОА граф Г.П. Ламсдорф, И.К. Сахаров и другие. Но это уже и другая история…».

Обстоятельный обзор, относящийся к русскому участию в испанских событиях, содержится в «Кратком историческом обзоре деятельности политических организаций Первой волны эмиграции» (http://www.cisdf.org/ TRM/Ionzev/book-6.2.html): «Ряд русских белых добровольцев… <skip>..

Отметим, что и на стороне республиканцев сражалось значительное количество русских офицеров: по эмигрантским источникам – около 40; по советским – от нескольких сот до тысячи человек. Они воевали в канадском батальоне имени Маккензи-Палино, балканском батальоне имени Димитрова, 13 Интербригаде имени Домбровского и др. Во многих частях они занимали высокие командные должности. Так, командиром роты в батальоне имени Домбровского был бывший поручик И.И. Остапченко, командующим артиллерией Арагонского фронта являлся бывший полковник Белой армии В.Г Глиноедский (полковник Хименес), комендантом штаба 14-й Интербригады – бывший петлюровский офицер капитан Кореневский, бывшие чины РОВС – генерального штаба полковник Дорман, поставлявший «красным» испанцам предметы снабжения, генерал-майор Есимунтовский, служивший в Барселоне и др. Капитаном республиканской армии, по некоторым данным, был даже сын Б.В. Савинкова – Лев Савинков.

Вопрос участия русских эмигрантов в ожидаемой войне против СССР обсуждался на страницах практически всех эмигрантских газет. Приведем выдержки из некоторых статей, характеризующих настроения русских эмигрантов в этот период, и в частности по вопросу о сотрудничестве с Германией. Так, главный редактор «Часового» и один из видных членов Русского Общевоинского Союза (РОВС) В.В. Орехов призывал на страницах журнала не вмешиваться в конфликт, пока одна из сторон не объявит о том, что борьба идет в том числе и против большевиков за национальную Россию. В «Часовом» № 227 за 1939 г. он писал: «С большим скептицизмом мы относимся к пророчествам наших левых эмигрантских политиков насчет «раздела России», «Великой Украины» и проч. В отместку за преследование марксистов и евреев мировая пресса, как известно, находящаяся почти сплошь под еврейским влиянием, вот уже несколько лет распространяет недобросовестные слухи о Германии, приписывая ей такие вещи, которых нет и в проекте. Мы – русские люди – отчетливо сознаем огромную роль, сыгранную Германией Гитлера в деле борьбы с мировым большевизмом, но дальше мы ничего не знаем. Так же как мы не можем утверждать, что Германия будет другом России, так же мы не смеем, не имея никаких данных, кроме цитат из старой книги Гитлера, приписывать ей роль нашего врага. Если же будет худшее, если Германия действительно из чисто эгоистических интересов пойдет на создание враждебной российской идее украинской акции, мы никогда не приложим своих рук к этому противному русскому национальному достоинству делу. Сомнительно, однако, допустить, чтобы Германия легкомысленно пошла против будущей России». Позже, в 1941 г., начальник 1-го (французского) отдела РОВС генерал А. Витковский заявил, что «Русская кровь может быть пролита только за русское дело».

Аналогичную позицию занял и Национально-трудовой союз нового поколения (НТСНП) – они заявили о своем полном нейтралитете. По этому поводу председатель Союза В.Байдалаков писал: «В европейской военной схватке ни одна из воюющих сторон не показала себя еще искренним другом и деятельным союзником русского народа и подлинных национальных российских интересов. Мы, зарубежники, честно и лояльно выполним свой долг перед странами нас приютившими. Но душой и всеми помыслами своими мы пока будем придерживаться строгого и бескомпромиссного нейтралитета, ибо борьба идет еще не за Россию».

Последним ударом для многих эмигрантов, надеявшихся на помощь Германии в борьбе с коммунизмом, стало заключение советско-германского пакта в августе 1939 г. Точно так же, как попытки Англии и Франции добиться антигитлеровского союза со Сталиным отталкивали правую эмиграцию от демократий, так и пакт Молотова-Риббентропа оттолкнул значительную часть правой эмиграции от гитлеровской коалиции. С этого момента пошло на убыль как фашистское движение в русском зарубежье, так и деятельность правых сил, ориентировавшихся на «освободительную миссию Германии».

Однако значительная часть правой эмиграции – особенно за пределами демократических стран – продолжала надеяться, что этот пакт чисто тактический, что Гитлер не отбросил антикоммунистических целей, а лишь временно приостановил их осуществление. Эти надежды вскоре оправдались. Русская эмиграция вновь устремила свои взоры на Германию, тем более что она фактически была единственным антикоммунистическим государством. Русским эмигрантам очень хотелось верить, что хотя бы эти, какие ни есть, все же помогут освобождению России.

После 22 июня 1941 г. перед большинством эмигрантов встал уже не абстрактный выбор. Отныне для каждого отдельного человека выбор заключался в том, включиться ли самому в события, стараясь использовать их на пользу своему народу, или остаться в стороне. Можно сказать, что день нападения Германии на СССР стал днем раскола русской эмиграции, ее разделения на оборонцев и пораженцев. Первые выступали за победу Советского Союза, вторые же считали, что победа Гитлера поможет уничтожить коммунистическую власть в стране.

В поддержку Советского Союза и антигитлеровской коалиции выступили практически вся левая и большинство центристской части политического спектра эмиграции. Особенно это относится к тем, кто смог покинуть оккупированную Европу. На оборонческие позиции встали лидер «Крестьянской России» С.С. Маслов, философ Н.А. Бердяев, генералы Ф.Е. Махов и А.И. Деникин. Горячим сторонником победы Советского Союза в войне выступил и А.Ф. Керенский.

Идеей другого главного течения в русской эмиграции – пораженцев – стала возможность свержения сталинской диктатуры с помощью германских штыков. Настроения, которые после 22 июня 1941 г. охватили значительную часть русских эмигрантов, передает в воспоминаниях В.В. Шульгин: «Пусть только будет война! Пусть только дадут русскому народу в руки оружие! Он обернет его против ненавистной ему советской власти! И он свергнет ее!». Главными адептами пораженчества выступили руководители Русского Общевоинского Союза. За месяц до нападения на СССР глава германского отдела РОВС генерал фон Лампе направил письмо командующему германскими сухопутными силами генерал-фельдмаршалу В. фон Браухичу с предложением использовать эмигрантов в готовящейся войне против СССР. Это обращение осталось без ответа. После нападения фон Лампе еще раз обратился к фон Браухичу с аналогичным предложением и получил ответ, что участие в войне русской эмиграции германской стороной не предполагается. С аналогичным предложением к немцам обратился и один из руководителей французского отдела РОВС генерал Кусонский. Ответа на обращение не последовало.

Однако, несмотря на нежелание германских властей использовать в войне с СССР русских эмигрантов, некоторые воинские формирования из их числа были все же созданы. Крупнейшими из них являлись «Русский Корпус» и особый полк «Варяг», выполнявшие охранную функцию на Балканах. В конце войны эти части вошли в состав Вооруженных Сил Комитета Освобождения Народов России под руководством бывшего советского генерала А.А. Власова.

В одной из передач радио «Свобода» (передача Ивана Толстого «Русские в Италии» 09.09.07, www.svobodanews.ru) историк Петр Базанов упоминает: «В отличие от Германии и Австрии, в отличие от других государств, где оказались представители Второй русской эмиграции, в Италии было очень мало периодических изданий русской эмиграции. В Риме издавался «Русский клич» – наиболее известное периодическое издание… Там участвовали наиболее известные русские эмигранты Первой волны, а из Второй волны я бы выделил Владимира Андреевича Рудинского, впоследствии известного публициста второй половины 20– го века (настоящие его имя и фамилия Даниил Федорович Петров, он ушел из– под Ленинграда с Голубой Дивизией, где был переводчиком)».

И еще одно свидетельство – некоего Михаила Смышляева, (Спецназ зарубежья. Испанский иностранный легион, «Братишка» http://www. bratishka.ru/archiv/2006/6/2006_6_18.php):

«Нашим соотечественникам приходилось воевать не только против Легиона, но и в составе его тоже. Генерал Франко питал лично очень большую симпатию к русским легионерам и настоял на их обязательном участии в параде победы в Валенсии 18 марта 1939 года. По воспоминаниям участников этого мероприятия, всем участвовавшим в параде выдали новенькое обмундирование, офицерам – белые перчатки. К алым беретам прицепили кисти – шофры, их цвет зависел от звания легионера. Русский отряд, шедший на правом фланге сводного батальона испанского Иностранного легиона с национальным триколором, привлекал к себе всеобщее внимание. Каким уважением пользовались среди легионеров русские, свидетельствует то, что по испанской воинской традиции нести знамя батальона легиона должен офицер. Однако офицеры легиона настояли на том, чтобы знамя батальона нес на параде Али Гурский как лучший легионер, хотя он и не имел офицерского чина.

После завершения боевых действий Франко не демобилизовал русский отряд, а целиком оставил в знак особой признательности в составе испанских вооруженных сил, что было для Испании и ее армии нонсенсом. Русские, практически все ставшие в испанском Легионе офицерами, достигли здесь больших высот и продолжали верой и правдой служить Франко. Так, русский доброволец Болтин дослужился до чина полковника и умер в 1961 году. То, что русскому человеку была оказана такая высокая честь – представление иностранца к столь высокому в испанской армии чину, что ранее запрещалось, свидетельствует о высочайших профессиональных качествах русских офицеров, попавших в Испанию. Русские добровольцы навсегда вошли в историю испанского Иностранного легиона и способствовали созданию высокого авторитета русского имени».

5. Военнопленные и дезертиры Голубой Дивизии

Дионисио Ридруэхо в «Русских тетрадях» почти ничего не говорит о военнопленных. Лишь в рассказе о советских листовках упоминается несколько имен, да приводится история о пленнике, добравшимся до своих через лес[78].

Приведем здесь, практически целиком, неоднократно уже упоминавшийся нами первый достаточно полный советский документ, характеризующий военнопленных Голубой Дивизии, – Доклад об испанской «Голубой дивизии» (Составленный 25 января 1942 г. (л. 11) в Совинформбюро на основании опросов перебежчиков, пленных, дневников и данных разведки испанцами-эмигрантами Х. Хуарес[79] и В. Веласко и направленный С. Лозовскому)[80]:

«Через несколько дней после предательского нападения Германии на СССР министр иностранных дел Испании Серрано Суньер в речи, произнесенной с балкона здания Национального комитета испанской Фаланги на ул. Алкала, 42 в Мадриде перед демонстрацией испанских студентов, призвал испанское юношество к борьбе против коммунизма. На следующий день испанская пресса начала усиленную кампанию за вербовку добровольцев… Им обещали: выплатить единовременно 1000 песет, работавшим – сохранить их заработок, а безработным выплачивать по 7 1/2 песет в день. Кроме того, добровольцы с начала кампании должны были получать 60 марок в месяц.

Фаланга рассылала циркулярные письма всем организациям, сообщая разверстку.

Военнопленный Рафаэль Муньос Гомет рассказывает: «Я был в Кастельоне, одной из наиболее поздно завоеванных Франко провинции, в ней мало было желающих вступать в ГД. Тогда командир полка назначил нескольких "добровольцев", в том числе и меня» (л. 1).

Другой военнопленный, Маркос Санчес Лоренсо, почти неграмотный, из Пескуеса – провинция Касарес, сказал: «В моей деревне руководители местной фаланги назначили в "добровольцы" трех человек, от которых хотели избавиться, в том числе и меня».

Однако несомненно, что за исключением отдельных случаев принудительного направления в ГД, все солдаты являются добровольцами.

В Мадриде было завербовано 3500 – 4000 человек. Почти все из столицы. Из них был сформирован полк Родриго, по имени командира. Большинство завербованных в Мадриде являются фалангистами. Среди солдат имеется много деклассированного элемента… Один из перебежчиков заявил, что среди завербованных имеются также члены Испанской Компартии и Объединенной социалистической молодежи, которые поступили в дивизию с целью перейти к нам. [.]

В Бургосе был сформирован 262 полк «Пиментель», составленный, в основном, из фалангистов, завербованных в Бургосе, Вальядолиде, Авиле, Сеговии и среди наваррских рекетистов (фалангистов) из Галисии, Басконии и около 300 человек из Сантандера.

Третий полк, 263-й «Вьерна», был сформирован в Валенсии [далее называются имена военнопленных: Маркос Санчес Лоренсо, Антонио Пелайо Бланко, Эмилио Родриго, Антонио Каналес] (л. 2).

Наибольшие затруднения встретились в Барселоне, здесь пришлось широко открыть двери для всех желающих и отказаться от рекомендаций.

13-14 июля 1941 дивизия погрузилась для выезда в Германию. Командиром дивизии является генерал Муньос Гранде. Несмотря на наличие в составе дивизии большого числа фалангистов из деклассированных элементов, в дивизии очень много сельскохозяйственных рабочих, очень молодых и политически неразвитых, привлеченных в дивизию обещаниями денежных премий и фалангистской пропагандой. Среди фалангистов имеется значительная пропорция молодых служащих и студентов 17 – 22 лет, охваченных жаждой авантюризма.

13 – 14 июля дивизия отправилась в Германию в испанском обмундировании и красных беретах, но без вооружения. Французское население встретило ГД с заметной враждебностью. 13 июля дивизия прибыла в Графенвер (Бавария), [.] где была подвергнута медицинскому осмотру, 350 человек были отправлены в Испанию как венерики. В Графенвере начались разногласия и стычки между испанцами и немцами в публичных домах и пивных. Испанские сержанты изнасиловали нескольких немок. Возникали также ссоры между сержантами и фалангистами, которых сержанты не любили.

Сразу же в Графенвере дивизия получила германское обмундирование и вооружение и приступила к военной подготовке. Были организованы специальные противотанковые, зенитные, пулеметные, артиллерийские и др. подразделения. Дивизия была организована по германскому образцу. (л. 3). 31 июля состоялась церемония присяги ГД германскому знамени… (заметим от себя – военнопленные или не знали, что присягают Гитлеру, или не хотели этого признавать – А.Е.). 22 августа дивизия оставила графенвернские лагеря и погрузилась в вагоны для следования в Сувалки. В Сувалках было произведено довооружение дивизии. Отсюда 28 августа дивизия отправилась на фронт походными порядком по следующему маршруту: Сувалки – Витебск – Новгород, то есть почти 1000 км пешком.

Поход дивизия продолжала с 28 августа до 14 октября, когда дивизия прибыла в Новгород. Воспроизводим марш дивизии по дневнику испанского солдата:

«Этот тяжелый поход, который закончился переутомлением и неспособностью двигаться дальше, сопровождался недостатком пищи. Мы едим только благодаря ограблению населения в пути. Из 25 лошадей, которых мы имели в начале похода, осталось только 7, так как нечем их кормить и они передохли по дороге. То же происходит и с людьми: слабые остаются в госпитале или грузятся на повозки. Грустно смотреть, как многие ребята ковыляют сзади, обессилевшие. Должен отметить, что когда мы выезжали из Мадрида, многие из нас были подлинные добровольцы, а теперь, если бы генерал разрешил, многие бы желали вернуться в Испанию».

Дивизия состоит из трех полков. Каждый полк состоит из трех батальонов и одной противотанковой роты с 12 орудиями. Каждый батальон состоит из 4-х рот, одна из которых пулеметно-минометная.

Дивизия занимает линию фронта в 25 км от озера Ильмень на севере вдоль берега р. Волхов. Военные действия, начавшиеся с прибытия дивизии 22 – 28 октября, выразились в форсировании реки Волхов в нескольких местах и захвате испанцами Шевелево, Дубровки, Ситно, Никиткино, Оттенское, Посад и др., вклинившись таким образом на 15 км вглубь наших расположений, что создало достаточную базу для дальнейшего развертывания операций на правом берегу р. Волхов. В результате операций последних дней испанцы были вынуждены оставить все перечисленные пункты, удержав за собой только Шевелево, и отступить на левый берег р. Волхов (л. 4).

Потери дивизии выражаются в 7000 человек, из которых 600 обмороженных и 300 с различными заболеваниями ног в связи с походами в 1000 км. Потери в бою – 269-й полк Эсперса – 2100 человек, 263-й полк Вьерна – 1400 человек, 262-й полк Пименталь – 1000 человек. В первом батальоне полка Эсперса осталось 100 человек; 8 пулеметная рота 2-го батальона, в которой было 159 человек, потеряла 140 человек.

Большинство солдат носит летнее обмундирование, полученное в Германии и слишком легкое для русской зимы… Рацион скудный… Санитарные условия очень скверны.

Наилучшим показателем морального состояния дивизии является страстное желание вернуться в Испанию, которое характерно не только для всех солдат, но и для значительной части офицеров и даже (л. 5) фанатиков– фалангистов. Никто не ожидал, что кампания окажется такой длительной и тяжелой. Все считали, что их ждет военная прогулка, которая продлится несколько недель, после чего они возвратятся в Испанию, где их будут ждать почести и легкая работа. Военнопленные рассказывают, что они никогда не рассчитывали оказаться на передовой линии и в Испании ходили слухи, что дивизия организована как символ германо-испанской дружбы. Офицеры– фалангисты также деморализованы, они не пытаются поднять дух солдат и всегда находятся в скверном настроении.

Испанские солдаты сильно недолюбливают немецких. Военнопленные рассказывали о скандалах в Графенвере между испанскими и немецкими солдатами, а также и в Новгороде. Солдаты замечали, что в то время как они полуголы, грязны, недоедают, немцы живут несравненно лучше их. [.] Дисциплина в дивизии далеко не находится на надлежащем уровне. Советский истребительный отряд захватил солдата ГД в крестьянской хате в постели с девушкой. Солдат заявил, что был послан на пост, но там холодно и он предпочел отправиться сюда погреться, причем добавил, что делает это не в первый раз и что некоторые солдаты этой роты следуют его примеру (л. 6).

… Часто также солдаты прибегают к грабежу местного населения, причем делают это чаще, чем немцы. Население района, ранее занятого ГД, заявляет, что испанцы отличаются грабежами в большей степени, чем немцы.

… Любопытно, что офицеры не наказывают солдат за чтение наших листовок на испанском языке. Некоторые военнопленные таскали наши листовки в карманах. Один военнопленный рассказывает, что он, улучив удобный момент, передал листовку своему сержанту, который прочел ее без всяких комментариев.

По поводу наших звуковых передач военнопленные заявляют, что солдаты слушают их с большим интересом и прекращали стрельбу, чтобы послушать их. Нас сильно интересовала политическая деятельность фалангистов. По единодушному заявлению всех военнопленных, фалангисты не развертывали никакой пропаганды.

В составе дивизии было четыре брата– фалангиста по фамилии Ноблехас. Один из четырех братьев был убит в начале кампании, тогда трех других отозвали с фронта и отправили в Испанию. Это очень не понравилось другим солдатам.

…..Но справедливо также то, что несмотря на все лишения и обман солдат, они сражаются храбро и даже отчаянно и не бросают оружия. Очень немногие сдаются в плен. Понятно, почему офицеры-фалангисты и все эти продажные твари сражаются так упорно, но почему так сражаются простые солдаты? Несомненно, что на них оказывают большое влияние различные способы обмана со стороны офицеров и фалангистов (л. 7).

С 4 по 10 декабря нашими войсками были проведены операции по оттеснению ГД с занятых ею пунктов на правом берегу реки Волхов. В результате этих операций были захвачены Посад, Дубровки, Никитино, Оттенское, Тигода, Ситно, Русса, Змейское и Шевелево… Потери ГД составили свыше 600 человек убитыми, причем в одном Посаде на поле боя осталось 150 испанских трупов… и в Посаде испанцы были окружены, но несмотря на сильный артиллерийский обстрел и воздушную бомбежку, продолжали держаться до 7 декабря, когда их сопротивление было сломлено и Посад был взят. То же произошло и в Оттенском, где противником была брошена большая военная добыча. причем немецкие войска не оказывали испанской дивизии никакой помощи (л. 8).

… Пленные говорят, что сейчас все, как офицеры, так и солдаты, потеряли надежду на смену. Пленный Филиберто Санчес Эскрибано рассказывает, что в госпитале в деревне Григорово, где имеется лишь двести-двести пятьдесят коек, насчитывается около 500 солдат обмороженных, раненых и больных.

Фалангист Хосе Меркадель в конце декабря писал в дневнике: «Боевой дух дивизии в настоящее время направлен полностью против немцев».

… Хуан Триас Диего рассказывает, что отдельные солдаты, имевшие прострелы, были расстреляны. Перебежчик Энрике Верхиль Наваль (л. 9) отмечает случай, когда в его батальоне расстреляли двух солдат за то, что они говорили, что лучше перейти на сторону русских.

Настроение фалангистов изо дня в день становится пессимистическим.

В своем дневнике офицер фалангист Хосе Меркадель писал: «Сегодня испанская дивизия представляет собой хаос, соединения разбиты, отсутствие боевого духа, нет боеприпасов, отсутствие доверия к командирам.

… ГД прибыла сюда для того, чтобы прославить Испанию, вышло наоборот, – разочаровали мир относительно наших международных возможностей. Мне стыдно, хотя я утешаю себя, что не все испанцы такие дикие».

О господствующем среди фалангистов разброде свидетельствуют строчки из писем офицера-фалангиста, адресованных одному из руководителей Национального комитета Фаланги, также находящемуся в ГД: «Ты уверен, что мы сделаем историю, я также, но не думаю, что история поколений начинается с уничтожения этих поколений… Мне кажется, что мы, к нашему несчастью, или забыли нашу миссию, или ошибаемся в ее исполнении. Уточняю: генерал, прости меня за то, что я так говорю, дезориентирован в своей миссии, он должен дать тебе отчет, что здесь, в дивизии, находятся самые лучшие, правда, немногочисленные, кадры, которые имеет Фаланга, и генерал вместе с Фалангой имеет двойные обязанности. Первая обязанность – это достижение военных успехов, – а вторая, также важная, как и первая, – сохранение кадров Фаланги со всей настойчивостью. Не идти по дороге наименьшего сопротивления, стихийных битв, где, кажется, генерал встречает опасное удовольствие.

Дивизия уже имеет достойные для национальной пропаганды успехи, и будущее даст нам больше возможностей для увеличения побед.

Единственно, за что можно было бы простить генерала, это за его настойчивость, с которой он преследует цель улучшения нашего престижа в мире. Но этого не стоит принимать во внимание. Это является (л. 10) басней. Нас могут сосчитать за необычных людей, способных хладнокровно умереть, но этого, конечно, вне всяких сомнений, немцы за нами не признают».

Как можно видеть, доклад практически не расходится с данными (за исключением отдельных мелочей), приводимыми в историографии.

Еще один официальный источник о Голубой Дивизии – немногие сохранившиеся «Последние известия» советского радио, в значительной мере использующие и этот доклад. Приведем эти сообщения.

«3 января 1942. «Военнопленный солдат 1 батальона 269 пехотного полка испанской голубой дивизии Эусебио Бельосильо на допросе заявил: «Голубая Дивизия уже потеряла до 8000 человек. В частях сотни обмороженных солдат. Многим из них ампутировали ноги. Особенно велики потери 269 полка, которым командует полковник Эспарсо. Солдаты говорят, что он старается выслужиться перед Гитлером, и называют его убийцей» (л. 6).

«13 января 1942. Испанское радио сообщило, что испанский генерал Муньос Гранде горячо поздравил испанскую "Голубую дивизию" с победой, которую эта дивизия добилась над численно превосходящими русскими силами». Как известно, "Голубая дивизия" в середине декабря была наголову разбита нашими частями. Испанские бандиты из "Голубой дивизии" потеряли убитыми, ранеными и обмороженными свыше 10 тыс. человек. Многочисленные пленные и перебежчики из этой дивизии подтверждают, что остатки дивизии совершенно деморализованы. Солдаты отказываются воевать и требуют возвращения на родину. Таким образом испанский генерал поздравил с "победой" мертвецов» (Утреннее сообщение от Сов. Информбюро 13 января 1942) (л. 344–345).

17 января 1942. «13 января Советское Информбюро сообщило о полном развале испанской "Голубой дивизии". Передаем напечатанное сегодня в "Правде" сообщение военного корреспондента "Правды", показывающее бесславный путь наемных бандитов Гитлера….» (л. 215). [далее газетный текст, где зачеркнуты все данные, указывающие на место, – новгородские леса, Волховский фронт].

«На окраинах деревни П[осад] в блиндажах и траншеях лежат трупы людей в зеленых шинелях. Они лежат, скрюченные, обледеневшие, стоят, прислонившись к стене траншей, словно в страшном музее восковых фигур. Мертвецы в гитлеровских шинелях – не немцы. На рукавах простреленных шинелей пестрый знак с надписью "Эспанья".

Формируя "Голубую дивизию", франкистские власти в Испании говорили о том, что она составлена из «добровольцев». На самом же деле дивизия сформирована, в основном, в недрах испанской армии. Воинские части в Мадриде, Севилье, Сантандере, Бургосе получили разверстку с точным указанием количества офицеров и солдат, подлежащих откомандированию в состав "Голубой дивизии"… Так называемые "добровольцы" снабжены официальными документами командования вроде следующего: "Дон Хосе Гонсалес Эстебан, командир батальона 1– го полка, которым командует его превосходительство дон Мигель Родригес Мартинес, настоящим удостоверяет, что легионер 2-го класса Хосе Мария Гонсалес служит в 8-й роте указанного батальона, направленного за границу для борьбы против коммунизма, что настоящим сертификатом и удостоверяется. Мадрид, 8 июля 1941".

Франко и его присным не снять с себя ответственности за отправку своих войск против Советского Союза!..

Немецкое командование не церемонилось с испанскими наемниками: их заставили пройти пешим строем свыше 900 километров [далее зачеркнуто: из Сувалок до Витебска; "Голубая дивизия" заняла участок фронта к северу от озера Ильмень на восточном берегу Волхова].

Кто они, испанские наемники Гитлера, с которыми сражаются [в новгородских лесах] наши воины? Офицеры "Голубой дивизии" взяты из отборных частей испанской армии, в частности, из иностранного легиона. Во время гражданской войны в Испании все они сражались в лагере Франко. Среди унтер-офицерского и рядового состава – много авантюристов, проходимцев, рыцарей легкой наживы.

Перед нами пленный капрал Луис Ариха Раба из Мадрида. Это – постоянный посетитель игорных притонов и публичных домов… У пленного капрала Висенте Кальво Гонсалес богатая, в своем роде, биография. Он родился на Кубе. Его отец – извозчик, мать – проститутка. Капрал Гонсалес прошел огонь и воду. Во время войны в Испании он служил в итальянской дивизии "Голубая стрела". Хосе Монтанья Мартин, семнадцатилетний мальчишка, сын таможенного чиновника, спутался с девчонкой, украл деньги у отца. Пришлось бежать из дому.

Помимо них «Голубая дивизия» имеет в своем составе значительную прослойку темных, забитых солдат. Примерно четвертая часть солдат не знает грамоты.

Останки «Голубой дивизии» совершенно деморализованы. Солдаты отказываются воевать и требуют возвращения на родину.»[81].

Даниэль Араса о дезертирах и военнопленных

Дезертирам Голубой Дивизии посвящена 21-я глава книги Даниэля Арасы об испанцах Сталина[82]. Он считает, что всего было около 70 дезертиров из Голубой Дивизии, перебежавших к русским, «не считая тех, кто потерял жизнь при этой попытке», и подтверждает, что большая их часть приходится на второй этап пребывания Дивизии в СССР, – на зиму 1942-43 гг.; кроме того, более 300 человек попало в плен к русским и некоторые приняли их политическую линию. Подтверждает он и то, что большинство вернувшихся в Испанию пленных отказывалось говорить на эту тему. По его мнению, главными лицами антифашистского испанского коллектива в составе военнопленных являлись Сесар Астор, бывший участник гражданской войны, республиканец, и первый дезертировавший – Антонио Пелайо Бланко, молодой социалист, чью фотографию, как и другого дезертира – Эмилио Родригеса, опубликовала газета «Правда» 24 ноября 1941 г. Их противоположностью был капитан Теодоро Паласиос, наиболее враждебный коммунизму (С. 281). Они были лидерами двух противоположных направлений. Араса считает, что в книге Паласиоса много вымысла и преувеличений и что книга Орокеты более объективна, замечая, что многие антисоветски настроенные офицеры не подтверждают то, что пишет Паласиос в своей книге (С. 282). Никто, однако, не отказывает Паласиосу в том, что он был человеком храбрым.

Пелайо сделал затем заявление о мотивах своего дезертирства, изобилующее оскорблениями в адрес своих бывших товарищей. «Голубая Дивизия почти полностью состояла из черни, уверенной в быстрой победе над Красной Армией и в победном возвращении в Испанию, где они будут встречены музыкой и цветами, с медалями и наградами, полученными от Франко. В Дивизии по разным обстоятельствам было сокращено число антифашистов, но всё же многих не узнали», – заявил он Роке Серне.

Пелайо утверждал, что он был членом Союза Молодых Социалистов Сантандера и входил в Республиканскую армию Севера Испании. После захвата Северной зоны отрядами Франко он был взят в плен и приписан к фортификационному батальону № 69, в котором был до конца войны. Его отца расстреляли после войны, и он не мог найти работы после выхода из дисциплинарного батальона: «Записаться в Голубую Дивизию – поясняет он, – было возможностью убежать от фашизма. Это был случай, о котором я думал и который осуществил. Но раньше я советовался со своей матерью, которая со слезами на глазах мне сказала, что меня убьют, но я ответил, что попытаюсь избежать этого».

После ряда проблем с фалангистами в своем городе Сантандере, которые догадывались о его планах перейти к русским, ему удалось записаться и выехать из Испании в августе 1941 г. Первую попытку побега он предпринял, как он говорит, в Орше в ходе марша Дивизии на восток. В сумерках он спросил у местных дорогу на Смоленск, и крестьяне дали ему одежду в обмен на немецкую форму, которая, как они сказали, послужит партизанам. Однако они (Пелайо с Родригесом? – ред.) были арестованы немецким патрулем, когда, раздевшись, били вшей, «которые нас поедали живьем». Они сказали немцам, что заблудились. «Мы подумали, что нас расстреляют, но этого не случилось», говорит он, и на локомотиве их отправили в Витебск, где посадили в тюрьму. В заключении они узнали, что их батальон Дивизии был очень потрепан. Несколько дней (С. 343) спустя их вернули в подразделение. Пелайо предпринял новую попытку бегства, на этот раз они отправились в тыл, достигли покинутого советского аэродрома и снова были арестованы. Их доставили к капитану части, который оскорблял их и постоянно, согласно Пелайо, говорил сержанту: «Этих посылай на первую линию, но без оружия и одежды, и не торопись сменять их», добавляя, что они будут под прицелом пулемета и при попытке побега будут ликвидированы. Было 16 ноября 1941 г., пулеметчик заснул и Пелайо, позвав Эмилио Родригеса и взяв винтовку, ручные гранаты и сигнальные флажки, направился к реке Волхов, чтобы перейти на правый берег, где находились советские войска. Они обнаружили, что их преследуют, но это оказался другой солдат, Хесус Диес, который попросил их, чтобы они взяли его с собой. Они достигли сторожевых постов, где им приказали стоять, затем раздались выстрелы. «Мы узнали голос лейтенанта, который кричал: «Вернитесь! Вернитесь, вам ничего не будет!» – добавляет Пелайо.

Пелайо и Родригесу удалось преодолеть реку, но Диес утонул.

«Мы были первыми беглецами из этой проклятой Голубой Дивизии», – говорит Пелайо. Он пишет, что затем сотрудничал с русскими: участвовал в подготовке пропаганды против Дивизии и в допросах военнопленных. Мы находим и других испанцев, которые отправлялись в СССР, среди них Веласко, который в это время был сержантом. Свои заявления, сделанные в СССР, он заканчивает следующими словами: «Я считаю, что Голубую Дивизию нужно проклинать тысячу и один раз, как и ее создателей, как и огромное большинство тех, кто входит в ее ряды. Но в этой Дивизии было маленькое ядро антифашистов, друзей СССР. К сожалению, еще осталось немало людей, которые об этом не знают».

Из различных источников о Голубой Дивизии известно, что несколько дезертиров были расстреляно, и бывшие дивизионеры склонны считать, что некоторые дезертиры не имели идеологических мотивов, но не вынесли грубости своих начальников.

Многие бывшие дивизионеры, – пишет Араса, – помнят призывы и информационные обращения. Некоторые даже помнят имя «Радио Карнисеро», не зная происхождения этого названия, которое было ничем иным как фамилией Феликса Карнисеро (С. 344), который часто обращался к ним по громкоговорителю; по большей части обращения содержали призывы переходить на советскую сторону. Помимо Карнисеро постоянно обращались по громкоговорителям Викториано Алано и Хосе Вера, главным руководителем которых был Хосе Хуарес, политический эмигрант, руководитель службы пропаганды в испанском секторе Ленинградского фронта. В некоторых случаях передавались в записи обращения Долорес Ибаррури, направленные к дивизионерам, которых она называла «сыновья» и приглашала присоединяться к советским. Со своей стороны, когда Карнисеро и его товарищи по микрофону призывали к дезертирству, они добавляли несколько слов по-русски, которые возможные дезертиры должны были кричать советским часовым, объявляя, что это они. Но не говорилось, что надо кричать, если придет группа.

Советские не давали особых преимуществ этим дезертирам, несмотря на их добровольное сотрудничество. Карнисеро и его товарищи имели относительную свободу, пока работали на пропаганду на фронте, но после того как Франко отозвал Голубую Дивизию, русские интернировали их в концентрационных лагерях вместе с остальными испанцами, и хотя они в лагере имели некоторый должностной статус, но тоже были военнопленными.

В таком же, если не большем, заблуждении пребывали Вентура Гонсалес и Мануэль Альварес, два других дезертира из Голубой Дивизии. Они не переходили советской линии фронта, а присоединились к партизанам, которые действовали в немецком тылу, и долгое время сражались в партизанском отряде против нацистов. Когда много позже в результате советского наступления территория была освобождена, партизаны вошли в состав советских частей, а двое испанцев были отправлены в концентрационный лагерь как враги и провели там годы.

Такое проявление абсолютного недоверия с трудом переносилось частью сотрудничавших с русскими интернированных. Некоторые из них – Франсиско Мене, Антонио Сохо или Мануэль Перес – страдали до такой степени, что впали в психическое расстройство и были отправлены в психиатрические лечебницы; другие, как Леопольдо Саура, умерли от тоски. Подобные проблемы коснулись и некоторых военнопленных антикоммунистов, но относительно них позиция советских властей более понятна.

Араса подробно рассказывает о Сесаре Асторе, который был в испанскую гражданскую войну в народной милиции, воевал на Арагонском фронте. Потом он стал карабинером и к концу войны – капитаном. Был в тюрьме «год, три месяца и четыре дня», после чего был выпущен на «ограниченную свободу». Она заключалась в том, что он не мог удаляться больше чем на установленное расстояние от места проживания и обязан был периодически являться в жандармерию или полицию.

«Я хотел уехать из Испании – поясняет он, – но меня удерживала моя мать. Наконец, я смог уехать сначала в Кастельон, а затем в Барселону (С. 328). В этом городе я посетил английское консульство, пытаясь вступить в силы Де Голля, но мне не помогли.

Поскольку я был раньше в Республиканской Армии и считался противником режима, я обязан был снова пойти на военную службу, поэтому я решил вступить в Испанский легион. Это произошло в тот момент, когда британцы начали наступление в Египте и Ливии, заставив Роммеля отступить. Я думал, что англичане оккупируют весь север Африки и я смогу перейти к ним, но британское наступление было остановлено, и я остался на месте, в Третьем Подразделении Легиона, без перспективы выйти оттуда. Тем временем произошло вторжение немцев в СССР и в начале 1942 г. стали призывать добровольцев для вступления в Голубую Дивизию. Хотя лично никого не заставляли, когда объявили призыв добровольцев в Лежане, уже стало известно, что должны пойти все. И действительно, мы вошли всей ротой».

После переброски на Полуостров начался стандартный процесс интеграции в новую часть и включение в Маршевый батальон, который вышел из Сан-Себастьяна и пересек испанскую границу 26 марта 1942 г. В Хоффе – баварском поселке, где был организационно-административный центр тыла Голубой Дивизии – они получили новый инструктаж для похода в Россию и отбыли на фронт у реки Волхов, где Астор был включен в Первый Батальон Пехотного полка № 269, сначала находившийся во втором эшелоне, но затем – на первой линии в секторе Чечулино.

«С первого момента я искал благоприятного случая для того, чтобы перейти к советским, – утверждает Астор. – Я не только хотел присоединиться к ним, но также принести с собой какие-либо сведения, которые могли бы помочь в борьбе против фашизма. Я начал делать кроки позиций и распределения артиллерии, чтобы дать их русским, но немного погодя нас переместили на (С. 323) Ленинградский фронт. Я должен был начать заново эту работу, правда, в условиях немного более благоприятных, поскольку я был повышен в капралы, был предложен в сержанты и назначен ответственным за казармы роты».

Астор, несмотря на свое осуждение франкизма и Голубой Дивизии, всегда хвалит командиров, которые были в его части. Он высоко ценил последнего из капитанов, который командовал его ротой, и повторяет, что дивизионеры превосходно обращались с русским гражданским населением, вплоть до того, что делились с ним едой.

«Время от времени, в безлунные ночи, я совершал вылазки, стараясь ознакомиться с окрестностями, знакомясь с русскими и поляками. Один раз я подготовился к тому, чтобы во время такой вылазки перейти к русским, потому что к ночи готовился удар по русским позициям, и я хотел предупредить их. Однако к вечеру сказали, что один солдат из Пулеметной роты нашего батальона перешел к русским. Я был этим удовлетворен, потому что подумал, что русские уже предупреждены и я могу продолжать подготовку кроки. Потом я узнал, что дезертиром был Мануэль Санчес Пердигонес, которого я встретил позже в советском лагере. Удар был приостановлен, и был реализован несколькими днями позже»[83].

Астор сделал 23 кроки первой линии и смог изъять несколько планов из Штаба Дивизии и командования Артиллерией. Самым важным, что он смог добыть, был план заградительного огня дивизионной Артиллерии. Астор поясняет, что в эти дни слышал, что был расстрелян один из тех, кто крал планы:

«В зоне, где я находился, вблизи Слуцка (Павловск) иногда появлялся кто-либо, кто переходил к русским, поэтому, чтобы положить конец новым побегам, была организована военная информационная служба в Дивизии, и меня сделали ответственным за эту службу в роте. Вначале я думал, что это была ловушка, но затем увидел, что это не так» (С. 330).

<…>

«Чтобы подготовить переход на советские линии, я сначала работал в одиночестве, – поясняет Астор, – но будучи во втором эшелоне, завел дружбу с одним юношей по имени "Саша" (уменьшительное от Алехандро), который через некоторое время пригласил меня к себе домой, где я познакомился с его родителями. Через некоторое время между нами установилась настоящая дружба. Его отец был коммунистом, инвалидом русской гражданской войны, и я понял, что он хочет помочь мне перейти к советским, для чего дал мне письмо своему брату, который находился в Ленинграде, и другое, адресованное Андрею Жданову, высшему руководителю КПСС в этом городе, для того момента, когда я буду пересекать фронт. Эта семья, кроме того, помогла мне закончить кроки, поскольку юноша сторожил, пока я их готовил, и начинал петь, если кто-либо появлялся.

Именно Саша сказал мне, что другой испанец из Дивизии, повар, также хочет перейти к русским. Уже давно я мечтал об этом. Речь шла о Леопольдо Сауро Кальдероне, который был поваром еще в Республиканской армии. Поскольку я был капрал, я вызвал его в свой бункер, и для того чтобы узнать его мысли, попытался проверить его с помощью газет, поступающих к нам из Испании. Я сказал, что в одной из них имеется сообщение о высадке англоамериканцев в Северной Африке, произошедшей 8 ноября 1942 г. Я заметил удовлетворение на его лице и сказал ему, что он был красным. Он смутился, но я его успокоил, сказав, что тоже был красным. Очень скоро я включил его в ротную казарму, и с этого момента мы начали готовиться к бегству. В одну из наиболее темных ночей мы решили идти к русским траншеям, которые находились в этом пункте примерно за 600–700 метров от наших. Было 26-е марта 1943 г., ровно год спустя после того, как я пересек испанскую границу, чтобы прибыть в Германию. Мы очень осторожно и медленно пересекли минное поле и дошли до места, где стояла русская поврежденная танкетка, немного более чем в 50 метрах от советских позиций. Оттуда мы несколько раз крикнули по-русски, сообщая, что мы приближаемся к ним. Два раза ответа не было, но на третий ответили. С моим неплохим знанием русского языка я спросил, куда идти, и мне ответили, чтобы я не шел прямо, и указали, как надо идти среди мин. Пока мы приближались, патруль тоже подошел и приказал нам стоять. Нас повели в бункер капитана роты, где мы спели Интернационал. Оттуда нас перевели на командный пункт батальона, где накормили и дали водки, и даже завели на граммофоне диск "Лимонеро". Дальше нас перевели (С. 331) на командный пункт полка и дивизии. Пункт располагался против Колпино. На допросах был переводчик Хосе Вера, молодой испанец, который еще раньше дезертировал из Дивизии и очень быстро научился русскому языку.

Когда дезертиры из Голубой Дивизии прибывали на русские линии, считалось нормальным держать их там по два или три дня, а потом отправлять в концентрационные лагеря. Однако, наш случай отличался от остальных, потому что мы принесли много планов. Меня в течение трех дней держали в штабе Корпуса по поводу планов и 23-х кроки, которые я принес. Там всегда были советские офицеры, и иногда кто-нибудь меня провоцировал, так что в конце концов я начал отвечать агрессивно. Тогда один капитан, маленький и смуглый, обратился ко мне на чистом кастельяно и сказал: "Не сердись, парень. Нельзя доверять сразу тем, кто приходит оттуда". Он мне потом назвался. Это был Хосе Хуарес, испанский политический эмигрант. С ним был еще один компатриот, который носил знаки лейтенанта, его имени я не помню».

«Провокации на этом не закончились, – продолжает пояснять Астор, – но возобновились, когда нас из Армии отправили в руки НКВД. Именно потому, что мы принесли столько планов и другой документации, которая, мы думали, представит интерес для русских, увеличилось недоверие к нам. Первый следователь политической полиции вел себя чрезвычайно грубо. Переводчик, который строго воспроизводил тон допрашивавшего меня майора, сказал мне: «Сознавайся! Мы имеем все данные, что ты послан Гестапо, чтобы совершить покушение на Жданова, и для этого принес рекомендательное письмо. Сознавайся, или в противном случае мы тебя расстреляем». Я так возмутился, что начал кричать и проклял тот момент, когда решил перейти к русским. Хотя мои допросчики оставались спокойными, переводчик сообщил офицеру, что я согласен со смертью, и он сразу изменил тон и даже угостил нас водкой и закуской.

Мы думали, что всё уже закончилось и что наконец нас признают своими, но это было очень далеко от реальности. Хуарес, испанец, ответственный за службу информации и пропаганды против линий Голубой Дивизии, попросил, чтобы я выступил по громкоговорителю с обращением к испанским солдатам, и тогда он меня оставит на службе (С. 332) по пропаганде. Я отказался по двум причинам: из-за моей семьи, которая осталась в Испании, и капитана моей роты. Я хотел избавить его от возможных репрессий, поскольку со своей стороны капитан обращался со мной очень хорошо и, возможно, защитил меня перед своим начальством, поэтому я думал, что могу повредить ему, если выполню просьбу Хуареса и советских. На допросах от меня всё время требовали, чтобы я негативно высказался о командирах Дивизии, но я не мог этого сказать ни о ком, потому что все были всегда корректны, особенно капитан. В любом случае, я думаю, что планы и экспликации, которые мы дали русским, должны были быть им полезны.

Сауру и меня наконец отправили в тюрьму Ленинграда, откуда часто вытаскивали для новых допросов. В этих случаях переводчиком был Веласко, другой испанский эмигрант, имевший знаки различия капитана. Мы провели в тюрьме три месяца, по окончании которых нам объявили, что перевезут нас в Москву».

Они доехали на поезде до Ладоги, которую переплыли на судне, и затем двигались пешком и опять на поезде. Путешествие было тяжелым, хотя их хорошо кормили, несмотря на недоверие к ним русских.

«Мы предполагали, что по прибытии в Москву нас, наконец, свяжут с испанскими товарищами и мы будем жить с ними, но вместо этого нас доставили в какой-то дворец, через маленькую дверцу провели в комнату и заперли. Это было чудесное помещение с блестящим паркетным полом, хорошо ухоженное, но мы продолжали там быть пленниками. Это была Лубянка (центр НКВД).

В качестве первой меры предосторожности нас подвергли жесткому контролю: полностью раздели и осмотрели все части тела, включая все отверстия, а наша одежда была прощупана миллиметр за миллиметром. Нас продержали запертыми в этом помещении, выводя лишь на допросы, где повторялось одно и то же раз за разом. Допрашивали нас всегда ночью. Из помещения нас выводили всегда в определенный час. В то же время внутри него мы были свободны, нас ни разу не подвергали физическим пыткам, и еда была хорошей.

Допрашивал нас всегда майор. Я часто ему жаловался, раздражаясь, указывая, что мы перешли к советским, чтобы сражаться против фашизма, и мы просились на фронт, а вместо этого русские (С. 333) нас держат в заключении месяцами, подвергая допросам. Я говорил им много раз, что я ожидал, что с нами поступят так же, как поступали мы в гражданскую войну с теми, кто переходил на нашу сторону, – мы такого человека считали своим после некоторых доказательств. Наконец, однажды майор НКВД мне ответил: «В гражданскую войну вы были чрезвычайно доверчивы и поэтому ее проиграли. Мы хотим войну выиграть и поэтому не верим никому».

На Лубянке два этих испанца содержались раздельно. Астор делил свою камеру с двумя итальянцами. Он вспоминает рассказы заключенных, что там также были Паулюс и другие немецкие генералы, захваченные в плен в Сталинграде, но сам он никогда не видел этого маршала. Астор и Саура провели восемь с половиной месяцев на Лубянке, затем были перемещены в концентрационный лагерь в Лефортово и немного позже в Бутырскую тюрьму, обе в советской столице. Позже Астор получил сообщение, что он будет послан в особый лагерь антифашистов.

«В лагере было несколько немецких генералов, некоторые составили Комитет за Свободную Германию, среди них один – последователь Бисмарка; а также румынские генералы и офицеры разных национальностей. Нас, испанцев, было четверо: Саура, Хосе Хименес (солдат, который попал в плен и не был дезертиром), другой, чье имя не помню, и я. Мы всегда оставались маргиналами и изгоями, но не в смысле плохого физического обращения. За годы, проведенные в советских концентрационных лагерях, я никогда не видел, чтобы кого-нибудь били. Другим позитивным аспектом была чистота. У нас не было вшей, которые имелись в изобилии в Голубой Дивизии. Через каждые несколько дней русские обязывали военнопленных мыться в бане, а одежда проходила через автоклав», – говорит Астор.

В мае 1945 г. закончилась Вторая мировая война, но испанцы, перешедшие к русским, все еще оставались интернированы в лагерях и будут находиться там еще многие годы.

«Тогда произошло крушение всех надежд моей жизни, – утверждает Астор по поводу этого долгого заключения. Постоянно откладывающееся освобождение и репатриация для тех, кто ее желал, казались все более безнадежными. Мы страдали от того, что с нами – антифашистами – обращались так же, как и с теми, кто продолжал оставаться франкистами. Мы писали письма Долорес Ибаррури, Сталину (С. 334), Берии, в Центральный Комитет КПСС, руководству КПИ. Подозревая, что письма блокирует почтовая служба лагеря, мы передавали их русским друзьям, чтобы они их бросали в ящик вне лагеря и даже в удаленных поселках, но ни разу не получили ответа ни на одно. Годами позже я говорил об этом с Долорес Ибаррури, и она ответила, что никогда не получала ни одного из этих писем. Со своей стороны, офицеры из НКВД, с которыми мы говорили в лагерях и с некоторыми из которых устанавливали даже нечто вроде дружбы, уверяли нас, что отправляли всю документацию. Берия и НКВД ее контролировали, поэтому мы уверены, что было запрещено доставлять письма по назначению. Доказательством тому служит то, что после смерти Сталина и Берии мы писали Ворошилову, председателю Верховного Совета, и Маленкову, генеральному секретарю КПСС, и вскоре получили ответы. Первый ответил нам буквально следующее: «Ваша проблема в ближайшее время будет рассмотрена Советским Правительством и будет решена положительно». Но в ожидании этого часа некоторые умерли, а некоторые сошли с ума».

Проследим за судьбой этих испанцев с 1945 года и далее, потому что именно тогда происходило противостояние между коллективом военнопленных и испанскими дезертирами, во главе которых были капитан Теодоро Паласиос у франкистов и Сесар Астор у антифранкистов. Все вместе они продолжали страдать в плену.

Несколько дезертиров и военнопленных Голубой Дивизии стали служить советской стороне, помогая в лагерях внедрению доктрин и вербовке – в особой форме, параллельной той, которая куда более активно велась среди военнопленных из Германии и других воюющих стран. Поддержка этого антифашистского сектора увеличилась в 1945–1947 годах, когда предполагалось падение режима Франко.

«Нас – тех, что просили оставить их в СССР, – прибыло более двухсот. Список этот включал почти всех, кто перешел к русским (их было 70 или 80 человек), и многих из тех, кто попал в плен. Причиной, помимо результатов работы по применению советской доктрины, была, без сомнения, и тенденция соглашательства с победителем. Однако начало Холодной войны и консолидация франкизма, а также недовольство тем, что советские содержали нас бесконечно интернированными в лагерях, привели к откату назад, и к смерти Сталина многие (С. 335) просили вернуть их в Испанию. Более того, те, кто продолжал чувствовать себя франкистами, усилили свое влияние в этот период и заняли вызывающую позицию. Они утратили страх и поняли, что так или иначе рано или поздно их должны будут вернуть в Испанию».

Во главе франкистов был капитан Паласиос.

«Я узнал Паласиоса в ноябре 1946 г., – говорит Астор, – и признаю, что он имел моральный авторитет у тех, кто за ним следовал. Мы встретились в концентрационном лагере № 58, находившемся в Социалистической Советской Республике Мордовия (входящей в Российскую Федерацию), в Волжской зоне, столица которой есть Саранск. Нас там в филиале номер 5 этого лагеря оставалось около двадцати испанцев, после того как примерно тридцать человек были перемещены в лагерь, расположенный в зоне Дон Бас, вблизи Ворошиловграда. Те, кто продолжал оставаться в лагере 58, были членами театральной группы, которая состояла из сторонников двух противоположных политических идеологий. Я был во главе Антифашистского Комитета филиала номер 5, и поэтому Паласиос звал меня «корольком». Это было преувеличение, но я не могу отрицать, что я имел некоторый вес внутри лагеря, не говоря уже о советской части, поскольку внутри военнопленных всегда назначался шеф для организации работ и шеф политический. Я был этим последним».

В названном филиале было несколько тысяч военнопленных, много японцев. Упомянутая двадцатка испанцев была перемещена из филиала № 5 в центр лагеря № 58, куда прибыли также несколько испанских офицеров и солдат из других центров интернирования. Это там Астор и Паласиос узнали друг друга и о разнице своих позиций, хотя не говорили об этом. Контакт произойдет в следующем лагере, в Харькове[84].

«Когда я находился в лагере в Харькове, ко мне однажды пришел солдат Хосе Хименес, – заявляет Астор, – который был адъютантом или связным капитана Паласиоса на фронте, и сказал мне, что капитан хотел бы говорить со мной. Мы определили место и час (С. 336), встретились, и он предложил мне создать общий фронт, чтобы противостоять господству немецких военнопленных в лагере, поскольку они составляли большинство. Я отказался сотрудничать с ним. Признаю, что Паласиос был прав и что нужно было сократить преобладание немцев. Сегодня, почти сорок лет спустя, я, конечно, поддержал бы его предложение. Однако в тот момент воспоминания о гражданской войне были еще очень свежи, и я видел в Паласиосе врага, с которым не хотел сотрудничать. Был еще жив образ двух Испаний. Его раздражало, что я называл его не капитаном, а «сеньором Паласиосом». Я не признавал его звание, поскольку он был одним из тех, кто восстал против Республики и ее законного правительства. Наконец, я обращался к нему лучше, чем он ко мне, потому что я тоже был капитаном карабинеров. Об этом предложении, которое он мне тогда сделал, Паласиос не говорит в своей книге, и это показательный штрих, позволяющий понять наши отношения в лагерях СССР».

Политический руководитель Антифашистского Комитета далее говорит, что:

«Паласиос называет «голодным лагерем» этот центр военнопленных в Харькове. Это только отчасти правда. Мы много страдали в первые месяцы 1947 г., потому что в предыдущий год урожай был очень плохой по причине большой засухи. Также и советское население испытывало сильный голод в этом году. Конечно, военнопленным никогда не хватало 400 грамм хлеба в день, но ситуация улучшилась с середины года, с новым урожаем, когда еда стала почти обильной. С другой стороны, начиная с 1947 г. немецкие военнопленные начали получать посылки с продовольствием от своих родных, и поскольку мы работали, русские платили нам кое-какие деньги и можно было купить некоторые продукты в лавочке. Вспоминаю, что один немец купил даже мотоциклетку и взял ее с собой, когда его репатриировали. Лагерь в Харькове работал на фабрику «Серп и молот». Мы выходили на работу с небольшой охраной, и так же было во время каких-либо культурных походов, когда сорок или пятьдесят военнопленных шли с одним солдатом по улицам города».

Паласиос, Астор и другие испанцы были в лагере под Харьковом до конца 1948 – начала 1949 г., когда их перевели в лагерь 270/3 у Боровичей, где они встретились с испанцами-военнопленными иной судьбы. Среди них были Феликс Карнисеро, Хосе Вера, Викториано Аларио и Франсиско Мене. Трое первых вели пропаганду по громкоговорителю. В 1949 г. Карнисеро и Вера были в лагере ответственными за идеологическую работу, Аларио и Мене отвечали за организацию внутренней жизни лагеря и работу. Вскоре были освобождены и отправлены на жительство в Узбекистан десять испанцев, в том числе Карнисеро, Вега и Аларио; заболевший психическим расстройством Франсиско Мене был отправлен в психиатрическую больницу. Но говоря о статусе испанцев, сотрудничавших с советскими властями, Араса пишет, что хотя они и имели относительную свободу, но после отбоя их возвращали в лагерь к остальным испанцам и они так же считались военнопленными. Из испанцев-дивизионеров, сотрудничавших с советской властью, более 50 человек на первом этапе отказались вернуться в Испанию. Многие умерли в СССР, часть вернулась позже. Среди тех, кто остался в СССР, были:

Викториано Апарисио Мануэль Альварес,

Вентура Гонсалес

Хосе Гонсалес

Хуан Тортоса

Николас Теруэль

Франсиско Барреро

Эмилиано де ла Фуэнте

Педро Гарсия

Хулиан Наварро

Хуан Карденас

Никасио Корбачо

Доминго Ромеро Нонато

Мануэль Лукас

Габриэль Перес

Мануэль Санчес Пердигонес

Антонио Ромеро

Лаудете

Педро Перес

Сесар Астор

Валериано Гаутьер

Франсиско Мене

Антонио Сохо

Феликс Карнисеро

Лусио Коррес

Максимо Сеговия Эрмосо

Баррена

Мануэль Перес

Сантос Фаундес

Франсиско Техера

Эмилио Родригес

Алонсо Торкуато

Хосе Вера

Антонио Пелайо Бланко

Луис Лопес Родригес

Иносенсио Миральес

Франсиско Туньон

Томас Асета

Паскуаль Санчес

Матиас Алькесар

Луис Гарсия

Эдуардо Фернандес

Рамон Гарсия

Мигель Латре

Хуан Рейтеги

Эрменхильдо Рейес

Федерико Доваль

Мануэль Игеруэло

Антонио Санчес

Хуан Ирибаррен

Селестино Эрнандес

Антонио Каналес и другие.

Четверо из них выехали затем в ГДР. Прапорщик Хосе Наварро вернулся в Испанию в 1957 г., сам Сесар Астор – 1 ноября 1977 г. Лишь один не был отпущен советскими – сержант Каверо, обвиненный как военный преступник другим испанцем (С. 296 – 297).

Араса пишет, что в 1951–1952 гг. испанцы-антикоммунисты держали голодовки (С. 289).

«Перед нами, антифашистами, возникла дилемма, будем ли мы продолжать сотрудничать или нет, потому что мы также дошли до точки кипения. Однако мы снова вернулись к тому, чтобы противостоять антисоветскому давлению тех, кого считали своими врагами», – говорит Астор. Вначале советские ничего не делали, чтобы помешать голодной забастовке, и испанцы, уже сильно ослабевшие, проводили целую неделю, лежа на койках; но когда прошло десять дней после начала протеста, прибыло много русских солдат, и хотя они пришли без оружия, силой заставили испанцев есть. Астор уточняет, что когда происходила эта голодная забастовка, Паласиоса и других испанских офицеров и солдат-антикоммунистов уже не было в лагере в Боровичах, но что и раньше они были инициаторами саботажа – поощряли испанцев, которые не работали, причиняли вред. Они были осуждены и заключены в тюрьму.

Наиболее многочисленное ядро испанских военнопленных или дезертиров было отправлено в новый лагерь, расположенный в районе Дарницы, в Киеве, откуда некоторые были перемещены в Дон Бас, конечный пункт их жизни в плену. Оттуда одни выехали в 1954 г. в Испанию, а другие остались в СССР, хотя многие из тех, кто сперва не вернулся в Испанию на «Семирамисе», сделали это два или три года спустя в составе других экспедиций (С. 338).

После общего взгляда на события глазами Сесара Астора Д. Араса переходит к рассмотрению жизни военнопленных с противоположной точки зрения. В частности, используя данные капитана Паласиоса, в которых собраны и другие источники, как просоветские, так и франкистские.

Первые допросы военнопленных, согласно Паласиосу, разочаровали, потому что многие испанские солдаты боялись отвечать. Когда их спрашивали, например, об их вероисповедании, один отвечал, что был масоном, а другие говорили о приверженности к коммунизму. Ввиду такой ситуации офицеры обратились к солдатам с твердым заявлением о том, чтобы они, несмотря на создавшееся положение, оставили всякие попытки переметнуться. Некоторые из просоветски настроенных свидетелей – согласно версии, которую дает Хосе Хуарес, который был переводчиком на этих допросах, – говорили, что ни в момент, когда Паласиос попал в плен, ни на допросе позиция последнего не была такой героической, как он сам описывает. Он был захвачен в плен в бункере, в котором находились раненые, и некоторые считали это уловкой, чтобы не оказаться в окопе в момент (С. 339) русской атаки на позиции его роты. Они утверждают, что сначала он отказывался отвечать и даже вел себя вызывающе, но после хорошей пощечины от одного советского офицера стал отвечать, когда его спрашивали. Но все сходятся в том, что Паласиос отказался говорить по громкоговорителю, когда ему это предложили советские, а также отказался обратиться к своей семье. Понятно, что слова некоторых из своих явных противников умерший уже Паласиос опровергнуть не может. Стоит добавить, что некоторые военнопленные, включая и офицеров, всегда выражавшие ясные антикоммунистические взгляды, не были полностью согласны с тем, что описывает капитан Паласиос в книге Лука де Тена.

Кому же принадлежат призывы по громкоговорителю и радио, приглашавшие испанских дивизионеров переходить во вражеский лагерь, так как они были якобы покинуты и преданы своим командованием? Это был человек, которого Паласиос называет «прапорщик Х», не указывая его имени, хотя прямо его обвиняя. Речь идет о прапорщике Хосе Наварро. Вот кем он был, по версии Астора:

«Он был республиканцем по убеждениям, но никогда не был коммунистом. Как многих других, его можно было отнести к лагерю умеренных социалистов. Его семья была в Кордобе, но по окончании гражданской войны он оказался в Сарагосе и из этого города отправился в СССР, записавшись в Дивизию. На момент, когда он попал в плен у Красного Бора, он еще очень мало был на фронте. В советских лагерях он объединился с офицерами-антифашистами, поддерживая интенсивные контакты с итальянцами, общение с которыми облегчалось сходством языков».

Наварро входил в Антифашистский комитет, в котором Астор был председателем или активистом, а Наварро ответственным за культурную работу. Третьим членом этого Комитета был Мигель Латре, тоже военнопленный, а не дезертир. Согласно Астору, это был офицер, который хоть прямо и не сотрудничал с ними, но не был по отношению к ним враждебен. Он упоминает о лейтенанте Мартине, который поддерживал дружеские отношения с Наварро, в то время как остальные испанские офицеры прекратили с ним все контакты. Отдельно существовал и капитан авиации Андрес Асенси Альварес-Аренас, попавший в плен в декабре 1942 г. (С. 291, 293).

Испанцы, захваченные русскими на Ленинградском фронте, были сначала помещены в лагерь в Череповце. Как уже говорилось, большая часть пленных была захвачена в Красном Бору и должна была пройти через замерзшую Ладогу – путешествие, в котором некоторые солдаты пострадали от обморожения, что впоследствии привело к ампутациям. Многие испанцы умерли в этом лагере. Среди них, согласно Паласиосу, были: Франсиско Доменеч, Анхель Арамбуэна, Феликс Гаскон, Бенигно Гомес, Хосе Иглесиас (С. 340), Франсиско Марчена, Бартоломе Оливер, Кармело Сантафе, Мануэль Кабальеро, Рамиро Эрнандес, Бенито Рохо, Висенте Берналь, Элиас Баррера, Франсиско Барранко, Хоакин Баррето, Хуан Карлес, Паскуаль Клос, Акасио Фернандес, Эрмеландо Фустер, Кайо Гутьеррес, Мануэль Гутьеррес, Хосе Эрнандес, Хуан Иниеста, Хуан Элисаррага, Рафаэль Лопес, Хоакин Майора, Карлос Монтехо, Хуан Морено, Франсиско Падилья, Висенте Паскуаль, Виктор Перес, Анхель Осуна, Эстебан Рамирес, Мануэль Санчес Понсе, Леопольдо Сантъяго, Кресенсио Састре, Мигель Торре, Хосе Васкес Пас и один человек по фамилии Виньюэлас. Все они умерли от болезней или истощения. Хоан Лавин погиб, будучи застреленным часовым, а Педро Дуро Ревуэльто – в шахте, где работал. В лагерь в Череповец 22 февраля 1943 г. прибыло всего 250 испанцев, которые попали в плен при атаке 10 февраля в Красном Бору.

«Иногда испанцы страдали от ударов, нанесенных не советскими, а другими испанцами», – говорит Астор. Некоторые утверждают, что одним из тех, кто в суровой и оскорбительной форме обходился с военнопленными из Голубой Дивизии, был Фелипе Пульгар, один из руководителей КПИ, который часто допрашивал пленных и вел с ними политическую работу. Немного лучшие впечатления оставил о себе лейтенант Севил, выполнявший те же функции.

Из лагеря в Череповце они были перемещены в лагерь № 27 у Москвы, где обращение было несравненно лучше и питание было хорошим. Оттуда их перевели в лагерь в Суздаль (№ 160), примерно за 300 километров к востоку от Москвы, во Владимирской области, на берегах Ламенки. Их разместили в старом монастыре, где военнопленные итальянцы открыли чудесные фрески, покрытые другими слоями живописи, которые они реставрировали (С. 341). Питание снова стало плохим и недостаточным, как и в первых лагерях. В этом лагере к ним присоединился другой пленный офицер, капитан Херардо Орокета, который, несмотря на то что был пленен в тот же день, что и остальные, попал в Суздаль другим путем. Получив ранение в ключицу в Красном Бору, Орокета был интернирован в советский госпиталь и затем передан в руки НКВД в Ленинграде, где его допрашивали.

В каком-то из этих мест он потерял свои сильные очки и затем в течение многих лет искал подходящие стекла.

Орокета присоединился к группе испанских офицеров, которые отказывались работать и сотрудничать в чем-либо с русскими. Образовалась группа полностью антисоветская из следующих офицеров: Паласиос, Орокета, Малеро, Альтура и Кастильо, позже к ним присоединился лейтенант Росалени, с которым они встретились в другом лагере. В противоположном отряде, антифашистском, был прапорщик Наварро. Относительно независимая позиция была у лейтенанта Мартина, который не сотрудничал с русскими, но продолжал поддерживать дружбу с Наварро. Кроме того, в некоторых лагерях им встречался другой испанский офицер Асенси, из авиации, который, несмотря на твердость своих антикоммунистических взглядов, все же был гибче других, по утверждению Астора[85].

Названные испанские офицеры-антикоммунисты отказались снять свои знаки отличия с окончанием войны. Советские приказывали им сделать это, поскольку немецкая армия исчезла, но Паласиос ответил, что Испанская Армия продолжает существовать, и его примеру последовала часть пленного немецкого офицерства. Паласиос уверяет, и это подтверждают и другие, что большинство немцев вели себя в плену весьма не слишком достойно, хотя на поле боя было иначе.

В июле 1946 г. они были переведены в лагерь Оранки, в районе Горького, где встретились с лейтенантом Росалени. Позже они были в лагере в Потьме, в уже названном № 58 в Республике Мордовии, и в январе 1947 г. в Харькове. В лагере № 160 в Суздале испанские военнопленные встретились с испанским гражданским населением, перемещенным из Берлина в 1945 (С. 342).

Ксавьер Морено Хулиа о дезертирах и военнопленных

Обратимся к тем страницам книги Ксавьера Морено, которые посвящены дезертирам из Голубой Дивизии. Он пишет, что в ее рядах имелось неопределенное, но незначительное число лиц, более или менее связанных с прежним республиканским режимом. Часть их предпочла соединиться с победившими в Гражданской войне, другие же продолжали борьбу, и если выявлялись службой информации дивизии, обвинялись во враждебности и возвращались в Испанию. Невыявленные же пытались перейти к советским, что не одному из них стоило жизни, как при самой попытке, так и после, в застенках. (С. 319). Морено отмечает, что испанская и американская историография о дезертирах бедна. Кроме того, те люди, которым удалось выбраться из своего трудного положения, в основном описывали свои действия в заключении, останавливались на контактах с теми, перед которыми они представали как предатели, как люди, продавшиеся врагу. Ничего не пишется о задержании при самой попытке к бегству (хотя сегодня есть семьи, которым было сообщено, что их дивизионер погиб в бою, хотя на самом деле он был казнен). (Если это действительно так, а хочется верить этому честному историку, то как же отличается в лучшую сторону «фашист» Франко от «коммуниста» Сталина в отношении к семьям воевавших! – А.Е.) Скудная советская историография, относящаяся к Голубой Дивизии (две статьи: одна – историка С.П. Пожарской, опубликованная в 1969 г., и другая – полковника Юрия Басистова, увидевшая свет 20 лет спустя), подчеркивает важность сведений о дезертирах, но не приводит цифр. Морено пишет, что мы не знаем, сколько было потенциальных дезертиров, – эта информация пока не извлечена на свет из Военного Архива, но знаем, сколько дезертиров достигло советских линий – примерно 80, – цифра очень небольшая и составляет 0,2 % от состава дивизии. Мы также знаем, – продолжает Морено, – что большинство попыток дезертирства имело место в начале зимы 1942–1943 гг., когда фалангистские добровольцы были в значительной мере заменены новыми людьми. (В примечании он говорит, что согласно Франсиско Торресу, в 1954 г. в Советском Союзе оставалось 65 дезертиров, а согласно Карме Агусти, 19 вернулось.) (С. 495)

Имелись, однако, – как утверждает Морено, – случаи дезертирства, вызванные другими обстоятельствами: обманом или принудительным рекрутированием, а также другими тысячами причин, которые не поддаются анализу. Таков был случай Альберто Диаса Гальвеса, награжденного Железным крестом и воинской медалью за сражение в Подберезке («Те немногие солдаты, кто еще оставался в живых, сгорбившись, сидели неподвижно. Мы смотрели друг на друга, но никто ничего не говорил. Никто не хотел принимать решения, которого мы все желали. Покинуть пост означало расстрел. Но нечего было думать. Я встал и медленно пошел…»), – ему спасли жизнь благодаря его командиру Майору Роману. [Мы не встретили это имя в нашей Базе Данных и можем предположить, что речь здесь идет о дезертирстве в свою сторону(?) – А.Е.] В любом случае, – пишет Морено, – были случаи дезертирства непредумышленного, без идеологической компоненты. Они создавались обстоятельствами еще на испанской территории: только из гражданского добровольчества Барселоны было семь дезертиров, один процент этого контингента. Во всех случаях это были новые люди, неизвестно, почему они это сделали, но не по идеологическим соображениям, поскольку они были фалангистами. Уже в России помимо трудностей фронта (холод, плохое питание, боеспособность врага, партизанские действия…) на них давила пропаганда, которую вела (С. 320) Красная Армия через радио и листовки, которые, помимо прочего, были еще и охранной грамотой, пропуском.

По поводу сказанного мы не совсем согласны с автором. Ридруэхо был одним из идеологов фалангизма, и тем не менее именно после возвращения из России его идеологическая позиция кардинально изменилась. В свою очередь, можно вспомнить и утверждение самого Ридруэхо о недейственности советской пропаганды и сделать вывод, что он был прав по отношению к составу первого контингента Голубой Дивизии периода 1941–1942 гг., но начиная со следующей зимы пропаганда стала более действенной.

Морено отмечает, что «Красная Армия уважала жизнь каждого дезертира, вне зависимости от того, имелись для этого идеологические причины или нет. Волховский фронт был очень беден на дезертирство: это было отражено в докладе коммунистических изгнанников в феврале 1942 г. Но уже на Ленинградском фронте в сентябре 1942 г. приказом Верховного главнокомандующего предписывалось немедленно принимать, хорошо кормить и предоставлять медицинскую помощь дезертирам, после чего отправлять их в ближайший штаб. Приказ был напечатан по-русски и по-испански в виде листовки и забрасывался на позиции дивизионеров. Первоначально это имело эффект и было не только пропагандистской мерой: люди действительно получали еду и медицинскую помощь. Но после этого они подвергались развернутым допросам со стороны должностных лиц НКВД (политической полицией), длившимся по нескольку дней. И после подачи соответствующих заявлений некоторые приглашались в службу пропаганды, направленной на Дивизию, но большинство отправлялись в концентрационные лагеря. Таким образом, пропагандисты после ухода Голубой Дивизии с фронта оказались там же, где были заключены их товарищи, попавшие в плен. В лагерях они, вместе с некоторыми военнопленными, которые, в конце концов, согласились сотрудничать с лагерной властью, занимали должности с определенной ответственностью, но были лишены свободы и находились в конфликте с большей частью военнопленных и интернированных. Свидетельство Сесара Астора, – пишет Морено, – не оставляет места сомнениям относительно страданий этих людей».

Заметим здесь, что в российских архивных документах, относящихся к испанским военнопленным, понятие «дезертир» не употребляется, а понятие «перебежчик» встречается очень редко, лишь по отношению к самым первым из них, и затем исчезает из списков и других документов, будучи поглощено общим понятием «военнопленные». Как можно видеть из документации лагерей для военнопленных и интернированных, подведомственных ГУПВИ МВД СССР, основное деление испанских военнопленных осуществлялось по признаку «антифашисты» и «сторонники Франко», а переход на советскую линию фронта практически не учитывался.

Морено прав, когда пишет, что «Сталин не доверял дезертирам Голубой Дивизии, потому что она была добровольческой, и большинство перебежчиков находилось на общем положении военнопленных до его смерти, несмотря на безнадежные петиции к руководителям КПИ, находящимся в Москве. Освобожденные в 1954 г. и позже, некоторые из них оставались в Советском Союзе, где пытались начать новую жизнь, а другие, несмотря на потенциальную опасность, о которой предполагали, вернулись в Испанию (С. 321).

Хосе Луис Родригес Хименес о том же

Хосе Луис Родригес Хименес подчеркивает, что случаи дезертирства и перехода участников дивизии к русским считались военным секретом и что он специально изучил ситуацию с теми, кого с конца 1942 г. Штаб Дивизии считал «нежелательными» и старался вернуть обратно в Испанию.

Он констатирует, что точной цифры военнопленных нет ни в одном испанском архиве. По его мнению, можно предполагать, что их было около двух тысяч (сразу скажем – цифра эта очень преувеличена). Мы думаем так, – пишет он, – потому что число нелегальных испанцев, воевавших в немецких частях, неизвестно; то же можно сказать и о числе тех, кто эмигрировал в Третий Рейх и попал в руки советских. Следует также подчеркнуть, что какая-то часть военнопленных была уничтожена сразу же после захвата или попала в руки партизан (Последнее вполне возможно. Но Родригес ошибается, утверждая, что значительная часть авиационных и морских экипажей, около семисот человек, была интернирована в концентрационные лагеря из-за отказа принять советское гражданство; таковых, как мы знаем, было во много раз меньше, и причина была не в отказе от гражданства, а в требовании выезда и отказе от любой работы – А.Е.). По его мнению, не менее пятнадцати процентов военнопленных умерло в лагерях от различных болезней и от условий жизни. Он подчеркивает, что их заставляли работать, упоминает о деятельности антифашистских комитетов в лагерях и замечает, что в отличие от военнопленных других национальностей, испанцам была запрещена переписка с родными.

Родригес говорит, что не имеет точных цифр дезертировавших – ни тех, кто перешел на советскую сторону, ни тех, кто бежал в тыл. По собранным им данным, число перебежчиков к врагу было очень небольшим между октябрем 1941 и маем 1942 гг. Даже в докладе, составленном испанскими коммунистами, находившимися в СССР, этот факт отмечен. Доклад указывает, что к концу первого года дезертиров в Красную Армию было только семеро (против двадцати трех военнопленных), все они были гражданскими добровольцами, страдавшими от наступивших холодов и ударов Красной Армии. Правда, доклад также подчеркивал, что наибольшее число дезертиров относится к бежавшим в испанский тыл. Небольшое число перебежчиков объясняется в докладе пятью обстоятельствами: составом дивизии (большинство фалангистов), впечатлениями от успехов немецкой армии, влиянием офицеров на солдат, запуганных тем, что Красная Армия расстреливает всех пленных, слухами о скором возвращении в Испанию и, наконец, угрозами расправы над дезертирами и их семьями при германском наступлении.

Из семи дезертиров только двое в докладе определялись как «возможные коммунисты» и четверо – как «возможные антифашисты». Родригес приводит их характеристики, данные в этом докладе:

Один из них, Висенте Кальво Гонсалес, авантюрист, специалист по побегам. В ходе нашей войны перешел из армии Франко в Республиканскую армию. За месяц до окончания войны бежал во Францию, чтобы снова вернуться в Испанию спустя несколько дней после победы Франко.

Двое из Сантандера, Эмилио Родригес и Антонио Пелайо Бланко, чьи фотографии появились в «Правде», представлены как военнопленные, а в действительности – беглецы, которые перешли на сторону Красной Армии, пережив много опасностей и оставив по пути третьего, который погиб. Они дети рабочих, двадцати одного и двадцати трех лет, сражались на Республиканском фронте на Севере. Они не сознательные революционеры, а молодые трудящиеся, которые ненавидят фашизм. Ранее были социалистами.

Эустахио Герреро Наранхо, юноша из Асуаги (Бадахос), который состоит в Молодых Анархистах. Очень отсталый крестьянин. Сражался на Республиканском фронте, попал в плен по окончании войны и был направлен в концентрационный лагерь. Затем был отпущен и вернулся в свой поселок. Производит впечатление юноши простого и антифашиста (С. 298–299).

Родригес отмечает, что советские называли полные и аутентичные имена солдат, которые были ранены в бою и, захваченные в плен, направлены в госпиталь, что должно было производить впечатление на некоторых их бывших товарищей. Эти военнопленные использовались советскими и британскими информационными службами для заявлений по поводу ситуации в Испании и для характеристики дивизии. Двое названных в упомянутом выше докладе фигурируют под своими именами в памфлете «Братья испанцы» весной 1942 г.:

Мы, Эмилио Родригес и Антонио Пелайо Бланко, солдаты голубой дивизии второй роты полка Пименталя. Мы дезертировали, потому что не хотим сражаться против русского народа. Русский народ сражается за свою независимость и свою родину против немецких фашистов. Сами эти фашисты есть также враги нашего народа. Вспомните горячие дни Герники, Альмерии, Барселоны, Мадрида, когда жестокие немецкие и итальянские фашисты убивали наших женщин и детей, разрушали нашу любимую и прекрасную родину. Сегодня напыщенные германцы продолжают разрушать и заставляют страдать Испанию. Товарищи, почему мы должны умирать за кровавого Гитлера? Германцы вас предали, они вас послали зимой на Север России, где испанцы были предоставлены снегу и холоду.

Смерть кровавому Гитлеру!

Долой фашизм!

Товарищи, следуйте нашему примеру!

Покидайте ненавистные фашистские ряды!

Спасайте ваши жизни! Бросайте оружие!

Следуйте за нами!

Дезертирство понемногу увеличивалось по мере того, как ухудшалось положение Вермахта, но число это выросло, когда количество добровольцев сильно сократилось и власть решила формировать дивизию из людей, враждебно относящихся к режиму. Родригес считает, что в любом случае число дезертиров не превышало ста человек, но и эта цифра вызывала большое беспокойство у командования, и факты дезертирства, равно как и их число, всегда считались секретными. Приводится цитата из советского воззвания:

Мы должны сказать вам следующее. Дождитесь темной ночи и осторожно идите до наших сторожевых пунктов. Приблизившись к ним, надо громким голосом сказать пароль «Испанец».

Всю вашу жизнь вы будете благодарить нас за этот совет. Если не последуете этому совету, будете служить удобрением для суровой русской земли. Феликс Карнисеро, Бенито дель Рио, Хуан Валенсуэла, Хуан Дуэньяс. Эта листовка служит пропуском для перехода в Красную Армию.

Родригес считает, что это действительно была одна из лучших работ советской пропагандистской службы, относящаяся к концу ноября 1942 г. Но здесь же он говорит, что приводившиеся солдатам аргументы для перехода не всегда были политическими, что речь шла и об избавлении от безнадежности и страданий, перенесенных прошлой зимой:

Мы поняли, что оставаясь в гитлеровской армии, мы становимся предателями испанского народа, как и те, кто после проигранной войны будут считать предателями всех тех, кто останется в живых в этой борьбе.

Русские нас приняли как своих братьев. Нас накормили. В течение всего нашего пребывания в гитлеровской армии мы никогда не были так довольны едой, как здесь. Нам дали чистую одежду, мы покончили с грязью и вшами.

Когда мы входили в армию Франко – Гитлера, нас третировали и оскорбляли офицеры и сержанты. Русские не обращаются с солдатами плохо. Русские обращаются с нами дружелюбно. Мы убеждены, что русские сейчас лучше вооружены, чем немецкая армия (С. 316).

И, наконец, чтобы усилить это послание, на листе помещены фотографии четырех дезертиров. Это Бантрулье, из Милиции Логроньо, двадцати лет, который прибыл на фронт в июне и дезертировал 23 сентября, когда был часовым. Дель Рио (в действительности Бантрулье дель Рио, который дезертировал в ноябре 1942 г.). Дуэньяс, из Лараге. И Карнисеро, наиболее выдающийся персонаж советской службы, хотя наградой ему будет то же, что получили все испанские дезертиры и военнопленные, после того как Франко вернул Испанскую Дивизию: концентрационный лагерь. Но в тот момент их условия жизни были относительно хорошими, поскольку они были полезны для советской пропаганды. Карнисеро, двадцати четырех лет, вошел в Дивизию в июле, когда формировалась часть Артиллерийского полка в Вальядолиде, и дезертировал 11 сентября, едва прибыв на фронт. Уже в ночь с 12 на 13 этого же месяца он обратился по громкоговорителю к своим бывшим товарищам со следующим заявлением:

Я солдат Феликс Карнисеро Кубилье, который перешел в красный лагерь. Я сделал это не как предатель моей родины, я лучший испанец, чем вы, переходите сюда, поскольку здесь очень хорошо. Кроме того, это дорога для возвращения в Испанию. Не служите германцам, они обманщики. Вы никогда не войдете в Ленинград.

Родригес делает к этому тексту примечание: «Генеральная Дирекция Безопасности (так в тексте – ред.) рассекретила эту карточку, возможно, потому, что советская пресса опубликовала некролог о его смерти в СССР в октябре 1969».

Родригес упоминает также Юрия Басистова, руководителя политотдела 55-й Армии, у которого уже работало трое испанских помощников – изгнанники Хосе Хуарес, Виктор Веласко и Хосе Вера, которые писали и переводили на испанский язык листовки, составляли испанские программы для радиол в Колпино. Карнисеро превратился в сотрудника Басистова. Называется также и еще один дезертир, капрал Викториано Масиас Мартин, дезертировавший 12 декабря 1942 (С. 317 – 318).

Родригес отмечает, что сражение у Красного Бора было тяжелым ударом для Дивизии, понесшей большие потери и потерявшей более двухсот человек пленными. Продолжались и случаи дезертирства, в том числе группового; так, он называет Франсиско Антонио Эскину, двадцати двух лет, который дезертировал вместе с тремя другими солдатами 28 февраля 1943 г. За ними 23 марта последовал солдат Хосе Рубио Лукас, и 25-го – капрал Сесар Астор Беторет и солдат Леопольдо Саура Кальдерон. Астор, капитан карабинеров, по окончании гражданской войны сидел в тюрьме, из которой был выпущен на свободу условно. Он обладал большим военным опытом и был политически образован, вплоть до убеждения в возможности заставить Франко уйти от власти. Дезертируя, Астор взял с собой кроки испанских позиций и расположения артиллерии, которые сделал сам (С. 320 – 321). Родригес цитирует его рассказ по книге Даниэля Арасы, страницы 328 – 332, издание 2005 года[86].

В этом же месяце дезертировали еще двое солдат, один из них был Антонио Корбачо Мартинес. В апреле отмечены еще три случая дезертирства на вражескую сторону и одно дезертирство в свой тыл. Речь идет о Секундино Андресе Кано, которому удалось добраться до Франкфурта, где у него был знакомый испанец – хозяин бара.

Родригес заканчивает главу утверждением, что «почти ни один из родственников бежавшего дивизионера никогда – или по крайней мере, очень долгое время – не мог сказать с уверенностью, был ли его близкий расстрелян как дезертир или же начал новую жизнь в СССР.

Военнопленные о себе

Существенный интерес представляют воспоминания дивизионеров о русском плене, весьма отличающиеся содержательно и эмоционально друг от друга, как это будет видно из приводимых П. Сансом отрывков, и дополняющие то, что известно из книги Моисеса Пуэнте о прапорщике Оканьясе[87].

Капитан Теодоро Паласиос Куэто после своего возвращения из России на «Семирамисе» в 1954 г. продиктовал свои мемуары Торквато Луке де ла Тена, которые и были изданы под двумя именами[88]. Цитата из книги посвящена лагерю под Харьковом:

«Харьков! Если есть на земле ад, он называется именно так. По окончании войны, казнив в Нюрнберге иерархов наци, используя ратифицированную в Потсдаме политическую победу, Россия, руководимая дьяволом, полностью сбросила с себя маску, показав, что она представляет собой на деле. Не было возможной пытки для человека, которая не была бы там представлена, не было унижения, которому он не был бы подвергнут, не было жестокого наказания, которое не применялось бы к военнопленному. После четырех лет жизни в России, в Харькове и в Череповце, работать уже не могли. Из лагеря удалось бежать аликантинцу Антонио Фабра, но он был пойман и направлен в другой лагерь, где и умер. Там простились с жизнью – а это было то же, что обрести мир, – Паулино Гарсия из Сатры, Х. Монтаньес из Кордовы, Анхель Лопес из Мадрида, – все от голода или болезней, вызванных голодом: анемии, туберкулеза, авитаминоза или полного разрушения организма. Там умер и наш добрый товарищ лейтенант Молеро, которого отказались госпитализировать, поскольку не признавали больным до последней минуты. Когда наконец его доставили в госпиталь, он умер.

В течение двенадцати или тринадцати часов принудительной работы на заводе молотилок, называемом «Серп и молот», военнопленные не получали никакого хлебного пайка. Только по возвращении и на рассвете им давали еду. После изматывающей работы они возвращались в лагерь, и не один, а несколько раз солдаты, полностью истощенные, умирали там, по пути назад, падая в снег. На следующий день, если работа была там же, на дороге можно было видеть замерзшее тело товарища на том самом месте, где он упал. Поскольку температура была очень низкой, тела не разлагались и сохранялись такими же (с одним только изменением – ночь за ночью они становились всё более оголенными из-за кражи одежды); всё это из-за того, что начальнику лагеря было выгодно получать в течение этих дней паек умерших. Не раз эти тела оказывались на рассвете с глазами, вывалившимися из орбит, с обкусанными крысами конечностями. Мне тяжело писать это, но нельзя забыть ни одной детали, потому что еще есть люди, которые при нашем возвращении скептически улыбались, думая, что мы спали одиннадцать лет на ложе из роз. Здесь, в Харькове, повторились уже начавшиеся в Череповце и вызванные несъедобными продуктами заболевания дизентерией…» (С. 438).

Другой участник Голубой Дивизии, Эусебио Калавио Бельосильо, провел в плену и в заключении тринадцать лет; был освобожден только в 1956 г. и вернулся в Испанию. В его книге также описываются условия жизни и работы в лагерях, в том числе и в лагере Харькова[89]:

«23 января 1947 г. мы прибыли в Харьков и со станции были препровождены в лагерь. На территории большой фабрики по переработке сельскохозяйственных продуктов были построены бараки для военнопленных. К нашему прибытию там было уже около четырехсот немцев. Для нас отвели второй этаж (С. 443) барака. […] В течение десяти дней мы не работали, ожидая отправки в Одессу, как нам ранее сказали. Организация всего была очень плохая и шум фабричных машин, работавших двадцать четыре часа в сутки, не давал возможности отдохнуть. Разница в языке между людьми способствовала увеличению беспорядка. Кроме того, душевное состояние военнопленных становилось все тяжелее, так как обещанной репатриации не происходило.

У нас не было кухни, и мы должны были получать еду у немцев; суп приносили в больших чанах, уже полностью холодным.

Чистота не поддерживалась так регулярно, как в других лагерях, потому что бань не хватало, и поскольку у нас не было сменного белья, очень скоро мы начали страдать от вшей.

Через десять дней нас разбили на рабочие бригады. Это полностью лишило нас всяких надежд на скорое возвращение в Испанию. Шефом нашей бригады был назначен Сесар Астор, который всё время призывал нас к выходу на работу. Фабрика имела большое значение для экономики страны, и на ней работало шесть тысяч русских граждан, мужчин и женщин. Иногда мы смешивались с ними, подчиняясь их режиму и трудовым нормам. Я был назначен на машину для нарезания определенным образом металлических пластин – заготовок для других изделий. Это была тяжелая работа, а угнетающее присутствие русского подмастерья делало ее еще более тяжелой, так как нехватка этого материала для других рабочих не оставляла мне ни мгновения передышки.

Установленная норма была очень высокой, а военнопленные, которые не выполняли ее, как всегда, получали сокращенный паек, недостаточный для выживания» (С. 444).

Херардо Орокета Арбиоль (р. в 1917), фалангист, воевавший в гражданскую войну на стороне Франко, в 1942 г. добровольцем вступил в Голубую Дивизию и попал в плен у Красного бора; репатриировался на «Семирамисе». Вместе с Сесаром Гарсией Санчесом он написал книгу о плене[90]. В ней также описывается лагерная жизнь, начиная с марша в Колпино, с пешего марша под ударами и тумаками. Описывается ужасная картина лагеря в Колпино с горами трупов и отрядами раненых русских солдат. Он пишет, что не казалось странным, что русские оставляли безнадежно раненых, не способных идти самостоятельно, чтобы не создавать бесполезных помех.

«Советский цинизм в своем пренебрежении к людям достигал таких размеров, что слова «У нас много людей» повторялись беспрестанно. Чего же было удивляться, что наши конвойные делали то же самое с нами? Если пленный отставал на марше или хотел отдохнуть, садясь на землю, неизбежно можно было перекреститься, потому что автоматная очередь безжалостно прекращала его жизнь. В России хватит людей! Эти ненавистные марши с «Давай!», где пленных гнали вперед, как животных в стаде. Любопытно единодушие, с которым пленные различных национальностей называли эти марши: итальянцы, которые пересекали дикие степи, немцы, венгры и румыны, все их называли одинаково – «Марши Давай!» (С. 448).

Хуан Негро Кастро (ум. в 1983 г.), военнопленный, вернувшийся на «Семирамисе», тоже записал свои впечатления о плене[91]; в них, в частности, описывается перевоз в феврале 1943 г. через Ладожское озеро (С. 450 – 451).

И, наконец, последняя аннотация П. Санса посвящена книге Хасинто Покета Гвардиолы[92], значительно отличающейся от предыдущих описаний лагерной жизни. Автор ее попал в плен 10 февраля 1943 г. у Красного бора. Был признан умершим и об этом было сообщено семье, как это случилось и с другим дивизионером, Хуаном Негро Касадо. Вернулся в Испанию на «Семирамисе». Цитата из его книги рисует жизнь в лагере Красково в районе Тулы:

«Фактически, здесь был не концентрационный лагерь, а (С. 459) большая конюшня, за несколько дней до нашего прибытия приспособленная под барак для военнопленных, с установленными проволочными заграждениями и сторожевыми будками.

Гарнизон был сформирован из отряда солдат под командованием старшины Толстикова. Нас, пленных, было примерно сто сорок человек, затем добавилось сорок «бессарабцев» (румын, которые после падения режима Антонеску стали русскими гражданами). Эта экспедиция в Красково объяснялась нехваткой рабочих рук для уборки урожая. Председатель колхоза просил помощи.

Я заметил, что вначале из-за советской пропаганды сельское население приняло нас очень холодно – мы были первые военнопленные, которых они видели, и смотрели на нас с опасением, считая нас преступниками и убийцами. Также и солдаты первоначально очень строго следовали правилам охраны. Но через несколько дней, поскольку мы работали вместе с крестьянами и крестьянками, выкапывая картофель, свеклу, морковь, скашивая пшеницу, овес, ячмень и собирая подсолнух, горох и т. д., они очень скоро увидели, что мы «люди», люди побежденные и еще способные любить и помогать. Униженно, с большим стыдом, в первые дни нашего пребывания мы ели тайком картошку, свеклу или морковь, выкапывая их, сырыми.

Этот простой народ через несколько дней пребывания с нами, разговаривая и понимая нас, полностью изменил свою позицию, и очень скоро возникла тесная дружба вплоть до того, что нас начали называть по имени: «Товарищ Покет, иди сюда». Также и гарнизон, солдаты и сам старшина [Толстиков] изменили строгость «открытого штыка» на ружье «дулом вниз».

Помню, что меня выбрали бригадиром испанско-бессарабской бригады и сам Толстиков меня позвал и сказал: «Товарищ Покет, предупреждаю, что я взял на себя большую ответственность, ты меня не подведешь?».

Так незаметно прошло время, мы были довольны. Работали и ели, дружелюбно общались как с русскими, со стариками, так и с солдатами. Мы заводили дружбу, почти не отдавая себе в этом отчета! И однажды случилось так, что кухня лагеря в Красково перестала функционировать, поскольку большинство из нас уже питалось в домах русских крестьян.

Я близко познакомился с семьей сельского плотника, был принят им, его женой и дочерью Соней (С. 460).

Я близко узнал также Толстикова и его жену. Толстиков был русским фронтовиком, то есть сражался с нами, – и был отцом большой семьи с пятью детьми. Его военное жалованье было небольшим, и я понимал его положение, поскольку иногда приходила его жена, и рискуя своей военной карьерой, он вынужден был красть продукты для семьи… Не желая оскорбить его, я в дипломатичной форме сказал, чтобы его жена приходила в мою бригаду: я ей приготовил мешок с картофелем, пшеницей, горохом и др. Он понял меня! И так потом мне говорил: «Покет, завтра придет моя жена» Мой ответ был ясен: приготовить хороший мешок. Его ответом на следующий день было объятие и хороший стакан водки: «Прошу, товарищ Покет».

16 августа 1945 г. в Красково было большое событие: официально объявили, что война полностью закончилась 14-го числа, – после подписания Японией «безоговорочной капитуляции». Еще в Череповце, за несколько дней до выезда в эту маленькую деревню, майор Тимошенко собрал нас, всех военнопленных лагеря, чтобы сообщить, что 9 мая разгромлена немецкая армия и капитулировал Берлин, последний бастион сопротивления наци. А теперь война закончилась окончательно!» (С. 461).

6. Лагеря для военнопленных и положение в них

Эстебан-Инфантес в своей книге кратко очерчивает путь испанских военнопленных по советским лагерям, что в общих чертах соответствует и описанию М. Пуэнте по воспоминаниям прапорщика Оканьяса (о них ниже). Первым местом их концентрации был Череповец, откуда они были распределены по разным местам, в том числе в лагерь № 27 в окрестностях Москвы (С. 279). Группа офицеров и солдат до июля 1946 г. находилась в лагере № 6 в Суздале, где произошли первые инциденты из-за отказа испанцев выходить на работы.

В регионе Тулы – в старом монастыре Оранском[93] и в Потьме много испанцев было в конце 1946 и весь 1947 год. «В Оранском встретились, – пишет генерал, – в неожиданной ситуации несколько красных испанцев, сначала бежавших во Францию, а затем интернированных в Россию через Берлин, куда они спешили, чтобы быть принятыми в объятия победителей. Они странствовали несколько месяцев из лагеря в лагерь, грязные, со своими измученными женами и голодными детьми. Наши военнопленные их утешали и помогали чем могли как добрые христиане» (С. 280). Как мы знаем, это действительно соответствовало истине. Он сообщает, что в начале 1946 г. капитан Паласиос был переведен в Харьков, а лейтенант Молеро умер от истощения (С. 281). В 1949 г. большинство испанцев было сконцентрировано в Боровичах в лагере № 3 (С. 283).

Очень подробная картина советских лагерей для военнопленных и заключенных представлена в книге Моисеса Пуэнте, написанной в форме воспоминаний бывшего в плену участника Голубой Дивизии, а затем эсэсовца прапорщика Оканьяса. Он приводит названия лагерей, указывает их местоположение, иногда и номера. Он косвенно подтверждает наличие антифашистов среди испанских военнопленных: «Наша жизнь на Чайке была терпима, если бы не допросы со стороны испанских коммунистов и сержанта Пульгара, которые были невыносимы» (С. 108).

Он утверждает, что в 1948 г. для предполагаемой репатриации две группы испанских военнопленных были переведены в Одессу, еще одна группа – в Караганду, а четвертая оставалась в Бобровском лагере (С. 118). «Распределение испанцев в лагерях Одессы было примерно таким: первая и вторая экспедиции были в лагере № 3, остальные в лагерях №№ 4, 5, 1. (Речь идет о лагерных отделениях Одесского лагеря № 159 – А. Е) Мы встретили испанцев, которые были возвращены из Караганды, так же, как группа интернированных молодых испанцев, которые во время нашей войны были посланы в СССР, чтобы пройти курс пилотажа в академии в Харькове, и моряки торгового судна «San Agustin». Наше удивление было огромным, мы не могли поверить, что эти испанцы могли быть отправлены, как и мы, в концентрационные лагеря» (С. 120).

По данным Оканьяса, в 1950 г. в Бобровском лагере было примерно 300 испанцев (С. 140). В числе военнопленных, осужденных на 10 лет ИТЛ, он называет лейтенанта Онорио Мартина, капрала Анхеля

Морено (С. 149), сержанта Антонио Эчеваррия, капрала Энрике Гарсия, солдат Германа Куберо, Энрике Хименеса, Никанора Гутьерреса, Сантьяго Андреса (С. 153), – на вопросе об осуждении военнопленных мы остановимся ниже. О том, что прапорщик Лоренсо Оканьяс – не выдуманная фигура, свидетельствует наличие этого имени в списке выехавших на «Семирамисе» и в ряде других архивных списков военнопленных.

Обратимся теперь к архивным источникам, характеризующим положение военнопленных (и интернированных) испанцев, находившихся в лагерях вплоть до их репатриации.

В РГВА имеется большой комплекс фондов Главного управления по делам военнопленных и интернированных (ГУПВИ) НКВД-МВД СССР, а также управления уполномоченного СНК-СМ СССР по делам репатриации, всесторонне освещающий проблему жизни военнопленных в СССР. Однако поиск в этом комплексе сведений о военнопленных-испанцах едва ли легче поиска иголки в стоге сена, тем более что значительная часть архивных материалов, в которых содержатся те или иные сведения о них, еще не рассекречена. Хорошим ориентиром для нас явились сведения из книг М. Пуэнте и Э. Эстебан-Инфантеса о тех лагерях, в которых были испанцы, что лишний раз подтвердило старую истину, что к архивам следует обращаться лишь после основательного изучения опубликованных источников.

Можно с уверенностью говорить о том, что среди испанских военнопленных велась антифашистская работа. В списке от 18 февраля 1942 г. среди лиц, выделенных Коминтерном для работы в лагерях с военнопленными испанцами, значится Хусто Родригес Суанья, 1916 года рождения, мадридец, член КПИ с 1935 г., тогда находившийся в Уфе. Он же упомянут в письме от апреля 1942 г., отправленном Г Димитровым начальнику ГУПВИ Сопруненко, в котором предлагается направить его в числе других в Караганду на временную работу среди испанцев. В марте 1942 г. Хусто Родригеса должны были направить в Оранский лагерь с той же целью[94]. Нам известно из других источников, что Хусто Родригес Суанья – участник ВОВ, партизан, политрук; был в отряде Медведева и погиб в марте 1943 г. на Кавказе.

Помимо Хусто Родригеса Суаньи в рукописном недатированном списке работников, рекомендованных ИККИ для работы в лагере

НКВД, значится также Яков Ицкович Краснов, член Компартии Палестины с 1932 г. и член КПИ с 1936 г.[95]

Из других документов ГУПВИ видно, что в начале 1946 г. в лагере № 158 для военнопленных в г. Череповце работал политинструктором испанец-политэмигрант Хосе Севиль, которого 1 февраля 1946 г. ЦК ВКП(б) просил откомандировать в свое распоряжение, что и было сделано 12 марта того же года, а затем, как мы знаем из других документов, он был направлен за рубеж[96].

В том же лагере с марта 1944 г. по июль 1946 г. работал в должности политического инструктора антифашистской работы другой испанский эмигрант Фелипе Пульгар, который «за период своей деятельности показал себя дисциплинированным и исполнительным, к порученному участку работы относится честно и добросовестно, требователен к подчиненным, желает повышать свой политический и общеобразовательный уровень, но это ему удается слабо, ввиду того, что почти не владеет русским языком». О Пульгаре также запрашивал ЦК ВКП(б) в июле 1946 г.[97] О нем недобрым словом вспоминает и Моисес Пуэнте в указанных выше воспоминаниях прапорщика Оканьяса. В цитируемых Д. Арасой воспоминаниях Сесара Астора утверждается, что плохое обращение с военнопленными было не со стороны советских, а со стороны испанцев-эмигрантов, в частности со стороны Феликса [так в тексте – А.Е] Пульгара, направленного на работу с военнопленными руководством КПИ; со стороны лейтенанта Севиля, выполнявшего те же функции, обращение было лучше.

Об антифашистской работе среди испанских военнопленных и о том, что среди них были коммунисты, свидетельствуют следующие документы.

В сентябре 1942 г. УПВИ были направлены в ИККИ Димитрову заявления содержащихся в лагере № 270 троих испанцев – Гонсало Б.Б., Лонеса Л.Р. и Ольмоса Х.Э., которые просили о зачислении их в армию[98]. 28 июля 1943 г. в Коминтерн из лагеря № 150 было направлено на имя Долорес Ибаррури непереведенное письмо военнопленного Торквато[99]. 27 октября 1944 г. начальник управления лагеря № 158 представил начальнику УПВИ список военнопленных испанцев-членов Компартии Испании, содержащихся в этом лагере. Это были:

1. Карнисеро Феликс, 1918 г. р., солдат, партстаж с 1937 г.

2. Аларио Викториано, 1917 г. р., солдат, партстаж с 1936 г.

3. Торквато Рафаэль Франсиско, 1918 г. р., ефрейтор, партстаж с 1936 г.

4. Хименес Хулио Хосе, 1919 г. р., солдат, партстаж с 1937 г.

5. Масия Хуан Франсиско, 1918 г. р., солдат, партстаж с 1936 года[100]. 28 июля 1944 г. начальник управления лагеря № 158 представил начальнику УПВИ 84 заявления испанских военнопленных о желании вступить в добровольческие формирования в СССР (список военнопленных прилагался)[101].

Об антифашистской работе среди военнопленных, в том числе испанцев, свидетельствуют отчеты лагерей. Так, в отчете лагеря для военнопленных № 158 за 9 месяцев 1944 г. указывается, что военнопленными выпускались стенгазеты, в том числе и на испанском языке. Из общего количества антифашистов испанские военнопленные составляли 180 человек, из них в актив входило 14 человек. За 9 месяцев с ними было проведено 62 собрания, 34 конференции, 109 докладов и лекций, 6 митингов, 857 политбесед. Среди испанцев действовало 9 антифашистских кружков, которые провели 73 занятия. Статей и заметок в стенгазеты испанцы написали 89 (для сравнения: немцы – 116, финны – 114). Индивидуальных заявлений о вступлении в добровольческие формирования испанцы подали 92 (немцы – 699, финны – 118). Существовал также испанский кружок художественной самодеятельности[102]. В «Истории лагеря МВД № 158 для военнопленных, г. Череповец, за 1942–1948 гг.», где находилось больше всего испанцев, также содержатся сведения об антифашистской работе среди них. Указывается, что за июнь 1943 г. было проведено с ними бесед и докладов – 4, производственных совещаний с бригадирами – 3, вечеров самодеятельности – 2; отмечается рост числа военнопленных испанцев, солидаризирующихся с антифашистским движением (в январе таких было 17 – 7 %, в октябре – 180, т. е. 90 %). Цитируется испанец Кано, который о медицинском обслуживании военнопленных писал: «Мой отец – богатый человек, но он не позволил бы себе отпустить без платы такие ценные медикаменты своему соседу испанцу или отдать их своему бывшему врагу»[103].

Коротко говорит об антифашистской работе и Ю.Е. Рыбалкин. Он также называет цифру испанцев-антифашистов – 180 человек и приводит такие данные: проведено 62 собрания, 34 конференции, прочитано 109 лекций и 857 политбесед. Активно работал кружок испанской художественной самодеятельности. Он же утверждает, что за весь период существования лагеря № 158 было 29 случаев побега (все с объектов работы)[104].

28 ноября 1944 г. в УПВИ было представлено заявление 38 испанских военнопленных солдат 250-й дивизии и обращение к руководителям Верховной хунты национального единения Испании, подписанное 199 военнопленными. В заявлении говорилось, что ознакомившись со зверствами нацистских оккупантов в г. Пушкине, раскрытых Чрезвычайной государственной комиссией, они считают, что этот документ возлагает ответственность на командиров 250– й испанской Голубой Дивизии Муньоса Грандеса и Инфантеса. В заявлении содержались следующие конкретные обвинения: «Капитан Гильермо Надар из 1-й роты и лейтенант Муро крали государственные и частные рояли и, продержав их несколько дней у себя, топили ими затем печи… С ведома командиров дивизии немцы забирали статуи, картины и украшения со стен Екатерининского дворца, уничтожали, упаковывали и увозили книги… Испанские солдаты и офицеры забирали из домов иконы, зеркала и другие предметы, они крали иконы и другие вещи большой ценности… 2-я артгруппа увезла с собой царские парадные кареты… Капитан Паласиос, в настоящее время военнопленный, забирал мебель из домов в Красном бору, обставил ею публичный дом…». В обращении к руководителям Верховной хунты, в частности, утверждалось, что все, подписавшие его, вступили в дивизию, чтобы перейти на сторону Красной Армии[105]

Видимо, всё же не следует все эти данные целиком принимать за чистую монету. Среди названных лиц многие впоследствии были судимы и перешли в категорию осужденных; значительная часть вернулась на родину на «Семирамисе». Не все испанцы, подписавшие эти заявления и обращения, были искренними – надо принять во внимание и пропаганду, которая велась среди них, и естественное стремление как-то облегчить условия своего нелегкого существования в плену. Во всяком случае, из числящихся в вышеприведенном списке членов КПИ на «Семирамисе» отбыли Хулио Хосе Хименес и Хуан Франсиско Масия; всего же из 84 человек, подписавших упомянутое выше заявление, на «Семирамисе» выехало 44 человека. Среди них был и Рикардо

Хосе Альварес, написавший в марте 1951 г. в спецгоспитале № 5351 на имя министра внутренних дел заявление с просьбой не отправлять его в Испанию, а оставить в СССР и дать российское подданство. Это заявление (подлинник, написанный от руки), «врученное во время очередного обхода спецгоспиталя», было представлено заместителю начальника ГУПВИ генерал-лейтенанту А.З. Кобулову начальником УМВД по Ростовской области и, как видно из пометы на письме, «оставлено без последствий». Поскольку таких документов немного, приведем его практически полностью, сохраняя большинство грамматических ошибок:

«Министру Внутренних дел Союза СССР [так! – А.Е.] Заявление.

Я, нижеподписахший, солдат в/п Альбаре Рикардо Хосе, испанец, подданный Испании, 1924 года рождения. Из рабочих сам механик без партийный обращаюсь к Вам со следующий просьбой.

Прошу моего освобождения из лагеря военно пленный с тем, чтобы жить и работат в СССР и прошу русские подданный.

Моя просьба мотивирована тем, что я будучи в Испании не имел никакое политическое сознание в виду экономических затруднений свой силы и с целью улучшить своего положения добровольно вступил в проклятую «голубую дивизию» и в ее составе приехал воевать против СССР попал в плен 10.02. 1943 года в районе Колпино Ленинградской областей. в лагере СССР я видел, что СССР проводит справедливую политику направленную на поддержание мира и улучшению благосостояния народа. что СССР никому не угрожает [неразборчиво] добился свою национальную независимость. Одним словом: я сегодня хорошо знаю, что хотят и как действуют фашисты и империалисты с одной стороны и что хотят и за что борется Советский народ. И я решился: хочу работать и бороться за то же, что борятся Советский люди и больше не [неразборчиво] в руках фашистов, инпералистов, поджигателей войны врагов трудящихся народов. Я рабочий и сын рабочего. По этим причинам я обращаюсь к Вам с просьбой не направлять меня в Испанию.

С высоким к Вам уважением прошу мою просьбу удовлетворить. Альбарес Рикардо. 23. Ш. 1951»[106].

Можно думать, что советские власти не очень верили подобным заявлениям, и, скорее всего, Советское правительство не было заинтересовано в увеличении числа иммигрантов, как это было и раньше. Отметим фразеологию заявления, очень соответствующую эпохе, а также нетипичность самой просьбы «не направлять в Испанию». О том, что отдельные просьбы от испанцев о получении советского гражданства поступали, свидетельствует разъяснение, данное НКИД СССР уполномоченному по делам репатриированных при СНК СССР 24 ноября 1945 г., гласившее: «испанским гражданам, находящимся на территории СССР и желающим принять советское гражданство и остаться в Советском Союзе, следует ходатайствовать об этом перед Президиумом Верховного Совета СССР через Отдел Виз и регистраций Главного Управления Милиции»[107].

Ксавьер Морено считает, что в цене, которую заплатила Испания за Голубую Дивизию, плен занимает существенное место. Несколько сотен дивизионеров пробыли в СССР от девяти до пятнадцати лет; это были люди, на долю которых выпало пережить множество превратностей судьбы и лишений и чье точное число, считает он, трудно определить. В любом случае их история – одна из многих, характеризующих ХХ век концентрационных лагерей: клоаки исключительных идеологий, где жизнь, если только ее уважали, была страданием (С. 321). Он приводит официальные испанские данные о числе военнопленных – 372 человека, из которых 115 умерло в плену, а также цифры Хосефины Итурраран из «El Pais»; и признает, что советские источники могли бы внести ясность в этот вопрос, со своей стороны считая, что число пленных колеблется между цифрой в 400 и 500 человек. В этом он совершенно прав – в нашей Базе Данных, основанной на архивных источниках, учтено 492 военнопленных, из которых 153 умерли в плену и 251 выехали в Испанию; мы также не считаем эти цифры окончательными, учитывая, что часть учтенных нами военнопленных относится к тем, кто был интернирован уже в 1945 г. и считался военнопленным в связи с подозрением в службе в Голубой Дивизии или Вермахте.

К. Морено пишет, что историография, посвященная Голубой Дивизии, предлагает три периода пребывания военнопленных испанцев в России: первая – годы голода (1941 – 1945); вторая – период между 1946 и 1948 годами, начало репатриаций иностранцев; и третья – годы сопротивления (1949 – 1954/56). На первом этапе жизнь была очень тяжелой, поскольку к голоду добавились эпидемии, которые привели к высокому уровню смертности. Начиная с 1946 г. условия постепенно улучшаются, возможно, в свете переговоров с Мадридом, считает К. Морено. Наконец, отъезд французов, итальянцев и финнов и других иностранцев определил следующую фазу – фазу голодовок и роста нарушения дисциплины, что приводило к смертным приговорам; приговоры заменялись принудительными работами на длительные сроки и массовыми пересылками в зону Боровичей для работы на угольных шахтах. Работать заставляли рядовых и унтер-офицеров, а с 1945 г. также и офицеров, в бригадах по 40 человек под командованием перебежчиков или заключенных антифашистов (С. 324). Военнопленные копали землю, строили электростанции, дороги, грузили баржи лесом.

«Но самое худшее зло исходило от компатриотов – бывших дезертиров и военнопленных, ставших на сторону советских, а также республиканских изгнанников, называемых антифашистами. Имена некоторых из них, вроде коммуниста Фелипе Пульгара и бывшего капитана республиканских карабинеров дезертира Сесара Астора, попали в черную книгу дивизии. Это были люди, по воле Москвы более близкие к свободе и занимавшие в лагерях должности начальников рабочих бригад, бараков (дивизионеры) или комиссаров (республиканцы), вовсю пользовавшиеся своей властью, что было следствием противостояния и ненависти, рожденных Гражданской Войной».

Паласиос и Орокета в своих книгах доходят до прямой брани даже при описании внешнего облика Сесара Астора (Морено приводит соответствующие цитаты – С. 325).

Морено отмечает также, что в мае 1949 г. дивизионеров соединили с 34 испанскими интернированными – 15 пилотами, 19 моряками и 4 детьми войны и до репатриации в 1954 г. их уже не разделяли (С. 326). В книгах Арасы и Морено кратко характеризуется и путь испанцев-военнопленных по лагерям: Араса пишет, что из Череповца они были перемещены в лагерь № 27 под Москвой, где условия жизни и питание были лучше; оттуда в лагерь № 160 в Суздале, там было хуже. В этом лагере уже был капитан Херардо Орокета, попавший в плену в госпиталь, а затем в Ленинград на допросы в НКВД (С. 292). Орокета возглавлял группу офицеров, отказывавшихся работать и сотрудничать с русскими, – в нее входили Паласиос, Молеро, Альтура, Кастильо и лейтенант Росалени. В этом лагере они содержались вместе с гражданскими испанцами, перемещенными из Берлина в 1945 г. В июле 1946 г. испанские военнопленные были переведены в Оранский лагерь, вблизи г. Горького, позже – в Потьму, в 5 8-й лагерь в Мордовии, а в январе 1947 г. – в Харьков.

Сведения о лагерях, в которых был Херардо Орокета Арбиоль, приведены в книге Ксавьера Молеро:

1. Госпиталь и тюрьма в Ленинграде (февраль – август 1943 г.)

2. Лагерь № 158 в Макарино под Череповцом (август – сентябрь 1943 г.)

3. Лагерь № 160 для офицеров в Суздале (сентябрь 1943 – август 1946 гг.)

4. Лагерь Оранский № 74 под Горьким (август – ноябрь 1946 г.)

5. Лагерь в Потьме № 58 (ноябрь 1946 – январь 1947 г.)

6. Лагерь в Харькове № 7.149/2 (январь 1947 – май 1949 гг.)

7. Лагерь в Киеве (май 1949 г.)

8. Лагерь Бобровский № 474 под Череповцом (май – октябрь 1949 г.)

9. 10, 11, 12 – Лагеря и тюрьмы в Боровичах (октябрь 1949 – сентябрь 1951 гг.); в апреле 1951 г. – голодная забастовка, в августе осуждение военным трибуналом.

13. Пересыльная тюрьма в Ленинграде (сентябрь 1951 г.)

14. Тюрьма в Кирове (сентябрь – октябрь 1951 г.)

15. Тюрьма в Свердловске (октябрь 1951 г.)

16. Лагерь в Дегтярке под Свердловском (октябрь 1951 – июль 1953 гг.)

17. Лагерь в Щербакове (июль 1953 – январь 1954 гг.)

18. Лагерь в Краснополье у Ворошиловграда (конец января – до 21 марта 1954 г. В этот лагерь были собраны испанцы из Ростова и с Урала для репатриации (С. 322 – 323).

Со ссылкой на Паласиоса Араса приводит список испанцев, взятых в плен у Красного Бора и умерших от болезней или истощения в Череповецком лагере. Всего в этот лагерь поступило 22 февраля 1943 г. 250 испанцев; умер 41 человек[108].

Имеются отдельные сведения о наличии испанских военнопленных в лагерях. Так, в отчетном докладе о деятельности лагеря № 150 НКВД СССР для военнопленных офицеров с 1.01 по 1.10 1944 г. говорится, что в январе в лагере числилось 36 военнопленных испанцев – все рядового состава[109]. В упомянутой выше «Истории лагеря № 158» приводится следующее движение контингента испанцев: с 26 июня по 31 декабря 1942 г. прибыло 5; в 1943 г. прибыло 231, убыло 23; в 1944 г. прибыло 17, убыло 23; в 1945 г. убыло 6; в 1946 г. прибыло 13, убыло 35; в 1947 г. убыло 153, и в 1948 г. по 15 марта убыло 26[110].

В «Истории лагеря № 150» говорится, что 15 мая 1943 г. в лагерь прибыла первая партия военнопленных солдат в количестве 100 человек для проведения строительных работ в лагере, в их числе было 39 испанцев[111].

По состоянию на 1 января 1945 г. в лагерях Свердловской области находилось 20 рядовых испанцев; через год это число сократилось до 16 (в том числе 13 рядовых и трое из младшего командного состава)[112].

В Регистрационной книге военнопленных лагеря № 150 с 18 мая 1943 г. по 31 августа 1948 г. значится 39 испанцев с указанием года рождения, воинского звания, даты и места взятия в плен (в основном, это Красный бор и Колпино), а также даты отправки в лагеря №№ 158 или 241[113]. Аналогичные данные (без указания времени и места пленения) содержатся в Книгах регистрации военнопленных в спецгоспиталях[114].

Много фактов о судьбах отдельных испанцев-военнопленных содержится в сохранившихся в фонде Тюремного отдела МВД СССР (Ф. 1– Т) списках осужденных бывших военнопленных, которые начали составляться в 1953 г. в связи с решениями правительства о досрочном освобождении осужденных иностранных граждан. Рассмотрим эти данные.

По Указу Президиума Верховного Совета СССР от 27 марта 1953 г. «Об амнистии», ряду осужденных военнопленных и интернированных граждан Испании срок наказания сокращался наполовину. В список попавших под амнистию, составленный 9 апреля 1953 г., включен 31 человек. Все они, кроме Антонио Хосе Гомеса, были осуждены по ст. 193-2, п. «в» УК РСФСР[115], и содержались в это время в лагере № 476 Свердловской области (с № 1 по № 22) и в лагере МВД № 28 °Cталинской области (с № 23 по № 31). Это были:

1. Гомес Антонио Хосе, 1924 г. р., солдат, осужден по ст. 1[116] Указа Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 г., 8 июля 1950 г. на 6 лет ИТЛ.

2. Алонсо Феликс Кристино, 1920 г. р., солдат, осужден 12 ноября 1951 г. на 10 лет ИТЛ.

3. Альтура Мартинес Мигель Хесус, 1918 г. р, ст. лейтенант, осужден 28 декабря 1951 г. на 10 лет ИТЛ.

4. Аморос Адриан Томас, 1914 г. р., сержант, осужден 18 декабря 1951 г. на 10 лет ИТЛ.

5. Арройо Сисинио Рамон, 1918 г. р, сержант, осужден 17 декабря

1951 г. на 10 лет ИТЛ.

6. Гарсия Энрике Хосе, 1921 г.р., капрал, осужден 7 июля 1952 г. на 10 лет ИТЛ.

7. Гонсалес Хосе Мария, 1919 г. р., солдат, осужден 11 ноября 1949 г. на 10 лет ИТЛ.

8. Гутьеррес Никанор Эмилио, 1922 г. р., солдат, осужден 6 февраля

1952 г. на 10 лет ИТЛ.

9. Кареньо Альфредо, 1920 г. р., солдат, осужден 12 ноября 1951 г. на 10 лет ИТЛ.

10. Куберо Херман, 1919 г. р., солдат, осужден 6 февраля 1952 г. на 10 лет ИТЛ.

11. Маротто Эрик Бернардо, 1921 г. р., солдат, осужден 11 ноября 1949 г. на 10 лет ИТЛ.

12. Мартин Онарио Педро, 1917 г. р., ст. лейтенант, осужден 5 февраля 1952 г. на 10 лет ИТЛ.

13. Мартин Хосе, 1921 г. р., солдат, осужден 18 декабря 1951 г. на 10 лет ИТЛ.

14. Мартинес Габриэль Серафин, 1923 г. р., солдат, осужден 16 октября 1951 г. на 10 лет ИТЛ.

15. Мена Хосе Хуан, 1906 г.р., солдат, осужден 11 ноября 1949 г. на 8 лет ИТЛ.

16. Мендес Эмилио, 1920 г. р., солдат, осужден 17 декабря 1951 г. на 10 лет ИТЛ.

17. Оканьяс Лоренсо, 1915 г. р., лейтенант, осужден 5 февраля 1952 г. на 10 лет ИТЛ.

18. Олас Помарес Хулио, 1925 г. р., солдат, осужден 12 ноября 1951 г. на 10 лет ИТЛ.

19. Орокета Абриол Херардо, 1917 г. р., капитан, осужден 23 июля 1951 г. на 10 лет ИТЛ.

20. Родригес Эмилио Пруденсио, 1920 г. р., солдат, осужден 11 ноября 1949 г. на 8 лет ИТЛ [перебежчик – А.Е].

21. Сальвадор Фелипе Гаспар, 1923 г. р., солдат, осужден 16 октября

1951 г. на 10 лет ИТЛ.

22. Суэро Эрменхильдо Франсиско, 1917 г. р., солдат, осужден 12 ноября 1951 г. на 10 лет ИТЛ.

23. Абад Хосе Эрменхильдо, 1916 г. р., солдат, осужден 15 марта

1952 г. на 10 лет ИТЛ.

24. Антонио Марко Лусио, 1920 г. р., сержант, осужден 15 марта 1952 г. на 10 лет ИТЛ.

25. Гарсия Сотеро Виктор, 1918 г. р., солдат, осужден 15 марта 1952 г. на 10 лет ИТЛ.

26. Химбер Мигель Мануэль, 1915 г. р., капрал, осужден 15 марта 1952 г. на 10 лет ИТЛ.

27. Хинер Энрике, 1924 г. р., солдат, осужден 17 февраля 1952 г. на 10 лет ИТЛ.

28. Гонсалес Херардо Мануэль, 1922 г. р., солдат, осужден 15 марта 1952 г. на 10 лет ИТЛ.

29. Гонсалес Энрике Андрес, 1920 г. р., солдат, осужден 15 марта 1952 г. на 10 лет ИТЛ.

30. Эчеваррия Антонио Марионо, 1908 г. р., унтер-офицер, осужден 6 февраля 1952 г. на 10 лет ИТЛ.

31. Морено Анхель Грегорио, 1920 г. р., капрал, осужден 5 февраля 1952 г. на 10 лет ИТЛ[117].

Два испанца – Бельо Эладио Бенито, 1918 г. р., солдат, и Родригес Хосе, 1923 г. р., солдат, осужденные по ст. 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 г. 22 марта 1948 г. на 7 и 10 лет ИТЛ, находившиеся в лагере МВД СССР № 476 Свердловской области, числятся в Списке осужденных военнопленных и интернированных граждан Испании, подпадающих под действие Указа Президиума Верховного Совета СССР от 27 марта 1953 г. «Об амнистии» и подлежащих освобождению, составленном 9 апреля 1953 г.[118].

В списке осужденных бывших военнопленных и интернированных граждан Испании, подлежащих досрочному освобождению из мест заключения и отправке на родину, составленном в мае 1953 г., значатся:

1. Гарсия Энрике Хосе, 1921 г. р., капрал, осужден по ст. 193-2 п. «в» Военным трибуналом войск МВД Новгородской области 7 февраля 1952 г. на 10 лет Исправительно-трудовых лагерей. Содержание преступления: совместно с военнопленным Сантъяго Андрес в лагере для военнопленных № 270 систематически нарушали внутрилагерный режим, отказывались от работы, выполнения приказаний руководства лагерного отделения, устраивали коллективный отказ от приема пищи, осуждены по групповому делу.

2. Сантъяго Андрес Франсиско, 1922 г. р., солдат. Содержание преступления то же.

3. Родригес Викториано Луис, 1923 г. р., солдат. Осужден по ст. 54–14 УК УССР Военным трибуналом войск МВД Харьковской области 10 февраля 1949 г. на 25 лет ИТЛ. Осужден по групповому делу. Находясь в лагерном отделении для в/п № 2 МВД УССР, в группе других военнопленных испанцев систематически уклонялся от производственной работы, сознательно не выполнял рабочие нормы[119].

В списке осужденных бывших военнопленных и интернированных граждан Испании, подлежащих досрочному освобождению из мест заключения и отправке на родину, составленном в июне 1953 г., значатся уже 19 человек:

1. Гонсалес Сантос Бернардино, 1916 г. р., солдат, осужден по ст. 56–14 УК РСФСР Военным трибуналом войск МВД Новгородской области 13–14 июля 1951 г. на 25 лет ИТЛ. Будучи в лагере для в/п, являлся одним из организаторов по подготовке группового отказа от приема пищи и от выполнения приказаний командования лагеря. В апреле 1951 г. призывал в/п не принимать пищу, не подчиняться командованию лагеря и требовать репатриации в/п испанцев на родину. В результате чего в период с 5 по 14 апреля 1951 г. 163 в/п испанца не выполняли приказаний командования лагеря и в течение нескольких дней не принимали пищу. Будучи водворен в карцер как организатор саботажа, призывал в/п испанцев совершить нападение на карцер и освободить водворенных туда организаторов беспорядка в лагере.

2. Кано Хуан Хуан, 1924 г. р., солдат, осужден по ст. 54 – 4 УК УССР Военным трибуналом войск МВД Одесской области 26 мая 1948 г. на 15 лет ИТЛ. В 1942–1943 гг. служил в составе испанской Голубой Дивизии на территории Ленинградской области; находясь в лагере для военнопленных, вошел в подпольную фашистскую группу из числа реакционно настроенных в/п испанцев, не выполнял установленные нормы выработки. Призывал к саботажу других военнопленных, участвовал в срыве антифашистской работы. Кано помог разоблачить эту группу.

3. Канторино Исидро, 1922 г. р., унтер-офицер. Осужден по ст. 54-4, 54–11, 54–14 и ст. 54-6 УК УССР Военным трибуналом МВД Одесской области 24–26 мая 1948 г. на 25 лет ИТЛ. С 1942–1943 г. служил в Голубой Дивизии на территории СССР, в лагере для военнопленных являлся участником нелегальной группы из числа реакционно настроенных испанцев, участвовал в срыве антифашистской работы, занимался сбором сведений о деятельности в лагере испанцев-антифаши-стов с целью передачи их за пределы СССР.

4. Кастильо Хосе Хуан, 1920 г. р., лейтенант, осужден по ст. 54–14 и 54–11 УК УССР Военным трибуналом войск МВД Харьковской области 9-10 февраля 1949 г. на 25 лет ИТЛ. Находясь в лагере для в/п, систематически отказывался от выхода на работу, не выполнял норму выработки. С августа по октябрь 1948 г. не выходил на работу в течение 48 дней.

5. Климент Мигель Бруно, 1920 г. р., солдат, осужден по ст. 58–14 УК РСФСР Военным трибуналом войск МВД Новгородской области 13–14 июля 1951 г. на 25 лет ИТЛ. Будучи в лагере для в/п, являлся одним из организаторов по подготовке группового отказа от пищи и выполнения приказаний командования. В результате с 5 по 14 апреля 1951 г. 163 военнопленных испанца в течение нескольких дней не принимали пищу и не выполняли приказаний.

6. Костанте Висенте Рамон, 1917 г. р., солдат, осужден по ст. 58–14 УК РСФСР Военным трибуналом войск МВД Новгородской области 14 июля 1951 г. на 25 лет ИТЛ. Будучи в лагере для в/п являлся одним из организаторов по подготовке группового отказа от пищи и выполнения приказаний командования, 7 апреля 1951 г. был во главе группы в/п около 50 человек, которые совершили нападение на карцер и освободили находившихся там военнопленных.

7. Мораль Мануэль Хосе, 1921 г. р., солдат, осужден там же, за то же и тогда же, что и предыдущий. Кроме того, призывал в/п испанцев не являться на допрос по поводу установления причины их коллективного отказа от приема пищи. Под его руководством 7 апреля 1951 г. военнопленные, содержавшиеся в карцере, оказали сопротивление офицерскому и вахтерскому составу, пытавшемуся взять на допрос некоторых в/п. Тогда же он открыл 5 камер в карцере и освободил содержавшихся там испанских военнопленных.

8. Морено Мигель Антонио, 1920 г. р., солдат, осужден по ст. 54-4, 54–11, 54–14 УК УССР Военным трибуналом войск МВД Одесской области 26 мая 1948 г. на 25 лет ИТЛ. Находясь в лагере для в/п, вошел в нелегальную фашистскую группу из числа реакционно настроенных в/п испанцев, не выполнял установленные нормы выработки, призывал других в/п к саботажу, участвовал в срыве антифашистской работы.

9. Майораль Хорхе Хуан, 1922 г. р., солдат, осужден там же, тогда же и за то же, что и предыдущий.

10. Макле Тосило Франсиско, 1923 г. р., унтер-офицер, осужден там же, тогда же и за то же, что и предыдущий.

11. Пестанья Гумарсиндо Алехандро, 1920 г. р., солдат, осужден по ст. 58–14 УК РСФСР, осужден там же, тогда же и за то же, что и № 6, но без нападения на карцер.

12. Перес Рамон Рамон, 1923 г. р., солдат, осужден там же, тогда же и за то же, что и № 6. Кроме того, 12 апреля 1951 г. пытался совершить нападение на карцер и проходную будку лагеря.

13. Перес Мануэль Сиприано, 1922 г. р., солдат, осужден тогда же за то же и там же, что и № 6; кроме того, по ст. 74, ч. 2. Находясь в лагере для в/п, систематически нарушал внутрилагерный режим, отказывался от работы, совершал хулиганские действия, оскорблял офицерский состав лагеря, порвал портрет одного из руководителей КПИ, нецензурно выражался по адресу руководителей Советского государства.

14. Паласиос Теодор Томас, 1912 г. р., капитан, осужден по ст. 58–11, 58 – 14 УК РСФСР Военным трибуналом войск МВД Новгородской области 9-10 декабря 1949 г. на 25 лет ИТЛ. Находясь в лагере для в/п в 1943–1948 гг., являлся организатором нарушений внутрилагерного режима, невыполнения в/п испанцами приказаний командования лагеря; угрожал расправой испанцам-антифашистам из числа в/п и призывал организовывать саботаж.

15. Росалени Франсиско, 1919 г. р., ст. лейтенант, осужден тогда же, там же и за то же, что и предыдущий. Кроме того, в 1945 г. организовал невыход на работу 13 испанцев, избил мастера цеха и не выходил на работу в течение 10 дней.

16. Саламанка Анхель Хулио, 1919 г. р., сержант, осужден там же, тогда же и за то же, что и № 6, но без упоминания карцера.

17. Салданья Люсио Феликс, 1914 г. р., солдат, осужден по ст. 54-4, 54–14 УК УССР Военным трибуналом войск МВД Одесской области 24–25 июля 1948 г. на 25 лет ИТЛ. Находясь в лагере для в/п, вошел в нелегальную фашистскую группу из числа реакционно настроенных в/п испанцев, не выполнял установленные нормы выработки, призывал других в/п к саботажу, участвовал в срыве антифашистской работы.

18. Хиль Хосе Хоакин, 1918 г. р., солдат, осужден там же, тогда же, за то же, что и предыдущий.

19. Халао Хосе Мигель, 1922 г. р., солдат, осужден там же, тогда же и за то же, что и № 6, но без упоминания карцера[120].

Приведенные списки раскрывают характер преступлений испанских военнопленных, в основном вызванных стремлением к репатриации.

Все они, за исключением Мигеля Антонио Морено, Мануэля Переса Сиприано и перебежчика Эмилио Родригеса Пруденсио, были в 1954 г. репатриированы на пароходе «Семирамис». Кроме того, в числе этих осужденных на разные сроки испанцев находилась и часть тех, кто в свое время подал заявление о желании вступить в советские добровольческие формирования (Франсиско Сантъяго Андрес, Хуан Кано, Викториано Гарсия Сотело, Анхель Грегорио Морено, Эрменхильдо Франсиско Суэро и Антонио Марионо Эчеваррия).

Заметим, что в составленном в 1951 г. обширном списке иностранцев, содержащихся в лагерях УПВИ МВД СССР, неосужденных, а также осужденных, сроки наказания которых заканчивались в 1953 г., среди подданных других государств значится один-единственный испанец Хосе Фернандес, 1917 года рождения, солдат, осужденный 18 января 1947 г. Военным трибуналом войск МВД СССР по Новгородской области по ст. 193-2, п. «а» УК РСФСР на 5 лет заключения. В списке значилось: «Постановления Совета Министров СССР о репатриации граждан Испании не имеется». В конце списка указывалось, что в него не включено еще 272 человека неосужденных граждан Испании[121].

В начале 1953 г. большинство осужденных, а также 89 человек неосужденных военнопленных и интернированных испанцев содержалось в лагере № 476, находившемся в поселке Нижне-Исетск Чкаловского района Свердловской области, в 4 и 5 лагерных отделениях (Ревда и Дегтярка). Как видно из акта приема лагеря в состав Тюремного управления МВД Свердловской области от 30 апреля 1953 г., в лагере были следующие условия жизни находившихся там военнопленных и интернированных разных национальностей: «На весь содержащийся контингент военных преступников и военнопленных имеются личные дела, в которых имеются документы на право содержания военных преступников в лагере. В 33 личных делах отсутствуют справки о вступлении приговоров в законную силу». На каждого осужденного приходится жилплощади от 1,7 до 2,4 кв. метра в благоустроенных бараках каркасно-засыпного типа и в шлакобетонных помещениях. Основная масса военных преступников используется на промышленном и жилищном строительстве. Широкого общения военных преступников с вольнонаемным составом хозорганов не допускается. Пропуска выдаются главным образом лицам, без которых невозможна работа контингента. Лагерь и спецгоспиталь основными медикаментами обеспечены, как и основными видами продовольствия. Во всех лаготделениях организовано трехразовое приготовление горячей пищи. Отмечается, что «существующая система оплаты труда контингента не обеспечивает повышения производительности труда военных преступников и их заработка, а наоборот, значительно снижает уровень заинтересованности осужденных в высокопроизводительном труде». В лагерь ежемесячно поступает для осужденных до 20 тысяч посылок; для приема, проверки и обработки этих посылок в лагере организована внештатная посылочная экспедиция из 7 человек[122]. Тем не менее, в числе наиболее характерных видов нарушений внутрилагерного распорядка указываются и систематические отказы выхода на работу; в ряду примеров таких нарушений приводится и интернированный испанец Буэно Сальвадор Мигель, содержащийся в лагерном отделении № 3, который «в течение квартала систематически отказывается выполнять требования руководства лагерного отделения – выйти на работу, за что неоднократно наказывался водворением в карцер. Однако и после этого Буэно продолжает отказываться от выхода на работу. За систематические отказы от выхода на работу и невыполнение требований руководства лагерного отделения на Буэно оформляется материал для привлечения его к уголовной ответственности» – против этого текста стоит пометка вышестоящего лица «возвратить в Потьму на 1 год»[123].

Военнопленные испанцы в небольшом количестве были и в других лагерях – так, в акте проверки лагеря № 280 в г. Сталино отмечено, что граждан Испании в нем было 39 человек, в основном, осужденных военных преступников[124].

В фонде ГУПВИ имеются два архивных дела, где, в основном, сосредоточены статистические (без имен) сведения о проводимой в 1946 – 1947 гг. концентрации военнопленных не немецкой национальности, подлежащих вывозу из лагерей, спецгоспиталей и Отдельных Рабочих Батальонов Министерства Вооруженных Сил. Согласно директиве МВД – МВС № 246/46992 от 18 октября 1946 г. и распоряжению МВД СССР № 322, эти военнопленные подлежали концентрации в лагерях № 62 (г. Киев), № 149 (г. Харьков) и № 159 (г. Одесса) с целью их оперативной проверки и решения вопроса об их освобождении и отправке на родину. Согласно справке, испанцев, подлежащих отправке в лагерь № 62, значилось 202 человека в Вологодской области, 5 – в Новгородской области, 1 – в Челябинской и 19 – в Казахской ССР[125]. Во исполнение названной директивы и распоряжения 21 апреля 1947 г. направлены из Новгородской области в лагерь № 159 в Одессе 5 испанцев, список которых (это единственный список в данном деле) прилагался к письму: Хосе Эрменхильдо Абад, 1916 г. р., Мануэль Кинтеро, 1910 г. р., Мануэль Эрнесто Маркес, 1920 г. р., Франсиско Эмилио Морено, 1920 г. р., Томас Мартин Эвара, 1923 г. р. – все солдаты. 5 мая 1947 г. из лагеря № 445 в г. Калининграде в лагерь № 195 отправлен 1 испанец[126]; в мае 1947 г. из Карагандинского лагеря № 99 было отправлено в Одесский лагерь № 159 14 испанцев[127].

Всего же, по данным проекта докладной записки А. Кобулова С.Н. Круглову об исполнении директивы МВД и МВС СССР № 246/46992 от 18 октября 1946 г. и распоряжения МВД СССР № 322 от 10 ноября 1946 г. о выявлении, концентрации и персональной проверке военнопленных не немецкой национальности, содержащихся в лагерях МВД и рабочих батальонах МВД на предмет решения вопроса об их освобождении, по состоянию на 1 февраля 1947 г. было учтено таких лиц 10346 человек, из них испанцев – 336. Все они были сконцентрированы в названных трех лагерях №№ 62, 158 и 159. Из этих 336 испанцев, согласно справке, подлежали дальнейшему содержанию в лагерях 23 человека. Из них служивших в Голубой Дивизии – 5, в немецких частях – 2, и интернированных на территории Германии – 16 человек[128]. Существует, правда, и другая справка, согласно которой на 1 ноября 1947 г. испанцев, подпадающих под действие директивы МВД № 322 от 10 ноября 1946 г., насчитывалось 328 человек; распределены они были следующим образом:

в Вологодской области, лагерь № 158–163 человека; лагерь № 437 – 30 человек; спецгоспиталь № 3739 – 17 человек; в Киевской области, лагерь № 62–33 человека; в Одесской области, лагерь № 159 – 35 человек; в Харьковской области, лагерь № 149 – 39 человек; спецгоспиталь № 55984 – 1 человек[129].

Однако, в отличие от военнопленных других не немецких национальностей, все 336 испанцев не попали в число подлежащих освобождению и значатся в числе «не подпадающих под действие решений Правительства об освобождении военнопленных», хотя 23 испанца отдельно числятся в перечне «подлежащих дальнейшему содержанию в лагерях»[130]. Видимо, причиной этого было отсутствие дипломатических отношений с Испанией и неготовность Красных крестов других стран принимать испанских военнопленных.

Мы делаем осторожный вывод, что положение испанских военнопленных, содержащихся в лагерях, даже осужденных, как можно судить по представленным нами материалам, всё же было немного лучшим по сравнению с положением наших соотечественников в системе ГУЛАГа. Примерно то же утверждает и другой современный исследователь, относя свое суждение ко всем военнопленным, содержащимся в СССР, и делая акцент преимущественно на немецких военнопленных. Он пишет, что сразу же после войны в СССР началось масштабное использование труда взятых в плен немецких военнослужащих, но нельзя, по его мнению, согласиться с тем, что по отношению к пленным применялись те же методы внеэкономического принуждения к труду, что были давно апробированы в «Архипелаге ГУЛАГ». Секретные инструкции ГУПВИ НКВД СССР требовали корректного обращения с военнопленными, на них распространялось трудовое законодательство СССР, своевременно оказывалась медицинская помощь, создавались нормальные бытовые условия, которые контролировались международными организациями. Они беспрепятственно переписывались с родными и близкими[131]. Нам представляется, что автор несколько преувеличивает, говоря о распространении на военнопленных трудового законодательства и о контроле со стороны международных организаций. Но отметим, что факты, упомянутые в приведенных нами текстах испанских военнопленных относительно улучшения их режима «в этом проклятом лагере» и реакция на них со стороны партийных и исполнительных органов были попросту невозможны в жизни советских зэков. Этот же автор указывает, что в 1953 г. в СССР среди отбывавших наказание агентов иностранных разведок числилось 4 человека из Испании и 3 из латиноамериканских стран[132].

7. Мартиролог Голубой Дивизии

Ксавьер Морено в своем исследовании пишет, что за три года через дивизию прошло около 45 000 человек, но очень трудно, даже через 60 лет, установить точную цифру потерь (С. 311). В 1956 г. Эстебан-Инфантес назвал следующие цифры: 3934 убитых, 8466 раненых и 326 пропавших без вести. Одиннадцать лет спустя Диас де Вильегас оценил человеческую цену потерь Голубой Дивизии в 4500 убитых, 8000 раненых, 7800 больных и 1600 обмороженных. К ним прибавлялось примерно 300 военнопленных; несколько позже Франсиско Торрес, основываясь на данных военного учета, называет уже 4954 убитых, 8700 раненых, 2137 увечных, 1600 обмороженных и 7800 больных. Следовательно, – считает К. Морено, – примерно 25500 дивизионеров оказались временно или постоянно удаленными от сражений. Из каждых двоих один заплатил жизнью, здоровьем или свободой за свое участие в дивизии. Согласно испанским источникам, дивизия нанесла врагу потери в 49300 человек, то есть потери Красной Армии относились к потерям Голубой Дивизии в пропорции два к одному. Но, – добавляет Морено, – эти цифры надо принимать с осторожностью (С. 312).

Только половина погибших – продолжает он, – была официально захоронена; остальные погребены в безымянных братских могилах. Только в 1995 г. было подписано соглашение о концентрации останков погибших на немецких кладбищах Павловска и Новгорода. Испания обязалась заплатить за это 37,3 миллиона песет с 1996 по 1998 год и 616000 песет ежегодно начиная с 1999 года. Дивизионеры погребены в Павловске (727 человек), в Местелеве (540 человек), в Райколово (300 человек); часть погребений застроена (в Григорово) или занята сельскохозяйственными посевами (в Райколово), и несмотря на соглашение между Аснаром и Путиным в мае 2001 г., это очень затрудняет эксгумацию.

Пропавшими без вести считались те, кто не вернулся. Но с середины 1950– х годов, после составления более точных списков погибших, практически уже нельзя говорить о пропавших без вести, – считает К. Морено. До публикации списков вернувшихся на «Семирамисе» было несколько сот дивизионеров, относительно которых не было ничего известно. Лишь к концу пленения появилась косвенная информация от репатриированных. Поскольку в течение многих лет о них ничего не было известно, некоторые, считавшиеся погибшими, оказались живы, а те, возвращения которых ожидали, оказались умершими, это принесло много горя. Были женщины, убежденные в том, что их мужья не вернутся, и соединявшие свои судьбы с другими. Так, например, двое репатриированных встретили своих жен замужними (обе оказались в Аргентине), а жена третьего соединила свою судьбу с ранее вернувшимся сержантом, которого она предпочла без вести пропавшему. В любом случае – говорит Морено, – после прибытия «Семирамиса» осталось очень мало дивизионеров, о судьбе которых ничего не известно; речь идет о нескольких индивидах, о которых забыли с течением времени (С. 314–315).

В 2003 г., после того как мы выступили в Институте Сервантеса в Москве с лекцией о судьбе испанских военнопленных и интернированных в СССР, основанной на приведенном выше материале, мы получили от испанской исследовательницы Хосефины Итурраран, прибывшей в СССР в составе испанских детей в 1937 году, ряд дополнительных сведений, относящихся к рассматриваемой нами проблеме. В частности, речь идет о представленном Союзом ветеранов Голубой Дивизии (Hermandad de la Division Azul) по просьбе корреспондентки газеты «El Pais» Пилар Бонет и Хосефины Итурраран списке испанцев, погибших в советских концентрационных лагерях.

В сопроводительном письме к этому списку от 11 апреля 1995 г. генеральный секретарь этого Союза пишет, что указывает в списке только имена, даты и место смерти, считая, что остальные данные неинтересны и не служат целям их исследования. Список содержит имена 115 человек. К этому списку Хосефина Итурраран приложила еще один список из 14 человек – выявленных ею умерших в СССР пленников Голубой Дивизии, 3 из которых, но с немного другими данными, имеются и в списке Союза ветеранов, а 12 содержатся в Базе данных РГВА об умерших военнопленных испанцах.

Мы попытались объединить полученные данные с имевшимися в нашем распоряжении данными на 89 человек (учитывая и Базу данных РГВА) в двух таблицах – умерших военнопленных и умерших интернированных испанцев. Они включают соответственно 160 и 37 имен, что представляется, на наш взгляд, наиболее близким к реальности, хотя, бесспорно, также требует дальнейших уточнений, так как часть данных противоречива как в отношении написания имен и фамилий, так и касательно дат и мест гибели. Остается не до конца ясным также и деление погибших на военнопленных и интернированных – в частности, нам представляется маловероятным, что военнопленные Голубой Дивизии уже в 1942–1943 гг. отправлялись в лагеря Караганды; скорее всего, речь должна идти об интернированных лицах, однако основным критерием отнесения к категории военнопленных мы считаем включение имени в список Эрмандад (Hermandad de la Division Azul).

В графе «Источники сведений» помимо упомянутых Базы данных РГВА, Хосефины Итурраран и Hermandad de la Division Azul нами указываются: Араса-Паласиос или Даниэль Араса D. Arasa. Los espanoles de Stalin, Barcelona, 1993; А. Артис Хенер – Artis Gener, A. La diaspora republicana. Barcelona, 1978; Э. Понс Прадес – Pons Prades, Eduardo. Republicanos espanoles en la 2-a guerra mundial. Barcelona, 1975; Серна, 1986 – Серна Р. Испанцы в Великой Отечественной войне, М., 1986; В. Гонсалес – Gonzales Valentin (El Campecino). Vida y muerte en la URSS. Buenos-Aires, 1951; Хуан Бласко Кобо – Blasco Cobo, Juan. Un piloto espanol en la URSS. Madrid, 1960; Эстебан-Инфантес – Esteban-Infantes, Emilio. La Division Azul (Donde Asia empieza). Barcelona, 1956; Моисес Пуэнте – Puente, Moises. Yo, muerto en Rusia (Memoriasdel alferes Ocanas). Madrid, 1954; Рыбалкин – Испанские военнопленные второй мировой войны в СССР //Трагедия войны – трагедия плена. Сборник материалов Международной научно-практической конференции, посвященной 55-летию образования антифашистских организаций военнопленных в СССР и проблемам и перспективам развития музея «Трагедия плена». Москва, Красногорск, 1–2 октября 1998 года, М., 1999; а в Списке умерших интернированных испанцев также Хосе Антонио Рико – Rico, Jose Antonio, En los Dominios del Kremlin (ocho anos y medio en Rusia), Mexico, 1950 и Педро Конде Магдалено – Conde Magdaleno, Pedro, Por que huyen en baules, Buenos Aires, 1951.

В одном месте (№ 110) сделана ссылка на архивные фонды РГВА, это имя не упоминается другими источниками. Мы не решаемся также идентифицировать русское значение места Sastigorod[133], указанного в Списке Союза ветеранов Голубой Дивизии.

Список умерших в СССР военнопленных

* В списке фигурируют два Анхеля Гарсии Лопеса – под номерами 32 и 77. Так же и в базе данных А.В. Елпатьевского. Возможно, это один и тот же человек. – прим. ред.

** В списке фигурируют два Антонио Гальярдо – под номерами 26 и 38. Так же и в базе данных А.В. Елпатьевского. Возможно, это один и тот же человек. – прим. ред.

Хосефиной Итурраран нам была также передана ксерокопия статьи в газете «Эль Паис», посвященной рассматриваемой нами проблеме и основанной на исследовании самой Хосефины Итурраран. Мы помещаем наш перевод этой статьи в качестве Приложения.

8. Интернированные испанцы

Как уже сказано, интернированные в СССР испанцы состояли из двух не одинаковых по своему генезису групп. В одной были испанские моряки и курсанты летного училища, которые не захотели оставаться в СССР после окончания гражданской войны и в результате попали в лагеря. К ним были присоединены немногочисленные антисоветски настроенные испанцы из состава преподавателей и даже выросшие «дети войны», попавшие в лагеря за уголовные преступления. Другую достаточно многочисленную группу интернированных составляли испанцы, попавшие в СССР уже в 1945 г. в результате действий Советской Армии. О точной численности обеих групп говорить очень трудно. Попытаемся сказать всё, что нам известно об этой категории испанцев в СССР.

Эстебан-Инфантес упоминает о бывших в заключении моряках, выехавших из Испании в 1937 г., составлявших экипажи торговых судов «Juan Sebastian Elcano», «Ciudad de Ibiza», «San Agustin», «Isla de Gran Canaria», «Inocencio Figaredo», «Ciudad de Zaragoza», и «Mar Blanco». Часть их, по его утверждению, была расстреляна за попытку бежать из СССР через Румынию, а 19 направлены в лагеря Караганды – они пережили 17 лет заключения (С. 284).

Он рассказывает о 33 пилотах, которые также попали в лагеря за стремление покинуть СССР; из них, как он утверждает, 5 были расстреляны в Красноярске, остальные были направлены в Боровичи (С. 285).

«В Оранском встретились в неожиданной ситуации, – пишет генерал, – несколько красных испанцев, сначала бежавших во Францию, а затем интернированных в Россию через Берлин, куда они спешили, чтобы быть принятыми в объятия победителей. Они странствовали несколько месяцев из лагеря в лагерь, грязные, со своими измученными женами и голодными детьми. Наши военнопленные их утешали и помогали чем могли как добрые христиане» (С. 280). Как мы увидим ниже, это действительно соответствовало истине.

Несколько страниц посвящает испанским морякам и летчикам, оставшимся в СССР после гражданской войны, а также судьбе испанских кораблей Даниэль Араса. Приведем его слова с небольшими сокращениями:

«Другой большой группой испанцев, оставшихся в СССР, были моряки тех судов, которые вошли в советские порты, или направлялись в них, или вернулись туда, когда Каталония уже была у Франко.

Корабли были конфискованы советскими властями. Это были: «Cabo San Agustin» в Феодосии (Крым), «Cabo Cuillates» и «Mario» в Мурманске, «Ciudad de Tarragona», «Ciudad de Ibiza», «Mar Blanco», «Isla de Gran Canaria» и «Inocencio Figueredo» в Одессе, «Juan Sebastian Elcano». Позже «Cabo San Agustin» был включен во вспомогательный советский военный флот и потоплен немецкой торпедой в Черном море; «Ciudad de Tarragona» изменил имя на «Львов» и ходил на линии Ялта – Одесса; «Mar Blanco» принял имя «Орел» и находился в каботажном плавании на Черном море, та же участь постигла «Isla de Gran Canaria»; «Juan Sebastian Elcano» был назван «Волга» и использовался в качестве военного транспорта на базе Севастополя.

Как значимое свидетельство подчеркнем, что когда немцы вторглись в СССР в 1941 г., испанское правительство послало морского капитана Франсиско Нуньеса с целью попытаться вернуть испанские суда. Нуньес… был в Одессе, Севастополе, Ростове и других ближайших черноморских городах. Хосе Хименес Росадо, испанский торговый атташе в Бухаресте, побывал по случаю на южной территории СССР, оккупированной немцами, и говорил, что в Одессе встретился с двумя или тремя испанскими моряками из тех, которые остались в СССР по причине гражданской войны, и предложил им вернуть их в Испанию, но они не захотели (С. 40). В качестве обратного примера подчеркнем, что в Краматорске – городе, где существовала группа испанцев, – шесть моряков, почти все галисийцы, остались ожидать немецких отрядов, с тем чтобы те их репатриировали в Испанию, и добились своего, согласно Аурели Арселиусу и другим свидетелям, которые были в Краматорске. Прочие моряки этой же испанской колонии были эвакуированы с остальными испанцами, оставшимися верными советской власти. Среди первых встречаем фамилии Иглесиас, Триго и Босниегос, а среди вторых были Серра и Франсиско Лоасес.

Большая часть экипажей названных судов возвратилась в Испанию до окончания гражданской войны. По окончании испанской войны тех, кто был в СССР, спросили, хотят ли они остаться или вернуться в Испанию. Некоторые выбрали последнее и репатриировались осенью 1939 г. через Турцию без помех со стороны советских властей. Проблемы были у тех моряков, которые, будучи враждебными победившему в войне испанскому режиму, тем не менее не были коммунистами или просто им не нравилось пребывание в СССР, и они просили выезда в другие страны, особенно во Францию или в Мексику. Такая позиция раздражала русских, потому что они могли понять, что испанцы испытывают ностальгию по своей семье, по своей земле и хотят вернуться, но они не понимали, как можно предпочесть выехать в третью страну, покинув Родину Социализма. Советские чиновники и сами руководители КПИ рассматривали это как оскорбление, и каждый раз, когда испанцы обращались с просьбой о выезде, вместо того чтобы дать им разрешение, их пытались убедить в чудесности своей страны, наказывая им подумать об этом. И если советские не получали уверений, что СССР – самая лучшая страна, могло произойти плохое. Так, Антонио Виланова считает, что Анхель Летуриа (капитан «Mar Blanco» и единственный из экипажа этого судна, кто не вернулся в Испанию), Пио Искиердо, Хуан Искиердо и Хулиан Бильбао (первый, второй и третий машинисты «Cabo San Agustin») и Доминго Гарсия (машинист «Ciudad de Ibiza») были арестованы полицией в Одессе в январе 1940 г., обвиненные в попытке бежать из страны и нежелании включиться в трудовую советскую жизнь.

Дело кончилось тем, что большая часть тех, кто не хотел оставаться в Советском Союзе, несмотря на официальное давление, были отправлены в лагеря, где большинство умерло, но какая-то часть дожила до смерти Сталина в 1953 г., до времени, когда система стала слабее…

Среди отправленных в Сибирь мы встречаем следующих: Мануэль Родригес Техедо, Хуан Каррера Кастильо, Виктор Родригес Ранго, Мануэль Кастаньеда Очатандо, Рикардо Перес Фернандес, Франсиско Льопис Креспо, Паскуаль Перес Хустон, Хосе Лопес Гонсалес, Франсиско Алонсо Мартин, Хосе Троче, Кандидо Триго, Хулиан Полиан Асаенто и Мануэль Хурадо.

Согласно Виланове, умерли моряки: Франсиско Арройо, Хосе Аскуэта, Энрике Мартинес, Хулио Мартинес, Росендо Мартинес Эрмо, Хосе Плата, Хосе Диас Ривас, Мануэль Допико, Антонио Эчаурре, Эмилио Галан Галавера, Франсиско Гонсалес, Рикардо Перес, Хосе Пойян, Секундино Родригес де ла Фуэнте, Франсиско Руис Гарсия и Хуан Серрагоитиа. Этот список, конечно, не полон. Арселюс вспоминает, что в Краматорске находился каталонский морской капитан, которого все знали как «Дон Хасинто» или "Сеньор Синто". Когда началось германское вторжение, незадолго перед тем, как немцы вошли в Краматорск, НКВД расстрелял людей, которые подозревались в малой приверженности к советскому режиму, или тех, кто таковыми считался; и Дон Хасинто, без сомнения, был таким, как и один человек из Чехословакии, бывший переводчиком испанцев.

Вместе с репатриированными Голубой Дивизии вернулись в Испанию в 1954 г. следующие моряки: Авелино Асебаль Перес, Педро Арместо Сако, Хосе Кастаньеда Очоа, Хуан Кастро Лопес, Хуан Конеса Кастильо, Мануэль Давила Эйрас, Хосе Гарсия Сантамария, Хосе Гарсия Гомес, Хуан Гомес Мариньо, Антонио Лейра Карпенте, Педро Льомпарт Бенассар, Хосе Перес Перес, Франсиско Меркадер Сааведра, Энрике Пиньеро Диас, Рамон Санчес Гомес, Кандидо Руис Меса, Педро[134] Сантамария Гарсия и Висенте Гарсия Мартинес. В последующие годы, особенно в 1956 и 1957 гг., возвратились еще некоторые.

Очень немногие работали в советском торговом флоте. Одним из них был Мануэль Аскуне Видауррасига, капитан.

Другой испанец, "Пепин" Альварес, участвовал во Второй мировой войне как капитан одного советского торгового судна. Его корабль несколько раз входил в состав конвоев, которые плавали в Мурманск и в Архангельск, доставляя в СССР продукты из Великобритании, Канады и (С. 42) Соединенных Штатов. Его корабль ни разу не был поврежден немецкими подводными лодками или авиацией, но поведение Альвареса сочли анархистским, и это привело его в Сибирь. В тот момент, когда конвой атаковали субмарины, "Пепин" отклонял свое судно от курса, отдаляясь от остального конвоя, чтобы присоединиться к нему позже. Это было оценено как недисциплинированность и основание для того, чтобы считать его подозрительным и немецким агентом. Осужденный, этот моряк, который во время испанской войны был активным борцом (республиканцем), прошел через тюрьмы и концентрационные лагеря вплоть до смерти Сталина.»

«Другой контингент испанцев, которые находились в СССР, не будучи политическими изгнанниками, состоял из пилотов, или, лучше сказать, курсантов-пилотов… Около 200 юношей в возрасте от 18 до 24 лет находились в СССР на последнем этапе испанской войны. […]

С разгромом Республики у курсантов прекратились занятия, поскольку советские не принимали иностранцев в ряды своей армии…

В этой ситуации неизвестности и несмотря на хорошее обращение с курсантами, многие из них написали необычные просьбы: раз нельзя вернуться в Испанию, они просят послать их в Китай, страну, воюющую с японцами, где уже сражаются несколько лет коммунисты…(С. 46) К этому прошению присоединились и те, кто не был в восторге от советского режима. Другие же пытались поступить в советскую авиацию.

Оба вида прошений были отклонены, и затем им ясно дали понять, что они должны включиться в советскую гражданскую жизнь. У большей части пилотов это предложение не вызвало восторга. Монклюс вспоминает, что уже в момент, когда он узнал о разгроме Республики, многие ощутили бешенство, потерю иллюзий, осознание, что они теряют свободу. […]

Никто из пилотов не мог вернуться в Испанию, но только 25 были с самого начала согласны остаться в СССР, другие ориентировались на Мексику, Чили, Аргентину, Францию, Соединенные Штаты и Австралию. Диего Томас Лаэнсина, вспоминает, что "только 30 из 180 курсантов хотели остаться в СССР". Некоторые хотели соединиться со своими родными в изгнании, а другие – просто уехать из СССР.

Через пару месяцев в домах отдыха советских профсоюзов, вблизи Харькова, представители власти встретились с испанскими изгнанниками, которые прибыли в СССР, и попытались уговорить авиаторов остаться в стране. Было много встреч, и уговорили многих. Висенте Монклюс объясняет, что они подвергались постоянной пропаганде, упрямцам выдвигались всё новые предложения, "и всегда просили, чтобы мы сохраняли всё в секрете".

После лекции Энрике Листера 18 августа 1939 г. капитулировали еще 15 из тех, кто все еще настаивал на том, чтобы покинуть СССР; осталось только 38 человек, которые оставались непоколебимыми. Поскольку в сентябре (С. 47) началась война в Европе, их стали убеждать, что по этой причине они не могут выехать из страны. Росло напряжение в группе инакомыслящих, их исключили из школы и направили в дом отдыха в Монино, вблизи Москвы. Сначала обращение с ними было хорошим, но когда они не забрали обратно своих заявлений о выезде, оно стало ухудшаться. Представители несогласных авиаторов посетили Молотова 23 января 1940 г. Он разговаривал с ними любезно, но ничего не сделал в ответ на их петиции. 25 января были репрессированы восемь самых неуступчивых: Хосе Хиронес (из Реуса), Луис Милья (Мадрид), Хосе Гуасот (Барселона), Хоан Салут (Барселона), Франсиско

Таррес (Барселона), Франсиско Пас (Барселона), Висенте Монклюс (Уэска) и Хоан Наварро (Барселона). Им сообщили, что их отправят из страны, но отправили в Бутырскую тюрьму, вблизи Москвы, где они провели восемь месяцев и встретились с коммунистами из многих стран, которые также были там в заключении. Монклюс пишет, что они страдали от плохого обращения, бесконечных допросов, пребывания в тесных камерах… и даже пятнадцать дней были в камере смертников. После Бутырской тюрьмы они восемь лет провели в трудовых лагерях в Арктике, Сибири и на Севере европейской России.

Остальные курсанты вместе с другими испанцами адаптировались к жизни в СССР. В бедности, в которой жило русское население, всё же удовлетворялись первейшие жизненные потребности, поскольку Государство обеспечивало их работой и жильем».

Остановимся здесь на выявленных нами архивных материалах, так или иначе касающихся судеб испанских моряков.

В ходе испанской гражданской войны испанские моряки, прибывавшие в советские порты, получали определенную поддержку, которая осуществлялась через ВЦСПС. В январе 1938 г. ВЦСПС утвердил отчет Одесского Главного морского агентства «Инфлота» о расходах по отправке в Москву команд пароходов Испанской республики «Армуру» и «Мегельянес» в сумме 11911 рублей[135]. Секретным постановлением №СО 3386с секретариата ВЦСПС от 2 октября 1937 г. по предложению СНК СССР от 1 октября 1937 г. была утверждена смета расходов в 83550 рублей для встречи и организации отправки в Испанию команды моряков испанских пароходов в количестве 90 человек. Еще раньше, в феврале 1937 г., Одесскому совфлоту и Ленинградскому интерклубу было отпущено по 20 тыс. рублей для обслуживания испанских моряков[136]. Но уже письмом в Наркоминдел Литвинову от 8 апреля 1939 г. и.о. зам. председателя Одесского исполкома Р. Булдович просил разъяснить, «как разрешить вопрос с группой матросов 6-ти испанских судов, находящихся в г. Одессе, из которых часть просит оформить их оставление в СССР, а другая группа требует визы на выезд за границу». Литвинов ответил, что «препятствовать выезду испанских матросов из СССР нет оснований и поэтому им должны быть выданы визы на выезд». Разрешение же остаться в СССР должно быть дано исключительно НКВД[137].

А письмо заместителя наркома Деканозова наркому Молотову (входящий № 258 от 23 января 1940 г.) с резолюцией последнего проясняет то, как была решена судьба испанских летчиков и моряков: «Решениями ЦК ВКП(б) от 10/IV -1939 (протокол № 3/159) и от 1/VII (протокол № 4/126) был разрешен выезд из СССР испанским морякам и летчикам, пожелавшим выехать из СССР в страны Латинской Америки. В настоящее время ожидают выезда из СССР 67 испанских летчиков, обучавшихся в Кировабаде, и 64 испанских моряка, проживающих в г. Одессе. В июле месяце НКИД поручил полпреду СССР во Франции т. Суриц получить через мексиканского посла визы на въезд указанных испанцев в Мексику и затем предполагалось оформить в американском посольстве в Москве их транзит через США. В связи с событиями на Западе эта попытка не увенчалась успехом. После этого полпреду СССР в США тов. Уманскому было поручено снестись с мексиканским послом в США и попытаться получить въездные мексиканские визы, чтобы затем направить испанцев на одном из пароходов, курсировавших между портами скандинавских стран и Мексикой без захода в порты США, так как к этому времени было ясно, что американское правительство не разрешит указанным испанцам транзитного проезда через США. Тов. Уманский на днях сообщил, что мексиканский посол отказался выдать визы для въезда испанцев в Мексику. Таким образом НКИД исчерпал все возможные пути получения въездных мексиканских виз на указанных испанцев. Между тем, вопрос о дальнейшей судьбе указанных испанцев требует срочного урегулирования. Моряки в Одессе проживают в общежитии НК Морфлота и питаются за счет Черноморского пароходства. Среди них имеются неустойчивые и даже вредные элементы. Неопределенность их положения ведет к дальнейшему разложению. По сообщению НКВД, испанские моряки собираются направить к Вам делегацию по вопросу ускорения их выезда в Мексику. Кроме того, представители группы 30–35 испанских летчиков неоднократно обращались в 1– й Западный отдел НКИД, добиваясь получения из НКИД своих национальных паспортов, так как указанные лица, по-видимому, имеют договоренность с каким-нибудь из иностранных посольств о въезде в страну, представляемую посольством. Предлагаю следующее. Поручить тт. Берия, Швернику и Дукельскому заняться дальнейшей судьбой указанных испанцев и в первую очередь принять меры к размещению, по возможности, всех указанных испанцев на работе в СССР». На письме резолюция Молотова: «т. Берия. Не может ли НКВД разобраться в этом деле? 28/1»[138]. Как разобрался Берия в этом деле, нам известно из книги Xуана Бласко Кобо.

Приведенные документы заставляют задуматься. Мы знакомы с упомянутыми здесь решениями высшего органа партии – это решения политбюро («особые папки», пункт 159 от 10 июня 1939 г. и пункт 126 от 1 июля 1939 г.) «Об испанцах, находящихся в летных школах Кировабада и Липецка» и «Об испанцах, находящихся в Одессе». В первом решении указана общая численность испанцев – 192 человека, оказавшихся в летных школах Кировабада и Липецка; из них предлагается отобрать 50 человек для разведывательной работы; желающим уехать из СССР (63 человека) – «выезд разрешить. Отпустить на расходы по их отправке 30 тыс. американских долларов. Организацию отправки возложить на НКО совместно с НКВД». Остальных 79 человек, изъявивших желание остаться в СССР, предлагалось через ВЦСПС определить на работу на общих для других испанцев основаниях. Второе решение, принятое по предложению Берии, предлагало «Испанцев, едущих в Испанию, доставить группами в Стамбул на советских пароходах, обеспечив получение виз на транзит через Турцию», причем «фашистов отправить в последнюю очередь»; для испанцев, едущих в другие страны (кроме Испании), «обеспечить визы на выезд и отправить также на советских судах в ближайшие от этих стран пункты»[139]. Мы знаем, что решения ЦК подлежали обязательному выполнению; однако эти решения, как известно, в части выезда испанцев выполнены не были. Почему? Рискнем высказать предположение о наличии в первом из них маленькой бюрократической хитрости – организация выезда поручалась НКО и НКВД, Наркоминдел же упомянут в качестве исполнителя не был, а без него выполнить это решение было нельзя. Это как бы освобождало от ответственности всех трех наркомов в случае неудачи.

Как можно видеть, во второй половине 1939 г. находившиеся в Феодосии и Одессе моряки испанских судов уже не могли вернуться на родину. Сначала с ними еще велась определенная работа – организовывались кружки, их продолжали соответственно обеспечивать[140]. Но советским властям стало ясно, что вернуть их из страны на родину нереально, чего, однако, не могло понять большинство моряков, как правило, не бывших коммунистами и далеких от политики. Подавляющее большинство моряков продолжало настаивать на выезде из СССР. В письме первому секретарю ВЦСПС Н.М. Швернику от 4 июня 1941 г. № 16/с ЦК Союза работников морского транспорта СССР указывает, что в Одессе с 1937 г. находится группа испанских моряков, которые были устроены в гостиницу, «их обеспечивают всем необходимым и выдают на мелкие расходы по 50 рублей в месяц».

«В 1939 г. часть этих испанцев была устроена на работу в разных городах СССР. Другая же часть в количестве 75 человек от работы отказалась и потребовала отправки их в Испанию или в Южную Америку. Все эти здоровые и трудоспособные люди четвертый год находятся на полном иждивении нашего государства; от безделья морально разлагаются». Профсоюз настойчиво просил вывести испанских моряков из Одессы, так как они «отрицательно влияют на других иностранных моряков». Зав оргинструк-торским отделом ВЦСПС Богоявленский в докладной записке по поводу этого письма напомнил Швернику: «Об испанских моряках, находившихся в г. Одессе, Вы уже писали Наркому внутренних дел тов. Берия Лаврентию Павловичу. Вы просили направить моряков в лагеря НКВД. Считал бы необходимым сейчас поставить этот вопрос перед СНК СССР». В результате в письме Шверника в СНК СССР т. Сталину от 21 июня 1941 г., исх. № 931/сс (обратите внимание на дату, читатель! Не было более срочного и важного дела у главы советских профсоюзов в этот день – А.Е) было сообщено следующее: «В Одессе с 1937 г. проживает группа моряков, снятых с интернированных испанских судов. Часть из них ВЦСПС направил на работу в заводы и на пароходы, плавающие по рекам и внутренним морям СССР. Но в Одессе осталось еще 75 человек моряков, категорически отказывающихся от какой-либо работы. Эта группа моряков состоит из разложившихся людей, враждебно настроенных против советской власти. Работать эти люди не хотят, и всё же, как это ни странно, Наркомфлот продолжает содержать их в гостинице, поить, кормить, одевать и выдавать на мелкие расходы каждому моряку по 50 рублей в месяц.

ВЦСПС просит СНК СССР обязать Народный комиссариат морского флота прекратить выдачу морякам, не желающим работать, всех видов довольствия (питания, оплаты гостиницы, выдачу средств на мелкие расходы), а также обязать Народный комиссариат внутренних дел направить моряков, проживающих в Одессе, в лагеря. Секретарь ВЦСПС Н. Шверник»[141].

Как видим, речь идет о 75 моряках. В нашем распоряжении имеется, однако, лишь список из 58 человек, проживавших в Одессе, направленный 18 апреля 1941 г. Швернику председателем МОПР СССР Богдановым за № 161/587с, – список испанцев, «которые в данное время не работают и большинство из которых хочет уехать в Мексику. Часть их была послана на работу в другие города, но вернулись обратно… Некоторые приходят в обком МОПР с просьбой устроить их на работу в Одессе». В список попали и не относящиеся к морякам испанцы, в том числе жена Хосе Туньона Хосефина Янес, но большинство из них в самом деле были моряками: матросы, кочегары, механики, повара и др.; многие, действительно, как это видно из помет на списке, работали в Новокраматорске и др. городах, но вернулись в Одессу[142]. Укажем, что в книге Хосе Антонио Рико говорится, что в конце марта 1940 г. в Ворошиловград из Одессы прибыло несколько моряков из экипажа «Cabo San Agustin» и других судов. Рико пишет, что несколько раньше часть моряков, захотевших вернуться в Испанию, вернулась туда через Германию, но остальным в визах в другие страны было отказано, и они перемещались из тюрьмы в тюрьму вплоть до лагерей Караганды. Рико приводит их список:

Принадлежащие к CNT[143]:

1. Мануэль Родригес Техеро (1910)

2. Хуан Каррера Кастильо (1914)

3. Виктор Родригес Ранго (1916)

4. Секундино Родригес де ла Фуэнте

5. Хосе Перес Перес (1895)

6. Хуан Гомес Марино (1911)

7. Хосе Гарсия Сантамария (1913)

8. Мануэль Кастаньеда Очатандо (1901)

9. Анхель Кастаньеда Очантадо (1909)

10. Антонио Лейре Карпенти (1912)

11. Рикардо Перес Фернандес (1893)

12. Эурикас Пиньэйро Диас (1902)

13. Франсиско Руис Гарсия (1903)

14. Франсиско Льопис Креспо (1899)

15. Хуан Кастро Лопес (1906)

16. Паскуаль Пастер Хустон (1915)

17. Франсиско Меркадлер Сааведра (1916)

18. Хосе Лопес Гонсалес (1916)

19. Франсиско Алонсо Мартин (1905)

20. Мануэль Давила Ариас (1900)

21. Хосе Троче

22. Кандидо Триго

23. Принадлежащие к UGT (Union General de Trabajadores):

24. Висенте Гарсия Мартинес (1893)

25. Хосе Гарсия Гомес (1911)

26. Рамон Сантамария Гарсия (1916)

27. Хосе Диас Рибас (1904)

28. Педро Арменто Гако (1912)

29. Авелино Асебаль Перес (1894)

30. Рамон Санчес Гомес

31. Хосе Полиан Асаенто (1905)

32. Мануэль Хурадо

Он пишет также, что многие моряки в Одессе и Феодосии женились на русских и с ними приехали в Ворошиловград (С. 424 – 425).

Отметим, что судьба испанских моряков – одна из наиболее неясных страниц в истории испанской эмиграции в СССР.

Со ссылкой на Роке Серну Даниэль Араса приводит также интересные сведения об испанцах, интернированных в Вене в 1945 г., не раскрывая, правда, их дальнейших судеб. Приведем этот небольшой отрывок:

«Бланко рассказывает Роке Серне, что как-то шел с двумя другими русскими пилотами по австрийской столице и увидел перед собой группу молодых людей, и один из них, жестикулируя обеими руками, говорил своим спутникам: Veremo que hacen loz ruzo con nozorto. [Вот увидим, что русские с нами сделают] Это вызвало любопытство у Бланко де ла Каррера, который подошел очень близко к группе, чтобы послушать разговор, который вертелся вокруг нехватки продовольствия. Трое пилотов пошли рядом с этой группой, и в конце концов андалусец сказал громко своим товарищам: Ezto ruzo noz van zigiendo! [Эти русские нас преследуют!] – фраза, которая вызвала смех у Бланко де ла Каррера, который им сказал, что он испанец. В первый момент те замолчали и не могли сказать ни слова, и он подумал, что это бывшие участники Голубой Дивизии. Наконец, они сказали, что их примерно 250 человек и они находятся здесь не очень далеко. Он пошел с ними, хотя и не очень доверял им, и не выпускал оружие из рук, но когда они прибыли на место, то увидел, что здание украшено республиканскими флагами, портретами президента Асаньи, Дуррути, Хосе Диаса, Федерики Монтсени, Ларго Кабальеро и других, из чего он сделал вывод, что они были антифашисты. Они объяснили ему, что они – остаток контингента в 11000 испанцев, которые вместе с французами строили укрепления на севере Франции и были взяты в плен немцами, когда те оккупировали страну. Они прошли через немецкие концентрационные лагеря, в которых многие умерли. Потом они, группа из двухсот человек, были перемещены, чтобы строить укрепления на Восточном фронте. Одни отправлены были в Россию, другие на Балканы, и многие в Польшу. В 1945 г. их переместили в Германию, чтобы сооружать укрепления там, а весной 1945 г. – в Австрию, где выжившие встретились с испанским пилотом.

Действия Фернандо Бланко де ла Каррера привели к тому, что советское командование послало этим испанцам достаточное количество провизии, а военный врач посетил больных. Когда через несколько недель пилот покидал Вену к месту нового назначения, он обратился в Военную комендатуру с просьбой, чтобы этим испанцам оказали внимание» (С. 389).

Трудно сказать, какая часть этих испанцев была сразу отпущена на родину или во Францию, а какая часть попала в российские концентрационные лагеря для интернированных; во всяком случае, этот рассказ проливает свет на происхождение интернированных испанцев конца войны.

Араса цитирует Теодоро Паласиоса, который в своей книге «Emba-jador en el infiemo», говорит о другой группе испанцев, участвовавших в Берлинской битве. Описывая свое пребывание в советском концентрационном лагере Оранки, он говорит:

«Однажды вечером мы увидели прибывших в лагерь уставших и очень страдающих заключенных, причем новым было то, что среди них было много женщин с маленькими детьми. Мы с любопытством окружили их. Каково же было наше удивление, когда мы услышали, что они говорят по-испански! Кастильо[144], раскинув объятия, провозгласил: «Да здравствует Испания!», – приветствуя их, но ответом было молчание. Они посмотрели на нас с любопытством и, опустив глаза, прошли дальше» (С. 411).

Далее он поясняет, что русские отделили группу только что прибывших, чтобы те не контактировали с остальными, хотя военнопленные Голубой Дивизии пытались установить с ними связь и помочь им. Паласиос добавляет:

«Вновь прибывшие были красными испанцами – коммунистами, добровольными изгнанниками из Испании, после того как наше оружие победило в Национальном Сражении. Из Испании они переместились во Францию, где жили до того, как немцы, заняв эту страну, вывезли их в Германию для работы в военной промышленности. И пребывая в Берлине, они ждали прибытия Красной Армии, считая ее Освободительным Войском. Они тогда сделали очень испанскую глупость – не желая быть пассивными, они заняли испанское посольство (уже покинутое) и на его главном балконе вывесили красное знамя и триколор, чтобы встретить со всеми почестями оккупационную армию. Пришли русские и, не обращая внимания на коммунистические протесты этих бедных людей, арестовали их, убежденные, что они захватили испанского Посла, его жену и весь испанский дипломатический корпус со всеми семействами. Начались допросы; те возобновили свои протесты, уверяя в своей приверженности коммунизму, стараясь разъяснить ошибку, жертвой которой стали, но безрезультатно. Посольскими их считали с первых минут и посольскими они останутся, если Бог им не поможет, до конца их дней».

Капитан Голубой Дивизии далее поясняет, что они сели в поезд, убежденные, что их отправляют в Париж, как они просили, но их доставили в Москву. Там их поместили в лагерь № 27 под Москвой и позже отправили в Оранки, где они и встретились с Паласиосом и другими военнопленными.

Среди имен испанских изгнанников, которые прибыли из Берлина, Паласиос называет следующие: Луис Браво, боксер; капитан Саури, происходивший из Воздушной школы Картахены; одна женщина, которую звали Ампаро Фернандес, и другие.

С этой версией Паласиоса по поводу происхождения и будущего этой группы спорит, однако, Антонио Виланова. Признавая, что такие испанцы были в Берлине, потому что были перевезены из Франции немцами, Виланова говорит:

«В Берлине находились достаточно многочисленные группы испанцев, и для нашего рассказа интересна следующая, состоящая из Мануэля Эспады Перегрина, коммуниста, капитана Республиканского флота; Эмилио Виларо Устреля, офицера СИМ, входившей в Республиканскую Эскерру; Энрике Менендеса, офицера (С. 412) штурмового корпуса, беспартийного; Франсиско Расета Бускеса, комиссара батальона, члена ПСУК, до войны типографа; Хосе Кабестани, учителя начальной школы, из Культурной милиции; Рамона Клоса Пуичгроса, грузчика на мельнице в Барселоне; Антонио Гресы, дровосека… Все они были республиканскими бойцами в гражданскую войну, прибывшими в Германию как трудовая сила из Франции. К ним присоединился инженер Хоакин Сантаэлена, без политической ориентации, который был в группе тех, кто был послан как «добровольцы» франкизмом. Все они, и некоторые другие, были организованы как испанские группы, без политических целей, но более всего с целью обеспечения собственной безопасности.

С приближением битвы за Берлин жители столицы – среди них, естественно, и испанцы – переживали часы беспокойства. Не только потому, что бомбы падали ночью и днем со всех сторон, но потому что патрули СС арестовывали и вешали без какого-либо расследования любого человека, которого встречали на улице и который не мог оправдаться какой-либо военной необходимостью. Энрике Менендес сам был арестован нацистским патрулем, выйдя в поисках еды, и смог спастись благодаря тому, что некоторые соседи, пользовавшиеся полным доверием, сказали, что знают его.

Многие тысячи берлинцев жили в подвалах или среди руин своих домов, но некоторые испанцы, которые остались без пристанища, решили бежать в испанское Посольство, до того не тронутое бомбами. Прибыв туда, они не нашли там никого, кроме служащего немецкого происхождения по фамилии Яльчер и испанского шофера по фамилии Каррион. Оба, увидев испанских республиканцев, задрожали от страха.

Группа эта была очень неоднородна в том, что касалось профессий и политического кредо, но они решили превратить посольство в казарму и штаб, чтобы объединить всех испанцев, находившихся в Берлине, и принять меры, которые должны были дать им возможность адаптироваться в ходе битвы.

Когда советские вошли в бункер Гитлера и закончился тысячелетний рейх, Эмилио Виларо Устрель выставил на балкон посольства испанское республиканское знамя, которое сегодня [это писалось в 1969 году] находится в Советском Союзе у Энрике Менендеса, твердо уверенного, что однажды оно будет развеваться в Мадриде.

Когда прекратился пыл борьбы, испанцы объяснили советским властям, кто они такие и что означало их присутствие в посольстве; они получили все возможности для того, чтобы каждый определил свою судьбу. Некоторые, как Пачеко и Навес, решили выехать во Францию; другие, как Хосе Кеведо, решили остаться в Берлине; большая часть решила уехать в Советский Союз (С. 413). И это произошло не немедленно, но в течение двух месяцев после падения Берлина, по мере того как каждый определял свою жизнь. В течение этих двух месяцев они жили в немецкой столице, и их абсолютно не беспокоили. И Энрике Менендес помогал русским властям, на автомобиле объехал все места, где были испанцы, оповещая их о советском решении, чтобы каждый избрал свою судьбу. Испанцы, которые решили ехать жить в СССР, были там братски приняты, и не как дипломаты, жестоко и воинственно, как это рассказывает капитан Паласиос, а как братья по совместной борьбе» (С. 414).

Этой темы касается и Х.Д. Родригес Хименес, говоря, что так или иначе, несколько десятков испанцев присутствовали при последних боях в Берлине. Часть их считала себя пленниками, хотя могла покинуть город за несколько дней до его падения, поскольку любая судьба для них была бы лучшей, чем попасть в плен к Красной Армии. Родригес частично проливает свет на происхождение интернированных в СССР испанцев «из Германии», говоря, что США и Англия решили репатриировать силой десятки тысяч лиц российского происхождения и передать их советским. Среди них, – утверждает он, – были и испанцы, принадлежавшие к частям Вермахта и СС (С. 370).

Вот еще немногие свдения об интернированных испанцах, которые нам удалось выявить в фондах ГУПВИ. В 1947 г. 3 января в лагерь № 186 в Люстдорфе были переведены из лагеря № 159 17 испанцев, подлежащих репатриации в соответствии с директивой МВД СССР № 322 от 10 ноября 1946 г. В марте 1947 г. к ним были добавлены из того же лагеря еще два испанца[145]. 27 февраля 1947 г. из лагеря № 186 из Одессы в г. Сигет в лагерь № 304 направлены 17 испанцев, 5 апреля и 8 мая того же года к ним добавлены еще по двое[146].

Упомянутая группа из 17 испанцев относится к «союзным» интернированным, интересная подборка документов о которых возникла в 1946 г. в результате письма одного из них в ЦК КПИ (письмо попало в ЦК ВКП(б). В этом письме Модесто Гарсия из 6 лагерного отделения лагеря для военнопленных № 159 в г. Одессе жаловался, что они неизвестно почему сидят «в этом проклятом лагере». Зам. зав. отделом ЦК ВКП(б) А. Панюшкин направил письмо в ГУПВИ с просьбой «сообщить о принятых мерах».

Это поручение вызвало появление ряда документов, проливающих свет на причины переправки интернированных в Германии, Австрии, Польше испанцев в СССР, на состав этих лиц, их происхождение, партийность и судьбы. На запрос ГУПВИ начальник УМВД по Одесской области в ноябре 1946 г. сообщил: «В Одесском лагере № 159 МВД СССР содержится 16 чел. испанцев, из которых 14 являются интернированными и в лагерь военнопленных переданы из лагеря интернированных как подозреваемые в службе в «Голубой дивизии». Проверкой эти данные не подтверждаются. Остальные два испанца – Гарсия Модесто и Васкес Хосе являются также интернированными, но в 1942 – 1943 гг. служили в «Голубой дивизии». Представляя на всех испанцев справки, просим Ваших указаний о порядке дальнейшего содержания их в лагере для военнопленных»[147]. Далее следует 16 справок, составленных на основе допросов интернированных. Приведем полностью справку на автора письма:

«Справка

на содержащегося в Одесском лагере № 159 МВД СССР Гарсия Модесто Серрано, 1917 года рождения, уроженец г. Овьедо, провинция Астурия, испанец, испанское подданство, до 1937 г. был членом Объединенной социалистической молодежи. Образование 5 классов начальной школы, слабо знает итальянский, польский, русский языки, холост, по профессии мясник, проживал г. Овьедо, ул. Саласаре, д. 5.

На допросе Гарсия Модесто показал:

В 1933 г. окончил 5 классов начальной школы в г. Овьедо и пошел работать учеником-убойщиком на городскую бойню. В 1943 г. (ошибка в дате, в 1934? – ред.) в числе революционных рабочих принял участие в захвате орудийного завода в г. Овьедо, за что жандармерией был арестован и заключен в тюрьму в г. Овьедо, откуда был освобожден в апреле месяце 1935 г. и работал по найму в г. Овьедо до февраля 1936 г. Потом опять поступил работать на городскую бойню. В июле 1936 г. вступил в Республиканскую армию, где служил в батальонах "Кровь Октября” и «Фермин Галан». 21 октября 1937 г. был пленен войсками Франко и до апреля месяца 1938 г. содержался в концлагере г. Овьедо. С апреля 1938 г. по апрель 1941 г. работал как пленный в 107 рабочем батальоне в г. Сарагосе. В апреле 1941 г. был из плена освобожден, вернулся домой в г. Овьедо, но в мае 1941 г. был прислан в Испанскую армию и послан в испанский «иностранный легион», который находился в Испанском Марокко, Африка. В «Иностранном легионе» служил солдатом в 33 роте 9-го батальона 3 полка до апреля 1942 г. 4 апреля 1942 г. Гарсия Модесто был направлен в «Голубую дивизию» и в составе маршевого батальона прибыл в с. Горышево, в 10–12 км от города Новгорода, откуда как специалист мясник направлен в г. Лугу, где работал на колбасной фабрике.

"Голубая дивизия” была переброшена на Ленинградский фронт, и Гарсия Модесто из г. Луги был откомандирован в населенный пункт Мостелево, примерно в 20 км от г. Гатчина, где располагался хозяйственный батальон «Голубой дивизии».

В Мостелево Гарсия Модесто получил звание младшего сержанта и работал командиром отделения в хозяйственной роте до конца 1943 г.

В ноябре или декабре месяце 1943 г. Гарсия в составе 14-го репатриационного батальона выехал в Испанию, откуда возвратился в «Иностранный легион» в Африку.

В апреле 1944 г. был из армии демобилизован и выехал в г. Овьедо, а в июне месяце 1944 г. выехал на работу в Германию, где работал на пивоваренном заводе в г. Лабиау в 57 км от г. Кенигсберга.

20 января 1945 г. г. Лабиау был занят частями Красной Армии.

Советскими властями Гарсия был интернирован, попал в Черновицкий лагерь, затем в г. Бердичев, Люсдорф и с 15 ноября 1945 г. находится в лагере № 159 МВД СССР.

Гарсия Модесто взят нами в активную агентурную разработку, в результате которой имеются данные о том, что Гарсия участвовал в борьбе с партизанами.

Дальнейшая разработка Гарсия ведется в направлении его действительной службы в «Голубой дивизии».

Как служивший в «Голубой дивизии» Гарсия является военнопленным.

Зам. начальника оперотделения

оперотдела лагеря № 159 МВД СССР

ст. лейтенант Барабашкин (подпись).

Отп. 3 экз.

исп. Шапиро»[148].

Примерно так же охарактеризован и второй участник Голубой Дивизии – Хосе Васкес, 1921 года рождения, тоже член ОСМ (Объединенной социалистической молодежи) в 1937–1939 гг., пекарь, арестовывавшийся франкистскими властями, затем призванный в армию и направленный в августе 1942 г. в хозяйственный батальон Голубой Дивизии, возвращенный в Испанию в 1943 г., но по дороге бежавший во Франции и выехавший на работу в Германию. Остальные испанцы —

Сальвадор Педро Санчес Кабеса, 1895 г. р., повар, левый республиканец; Хосе Николас Бернар Ромеро, 1925 г. р., крестьянин; Андрес Бартоломе Монтанер Феррер, 1904 г. р., шофер; Антонио Каскос, 1924 г. р., пекарь; Энрике Антонио Паниагуа, 1926 г. р.; Хосе Франсиско Тур Гомес, 1923 г. р.; Валериано Антонио Барао Вердусан, 1916 г. р., анархо-синдикалист, сотрудник уголовной полиции; Рикардо Перегрино Вильянуэва Баррера, 1919 г. р., пекарь; Хосе Роман Диего Мартинес, 1923 г. р., автомеханик; Луис Хулиан Фернандес, 1913 г. р., анархо-синдикалист, шофер; Сантъяго Гальего Кановас, 1923 г. р., водопроводчик; Мануэль Ансельмо Лопес, 1910 г. р., социалист, кузнец, – все были или посланы, или добровольно отправились из-за нужды на работу в Германию, где трудились либо по специальности, либо чернорабочими.

Заслуживает более подробного описания Луис Рикардо Сенак, 1905 года рождения, член КПИ, шофер-механик. Он с февраля 1937 г. был откомандирован в Мадрид в распоряжение Советского посольства, одновременно был зачислен в органы государственной безопасности, начальником которых был подполковник Ортега. Работал шофером и возил советских инспектирующих командиров в различные соединения Республиканской армии до января 1939 г. В январе на своей машине вывез из Испании во Францию своего начальника (советника 27 дивизии) и еще нескольких русских, которые уехали в Париж, а сам, согласно приказу, вернулся в Барселону. 13 февраля 1939 г. вместе с Республиканским правительством и работниками органов госбезопасности Сенак эвакуировался во Францию, где был интернирован и содержался в лагере Сен-Сикрион до февраля 1940 г. В феврале 1940 г. в принудительном порядке был послан на военный завод в г. Пермени (Франция), где работал в 1940 г. При приближении немецких войск Сенак совместно с другими рабочими бежал в г. Бордо, однако там попал на оккупированную немцами территорию. Сенак в числе 5000 испанцев работал в военном порту в качестве чернорабочего, подпольно являясь секретарем партийной организации. В сентябре 1941 г. за подпольную работу Сенак был арестован и до 18 января 1942 г. находился в заточении, а затем был отправлен в лагерь смерти Ораниенбург – Заксенхаузен. 5 или 6 мая 1945 г. Сенак, находясь в тифозном состоянии, был освобожден частями Красной Армии и положен в госпиталь. По выздоровлении был интернирован и отправлен в г. Бердичев, затем в Люсдорф, и с 4 февраля 1946 г. находился в лагере № 159. Сенак заявлял, что хочет остаться в Советском Союзе или получить возможность выехать во Францию.

И последний – Педро Мануэль Паркет, 1927 г. р., мать которого была немка, сам считал себя немцем и был в Дрездене, где жил у тетки, «ошибочно интернирован советскими властями как испанец»[149].

Решением заместителя министра внутренних дел СССР в. В. Чернышова все эти испанцы были в начале января 1947 г. переданы органам репатриации в Люсдорфский лагерь № 186 близ Одессы для возвращения их на родину[150]. Как видим, временами грань между интернированными и военнопленными исчезала.

Среди военнопленных, согласно регистрационным книгам, находилось в 1949 г. в спецгоспиталях в Череповце и в лагере № 473 несколько гражданских интернированных испанцев, выехавших на родину на «Семирамисе». Мы приводим несколько более подробные данные о них, которые стали нам известны:

Буэно Сальвадор Мигель; 14 мая 1949 г. поступил в спецгоспиталь № 3739, г. Череповец, убыл из него 10 июня 1949 г. в лагерь № 473;

Гарсия Мартинес Висенте Диего; 2 июня 1949 г. поступил в спецгоспиталь № 3739, г. Череповец, убыл из него 9 августа 1949 г. в лагерь № 473;

Кастанеда Очатандо Анхель, один из интернированных в Одессе моряков, матрос, желавший вернуться на родину, б/п, требовал выезда из СССР; по данным Артиса Хенера, погиб в лагерях; 22 марта 1949 г. поступил в спецгоспиталь № 3739, г. Череповец, убыл из него 2 сентября 1949 г. в с/г № 1731; в марте 1954 г. взамен утраченных перед репатриацией золотых часов с браслетом ему по указанию МВД СССР были пересланы золотые часы марки «Победа»;

Кастро Лопес Хуан, один из интернированных в Одессе моряков, матрос-кочегар, желавший вернуться на родину, где имел семью, б/п. 31 марта 1949 г. поступил в спецгоспиталь № 3739, г. Череповец, убыл из него 2 сентября 1949 г. в с/г № 1731;

Лейра Карпенте Антонио, один из интернированных в Одессе моряков, военнослужащий– артиллерист, матрос, желавший уехать на родину, социалист; «согласен работать до отъезда», числится в списке интернированных в лагере в Караганде, представленном 17.02.1948 г. в СОКК и КП[151] Международным Красным крестом из Женевы; 19 марта 1949 г. поступил в спецгоспиталь № 3739, г. Череповец, убыл из него 2 сентября 1949 г. в с/г № 1731;

Льопарт Педро Игнасио, один из интернированных в Одессе моряков, ст. механик парохода, желавший выехать на родину, где имел семью. «Требует отъезда, до этого согласен работать в теплых климатических условиях». Числится в списке интернированных в лагере в Караганде, представленном 17.02.1948 г. в СОКК и КП Международным Красным крестом из Женевы; 19 марта 1949 г. поступил в спецгоспиталь № 3739, г. Череповец, убыл из него в лагерь;

Меркадеро Сааведра Франсиско, один из интернированных в Одессе моряков, военнослужащий-артиллерист, желавший уехать на родину, б/п. 19 марта 1949 г. поступил в спецгоспиталь № 3739, г. Череповец, убыл из него 10 июня 1949 г. в лагерь № 473;

Пинейра Диас Энрике, аргентинец, один из интернированных в Одессе моряков, военнослужащий-артиллерист, желавший вернуться на родину, б/п; 9 марта 1949 г. поступил в спецгоспиталь № 3739, г. Череповец, убыл из него 2 сентября в 1949 г. в с/г № 1731;

Понс Ларко Санчес Эусебио, один из испанских пилотов, вызволенных из французских концлагерей; судьба его неясна, в списке выехавших на «Семирамисе» он отсутствует; в июле 1940 г. жил в д/о Опалиха, числился как вожак группы летчиков, требующих выезда из СССР; по данным Бласко Кобо, погиб в СССР; по данным Артиса Хенера, в середине 1950-х гг. выехал из СССР; числится в списке интернированных в лагере в Караганде, представленном 17.02.1948 г. в СОКК и КП Международным Красным крестом из Женевы; 19 марта 1949 г. поступил в спецгоспиталь № 3739, г. Череповец, убыл из него 8 апреля 1949 г. в лагерь № 473;

Рамос Аррибас Максимо Клаудио, летчик; в 1940 г. выступал против летчиков, стремящихся выехать из СССР; числится в списке интернированных в лагере в Караганде, представленном 17.02.1948 г. в СОКК и КП Международным Красным крестом из Женевы; 31 марта 1949 г. поступил в спецгоспиталь № 3739, г. Череповец, убыл из него 4 июля 1949 г. в лагерь № 473;

Родригес Родригес Эрмохенес, летчик; числится в списке интернированных в лагере в Караганде, представленном 17.02.1948 г. в СОКК и КП Международным Красным крестом из Женевы; 2 июля 1949 г. поступил в спецгоспиталь № 3739, г. Череповец, убыл из него 2 сентября 1949 г. в с/г № 1731;

Ромель Коломер Клаудио, летчик; числится в списке интернированных в лагере в Караганде, представленном 17.02.1948 г. в СОКК и КП Международным Красным крестом из Женевы; 19 марта 1949 г. поступил в спецгоспиталь № 3739, г. Череповец, убыл из него 26 июля 1949 г. в лагерь № 473;

Руис Меса Кандидо Алехандро, один из интернированных в Одессе моряков, матрос, желавший вернуться на родину; б/п; 20 мая 1949 г. поступил в спецгоспиталь № 3739, г. Череповец, убыл из него в лагерь[152].

Видимо, статистика, относящаяся к освобождению на 1 апреля 1949 г. 78 испанцев (32 человека в 1945 г., 23 в 1946 г., 20 в 1947 г. и 3 в 1948 г.) касается именно тех репатриированных и военнопленных, которые отпускались (передавались союзникам) без «завоза» на территорию СССР. Существует справка о количестве военнопленных, освобожденных с фронтов, – так, на 15 декабря 1945 г. значится 6 освобожденных испанцев, в том числе 1 по Белорусскому фронту, 3 по Северной группе войск и 2 по Южной группе войск[153].

Значительная концентрация испанцев с целью репатриации в лагерь для репатриированных в Одессе № 186 осуществлялась в 1948 г., что подтверждает сведения Оканьяса. Покажем этот процесс, насколько нам удалось его прояснить.

31 января 1948 г. из лагеря № 388 передан в лагерь № 186 интернированный Портас Франсиско, 1886 г. р.[154]. В апреле 1948 г. из лагеря № 74 Горьковской области в лагерь № 186 направлен 41 человек интернированных испанцев на основании распоряжения ГУПВИ МВД СССР № 52/3064 от 14 апреля 1948 г.:

1. Аулина Хуан Бартоломе, 1910 г. р.

2. Боуфармачул Кристобаль, 1901 г. р.

3. Браво Хосе, 1916 г. р.

4. Велеро Санчо Диего, 1909 г. р.

5. Вилара Эмилио Хосе, 1907 г. р.

6. Груэса Антонио Доминго, 1909 г. р.

7. Де ла Крус Хосе, 1909 г. р.

8. Иригой Паскуаль, 1911 г. р.

9. Кюн Эрна Пауль, 1913 г. р.

10. Кюн Катя Курт, 1937 г. р. (немки без подданства)

11. Куадрос Хуарес Хуан, 1906 г. р.

12. Куэто Муньос Хуан, 1914 г. р.

13. Клосс Пучерос Роман, 1904 г. р.

14. Лима Андрес, 1917 г. р.

15. Лима Артур Инга, 1921 г. р.; (немка)

16. Лопес Гомес Антонио, 1900 г. р.

17. Лопес Бараэдо Игнасио, 1926 г. р.

18. Мартин Мануэль Эмилио, 1913 г. р.

19. Мартинес Бланке Томе, 1905 г. р.

20. Мартинес Васкес Мануэль, 1910 г. р.

21. Кабестани Иоганнес, 1925 г. р. (немка)

22. Кабестани Регина Хосе, 1942 г. р. (испанка без подданства)

23. Мартинес Хулиан Мануэль, 1947 г. р.

24. Молинеру Гарсия Франсиско, 1894 г. р.

25. Менендес Куэнка Энрике, 1913 г. р.

26. Перес Солано Мануэль, 1912 г. р.

27. Росет Бускес Франсиско, 1912 г. р.

28. Санта Элена Диес Хуакин, 1896 г. р.

29. Санта Грау Санчо Себастьян, 1907 г. р.

30. Саури Сервера Франсиско, 1907 г. р.

31. Саури Фрида Иоганнес 1909 г. р. (немка)

32. Сегура Мартинес Хуан, 1915 г. р.

33. Сирес Гарсия Хасинто, 1914 г. р.

34. Сирес Эдит Бруно, 1920 г. р.,

35. Сирес Хасинто Росита, 1944 г. р. (двое последних зачеркнуты с пометой «оставлены в лагере»).

36. Сирес Хасинто Хасинто, 1947 г. р.

37. Торрес Ингуэса Антонио, 1917 г. р.

38. Увальдо Сако Тимотео, 1916 г. р.

39. Фернандес Конде Ампаро, 1911 г. р.

40. Куэсто Фернандес Хосе Луна, 1932 г. р.

41. Кабестани Карро Хосе, 1915 г. р.

42. Эспада Мануэль Хосе, 1910 г. р.

43. Эрнандес Хосе Антонио, 1902 г. р.

В этом же архивном деле сведения о поступлении в лагерь № 186 из лагеря № 159 1 июля 1948 г. четырех испанцев:

1. Лопес Морено Кинтин Индолесио, 1918 г. р.

2. Педрень Видаль Фелипе Эльпидио, 1917 г. р.

3. Салуд Пая Эмилио, 1918 г. р.

4. Хурадо Васкес Мануэль, 1909 г. р., а 3 июля 1948 г. еще 13:

1. Алонсо Мартин Франсиско Алехандро, 1905 г. р.

2. Алмор Черибеля Сальвадор, 1915 г. р.

3. Бельтран Талон Хайме, 1917 г. р.

4. Лопес Гонсалес Хосе Андрес, 1915 г. р.

5. Маркес Кастель Висенте, 1917 г. р.

6. Приэто Фернандес Артур, 1914 г. р.

7. Пуч Дельгадо Агустин, 1916 г. р.

8. Родригес Тегейро Мануэль, 1910 г. р.

9. Родригес Тенедор Томас, 1915 г. р.

10. Серрано Органеро Луис, 1905 г. р.

11. Троче Котело Хосе, 1912 г. р.

12. Родригес Банго Виктор, 1915 г. р.

13. Триго Сайно Хоакин, 1916 г. р.

17 июля 1948 г. в лагерь № 186 из лагеря № 159 передан Миральес Понс Обдулио Висенте, 1916 г. р.[155]

16 августа 1948 г. в лагерь № 186 из лагеря № 159 переданы 7 интернированных и 2 военнопленных испанца:

1. Аласио Антонио, 1912 г. р.

2. Альгаба Кинтин Антонио, 1921 г. р., солдат (зачеркнуто с припиской «нетранспортабельный»)

3. Арейда Хулио, 1928 г. р.

4. Гарсия Висенте Мануэль, 1919 г. р., солдат

5. Геррера Диего, 1916 г. р.

6. Диас Витто С., 1914 г. р.,

7. Серра Рикардо Модесто, 1922 г. р. солдат (зачеркнут с пометой «нетранспортабельный»)

8. Кабальо Антонио, 1914 г. р., лейтенант

9. Лагуэрта Альфредо Фелипе, 1921 г. р.

10. Портас Франсиско, 1886 г. р. (передан дважды – акт 31 января 1948 г.)

11. Родригес Мигель Мельчор, 1926 г. р.[156].

Но были и обратные перемещения – так, 13 июня 1948 г. из лагеря № 186 был переведен в лагерь № 159, Одесса, интернированный испанец Крус Хосе, 1909 г. р.[157].

Согласно списку интернированных граждан испанского подданства, находящихся в транзитном лагере № 186 по состоянию на 17 июля 1948 г., в нем значилось 68 человек. В основном, это были вышепоименованные лица, состоящие из «союзных» интернированных и около 15 интернированных в СССР ранее (испанские моряки и летчики)[158].

Обратим внимание на наличие здесь нескольких семей, в том числе с детьми, рожденными уже на территории СССР, что подтверждает слова Оканьяса о женах и детях интернированных. Это:

1) Браво Басан Хосе, 1916 г. р., член компартии Франции, его жена Фернандес Конде Луна Ампаро, 1911 г. р., и сын последней Куэста Фернандес Луна Хосе, 1932 г. р.,

2) Иригой Паскуаль, 1911 г. р., его жена немка Кюн Эрна Пауль, 1913 г. р., и дочь последней, Кюн Екатерина Куртовна, родившаяся в 1937 г. в Ленинграде,

3) Лима Томас Андрес, 1917 г. р., и его жена, немка Лима Инге Артур, 1921 г. р.,

4) Мартинес Васкес Мануэль, 1910 г. р., его жена немка Кабестани Астрид Хельга Ингеборг (бывшая жена их солагерника композитора Хосе Томаса Кабестани Кастро), 1925 г. р., ее дочь от первого брака Кабестани Регина Хосе, 1943 г. р., и сыновья от второго брака, Мартинес Хулиан Мануэль и Мартинес Эмилио Мануэль, 1947 и 1948 г. р., родившиеся в лагере № 74 Горьковской обл., Богородский район, пос. Монастырка,

5) Саури Сервера Франсиско, 1907 г. р., член КПИ, и его жена немка Саури Фрида Иоганнес, 1909 г. р.,

6) Сирес Гарса Хасинто, 1914 г. р., член КПИ, и его сын Сирес Хасинто, 1947 г. р., родившийся тоже в Монастырке; (бывшая жена Сиреса Эдит Бруно, 1920 г. р., и дочь Сирес Хасинто Росита, 1944 г. р., как мы видели выше, были «оставлены в лагере» № 74).

Значительная часть вышеименованных испанцев (41 человек) перечислены в особом списке, составленном в середине 1948 г., в котором указано, что они были интернированы в Берлине 13 июня 1945 г. и что одни из них хотят вернуться в Берлин, другие остаться в СССР[159]. Список сопровождает подборка стереотипных заявлений, написанных от руки чернилами на немецком языке, но с подлинными подписями; каждое заявление сопровождается заверенной машинописной копией по-русски. Вот примеры:

«Министру иностранных дел СССР.

Заявление.

Я, репатриант Перес Мануэль Хесус 1912 года рождения, испанский подданный, прошу не отказать в моем заявлении.

Я13.7.45 года был взят в Берлине для репатриации в Россию. Во время гражданской войны в Испании я воевал против Франко, ввиду этого сейчас мне невозможно вернуться на родину и я прошу разрешения отправить меня в Германию в советскую зону. Адрес моих знакомых в г. Берлин Ной. Кельн. Ул. Райнгольд, 7».

«Министру иностранных дел СССР.

Заявление.

Я, репатриант Кабестани Хосе Томас 1915 года рождения, испанский подданный, прошу не отказать в моем заявлении.

Я 13.07.45 года был взят в Берлине для репатриации в Россию. Во время гражданской войны в Испании я воевал против Франко, ввиду этого сейчас мне невозможно вернуться на родину и я прошу разрешения устроиться в Советском Союзе в гор. Москве или Одессе с обеспечением гражданских прав и свобод, и разрешить мне работать по моей специальности как композитор и пианист.

Я разошелся с женой и дочерью, которые находятся в лагере. Я хотел бы взять дочь с собой.

Я являюсь членом коммунистической партии Испании».

Аналогичные заявления написаны и другими испанцами[160].

У нас нет сведений о дальнейшей судьбе этих заявлений, насколько они были искренними или инспирированными. Нам известно только, что 26 августа 1948 г. на 68 испанцев, вне зависимости от того, хотели ли они остаться в СССР или вернуться в Берлин, Францию и Мексику, был составлен именной список. Это был список испанцев-республиканцев, отправляемых на поселение в совхоз «Массандра» Ялтинского района Крымской области. В него были включены:

1. Аулина Касанспера Хуан Бартоломе

2. Бальфер Франсес Мануэль

3. Браво Басан Хосе

4. Фернандес Конде Ампаро Луна,

5. Куэста Фернандес Хосе Луна, 1932 г. р.,

6. Вильяро Устрель Эмилио Хосе,

7. Валера Санчес Диего

8. Гомес Лопес Антонио

9. Груэса Винсалес Антонио Доминго

10. Иригой Ноге Паскуаль

11. Кюн Эрна

12. Кюн Екатерина, 1937 г. р.

13. Кабестани Кастро Хосе Томас

14. Клос Пугрос Рамон Сальвадор

15. Куэто Муньос Хуан

16. Лима Томас Андрес

17. Лима Инге Артур

18. Куадрос Хуарес Хуан Кристобаль

19. Лопес Барандон Игнасио

20. Мартин де ла Калье Мануэль Эмилио

21. Молинеро Гарсия Франсиско Фульхенсио

22. Менендес Бланко Энрике Сандалио

23. Мартинес Васкес Мануэль

24. Кабестани Астрид (Крегман) Хельга

25. Кабестани Регина Хосе

26. Мартинес Хулиан Мануэль, 1947 г. р.

27. Мартинес Эмилио Мануэль, 1948 г. р.

28. Мартинес Бланко Томас Рохелио

29. Перес Солана Мануэль Хесус

30. Росет Бускес Франсиско Хосе

31. Саури Сервера Франсиско Хосе

32. Саури Фрида

33. Сантадреу Санчо Себастьян Мигель

34. Санта Элена Доменеч Хоакин

35. Сегура Мартин Хуан Мануэль

36. Сирес Гарса Хасинто

37. Сирес Хасинто, 1947 г. р.

38. Секо Ньето Увальдо Тимотео

39. Торрес Винуэса Антонио Хосе

40. Эспада Перегрин Мануэль Хосе

41. Эрнандес Вальо Хосе Антонио

42. Алонсо Мартин Франсиско Алехандро

43. Альмор Черивеля Сальвадор, инвалид

44. Бельтран Талон Хайме

45. Лопес Морено

46. Лопес Гонсалес Хосе Антонио

47. Маркес Кастель Висенте

48. Моралес Понс Обдулио Висенте

49. Педрень Видаль Фелипе Эльпидио

50. Пуч Дельгадо Агустин

51. Приэто Фернандес Артур

52. Родригес Тенедор Томас

53. Родригес Ванго Виктор

54. Родригес Тейгейро Мануэль

55. Салуд Пая Эмилио

56. Серрано Луис Органеро

57. Триго Хоакин Саяно

58. Троче Котело Хосе

59. Хурадо Васкес Мануэль

60. Каналес Антонио Элускио

61. Геррера Диего

62. Лагуэрта Альфредо Фелипе

63. Родригес Мигель Мельчор

64. Арехуэла Хулио

65. Аласид Антонио

66. Гарсия Висенте Мануэль

67. Диес Самуэль Вито

68. Портас Франсиско[161].

К сожалению, у нас нет каких-либо данных о том, были ли в действительности направлены перечисленные в списке испанцы в совхоз «Массандра», во всяком случае, имеется достоверное свидетельство о том, что включенная в названный список семья из 3 интернированных испанцев – Браво Басан Хосе, 1910 г. р., Фернандес Конде Ампаро, 1911 г. р., и Куэста Фернандес Хосе, 1932 г. р., – 3 ноября 1948 г. в Вене была передана Французской части в Австрии[162].

О настроениях испанцев, собранных в 1948 г. в лагере № 186, косвенно свидетельствует докладная от 10 мая 1948 г., в которой говорилось, что «Полковник т. Доможиров телеграммой № 147 от 6.5.48 г. доносит, что прибывшие в 186 лагерь испанцы (141 человек) ведут себя вызывающе и предъявляют ряд требований, именно,

а) улучшенного питания и в частности по офицерской норме, продукты получать на руки и готовить самим;

б) выдачи карманных денег и денег на приобретение различных материалов для художественной работы (среди них есть художники);

в) свободного выхода из лагеря для посещения зрелищных предприятий Одессы, для чего также выдачи соответствующих средств;

г) различных культурных развлечений и т. п.».

Как видно из пометок на документе, карманные деньги испанцам были не положены, свободный выход также разрешен не был, но было приказано культурные мероприятия организовать в лагере и «для уточнения всех социально-демографических данных на испанцев, желающих остаться в СССР, а также желающих уехать в другие страны, прислать в Одессу офицера»[163].

Список умерших в СССР интернированных

9. Репатриация военнопленных и интернированных

Среди военнопленных и интернированных были отдельные лица, которые репатриировались достаточно рано. Как мы помним, советская статистика называет цифру репатриированных в 1945–1948 гг. – 259 человек, в том числе 225 из немецкого плена и 34 военнопленных и интернированных, и говорит о прекращении репатриации с 1949 г. Конкретные архивные данные об этом процессе скудны и отрывочны; по ним трудно определить, кто и почему был репатриирован в эти годы. Нам удалось выявить следующее.

Перес Франсиско, 1923 г. р., солдат, был передан 5 сентября 1945 г. в румынский госпиталь[164].

В списке военнопленных Южной группы войск за 1945 г., подлежащих освобождению, значатся: Родео Пабло Феликс, 1911 г. р., обер-офицер, писарь 15 сводного дивизиона, и Родео Карлос, 1920 г. р., унтер-офицер, радист 2-го танкового сводного полка[165].

В октябре 1945 г. из лагеря № 204 в лагерь № 300 в г. Сан-Валентин были отправлены интернированные испанки Гаррига Анксель, 1896 г. р., и Лопес Пепита, 1910 г. р.[166].

Приемо-передаточным пунктом № 4 8-й Гвардейской армии были переданы союзникам 9 испанцев[167].

В Книге регистрации прибывающих иностранцев и репатриированных из СССР в комендатуру № 1 за май 1945 г. значатся:

126. Айон Рикардо, 1914 г. р., из г. Ландсберга;

1381. Гомес Ортенсио, 1895 г. р., из Польской армии;

2294. Монтанель Андрес, 1904 г. р., из: 5-й ударной армии;

2295. Панадеро Педро, 1890 г. р., из 5-й ударной армии[168].

В Регистрационной книге Комендатуры № 136 за 1945 г. учтены интернированные во Франции и прибывшие из Австрии испанцы, направленные в Комендатуру № 133: Аходиас Пабло Димитро, 1910 г. р., Бланко Хосе Мануэль, 1918 г. р., Тарбико Франсиско[169].

В Комендатуре № 90 в 1945 г. зарегистрированы интернированные во Франции и прибывшие из Вены испанцы:

Гарсия Филин Гильермо, 1925 г. р.,

Мове Айме Сатурнино, 1914 г. р.,

Пелегри Соле, 1920 г. р.,

Родригес Секондо Алоис, 1907 г. р.,

Эрнандес Алькасар Диего, 1906 г. р. (интернирован в Испании), Гадело Дадело Сантъяго, 1923 г. р. (интернирован в Картахене, прибыл из Берлина)[170].

В Регистрационной книге Комендатуры № 2 союзных интернированных, освобожденных Советской армией в 1945 г., значатся две гватемалки – Кармен и Лилия Гомес, 1921 и 1918 г. р.; Стенгелин Отто, 1905 г. р., Хусекард Карлос, 1922 г. р, а также частично знакомые нам, поступившие из Буковины в лагерь № 190 Монтанель Эррера Андрес, 1904 г. р., Панадеро Серрано Педро, 1890 г. р., Херардо Фрельо, 1922 г. р., Альфонсо Рабелон, 1905 г. р., Алехандро Рубе, 1910 г. р., и Мерахильдо Качта, 1897 г. р., переведенный в приемо-передаточный пункт № 5 8-й армии[171].

В Регистрационной книге Комендатуры № 108 за 1945 г. значатся интернированные во Франции и отправленные в Пильзень Педро Веруно Элинг, 1924 г. р., и Марта Реуэйо, 1912 г. р., прибывшая из комендатуры № 107[172].

В Книге учета военнопленных и интернированных, прошедших через транзитный лагерь № 188 в 1945 г. и направленных в пункт № 52131, значатся Санча Грегорио, 1919 г. р., прибывший из Бреславля, а также Солано Марауво Хесус, 1919 г. р., и Парамон Картино Рикардо, 1910 г. р., прибывшие из Сольц[173].

Из приведенных примеров не всегда ясно, переданы ли эти люди союзникам (скорее всего, это было так) или им предстояли еще долгие мытарства по советским пересыльным пунктам и лагерям (их имена нам больше не встречались). Но в 1945 г. были примеры и непосредственной передачи интернированных испанцев союзным государствам. Так, в Книге учета освобожденных Красной Армией военнопленных по 138-му транзитному лагерю пятеро испанцев (солдаты и капрал), прибывшие из Вильно, направлены: двое на английский корабль «Арава» и трое – на «Асканит»™. Из четверых испанских солдат, числящихся в Книге учета освобожденных Красной Армией военнопленных и интернированных граждан союзных стран за 1945 г. и прибывших трое из Будапешта, один из г. Туры, двое направлено на пароход «Миновей» и двое на «Араву». Однако другие четверо (один из Ольса, остальные из Вильно) направлены в г. Бельдич (Бельциг), в Германию[174] [175]. Занесенные в Книгу учета освобожденных Красной Армией военнопленных и интернированных граждан союзных стран, прошедших через транзитный лагерь № 139 в 1945 г., 6 прибывших из Кракова, Штругалу, Котовиц, Будапешта испанцев были направлены на английские пароходы «Гамилътон», «Таморуа», «Маковай», «Арава», и лишь Гомес Гарсия, 1915 г. р., прибывший из Ольса, направлен в г. Бельциг (Германия)[176]. В 1945 – начале 1946 гг. в лагере № 363 числилось 42 испанца, собранных из различных городов Германии и отправленных во Франкфурт на Одере[177]. В лагерь № 3 убыли из лагеря № 211 два поступивших из Кенигсберга испанца[178].

Из лагеря № 270 Новгородской области переведен в лагерь № 186 25 января 1946 г. испанец Мартинес Роман, 1919 г. р., рядовой[179]. В лагере № 186 на 3 марта 1946 г. числился Бено Хосе, 1925 г. р., подлежащий передаче Венгерскому Красному Кресту в Будапеште.[180]

Как свидетельствует испанский историк Хосе Боррас, судьба интернированных испанцев стала известна на Западе. Вот что он пишет по этому поводу:

«Парижская "Solidaridad obrera" опубликовала в 1948 г. серию репортажей, в которых оповестила о существовании в Караганде (СССР) концентрационного лагеря, где были заключены и подвергались принудительному труду 59 испанских антифашистов. Двадцать пять из них были пилотами, тридцать два моряками и двое гражданскими. Были представлены данные об их именах, датах и месте рождения. Среди моряков 23 принадлежали к СНТ и 9 к УГТ. Они были интернированы, видимо, не желая остаться в дураках у красного тоталитаризма. Речь шла об авиаторах и моряках, которые имели "привилегию" быть допущенными в качестве беженцев в Россию, среди скудного числа испанцев, которых приютила "родина пролетариата". Кампания, возникшая по поводу этих заключенных, начиная с объявления

0 них Испанской Федерацией Депортированных и Интернированных (FEDIP), имела большой международный резонанс и вывела из себя испанских коммунистов. Антонио Михе в статье, опубликованной в "Mundo obrere", гневно атаковал то, что он называл "самозванной Федерацией Депортированных испанцев", "Solidaridad obrera", газету, которую квалифицировал как "фалангистскую сточную канаву", и FAI[181], которую обвинил в сговоре с агентами-провокаторами из Фаланги. Михе прибавил в той же статье, что потребует рассмотрения этого вопроса в Постоянной Депутации Кортесов. Что же касается истинности фактов, то о них он не сказал ни единого слова. Испанские коммунисты пытались всеми средствами отрицать существование обнародованных фактов. Но перед неоспоримыми доказательствами перестали заявлять об их отсутствии и немедленно их оправдали, заявив, что речь идет о «предателях». Сам Михе, согласно информации «Solidaridad obrera», сказал, что «Если бы заключенные в Караганде попали бы в его руки [признав таким образом их существование], то он бы их расстрелял». Постоянная Депутация Кортесов не согласилась с точкой зрения Михе и, приняв в рассмотрение заявление FEDIP, потребовала от республиканского правительства в изгнании, чтобы оно вмешалось в пользу заключенных в Караганде испанцев»[182].

В фонде ЦК ВКП(б) имеются подлинные два письма на французском языке из Международного Красного креста, из Женевы, поступившие в советскую аналогичную организацию и пересланные Н. Шароновым

1 июля 1948 г. В.В. Мошетову за № 604с, относящиеся к судьбе испанцев, репрессированных за стремление выехать из СССР. Приведем их здесь по текстам переводов, имеющихся при подлинниках.

Первое письмо. «Международный комитет Красного креста, Женева, 30 декабря 1947 г. Исполкому СОКК и КП, Климентовский пер., д. 1, Москва.

Господа, Национальный совет испанской федерации политических высланных и заключенных, контора которого находится в Париже, рю де Буленвилье, 51, обратился к нам по вопросу об испанцах-республиканцах, которые в настоящее время находятся в районе Караганды в Казахстане. Это испанские подданные, которые находились в СССР в конце гражданской войны в Испании. Обращаясь к нам по этому вопросу, вышеупомянутая испанская республиканская организация заявила нам, что она не может обращаться к Вам непосредственно, ввиду отсутствия дипломатических представителей. Друзья этих испанцев, которые находятся во Франции, очень хотели бы их увидеть и спрашивают, возможно ли было бы их отправить во Францию. Получив эту просьбу, мы решили, что наш долг сообщить ее Вам, предоставив Вам решение по этому вопросу.

Н. Куне, Зам директора отдела гражданских интернированных».

Второе письмо от 17 февраля 1948 г. «Господа, имеем честь сослаться на наше письмо, которое мы направили Вам 30.12.1947 по вопросу о республиканцах-испанцах, находящихся в настоящее время в Караганде, СССР.

Мы получили их список и разрешаем себе переслать его Вам на случай если он окажется для Вас полезным…

П. Куне, заместитель директора интернированных военнослужащих и гражданских лиц.

Список испанцев-республиканцев, интернированных в лагере Караганда, СССР.

Летчики:

Висенте Монтехано Морен, р. в Мадриде

Дорин Альмор, р. в Барселоне

Максимо Рамос

Фульхенсио Буэндиа

Эмилио Салуд

Хосе Гарсия Гарсия

Хосе Кальво

Агустин Пуч

Эмогенес Родригес

Кинтин Родригес

Хосе Ромеро Каррейрас, р. в Оренге

Клаудио Рамель

Рамон Бельтран

Артуро Прието

Хосе Сегура

Пабло Вильянуэва

Франсиско Амиага

Антонио Маркес

Эусебио Понс

Фелипе Педрен

Мигель Веласко

Адольфо Пуиг

Рикардо Альего

Агустин Льонас

Педро Льопарт

Военные и торговые моряки:

Мануэль Техеро, офицер

Педро Корнесе, офицер

Педро Арместо, офицер

Рамон Санчес, офицер

Виктор Родригес, матрос

Хосе Перес, матрос

Xуан Гомес, матрос

Хосе Сантамария Гарсия, матрос

Мануэль Кастанеда, матрос

Хосе Кастанеда (брат предыдущего)

Xуан Лейра, матрос Хосе Коломбина, матрос

Гражданские:

Антонио Эчаурия Луис Серрано

Xуан Бота (доктор медицины из Мадрида).

Париж, 10 декабря 1947 г.»[183].

Как мы знаем, ответа на это обращение не было. Однако часть названных в этом списке всё же выжила. Нам известно, что в августе 1955 г. Агустин Льона, 47 лет, живший с 1937 г. в Одесском детдоме и осужденный 27 июня 1941 г. с группой испанцев, был освобожден в марте 1955 г. и просил разрешения репатриироваться в Испанию со своей женой и тремя детьми[184]. Если сравнить этот список с приведенным выше списком интернированных, выехавших в 1954 г. на «Семирамис», можно увидеть, что по крайней мере пятнадцати «карагандинцам» из этого списка всё же посчастливилось вернуться на родину.

Первой крупной и основной партией репатриированных испанских военнопленных была, несомненно, экспедиция на пароходе «Семирамис», отплывшая из Одессы 26 марта 1954 г. Репатриированные были переданы по акту и списку работниками СОКК и КП СССР Шароновым и Сидоровым представителям Французского Красного Креста М. Барри и Рене ла Флош «согласно соглашению между Красным Крестом Советским и Красным Крестом Французским». В списке указывались фамилии и имена, годы рождения и воинские звания 286 репатриируемых[185]. Если верить Эстебан-Инфантесу, группа репатриированных состояла из происходивших из Голубой Дивизии:

офицеров (2 капитана, 3 лейтенанта, 2 прапорщика) – 7 человек;

сержантов – 18 человек;

капралов – 24 человека;

солдат – 170 человек, всего 219 человек.

А также:

из Легиона – 7 человек; из авиации – 1 человек; добровольцы из СС – 21 человек; курсанты из школы пилотов – 12 человек; происходившие из Германии – 3 человека; дети, интернированные в 1937 г., – 4 человека.

Всего репатриированных – 286 человек (С. 292).

Анализ биографических данных, имеющихся в нашем распоряжении, привел к близким цифрам. Действительно, в списке значатся 4 воспитанника детских домов для испанских детей:

1. Алонсо Фигеро Паскуаль, 1924 г. р., перед войной учился в РУ в Киеве, в 1943 г. окончил школу механизаторов в Саратове, в 1944 г. направлен на завод № 45 в Москве;

2. Гомес Хосе (он же Томато Антонио), 1929 г. р., в 1943 г. выведен в РУ, воровал;

3. Пераль Альфаро Хесус, 1930 г. р., в 1945 г. окончил 4 класса;

4. Руэдо Хосе, 1929 г. р., в 1943 г. учился в 4 классе.

Нами выявлено не 12, а 11 пилотов-курсантов, и не 19, а 18 моряков; вот их списки:

а) летчики:

1. Веласко Перес Мигель Антонио, 1919 г. р.

2. Вильянуэва Флорес Хулио Феликс, 1917 г. р.

3. Гарсия Буэндиа Фульхенсио Антонио, 1916 г. р.

4. Гарсия Гарсия Хосе Франсиско, 1918 г. р.

5. Кальво Муэтра Хосе Франсиско, 1919 г. р.

6. Монтехано Морено Висенте, 1919 г. р.

7. Пастор Хустон Паскуаль Карлос, 1915 г. р.

8. Рамос Аррибас Максимо Клаудио, 1914 г. р.

9. Родригес Родригес Эрмохенес, 1919 г. р.

10. Ромель Коломер Клаудио, 1915 г. р.

11. Ромеро Коррейра Хосе Сесарио, 1917 г. р.

б) моряки:

1. Арместо Сако Педро Алехандро, 1912 г. р., штурман

2. Асебал Перес Аверино Эстанислао, 1894 г. р., кочегар

3. Гарсия Гомес Хосе, 1911 г. р., матрос

4. Гарсия Санта Мария Хосе Мануэль, 1913 г. р., повар

5. Гомес Мариньо Хуан Хосе, 1911 г. р., столяр

6. Давила Эйрос Мануэль Давид, 1900 г. р., матрос

7. Кастанеда Очатандо Анхель Хосе, 1909 г. р., матрос

8. Кастанеда Очоа Хосе, 1901 г. р., матрос

9. Кастро Лопес Хуан, 1906 г. р., матрос-кочегар

10. Конеса Кастильо Хуан, 1914 г. р., артиллерист

11. Лейра Карпенте Антонио Рамиро, 1911 г.р., артиллерист

12. Льомпарт Банасар Педро Игнасио, 1899 г. р., ст. механик

13. Меркадеро Сааведра Франсиско Антонио, 1917 г. р., артиллерист

14. Перес Перес Хосе Мануэль, 1897 г. р., матрос

15. Пинейро Диас Энрике, 1912 г. р., артиллерист

16. Руис Меса Кандидо Алехандро, 1902 г. р., матрос

17. Санта Мария Гарено Рамон Антонио, 1903 г. р. кочегар-машинист

18. Санчес Гомес Рамон, 1910 г. р., офицер.

И 4 человека, о которых нам неизвестно ничего, кроме того, что в списке «Семирамиса» они обозначены как интернированные. Это Альпага Диас Франсиско Антонио, 1914 г. р., Буэно Сальвадор Мигель, 1911 г. р., Гарсия Мартинес Висенте Диего, 1893 г. р., и Мартинес Иосиф, 1915 г. р. Двое из них – недостающие пилот и моряк, и двое – «из

Германии», третий, очевидно, прошел как военный, поскольку в списке с воинскими званиями названо 249, а не 248 человек.

Ксавьер Морено подробно описывает подготовительную, в том числе дипломатическую работу для репатриации военнопленных на «Семирамисе», ссылаясь на известные изданные ранее работы. В частности, им приводится довольно любопытный отклик Родольфо Льописа на эту репатриацию. Несмотря на свои политические убеждения, Льопис не атакует дивизионеров – в большой степени, как он считает, жертв франкистской пропаганды, заинтересованной в их использовании. Он иронически пишет: те, кому несколько лет назад льстили, теперь квалифицируются перед союзными державами как воры и носители венерических заболеваний. Ясно, что Франко только что одержал большую дипломатическую победу над Маленковым, который, в своем стремлении открыть торговые пути, не стал форсировать высадку республиканцев во Франции и оставил их в своих руках. «Советские могут чувствовать удовлетворение, они имеют в своем активе еще одно преступление. Испанских республиканцев 37-го (sic) мы никогда не забудем», – такой сентенцией реагирует Льопис на возвращение дивизионеров (С. 341).

Морено считает, что на «Семирамисе» вернулось 227 дивизионеров и 21 человек из состава «подпольной войны» (служивших в Вермахте и СС); 65 дезертиров осталось в СССР и 18 дивизионеров отказались от возвращения (С. 322). В приложении (С. 414–421) он приводит алфавитный список военнопленных в Советском Союзе, репатриированных в апреле 1954 г. на пароходе «Семирамис», оговариваясь, что на нем вернулось 286 человек, в списке же только 285 – тех, о ком сообщила пресса 30 марта 1954 г. Мы сравнили этот список с имеющимся в нашем распоряжении архивным русским списком, приложенным к акту, составленному в Одессе 26 марта 1954 г. представителями СОКК и КП СССР, Красного Креста Франции и капитаном либерийского судна «Семирамис» о приеме-передаче 286 персон испанской национальности, репатриированных из СССР[186]. Мы установили, что во многих случаях имеются значительные отличия в написании фамилий и имен испанцев в русском списке от приводимого Морено. Всё же мы считаем, что 284 человека идентичны в обоих списках. В русском списке и в нашей Базе Данных отсутствуют какие-либо сведения о Хосе Антонио Родригесе Эстевесе, названном в списке Морено. В то же время в его списке отсутствуют имеющиеся в русском списке имена двух солдат: Хосе Альберто и Габриэля Серафина Мартинеса – последний был осужден в СССР на 10 лет; а также имя Хосе Антонио Гомеса (он же «Томато») – интернированного, бывшего воспитанника детских домов для испанских детей. Мы полагаем, что этот последний – Антонио Тамайо Альварес, отсутствующий в русском списке, но включенный в нашу Базу Данных как воспитанник детдома и, по свидетельству авторов книги о «Детях войны», вернувшийся в 1954 г. на «Семирамисе» в Испанию[187]. У нас нет никаких оснований, зная советскую действительность 1950-х годов с ее стремлением к строжайшему учету людей, особенно иностранцев, не доверять архивному списку; видимо, испанская пресса ошиблась относительно Родригеса Эстевеса и по каким-то причинам не включила в список вернувшихся дивизионеров Габриэля Мартинеса и Хосе Альберто. Что касается Гомеса «Томато», то он, проходя под этим именем на «Семирамис», в Испании отказался от своей воровской клички «Томато» и распространенной фамилии Гомес, вернув себе подлинное имя; возможно, не хотел компрометировать своего брата и двух сестер – четверо Тамайо Альваресов указаны в нашей Базе Данных.

Много нового – хотя и не во всем, по нашему мнению, верного – сообщает о репатриации 1954 года Родригес Хименес. Возвращению испанских военнопленных из советского ГУЛАГа Родригес посвящает эпилог своей книги, подчеркивая, что как цифры потерь Голубой Дивизии, так и число военнопленных и дезертиров всегда были секретными для франкистского режима. Отметим, что говоря о советском ГУЛАГе, Родригес не делает различия между лагерями ГУЛАГа и ГУПВИ, которое всё же существовало.

Он констатирует, что точного числа военнопленных нет ни в одном испанском архиве. По его мнению, можно думать, что их было около двух тысяч (сразу скажем – цифра эта очень преувеличена). Мы думаем так, – пишет он, – потому что неизвестно число нелегальных испанских участников немецких военных частей, и то же можно сказать о числе тех, кто эмигрировал в Третий Рейх и попал в руки советских. Следует также подчеркнуть, что какая-то часть военнопленных была уничтожена сразу же после захвата или попала в руки партизан (последнее вполне возможно. Но Родригес ошибается, утверждая, что значительная часть авиационных и морских экипажей, около семисот человек, были интернированы в концентрационные лагеря из-за отказа принять советское гражданство; таковых, как мы знаем, было во много раз меньше, и, во-вторых, причина была не в отказе от гражданства, а в отказе от любой работы и требовании выезда. – А.Е). По его мнению, не менее пятнадцати процентов военнопленных умерло в лагерях от различных болезней и условий жизни. Родригес приводит такой состав прибывших на «Семирамисе» двухсот восьмидесяти шести испанцев:

Испанская Дивизия Добровольцев – 208

Испанский Добровольческий Легион – 7

Авиационная эскадрилья – 10

Нелегальные из Вермахта и СС – 21

Productores – 10

Бывшие дети войны – 4

Моряки – 19

Летчики – 11

Гражданские интернированные – 4

Неизвестные – 2

Он говорит, что это его собственные подсчеты на основе архивных документов Голубой Дивизии. Мы же не можем не отметить не только многие несовпадения с нашими данными, но прежде всего, несовпадение общего итога – 296 человек, вероятно, за счет неясной категории Productores[188] (С. 379). Кроме того, он излагает историю первых репатриантов и в специальной статье «Последние из Голубой Дивизии. Через год после смерти советского диктатора в Испанию вернулись 286 испанцев, заключенных ГУЛАГа».[189] Приведем несколько отрывков из нее.

«После полудня 2 апреля 1954 г. судно «Семирамис» вошло в порт Барселоны. Его прибытия ждали тысячи человек, поскольку на его борту прибывало около 300 испанцев, находившихся от 9 до 13 лет в советских концентрационных лагерях. Большая часть из них – солдаты и офицеры погибшей Голубой Дивизии или Испанской Дивизии Добровольцев (DEV), экспедиционного корпуса, посланного режимом Франко воевать в советскую Россию на стороне германцев, и даже входившие нелегально в Вермахт и в Ваффен СС.

Желанное событие для журналистов и историков, но неудобное для правительства Франко, являвшееся очевидным доказательством участия Испании во Второй мировой войне на стороне нацистской Германии, особенно когда шла работа по окончательному прорыву в международные круги. Поэтому по поводу прибытия официальные мероприятия были отменены»…

«Одна из характеристик испанцев, находившихся в лагерях, – продолжает он, – это их неоднородность. Несмотря на их незначительное число, ни у одного другого народа не было типологии столь различной. Люди, захваченные в ходе военных действий, встретили в заключении тех, кого и предположить нельзя было там встретить. Речь идет о пилотах и авиамеханиках, персонале Республиканской Армии, которые в момент окончания Гражданской Войны находились в СССР, проходя курс обучения, а также о моряках испанских судов, находившихся в советских портах в это же время. Большая часть этих авиационных и морских экипажей, порядка 700 человек, была отправлена в концентрационные лагеря из-за отказа принять советское гражданство.

Не меньшее удивление вызвала встреча с испанскими изгнанниками, которые были захвачены немцами во Франции и привезены для работы на территорию Рейха, а затем перемещены добровольно или насильственно в СССР; некоторое их число было обвинено в контрреволюционном поведении и отправлено в концентрационные лагеря.

Наибольшее изумление произвела на военнопленных встреча с детьми войны, которые были эвакуированы из Республиканской Испании в СССР, чтобы уберечь их от опасностей Гражданской Войны, и которых советское Правительство отказалось вернуть; некоторые, уже подростками, попали в лагеря принудительного труда по сходным с историей старших причинам.

Однако, самое удивительное – присутствие в сталинских лагерях тех членов Голубой Дивизии, которые дезертировали в Красную Армию и считали себя сторонниками коммунистического режима. Вначале они были использованы советской информационной службой в целях пропаганды на линии фронта, (С. 31) среди франкистских добровольцев. Но когда испанская часть отступила, почти всех дезертиров ожидала та же судьба, что и остальных военнопленных, – хорошая демонстрация советского недоверия ко всем тем, кто входил в подразделение добровольных бойцов против коммунизма.»

«В феврале 1947 после серии неофициальных контактов испанские и советские дипломаты начали переговоры о подписании торгового соглашения… Франко разрешил такие секретные переговоры через персонал посольства в Париже и встречу с советскими делегатами на швейцарской территории. Однако это не привело к какому-либо соглашению из-за отсутствия желания с обеих сторон обменяться достоверной информацией и из-за советской просьбы отпустить на свободу коммунистов, находящихся во франкистских тюрьмах. Но также и потому, что началась Холодная война.

Два года спустя эти контакты возобновились, но с тем же результатом. По крайней мере, было получено больше информации о пленных, и у некоторых семей появилась живая надежда на скорое возвращение своих близких. Для других неизвестность и безнадежность сохранялась.

(Отметим в скобках, что по свидетельству авторов книги, посвященной истории эвакуированных в СССР испанских детей, политика, направленная на ускоренную репатриацию военнопленных, осуществлялась Правительством Испании. В результате переговоров с несколькими странами оно решило провести два акта репатриации весной и летом 1949 года, один – через Британское Посольство в Москве и второй – путем обращения Испании в Международный Красный Крест через испанского представителя в нем, маркиза де Вильялобара. В первом случае Советник Испании в Лондоне обратился с вербальной нотой к Британскому Послу в Москве, в которой разделил испанцев на четыре группы, как того потребовало правительство: 1) пленные из Голубой Дивизии; 2) дети, эвакуированные в СССР в ходе войны; 3) испанские авиаторы, которые были посланы в годы войны учиться в советские летные школы; 4) экипажи испанских судов, которые находились в Одессе к моменту окончания схватки. Во втором случае советской делегации в Международном Красном Кресте был передан меморандум, в котором официально запрашивалось о пленных из Голубой Дивизии и об условиях, на которых Советский Союз согласился бы освободить их, а также запрашивалась информация относительно других групп испанцев, которые находились в СССР и хотели бы вернуться в Испанию. Обе эти попытки провалились, и тогда маркиз де Вильялобар предложил Министру, прежде чем предпринимать что-либо снова, собрать как можно более полные сведения о запрашиваемых лицах и определить их число, которое на тот момент испанскому Министерству Иностранных дел не было известно[190].)

Переговоры, – пишет Родригес в своей книге, – тянулись так неестественно долго, что испанцы оказались практически последними иностранцами в лагерях СССР… Наконец, в 1952 г. дело сдвинулось с мертвой точки. Произошло это благодаря активности частных лиц, двух главных протагонистов, выступивших как представители семей военнопленных: францисканца Мигеля Ольтры, назначенного в Берлине капелланом для солдат Голубой Дивизии, и Хосе Марии Сторчи де Грасия. При материальной поддержке одной организации в апреле 1952 года Ольтра установил контакт в Париже с Андре Марти, бывшим членом Интернациональных Бригад, и встретился в Германской Демократической Республике с советскими военными. Было достигнуто соглашение, но Сталин не утвердил его. Нужно было дождаться смерти советского директора в марте 1953 г., чтобы проблема была решена. Как пишет историк Луис Суарес, советские потребовали в обмен на соглашение «определенных экономических послаблений в торговых переговорах». В декабре, наконец, советское Правительство известило французский Красный Крест, что 253 испанских заключенных амнистировано, и попросило его посредничества в их (С. 40) репатриации. Французская организация начала действовать и в январе 1954 г. связалась с президентом испанского Красного Креста герцогом Эрнани. Тогда же министр Иностранных дел Мартин Артахо поручил послам в Турции и Греции зафрахтовать судно, которое должно было забрать тех, кто будет освобожден, в порту Одессы, на Черном море.

Выбранное судно первого класса носило имя "Semiramis". Оно принадлежало греческому судовладельцу и плавало под либерийским флагом, что свидетельствовало о количестве организаций и наций, которые были задействованы в операции. 22 марта судно покинуло порт Пирей, взяв курс на советский порт.»

«24 марта репатриантов начали свозить на поезде в Одессу, куда они прибыли 26 марта. Вечером 26-го стоящий у трапа советский офицер выкликнул их имена, и один за другим они взошли на борт. Их приветствовала делегация французского Красного Креста.

Затем якорь был поднят. Военнопленные, теперь уже бывшие, пребывали в сильном волнении. Но вскоре стало видно, что плен оставил у них открытые раны. С одной стороны, существовало противостояние между пленными и дезертирами, позже тоже помещенными в лагеря, многие из которых тоже захотели вернуться; с другой стороны, между частью солдат и офицерством, а также теми военными, которые во время заключения выполняли какие-то поручения тюремщиков. Вот что говорится в докладе о происходившем на судне, составленном национальным делегатом Бывших Бойцов:

«Заметно было, что физически и морально они в хорошем состоянии. Дисциплина сохранялась при обращении к офицерам, но это не распространялось на товарищеские отношения с теми, кто во время долгого заключения скрывал или прощал возникавшие слабости, а годы спустя восхвалял патриотизм. Эта позиция быстро обозначилась, и два офицера, капитан Асенси и лейтенант Мартин, отделились от остальной группы офицеров»…

«На рассвете в воскресенье 28-го (С. 41) судно покинуло Стамбул. Жорж Бруардель, президент французского Красного Креста, договорился со своим испанским коллегой, чтобы судно сделало остановку во французском порту Марсель, чтобы те бывшие военнопленные, которые не захотят вернуться в Испанию – в частности, дезертиры из Голубой Дивизии, – имели бы возможность попытаться начать новую жизнь в Демократической Европе. Даже организации испанских изгнанников сообщили на судно о своей готовности принять их на французской земле. Но, кажется, только один человек выразил желание принять это предложение. Испанская делегация, после получения инструкций от Правительства, взяла прямой курс на Барселону, без остановки.

Франкистские средства информации организовали пропагандистскую антикоммунистическую кампанию по поводу возвращения тех, кто столько страдал в долгом заключении, хотя это не казалось чем-то нелогичным, пока они оставались заключенными в СССР.

Но кампания была кратковременна. Утаивание началось уже на борту судна. Журналисты телеграфировали свои репортажи о недавно освобожденных, а официальные организации уже имели подготовленных родственников для выражения чувств прибывшим на «Семирамисе».

И в Барселоне ждали многочисленные журналисты и камеры NO-DO[191]. Также с нетерпением ожидали прибытия судна родственники репатриируемых и тысячи любопытных, как из окрестностей Барселоны, так и из разных регионов Испании.

Действительно, в пять часов с четвертью после полудня 2 апреля "Семирамис" вошел в порт, сопровождаемый эскортом маленьких судов с национальными флагами, которые вышли ему навстречу. За несколько часов до этого как в порту, так и на наблюдательных пунктах Монтхуига и Рамблас всё было заполнено людьми с испанскими и фалангистскими флажками. Для военного министра, который руководил возвращением и представлял Франко, этот день также был особым. Генерал Агустин Муньос Грандес был первым командиром Голубой Дивизии.

С корабля спустилось 286 репатриированных, и почти все, кто их ждал, думали, что это только бойцы Голубой Дивизии. Но к 236 военным – включая трех капитанов и четырех лейтенантов – нужно прибавить другие категории. Всего это были 248 участников Испанской Дивизии Добровольцев, 10 работавших в Германии и захваченных советскими, 4 детей войны, 19 моряков, 12 пилотов, 4 гражданских интернированных и 2 неизвестных».

(Для нас продолжает оставаться непонятным, как 286 прибывших превратились в 299 человек. – А.Е.)[192].

«Когда репатрианты сошли с корабля, они были окружены родными и друзьями, а также, конечно, журналистами и множеством любопытных. Предполагалось, что затем их на автобусах доставят до церкви Nuestra senora de la Merced, чтобы вознести благодарственную молитву, но по причине значительного скопления народа большинство их них не смогло проехать и прямо направилось (С. 42) в военный Госпиталь, где разместили всех больных.

До того как это произошло, военные и фалангистские иерархи одарили репатриантов сигарами, шоколадом, халвой и деньгами. Большинство вернувшихся хотели прежде всего поужинать вместе со своими домашними и совершить поездку по городу, и многие это сделали.

Еще было рано размышлять над некоторыми вопросами, которые могли их удивить. Режиму было нужно, чтобы церемония встречи была короткой и участие Правительства минимальным. Нельзя было позволить, чтобы радость людей, сражавшихся в немецкой форме, помешала подписанию долгожданного пакта с Соединенными Штатами и Святым престолом годом раньше, и тем более – работе испанской дипломатии по вступлению в ООН, что и произошло годом позже. Таковы, вероятно, причины, по которым не было ни официальной речи по поводу прибытия, ни обращения Франко к вернувшимся, ни последующей аудиенции комиссии, возглавляемой Муньосом Грандесом, во Дворце Эль Пардо.

Но еще оставались в советских лагерях соотечественники. Шесть членов военного персонала оставались в заключении: двое осужденных на 25 лет тюрьмы, один, признанный сумасшедшим, и трое других, о которых было известно, что они находятся в лагере, но неизвестно, в каком. Кроме того, кажется, 19 пилотов и моряков по-прежнему были интернированы в разных местах СССР. Благодаря действиям французского Красного Креста и других организаций в декабре 1954 г. вернутся на борту судна "Крым" другие военнопленные, часть из них – дезертиры, разочаровавшиеся в коммунистическом режиме. Наконец, в течение 1956 и 1957 годов это сделают многие дети войны» (С. 43).

Репатриация испанцев продолжалась и после 1954 г., но сведений об этом крайне мало; многие документы еще не прошли процедуры рассекречивания. Приведем справку на осужденного, подлежащего освобождению и репатриации, – Эвелио Падилью Мартинеса, 1902 года рождения, гражданина Мексики: «Мексиканец, образование высшее юридическое, приговорен в 1936 г. за антисоветскую деятельность к 5 годам лишения свободы, без определенных занятий; осужден Особым совещанием при МГБ СССР 5 марта 1951 г. по ст. 58-6, ч. 5 и 58–10, ч. 1 УК РСФСР к 20 годам лишения свободы… Проживая в СССР, установил связь с сотрудниками мексиканского посольства в Москве, которым передавал шпионскую и клеветническую информацию об СССР, кроме того, среди своего окружения проводил антисоветскую агитацию. Убыл в Мексику 12 октября 1955 г.»[193].

В октябре 1955 г. через французский Красный Крест были репатриированы еще двое интернированных испанцев. Первый, Фернандес Приэто Артур, – летчик, б/п; в 1940 г. жил в д/о Монино; числится в списке интернированных в лагере в Караганде, представленном 17.02.1948 г. в СОКК и КП Международным Красным крестом из Женевы; передан из лагеря № 159 в лагерь № 186 в Одессе для репатриированных 3 июля 1948 г. Другой – Хуан Боте Гарсия, педагог, врач, с января 1939 г. работал в д/д № 2 (Красновидово), «имел высшее медицинское и педагогическое образование, 5 лет педстажа, преподавал биологию и географию, к работе относился серьезно, но условий и требований советской школы еще не знает». Боязнь критики работы восстановила некоторых испанских учителей против

Боте (Мари Родригес, Аделе Рубио, Либертад Фернандес); в декабре 1939 г. подлежал увольнению из д/д в «Правде», в ноябре 1940 г. переведен из д/д № 1 в «Правде» в д/о Сенеж; видимо, был освобожден от работы в д/д и арестован за антисоветские высказывания; член КПИ (по другим данным – ОСПК[194]); числится в списке интернированных в лагере в Караганде, представленном 17.02.1948 г. в СОКК и КП Международным Красным крестом из Женевы; обозначен как доктор медицины.

7 января 1956 г. были переданы по акту в Берлине представителю Красного Креста Франции досрочно освобожденные из мест заключения испанцы Каберо Антонио Донато и Пелайо Рафаэль. Каберо Донато, 1914 года рождения, подлежал досрочному освобождению и репатриации в Испанию по Указу от 7 сентября 1955 г., переведен из Дубровлага на сборный пункт на ст. Потьма; в декабре 1955 г. просил перевести его из Потьмы на ст. Быково Люберецкого района для решения личных вопросов, в декабре 1955 г. был направлен в Москву на спецобъект МВД СССР № 14, откуда репатриирован. Пелайо Рафаэль – 1916 года рождения, политэмигрант, затем заключенный интернированный; кинооператор, в феврале 1941 г. подлежал трудоустройству; подлежал досрочному освобождению и репатриации в Испанию по Указу от 7 сентября 1955 г. из Дубровлага на сборный пункт на ст. Потьма; в декабре 1955 г. был направлен в Москву на спецобъект МВД СССР № 14, откуда репатриирован[195]. Интерес представляют их подлинные прошения на имя министра иностранных дел В.М. Молотова, написанные от руки, видимо, под их диктовку[196]. Приведем одно из них, так как второе почти буквально повторяет первое:

«Его Превосходительству Министру иностранных дел СССР господину Молотову В.М. от испанского гражданина Каверо Антонио.

Заявление.

7/1Х1955 г. указом верховного совета СССР я был амнистирован и как говорилось в Указе подлежу репатриации на родину – в Испанию.

Однако я всё время нахожусь в сборном пункте для репатриации в станции Потьма, и ни кто не может мне объяснить, почему так долго здесь тянется дело моей репатриации.

Убедительно прошу Вашего Превосходительства ускорить, по мере возможности, мою отправку на родину.

Кроме того, так как у меня имеются кое-какие дела личного характера, которые я должен решать в Москве до отъезда на родину, а здесь в станции Потьма я никак не могу добиться никаких результатов, то еще прошу Вашего Превосходительства перевести меня, до моей отправки домой, в пункт, находящийся в станции Быково Люберецкого района М. О.

Прошу не отказать в моей просьбе. С уважением. 8 декабря 55 г. Каверо»[197]

В январе 1951 г на теплоходе «Крым» среди других был репатриирован под № 52 Мануэль Гомес Сапатеро (включен в список летчиков авиашколы № 6, направленный 21 января 1941 г. в ОК ИККИ Благоевой; работал на Ворошиловградском паровозостроительном заводе; после войны жил в Крыму, его история приведена Урибесом в качестве примера тяжелой жизни там в письме Шаронову от 14 марта 1947 г., женат, жалуется на ревматизм, находится в очень угнетенном состоянии; в 1947 г. арестован за попытку получить визу на выезд из страны), – выписка из акта об этом была направлена в феврале 1957 г. начальнику Тюремного отдела МВД[198]. К сожалению, сами материалы СОКК за этот период еще не рассекречены, но, безусловно, речь идет о большой группе репатриируемых испанцев.

Вместо заключения

К сожалению, мы не можем считать наше исследование полностью законченным, прежде всего, как мы уже отмечали, из – за нерассекреченности ряда архивных документов и трудности их поиска. Тем не менее, мы считаем сведения, приведенные в нашей работе, достаточно репрезентативными. Нами собраны конкретные данные о 501 испанском военнопленном, находившемся в лагерях на территории СССР, и о 94 испанцах, освобожденных Советской Армией без отправки в СССР. Кроме того, в нашей базе данных числятся конкретные сведения о 270 интернированных испанцах (считая как тех, кто хотя бы недолгое время находился в лагерях на территории СССР, будучи перемещен с освобождаемых Советской Армией территорий, так и тех, кто волею судеб оказался в этой категории после своего добровольного прибытия в СССР в 1937 – 1939 гг.). По официальным данным РГВА учтено 89 умерших военнопленных испанцев. Нами собраны сведения о смерти в СССР 159 военнопленных и 37 интернированных испанцев. Как можно видеть, эти цифры не сильно отличаются как от советской, так и от испанской статистики и, как нам представляется, более точны, хотя и не являются окончательными. Как мы уже отмечали выше, положение военнопленных и интернированных в системе ГУПВИ всё же отличалось, пусть немного, но в лучшую сторону, от положения российских заключенных в ГУЛАГе.

Наименее изученным вопросом, подлежащим дальнейшему исследованию, представляется нам выяснение судеб испанцев, задержавшихся в СССР после 1954 г. или оставшихся в нашей стране.

Приложение

Пилар Бонет. Долг перед историей

Испанское правительство не интересуют десятки умерших в русских концентрационных лагерях. На основании дел о смерти «El Pais» установила, что в сороковые и в начале пятидесятых годов испанцы находились в 20 лагерях СССР[199]

У Испании есть еще долг перед Второй мировой войной; этой главе истории уже полвека. До сего дня в забвении находятся испанцы, которые, будучи жертвами этой схватки, попали в концентрационные лагеря в СССР и умирали, оставляя безответные просьбы о репатриации; мрачные клинические истории о голоде и туберкулезе и свидетельства о смерти, протокольно записанные на полях газетного листа или на клочке оберточной бумаги.

Среди испанцев, интернированных в лагерях военнопленных в СССР, были люди, прибывшие как захватчики с Голубой Дивизией (1941 – 1944), одни из которых были убеждены, что их крестовый антикоммунистический поход был справедливым, а другие были обязаны этим участием дурным последствиям гражданской войны. Попадались жертвы капризной судьбы, как, например, экипажи торговых судов Испанской Республики, вынужденные из-за победы франкистов остаться в советских портах, и были также такие, кто захвачен был Красной Армией в ее победном ходе по Европе.

Испанцы, выжившие в лагерях, были частично репатриированы после смерти Сталина в марте 1953 года, а частично остались жить в СССР, растворенные в контингенте, названном Дети Войны. Умершие были погребены в могилах, затерянных в далеких местах, обозначенные иногда деревянными столбами и очень редко металлическими пластинами.

Столбы, если они были, очень быстро исчезли, иногда превращаясь в дрова. Кладбища по большей части стали пастбищами для скота, а затем были превращены в парки, мусорные свалки, застроены жилищами или промышленными предприятиями, так что к концу пятидесятых годов не осталось и следа от большинства из них. Но имена многих военнопленных (живых и мертвых) оставались заботливо зафиксированными в Особом Архиве, секретном учреждении, которое было создано в 1946 г. для использования полицейскими, политическими и судебными органами и к которому имели доступ Центральный Комитет КПСС, КГБ и Министерство внутренних дел.

В этом архиве хранились документы, конфискованные как военные трофеи в Германии в конце войны, так же как и бумаги многочисленных нацистских концентрационных лагерей и архивы Гестапо, а также собраны дела военнопленных в СССР.

Открывшийся для публики в 1991 году Особый Архив трансформировался в Центр Хранения Историко-Документальных коллекций, с 1994 года так гласит надпись на двери этого учреждения[200]. В его обширных хранилищах, в неисследованной части, содержатся сотни тысяч, может быть, миллионы дел, заботливо уложенных на огромные металлические полки.

Через читальные залы Центра прошли отряды исследователей из различных стран. Дания сделала фотокопии всех дел своих военнопленных, Италия смикрофильмировала все документы, относящиеся к ее людям, и Германия, страна происхождения самого многочисленного контингента, создала базу данных.

Официальная Испания до настоящего времени не интересовалась своими гражданами, умершими в лагере. В иные времена обсуждение этой темы с советскими представителями вряд ли было бы удачным. Сегодня это забвение кажется больше плодом небрежности и нечувствительности к собственной истории.

По поручению «El Pais» исследовательница Хосефина Итурраран предприняла первое систематическое изучение военнопленных и интернированных испанцев и в течение трех месяцев работала с документами, которые никакой другой испанец до нее не изучал. Итурраран изучила списки сотен тысяч персон и нашла испанский след в списках 33 кладбищ заключенных, разбросанных по советской географии. В этой статье излагаются первые результаты ее титанического труда, появившаяся часть айсберга, а полное исследование требует много больше того, что мог бы сделать один человек.

Начав с дел умерших, Итурраран смогла установить, что в сороковые годы и в начале пятидесятых испанцы содержались по меньшей мере в 20 советских лагерях. Все эти лагеря принадлежали Управлению по делам военнопленных и интернированных Министерства внутренних дел СССР (НКВД), за исключением лагеря в Норильске, ужасного учреждения, расположенного за Полярным Кругом в Арктике, который был включен в систему знаменитейшего ГУЛАГа (русская аббревиатура Главного управления лагерей заключения).

Система Управления по делам военнопленных и интернированных насчитывала более полутысячи лагерей. Каждый из них имел несколько филиалов, объединенных в единую структуру, которая включала также фабрику или другое предприятие для работы, а также госпиталь. (Лагерь № 27 в Красногорске, например, где были испанцы, имел всего девять отделений).

Официально в Центре Историко-документальных коллекций насчитывалось 452 военнопленных испанца, из которых 382 были освобождены и репатриированы и 70 умерли, согласно Мансуру Мухаметжанову, директору этого учреждения. Эта статистика, однако, не совпадает с другими источниками. В июле 1945 г. официальное советское агентство ТАСС утверждало, что у советских в плену находится 3000 солдат из Голубой Дивизии. И Андрей Громыко, который занимался репатриацией военнопленных, в бытность свою заместителем министра иностранных дел СССР оперировал цифрами в 341 испанца, из которых 70 были осуждены (среди них 64 из Голубой Дивизии) и 271 не были осуждены (среди них 225 военнопленных из Голубой Дивизии).

Семьдесят умерших

Цифра в 70 умерших в лагере испанцев сомнительна, если иметь в виду, что Итурраран нашла имена 65 умерших, исследуя только меньшую часть целого (33 кладбища из более чем 500 концентрационных лагерей).

Изученные дела военнопленных выявляют большое разнообразие в биографических траекториях и в отношении участников Голубой Дивизии большое разнообразие мотиваций. Свидетельства дезертиров и лиц, которые декларировали, что вступили в Голубую Дивизию, чтобы перейти на другую сторону, заставляют считать относительной идеологическую компоненту этой захватнической экспедиции.

Астуриец Антолин Индалесио Мерино, сын республиканского военного, расстрелянного франкистами в 1938 г., был из тех, кто присоединился к Голубой Дивизии, «чтобы перейти на сторону Красной Армии», что он осуществил в 1943 г. после трех дней пребывания на фронте под Новгородом, как можно судить по его делу. На допросе он заявил, что сидел в тюрьме в Испании до амнистии 1941 года, которая предусматривала, что он запишется в Иностранный легион. По суждению ответственных лиц в Череповецком лагере, Мерино был дисциплинированным работником, который участвовал в политической жизни, в том числе подписал резолюцию протеста против Правительства Франко и фашизма. В 1945 г. он умер от дистрофии третьей степени.

Голубая Дивизия

В Череповце был также Анхель Хулио Лопес, другой дезертир, который умер в 1947 г. от дистрофии и туберкулеза. Извещения о кончине, в которых кроме этих несчастий упоминается истощение, отмечают смерть в Череповце Луиса Виньюэлы, полуграмотного крестьянина; Хуана Баутисты Паскуаля, плотника из Аликанте, и Карлоса Хуана Нарсисо, булочника из Ла Бисбаль (Хирона). Все они попали в плен в Колпино вблизи Ленинграда (сегодня Санкт-Петербурга), где Голубая Дивизия понесла огромные жертвы.

Условия в лагерях были чрезвычайно тяжелые и выносимы лишь людьми с наиболее крепким здоровьем. Кристобаль Санчес Васкес, севильский крестьянин, который был захвачен в плен в ноябре 1941 г. в Новгороде, фигурирует как «пригодный к тяжелой физической работе» в момент своего пленения, но несколько месяцев спустя он умирает от пеллагры в Карагандинском лагере в Казахстане. Туберкулез, убивший Кармело Сантафе, задокументирован в клинической истории, записанной со всеми деталями по-немецки врачом, который, возможно, был другим военнопленным в специальном госпитале в Вологде.

Некоторые дезертиры из Голубой Дивизии просили, чтобы им позволили сражаться против немецкого фашизма. Среди них был Фернандо Бланко Ортега, социалист, который утверждал, что он сражался вместе с Листером и что вместе с другими четырьмя испанцами просил в 1942 г. Долорес Ибаррури вмешаться и подтвердить, что она их знает. Бланко Ортега, чья просьба не была услышана, умер в 1943 г. в лагере в республике Мордовия.

Некоторые военнопленные из Голубой Дивизии продолжали придерживаться враждебной антисоветской позиции и в плену. Таков случай с группой из семи франкистов, осужденных военной тройкой в Одессе в 1948 г. Их преступлением, согласно свидетельствам дела, было «продолжение борьбы против СССР» посредством «саботажа в промышленном производстве» – что означало, что они не выполняли обязательных рабочих норм и устраивали голодные забастовки.

Одному из осужденных инкриминировалось собирание «в лагере» свидетельств, которые составляли государственную тайну, с целью опубликовать их впоследствии вне СССР. Все члены этой группы были осуждены на срок 25 лет, исключая одного, который получил 15 лет, вероятно, за сотрудничество со следствием. В 1954 г. группа была репатриирована Красным Крестом.

Что касается направления в лагерь, то советские власти мало заботились о деталях, вплоть до того, что отдавали приказ (и не один раз) об отправке в заключение нескольких контингентов испанских республиканцев, когда нацистская Германия напала на СССР в 1941 г. Это коснулось экипажей судов в портах Одессы и Мурманска, а также других республиканцев, которые уже несколько лет жили и работали в СССР.

Моряки были людьми уже пожилого возраста, в отличие от тех, кто входил в Голубую Дивизию. Среди них были родившиеся в конце прошлого века или в начале этого, изобиловали галисийцы и баски, согласно сведениям в делах, которые были изучены Итурраран.

26 июня 1941 г., едва прошло пять дней после вторжения, как Лаврентий Берия, генеральный комиссар внутренних дел и безопасности, отдал приказ интернировать испанцев в лагерь Норильска в Сибири. На следующий день в гостинице «Южная» в Одессе была арестована группа членов экипажей кораблей «Cabo Quilates», прибывшего в Мурманск в 1938 г., и «Cabo San Agustin», который причалил в Феодосию на Черном море в 1937 г. Среди них был Хосе Полиан Осаита, парикмахер с «Cabo San Agustin», из Бильбао, который, пройдя Норильск и Караганду, умер вблизи Одессы в 1949 г. У Полиана Осаиты украли золотые часы, которые были его последней собственностью; он показывает на допросе, что «Cabo San Agustin» прибыл в СССР, чтобы погрузить оружие для Республики.

Другой арестованный в гостинице «Южная», Рикардо Перес Фернандес, галисийский моряк, неграмотный и беспартийный, умер в 1949 г. А Сегундо Родригес де ла Фуэнте, который был комиссаром на «Cabo San Agustin», умер в Караганде, причем никто не принял во внимание ни доклад начальника лагеря, который советовал освободить его, ни его собственное письмо министру иностранных дел Вячеславу Молотову. Между своим прибытием в СССР и арестом Родригес де ла Фуэнте работал на фабрике в Ростове и имел разрешение на эмиграцию в Аргентину. Моряк Хосе Диас Рибас из Понтеведры умер в 1948 г. в Одессе, оставив письмо, в котором просил вернуть его на родину, чтобы соединиться со своей женой и тремя детьми, «которые нуждаются в моей помощи и поддержке».

Среди арестованных был Эусебио Понс, химик из Барселоны, который служил в Республиканской армии и обучался на летчика в Кировабаде (Азербайджан). Несмотря на то, что он был награжден Испанской Республикой, Понс пережил двенадцать тяжелых лет в лагерях и тюремных госпиталях, пока не умер в Донецке в августе 1953 г. Советские власти не нашли «никакого компрометирующего материала» против него в течение его пребывания в лагерях.

Доклады начальников лагерей которые просили об освобождении узников за хорошее и дисциплинированное поведение, казалось, не замечались, если они касались испанских военнопленных. так было, например, в случае с Антонио (имя фиктивное по просьбе архива, поскольку нет сведений о его смерти), летчиком, который дезертировал из Голубой Дивизии в 1942 г. В 1947 г. полковник Михайленко из лагеря в Киеве рекомендовал начальнику отдела Министерства внутренних дел Украины репатриировать Антонио за хорошее поведение. Однако в 1948 г. более высокие инстанции решили, что Антонио «должен бесконечно находиться в лагере». Страдая от туберкулеза, Антонио понес несколько наказаний за отказ выполнять некоторые поручения, например, перебирать картошку в погребе при температуре пять градусов, несмотря на шапку, куртку и ватные штаны, которые ему давали.

Концентрационный лагерь

Среди тех, кто имел несчастье столкнуться с Красной Армией, был Луис (имя также фиктивное), член Объединенной Социалистической Партии Каталонии, который был в лагерях беженцев во Франции и в немецком концлагере. Он был арестован Красной Армией в Берлине, где работал на заводе авиационных моторов. Из вещей, которые у него конфисковали, Луис претендовал только на возвращение тетрадей с воспоминаниями о своей семье, погибшей при бомбежке.

Некоторые плохо соотносили с реальностью свои надежды, как, например, валенсианец Фернандо (имя фиктивное), который работал в качестве дровосека в лагере вблизи Новгорода. Летом 1950 г. Фернандо попытался убежать на велосипеде. В его личном деле заключенного до сегодня фигурирует взволнованная корреспонденция представителей полиции, службы безопасности и руководителей лагеря в течение трех дней, пока Фернандо лихорадочно нажимал педали в направлении дома.

Окончательное примирение

Исследователь Хосефина Итурраран, одна из испанских детей, прибывших в СССР в 1937 г., сожгла ресницы, читая сотни тысяч имен, – единственный способ выяснить, в каких концентрационных лагерях содержались испанцы. Однако эта женщина, награжденная Орденом Изабеллы Католической за ее труд по выявлению следов Испании, подав пример подвижнического труда, сделала лишь первые шаги на пути обнародования фактов того периода истории, который все еще глубоко болезненно отзывается в русском народе и остается закрытым. Хосефина верит, что когда-нибудь в каком-либо старом концентрационном лагере будет сооружен монумент в память об испанцах, которые умерли или страдали там. Кто как не эта девочка войны, которая выехала из Герники в 1937 г., за несколько дней до того, как ее разбомбили, может делать это?

Тема эта деликатна и требует большого такта. В бывшем лагере в Красногорске, в окрестностях Москвы, имеются памятные доски о немцах, японцах и венграх. В Вологде, которая тяжело страдала в оккупацию, еще невозможно думать о таких памятниках. Однако ход времени превращает боль в историю, и заместитель мэра города Череповец написал письмо Хосефине, информируя ее о том, что идет работа по поиску испанцев в архивах[201].

Сталинские концентрационные лагеря и лагерные госпитали бывшего СССР, где находились военнопленные и интернированные испанцы во Вторую Мировую войну. Не зарегистрированы интернированные по другим причинам, не связанным с войной.

Концентрационные лагеря

1. Лагерь № 158 (Череповец)

2. Лагерь № 437 (Вологда)

3. Лагерь № 270 (Боровичи)

4. Лагерь № 280 (Донецк, Украина)

5. Лагерь № 99 (Караганда, Казахстан)

6. Лагерь № 476 (Караганда, Казахстан)

7. Лагерь № 182 (Ростов)

8. Лагерь № 27 (Красногорск)

9. Лагерь в Норильске

10. Лагерь № 159 (Одесса, Украина)

11. Лагерь № 39 (Джезказган, Казахстан)

12. Лагерь № 150 (Грязовец)

13. Лагерь № 82 (Воронеж)

14. Лагерь № 70 (Свердловск)

15. Лагерь № 144 (Кадиевка, Украина)

16. Лагерь № 466 (Москва)

17. Лагерь № 62 (Киев, Украина)

18. Лагерь № 74 (Нижний Новгород)

19. Лагерь № 17 (Акмолинск, Казахстан)

20. Лагерь № 58 (Одесса, Украина)

Тюремные госпитали

1. Госпиталь № 5091 (Череповец)

2. Госпиталь № 3739 (Вологда)

3. Госпиталь № 1825 (Череповец)

4. Госпиталь № 5367 (Харьков, Украина)

5. Госпиталь № 3986 (Одесса, Украина)

Библиография

1. Басистов Ю.В., Политическая работа среди войск противника на Ленинградском фронте в годы Великой Отечественной войны. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук, Л., 1983.

2. Басистов Ю.В., Особый театр военных действий. Листовки на фронтах второй мировой войны. Спб., 1999.

3. Безбородова И.В. Иностранные военнопленные и интернированные в СССР: из истории деятельности Управления по делам военнопленных и интернированных НКВД-МВД СССР в послевоенный период (1945 – 1951 гг.). // Отечественная история. 1997. № 5.

4. Безбородова И.В. Дела персонального учета иностранных военнопленных как источник по истории деятельности управления по делам военнопленных и интернированных НКВД – МВД СССР. // Вестник архивиста. 1997. № 1 (37).

5. Военнопленные в СССР. 1939–1945. Документы и материалы. М., 2000.

6. Галицкий В.П. Вражеские военнопленные в СССР (1941 – 1945 гг.). // Военно – исторический журнал. 1990. № 9.

7. Елпатьевский А.В., Испанская Эмиграция в СССР, Москва – Тверь, 2002.

8. Елпатьевский А.В. Об испанских военнопленных и интернированных в СССР. //«Вестник архивиста», 2006, №№ 2 – 3, 4–5 (92–93, 94 – 95).

9. Елпатьевский А.В. Участник «Голубой дивизии» о России. // Вестник архивиста. 1995. № 6 (30)

10. Ибаррури Долорес, Воспоминания, книга 2, Мне не хватало Испании, М., 1988.

11. Карнер Стефан. Архипелаг ГУПВИ. Плен и интернирование в Советском Союзе. 1941 – 1956. М., 2002.

12. Конасов В.Б., Терещук А.В. Узники войны (из истории иностранных военнопленных в России и СССР). // Новый часовой. Пб, 1994. № 1

13. Пожарская С.П. Испания и вторая мировая война // Новая и новейшая история, 1968, № 1

14. Пожарская С.П. «Голубая дивизия» на советско-германском фронте (1941 – 1943) // Вопросы истории, 1969, № 8

15. Рыбалкин С.П. «Голубая дивизия» на советско-германском фронте (1941 – 1943) // Вопросы плена: история и современность. Материалы Международной научно – практической конференции 23 – 25 октября 1997 г. г. Вологда, часть 2. Вологда, 1997.

16. Рыбалкин С.П. «Голубая дивизия» на советско-германском фронте (1941 – 1943) // Вопросы плена: история и соик материалов Международной научно– практической конференции, посвященной 55-летию образования антифашистских организаций военнопленных в СССР и проблемам и перспективам развития музея «Трагедия плена». Москва, Красногорск, 1 – 2 октября 1998 года, М., 1999.

17. Сидоров С.Г Военнопленные и интернированные в СССР, 1939–1956 гг.: связь с Родиной. // Вестник Волгоградского гос. университета. Серия 4, История, Философия. Вып. 3. Волгоград, 1998. С. 40.

18. Сидоров С.Г, Труд военнопленных в СССР 1939 – 1956, Волгоград, 2001.

19. Alted Vigil, Alicia; Nicolas Marin, Encarna, Gonzalez Martell, Roger. Los ninos de la guerra de Espana en la Union Sovietica. De la evacuacion al retorno (1937 – 1999). Madrid, 1999.

20. Arasa, Daniel. Los espanoles de Stalin. Barcelona, 1993.

21. Blanco Juan Eugenio, Rusia no es cuestion de un dia, Estampas de la division Azul. Prologo de Agustin Aznar, ilustraciones de Blanco de Poeyo, Madrid, 1954.

22. Calavia Bellosillo, Eusebio; Alvarez Cosmen, Francisco. Enterrados en Rusia. Madrid, 1956.

23. Diaz de Villegas, Jose. Lo que vi en Rusia. Madrid, 1950.

24. Errando Vilay, Enrique. Campana de invierno. Division Azul. Madrid, 1943.

25. Esteban – Infantes E. La Division Azul (donde Asia empieza). Barcelona, 1956.

26. Garcia Valino y Marcen, Rafael. La campana de Rucia (Historia de la segunda guerra mundial, tt. VI y VII). Madrid, 1947.

27. Castelo Villaos, Pablo. URSS: un rayo de luz y esperanza. Alicante, 1992.

28. Gomez Tello, Jose Luis. Cancion de invierno en el Este. Cronicas de la Division Azul. Barcelona, 1945.

29. Gonzalez Martinez, Andres. Alas espanolas sobre Moscu. Madrid, 1955.

30. Jimenez Andrades, Idelfonso. Recuerdos de mi campana en Rusia, por el muy ilustre senor don Idelfonso Jimenez Andrades, canonico de la Santa Iglesia (catedral de Badajoz) y excapellan de la Division Azul. Badajoz, 1957.

31. Jinenez Malo de Molina, Victor Jose. De Espana a Rusia 5 000 km con la Division Azul. Madrid, 1943.

32. Martinez Esparsa, Jose. Con la Division Azul en Rusia. Madrid, 1943.

33. Moreno Julia, Xavier. La Division Azul. Sangre espanola en Rusia, 1941 – 1945. Barcelona, 2004.

34. Negro Castro, Juan. Espanoles en la URSS. Madrid, 1959.

35. Oroquieta Arbiol, Jerardo; Garcia Sanchez, Cesar. De Leningrado a Odesa. Barcelona, 1958.

36. Palacios Cueto, Teodoro; Luca de Tena, Torcuato. Embajador en el infierno. Memorias del capitan Palacios. Once anos de cautiverio en Rusia. Madrid, 1955.

37. Poquet Guardiola, Joaquin. Memorias. 4045 dias cautivo en Rusia 1943 – 1954. Valencia, 1987.

38. Puente M. Yo, muerte en Rusia (Memorias del alferes Ocanas.. Madrid, 1954.

39. Rico, Jose Antonio. En los Dominios del Kremlin (ocho anos y medio en Rusia), Mexico,1950.

40. Ridruejo D. Los cuadernos de Rusia. Barcelona, 1976.

41. Ridruejo. Dionicio. Escrito en Espana. Buenos Aires, 1964.

42. Ridruejo. Dionisio. De la Falange a la oposicion, «Taurus», Madrid, 1976

43. Rindovets de Montes, Luis. Estampas de la vieja Rusia (Recuerdos de un voluntario de la Division Azul). Madrid, 1960.

44. Rodriguez Jimenez, Jose Luis. De Heroes e indeseables. La Division Azul. Madrid, 2007

45. Rodriguez Jimenez J.L. Los ultimos de la Division Azul. Un ano despues de la muerte del dictador sovietico regresan a Espana 286 espanoles, habitantes de excepcion del gulag//Lo que se contaba y ocultaba durante la dictadura, 2006.

46. Ruiz Ayucar. Angel. La Rusia, que conoci. Madrid, 1954

Примечания

1

Елпатьевский А.В. Испанская эмиграция в СССР. Историография и источники, попытка интерпретации. Москва-Тверь, изд-во «ГЕРС», 2002 г., 290 с.

2

Елпатьевский А.В. Испаноязычная книжная Россика ХХ века.; Проблема доступности. // Вспомогательные исторические дисциплины. Классическое наследие и новые направления. Материалы XVIII научной конференции. Москва, 26–28 января 2006 г. М., 2006. С, 189–194.

3

Елпатьевский А.В. Об испанских военнопленных и интернированных в СССР. // «Вестник архивиста», 2006, № 2–3 (92–93), С. 273–284; № 4–5 (94–95), С. 156–172.

4

Галицкий В.П. Вражеские военнопленные в СССР (1941 – 1945 гг.). // Военно-исторический журнал. 1990. № 9. С. 46.

5

Военнопленные в СССР. 1939–1945. Документы и материалы. М., 2000.

6

Карнер Стефан. Архипелаг ГУПВИ. Плен и интернирование в Советском Союзе. 1941 – 1956. М., 2002. С. 96.

7

Там же, С. 44, 83, 220.

8

Сидоров С.Г Труд военнопленных в СССР 1939 – 1956, Волгоград, 2001, С. 421, 448.

9

Esteban-Infantes E. La Division Azul (Donde Asia empieza). Barcelona, 1956.

10

Alted Vigil, Alicia; Nicolas Marin, Encarna, Gonzalez Martell, Roger. Los ninos de la guerra de Espana en la Union Sovietica. De la evacuacion al retorno (1937–1999). Madrid, 1999, p. 349.

11

Безбородова И.В. Иностранные военнопленные и интернированные в СССР: из истории деятельности Управления по делам военнопленных и интернированных НКВД-МВД СССР в послевоенный период (1945 – 1951 гг.). // Отечественная история. 1997. № 5.; Она же. Дела персонального учета иностранных военнопленных как источник по истории деятельности управления по делам военнопленных и интернированных НКВД-МВД СССР. // Вестник архивиста. 1997. № 1 (37).

12

Здесь и далее в случае прямой цитаты сохраняется орфография источника. – ред.

13

Пожарская С.П. Испания и вторая мировая война // Новая и новейшая история, 1968, № 1б С. 36, 41.

14

Пожарская С.П. «Голубая дивизия» на советско-германском фронте (1941 – 1943) // Вопросы истории, 1969, № 8

15

Конасов В.Б., Терещук А.В. Узники войны (из истории иностранных военнопленных в России и СССР). // Новый часовой. СПб., 1994. № 1. С. 36–37). Отметим, что авторы ошибаются относительно «последовавшей вскоре репатриации». Испанские военнопленные-футболисты могли вернуться на родину в лучшем случае в марте 1954 г. на пароходе «Семирамис». – Здесь и далее прим. автора, если не указано иное.

16

Сидоров В.Г Военнопленные и интернированные в СССР, 1939 – 1956 гг.: связь с Родиной. // Вестник Волгоградского гос. университета. Серия 4, История, Философия. Вып. 3. Волгоград, 1998. С. 40.

17

Басистов Ю.В. Политическая работа среди войск противника на Ленинградском фронте в годы Великой Отечественной войны. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук, Л., 1983, С. 13.

18

Басистов Ю.В. Особый театр военных действий. Листовки на фронтах второй мировой войны. Спб., 1999, С. 62 – 63.

19

Рыбалкин Ю.Е. Испанские военнопленные второй мировой войны в СССР. // Проблемы военного плена: история и современность. Материалы Международной научно-практической конференции 23–25 октября 1997 г. Вологда, часть 2. Вологда, 1997. Он же. Испанские военнопленные второй мировой войны. // Трагедия войны – трагедия плена. Сборник материалов Международной научно – практической конференции, посвященной 55-летию образования антифашистских организаций военнопленных в СССР и проблемам и перспективам развития музея «Трагедия плена». Москва, Красногорск, 1 – 2 октября 1998 года, М., 1999.

20

Елпатьевский А.В. Испанская Эмиграция в СССР, Москва Тверь, 2002; Он же: Об испанских военнопленных и интернированных в СССР // «Вестник архивиста», 2006, № 2 – 3 (92 – 93), С. 273–284; № 4 – 5 (94–95), С. 156–172.

21

Gran Enciclopedia Larousse. Barcelona, 1968–1974. T. 3. P. 949.

22

Esteban-Infantes E. La Division Azul (donde Asia empieza). Barcelona, 1956.

23

Так у автора – прим. ред.

24

Так в источнике – прим. ред.

25

Ridruejo D. Los cuadernos de Rusia. Barcelona, 1976. Об этой книге см. также нашу публикацию: Участник Голубой дивизии о России. // Вестник архивиста. 1995. № 6 (30) с. 77–83. и главу 6 нашей депонированной рукописи: Испаноязычные источники о России первой половины ХХ века. Источниковедческие очерки. М., 1998. Деп. в ИНИОН РАН 7.12.98. № 54099

26

Enciclopedia Universal Ilustrada, Suplemento anual 1959–1960; 1975–1976.

27

РГВА, ф. 1425, оп. 2, д. 46, л. 24.

28

См., напр., С. Кудряшов, Предатели, «освободители» или жертвы войны? «Свободная мысль», 1993, № 14.

29

ГАРФ, ф. 8581, оп. 1, д. 1149, л. 7.

30

ГАРФ, ф. 8581, оп. 1, д. 1149, л. 6.

31

РГВА, ф. 1425, оп. 2, д. 46, лл. 35–37.

32

Там же, л. 7а.

33

Там же, л. 4

34

ГАРФ, ф. 8581, оп. 1, д. 1149, л. 6.

35

ГАРФ, ф. 8581, оп. 1, д. 1149, л. 4.

36

ГАРФ, ф. 8581, оп. 1, д. 1149, лл. 4 – 5, 7.

37

РГВА, ф. 1425, оп. 2, д. 46, л. 18.

38

РГАЛИ, ф. 631, оп. 11, д. 40, лл. 16 – 34.

39

Там же, л. 10.

40

Dionicio Ridruejo. Escrito en Espana. Buenos Aires, 1964.

41

Америка (?) – прим. ред.

42

Dionisio Ridruejo. De la Falange a la oposicion, «Taurus», Madrid, 1976, p. 81.

43

Dionisio Ridruejo. De la Falange a la oposicion, «Taurus», Madrid, 1976, р. 447.

44

РГАЛИ, ф. 631, оп. 26, д. 4358, лл. 24–25.

45

См. Литературная газета от 24.05.62, Бесчинства франкистских властей; Иностранная литература, 1960, № 4, с. 180–185; 1962, № 7, с. 260; 1965, № 6, с. 279, А. Ганьи, Остановить прогресс нельзя.

46

С.П. Пожарская, «Голубая дивизия» на советско-германском фронте (1941–1943), «Вопросы истории», 1969, № 8, с. 120–121. Нетрудно заметить, что автор статьи тогда была не очень в курсе послевоенной биографии Ридруэхо. Но многие данные статьи, основанные на архивных показаниях испанских перебежчиков, совпадают с дневником Ридруэхо, в частности, о наличии антигерманских настроений у испанских солдат. Автор статьи называет также бывшего капитана ГД Теодора Паламосу, [правильно – Паласиоса] в 1943 г. взятого в плен, осужденного в качестве военного преступника, и после возвращения в Испанию в 1954 г. написавшего книгу «Послы в аду», где «степень искажения истины может сравниться лишь с ненавистью автора к Советскому Союзу».

47

Garcia Serrano, Rafael. La paz ha terminado. Los «Dietarios personales» de 1974 y 1975. Barcelona, 1980, p. 124 – 130, 187.

48

Lain Entralgo, Pedro. Mas de cien espanoles. Barcelona, 1981, p. 257–269.

49

Moreno Julia, Xavier. La Division Azul. Sangre espanola en Rusia, 1941 – 1945. Barcelona, 2004. В издательской аннотации к книге говорится: это первое серьезное документированное историческое исследование о Голубой Дивизии – фалангистской инициативе, которая послала на русский фронт около 45 000 испанцев, половина которых заплатила за эту авантюру жизнью, здоровьем или свободой. Автор не ограничивается рассказом о сражениях, но впервые детально анализирует политическую подоплеку ее создания, отношения испанского правительства с гитлеровской Германией, внутренние разногласия между фалангистами и Армией, подъем и падение Серрано Суньера, амбиции Муньоса Грандеса, который, поддерживаемый нацистами, мечтал захватить бразды правления в государстве. Книга, основанная на множестве документов германских, британских и испанских архивов, является исключительным источником информации для изучения Испании сороковых годов, эпохи, когда власть Каудильо и судьба его режима были менее твердыми, чем это принято думать.

50

Falange Espanola Tradicionalista y de las Juntas de Ofensiva Nacional Sindicalista (Испанская фаланга традиционалистов и хунт национал – синдикалистского наступления, объединена из Фаланги и «общества традиционалистов» в 1937 году указом Франко) – ред.

51

Rodriguez Jimenez, Jose Luis. De Heroes e indeseables. La Division Azul. Madrid, 2007.

52

Cuerpo Auxiliar de Subalternos del Ejercito

53

Высокая должность, приблизительно замминистра. – ред.

54

Artis Gener A. La diaspora republicana. Barcelona, 1978; Blasco Cobo J. Un piloto espanol en la URSS. Madrid, 1960.

55

Ибаррури Долорес, Воспоминания, книга 2, Мне не хватало Испании, М., 1988, С. 63 – 64; 91; 96–97.

56

Испанские пособники гитлеровского разбоя. Стенограмма публичной лекции Долорес Ибаррури, прочитанной 10 мая 1944 года в Колонном зале Дома Союзов в Москве. М., 1944, С. 11, 15.

57

РГВА (ЦХИДК), Ф. 1425, Оп. 2, Д. 46.

58

Возможно, речь идет о путевом дворце Екатерины II на Ярославовом дворище, рядом с Антониевом монастырем. – ред.

59

Juan Eugenio Blanco, Rusia no es cuestion de un dia… Estampas de la division Azul. Prologo de Agustin Aznar, ilustraciones de Blanco de Poeyo, Madrid, 1954.

60

Angel Ruiz Ayucar. La Rusia, que. conoci. Madrid, 1954.

61

Sanz Guitian, Pablo. Viajeros espanoles en Rusia Madrid, 1995.

62

Miguelarena, Jacinto. Un corresponsal en la Guerra. Madrid, 1942.

63

Gonzalez Martinez, Andres. Alas espanolas sobre Moscu. Madrid, 1955.

64

Errando Vilay, Enrique. Campana de invierno. Division Azul. Madrid, 1943.

65

Jimenez Malo de Molina, Victor Jose. De Espana a Rusia 5 000 km con la Division Azul. Madrid, 1943.

66

Gomez Tello, Jose Luis. Cancion de invierno en el Este. Cronicas de la Division Azul. Barcelona, 1945.

67

Diaz de Villegas, Jose. Lo que vi en Rusia. Madrid, 1950.

68

Diaz de Villegas, Jose. La guerra politica. El quinto jinete del apocalipsis. La tactica y la tecnica en la infiltration comunista. Madrid, 1966.

69

Gonzalez Martinez, Andres. Alas espanolas sobre Moscu. Madrid, 1955.

70

Jimenez Andrades, Idelfonso. Recuerdos de mi campana en Rusia, por el muy ilustre senor don Idelfonso Jimenez Andrades, canonico de la Santa Iglesia (catedral de Badajoz) y excapellan de la Division Azul. Badajoz, 1957.

71

Rindovets de Montes, Luis. Estampas de la vieja Rusia (Recuerdos de un voluntario de la Division Azul). Madrid, 1960.

72

Castelo Villaos, Pablo. URSS: un rayo de luz y esperanza. Alicante, 1992.

73

Garcia Valino y Marcen, Rafael. La campana de Rucia (Historia de la segunda guerra mundial, tt. VI y VII). Madrid, 1947.

74

Juan de Huarte. Espana fuera de Espana. vol. II, Bogota, 1946. p. 75.

75

А.П. Яремчук 2-й. Русские добровольцы в Испании 1936–1939 гг. Сан-Франсиско, 1983, С. 363 – 372.

76

Moreno Julia, Xavier. La Division Azul. Sangre espanola en Rusia, 1941 – 1945. Barcelona, 2004.

77

Русский заграничный исторический архив.

78

См. 3-ю главу настоящей книги – ред.

79

у А.В. Елпатьевского в тексте – Х. Хуаресом. Но в Базе Данных составителем доклада значится Х. Ракель Хуарес, политэмигрантка – ред.

80

ГАРФ, Ф. 8581, Оп. 1, Д. 1149.

81

ГАРФ, Радиокомитет, Ф. 6903, оп. 11, Д. 26, Л. 217; Д. 31, Л. 344 – 345; Д. 32.

82

Arasa, Daniel. Los espanoles de Stalin. Barcelona, 1993.

83

Дезертирство Пердигонеса подтверждено другими дивизионерами, например, сержантом Гильермо Вердоном, который оставался в Дивизии и с ней вернулся в Испанию. Примечательно утверждение на тот момент капитана, а десятилетия спустя – генерал – лейтенанта Хесуса Гонсалеса дель Йерро, который вспоминает, что по причине дезертирства должен был отменить вылазку, которая готовилась на Ленинградском фронте, хотя и не знает имя дезертира. Возможно, это был Пердигонес (прим. Д. Арасы).

84

В книге «Embajador en el infierno, memorias del capitan Palacios», написанной Торкуа-то Лука де Тена, капитан Паласиос говорит, что контакт произошел в лагере в районе Тулы, к югу от Москвы. Это ошибка. Астор не был ни в одном лагере для интернированных в этом регионе (прим. Д. Арасы).

85

Речь идет о капитане авиации Андресе Асенсе Альваресе – Асенасе, который входил в третью смену Голубой Эскадрильи, подразделение истребительной авиации, которая сражалась вцентральной зоне германо – советского фронта, отдельно от Голубой Дивизии. Асенси попал в плен в декабре 1942 г., вскоре после прибытия в СССР (прим. Д. Арасы).

86

См. об этом главу «Даниэль Араса о дезертирах и военнопленных» – ред.

87

Puente M. Yo, muerte en Rusia (Memorias del alferes Ocanas.. Madrid, 1954. Подробнее см. в нашей депонированной рукописи Испаноязычные источники о России первой половины ХХ века. Источниковедческие очерки. М., 1998. Деп. в ИНИОН РАН 7.12.98. № 54099.

88

Palacios Cueto, Teodoro; Luca de Tena, Torcuato. Embajador en el infierno. Memorias del capitan Palacios. Once anos de cautiverio en Rusia. Madrid, 1955.

89

Calavia BellosiUo, Eusebio; Alvarez Cosmen, Francisco. Enterrados en Rusia. Madrid, 1956.

90

Oroquieta Arbiol, Jerardo; Garcia Sanchez, Cesar. De Leningrado a Odesa. Barcelona, 1958.

91

Negro Castro, Juan. Espanoles en la URSS. Madrid, 1959.

92

Poquet Guardiola, Joaquin. Memorias. 4045 dias cautivo en Rusia 1943–1954. Valencia, 1987.

93

Так в источнике – ред.

94

РГВА. ГУПВИ. Ф. 3. Оп. 4. Д. 1. Л. 11, 16, 26.

95

РГВА. ГУПВИ. Ф. 3. Оп. 4. Д. 1. Л. 287–288.

96

РГВА. ГУПВИ. Ф. 4-П. Оп. 5. Д… 26. Л. 222–227. Д. 27. Л. 219–222. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 130, Д 6, 16.

97

РГВА. ГУПВИ. Ф. 4-П. Оп. 6. Д. 3. Л. 214–219.

98

РГВА. ГУПВИ. Ф. 3. Оп. 4. Д. 1 Л. 193.

99

РГВА. ГУПВИ. Ф. 13 а. Оп. 6. д. 6. Л. 4.

100

РГВА. ГУПВИ. Ф. 13 а. Оп. 7. д. 12. Л. 174 – 175.

101

РГВА. ГУПВИ. Ф. 13 а. Оп. 7. д. 12. Л. 127–128 об.

102

РГВА. ГУПВИ. Ф. 1 – П, Оп. 11 а. Д. 9. Л. 54 – 57.

103

РГВА. ГУПВИ. Ф. 1 – а. Оп. 35. Д. 26. Л.46, 48, 49, 73.

104

Рыбалкин Ю.Е. Испанские военнопленные второй мировой войны в СССР. // Проблемы военного плена: история и современность. Материалы Международной научно практической конференции 23–25 октября 1997 г. Вологда, часть 2. Вологда, 1997. С. 250.

105

РГВА. ГУПВИ. Ф. 13 а. Оп. 7. д. 12. Л. 200–201.

106

РГВА. ГУПВИ. Ф. 1 – П. Оп. 25. Д. 11. Л. 76, 77.

107

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 1. Д 154. Л. 99.

108

Поименный список см. выше, стр. 143 – прим. ред.

109

РГВА. ГУПВИ. Ф. 1 – а. Оп. 11. Д. 7. Л. 124.

110

РГВА. ГУПВИ. Ф. 1-а. Оп. 35. Д. 26. Л. 14.

111

РГВА. ГУПВИ. Ф. 1-а. Оп. 35. Д. 25. Л. 8.

112

РГВА. ГУПВИ. Ф. 1-а. Оп. 11. Д. 7. Л 34, 35.

113

РГВА. ГУПВИ. Ф. 13 а. Оп. 6. д. 16.

114

РГВА. ГУПВИ. Ф. 13а. Оп. 11. Д. 4; Оп. 12. Д. 1, 2, 7; Оп. 13. Д. 1

115

«Неисполнение отданного в порядке службы приказания группой лиц» – видимо, осужденные саботировали работу в лагере. – ред.

116

«Кража». – ред.

117

РГВА. ГУПВИ. Ф. 1-Е. Оп. 2. Д. 109. Л. 15–18.

118

РГВА. ГУПВИ. Ф. 1-Т. Оп. 2. Д. 110. Л. 28.

119

РГВА. ГУПВИ. Ф. 1 – Е. Оп. 2. Д. 69.. Л. 268.

120

РГВА. ГУПВИ. Ф. 1 – Т. Оп. 2. Д. 88. Л. 105–110.

121

РГВА. ГУПВИ. Ф. 1 – П. Оп. 27. Д. 10. Л. 254, 264.

122

РГВА. ГУПВИ. Ф. 1 – т – П. Оп. 1. Д. 17. Л. 5 – 12.

123

РГВА. ГУПВИ. Ф. 1 – т – П. Оп. 1. Д. 17. Л. 21.

124

РГВА. ГУПВИ. Ф. 1 – т – П. Оп. 1. Д. 18. Л. 2.

125

РГВА. ГУПВИ. Ф. 1 – П. Оп. 17. Д. 19, Л. 2, 3, 11.

126

РГВА. ГУПВИ. Ф. 1 – П. Оп. 17. Д. 19, Л. 24, 25, 26, 28.

127

РГВА. ГУПВИ. Ф. 1 – П. Оп. 17. Д. 19, Л. 84.

128

РГВА. ГУПВИ. Ф. 1 – П. Оп. 17. Д. 20, Л. 172 об, 199–202.

129

РГВА. ГУПВИ. Ф. 1 – П. Оп. 17. Д. 21. Л. 3, 8, 19

130

РГВА. ГУПВИ. Ф. 1-П. Оп. 17. Д. 20. Л. 227.

131

Смыкалин А.С. Колонии и тюрьмы в Советской России. Екатеринбург, 1997, С. 166–167.

132

Там же, С. 180.

133

Возможно, речь идет о лагере для военнопленных в г. Шахты Ростовской обл. – ред.

134

Педро Сантамария Гарсия не найден в Базе Данных А.В. Елпатьевского. В ней значится (как и далее в нашем тексте на стр. 196 и 222) Рамон Антонио Сантамария Горено (Гарсия). Вероятно, в данном случае сведения Даниэля Арасы не точны. – прим. ред.

135

ГАРФ. Ф. 5451. Оп. 43. Д. 69. Л. 308.

136

Там же. Д. 72. Л. 183, 21, 27.

137

АВПРФ. Ф. 06. Оп. 1. Д. 103. Папка 10. Л. 37–38.

138

Там же. Оп. 2. Д. 219. Папка 19. Л. 1–2.

139

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1010. Л. 42; Оп. 162. Д. 25. Л. 52; Оп. 3. Д. 1011; Оп. 162. Д. 25. Л. 89.

140

Там же. Д. 98. Л. 232, 238, 42.

141

Там же. Д. 106 а. Л. 227, 231, 230. Письмо Шверника Сталину – делопроизводственная копия с подлинной подписью Шверника.

142

Там же. Л. 196–194.

143

CNT – Confederation National del Trabajo (Национальная Конфедерация Труда).

144

Речь идет об одном из офицеров Голубой Дивизии, которые были в плену. Он не имеет ничего общего с офицером Франсиско дель Кастильо из Советской Армии, также названном в этой книге. (прим. Д. Арасы)

145

РГВА. ГУПВИ. Ф. 1 е. Оп. 2. Д. 125. Л. 2. Д. 124. Л. 56.

146

РГВА. Ф. 450. Оп. 22. Д. 94. Л. 11,31, 45, 75; Оп. 7. Д. 1. Л. 29.

147

РГВА, ГУПВИ. Ф. 1 – П, Оп. 15, Д. 3, Л. 19 – 24.

148

РГВА, ГУПВИ Ф. 1 – П, Оп. 15, Д. 3, Л. 25–25 об.

149

РГВА, ГУПВИ, Ф. 1 – П, Оп. 15, Д. 3, Л. 26–42.

150

РГВА, ГУПВИ, Ф. 1 – П, Оп. 15, Д. 3, Л. 44–48.

151

Союз Обществ Красного Креста и Красного Полумесяца – организации Красного Креста на территории СССР.

152

Приведенные здесь и далее биографические сведения о конкретных лицах содержатся в имеющейся в нашем распоряжении составленной нами на основе архивных и опубликованных источников компьютерной Базе Данных «Los que vivieron en Rusia», в которой приведены конкретные ссылки на источники.

153

РГВА ГУПВИ. Ф. 1-П. Оп. 14. Д. 32. Л. 5, 30, 84, 124, 138, 161.

154

РГВА. ГУПВИ. Ф. 1е. Оп. 2. Д. 223. Л. 20.

155

РГВА. Ф. 450. Оп. 13. Д 1. Л. 93, 117, 118, 310, 316–317 об; Ф. 1 е. Оп. 2. Д 225. Л. 27–28, 32–35.

156

РГВА. ГУПВИ. Ф. 1 е. Оп. 2. Д. 226. Л. 9-10.

157

РГВА. Ф. 450. Оп. 13. Д. 1. Л. 423–424.

158

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 1. Д. 599. Л. 161 – 165

159

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 1. Д. 599. Л. 244.

160

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 1. Д. 599. Л. 246–309.

161

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 1. Д. 601. Л. 40.

162

РГВА. Ф. 450. Оп. 12. Д. 2. Л. 303.

163

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 1. Д. 599. Л. 308.

164

РГВА. ГУПВИ. Ф. 1 е. Оп. 2 с. д. 33. Л. 134.

165

РГВА. ГУПВИ. Ф. 1 е. Оп. 03. Д. 23. Л. 116.

166

РГВА. ГУПВИ. Ф. 450. Оп. 21. Д. 8. Л. 262.

167

РГВА. Ф. 450. Оп. 23. Д. 334. Л. 64–70.

168

РГВА. Ф. 450. Оп. 23. Д. 5. Л. 6 об. – 7, Д. 6. Л7 36 об-37, 93 об-94.

169

РГВА. Ф. 450. Оп. 23. Д. 35. Л. 29 об-30.

170

РГВА. Ф. 450. Оп. 23. Д. 78, Л. 90 об-91; Д. 96. 17 об-18, 62 об-63; Д. 99. Л. 9 об – 10.

171

РГВА. Ф. 450. Оп. 23. Д. 20. Л. 5 об – 6, 7 об. – 8, 46 об. -47.

172

РГВА. Ф. 450. Оп. 23. Д. 227. Л. 30 об. – 31.

173

РГВА. Ф. 450. Оп. 23. Д. 322. Л. 42, 48 об.

174

РГВА. Ф. 450. Оп. 23. Д. 307. Л. 2 об, 4, 6 об, 12 об, 32 об

175

РГВА. Ф. 450. Оп. 23. Д. 311. Л. 9, 11об, 17 об, 26 об, 42 об, 48, 49 об

176

РГВА. Ф. 450. Оп. 23. Д. 312. Л. 11, 58, 67, 79 об, 81, 95 об.

177

РГВА. Ф. 450. Оп. 25. Д. 8. Л. 48 об. – 50.

178

РГВА. Ф. 450. Оп. 24. Д. 5. Л. 57.

179

РГВА. ГУПВИ. Ф. 1 е. Оп. 03. Д. 152. Л. 70.

180

РГВА. Ф. 450. Оп. 7. Д. 1. Л. 95.

181

FAI – Federation Anarquista Iberica (Федерация Анархистов Иберии)

182

Borras J. Politicas de los exiliados espanoles 1944 – 1950. Paris, 1976. P. 50 – 51.

183

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 130. Д. 23. Л. 203–206.

184

ГАРФ. Ф. 9501. Оп. 5. Д. 99. Л. 178–179.

185

ГАРФ. Ф. 9501. Оп. 5. Д. 84а. Л. 9 -28.

186

ГАРФ, Ф. 9501, Оп. 5, Д. 84а, ЛЛ. 9 – 28.

187

Alted Vigil, Alisia, Nicolas Marin, Encarna, Gonzales Martell, Roger. Los ninos de la Guerra de Espana en la Union Sovietica. De la evacuacion al retorno (1937–1999). Madrid, 1999. р. 191.

188

Возможно, имеются в виду служащие. – ред.

189

J.L. Rodriguez Jimenez. Los Ultimos de la Division Azul. Un ano despues de la muerte del dictador sovietico regresan a Espana 286 espanoles, habitantes de exception del gulag//Lo que se contaba y ocultaba durante la dictadura, 2006.

190

См. Alted Vigil, Alicia; Nicolas Marin, Encarna, Gonzalez Martell, Roger. Los ninos de la guerra de Espana en la Union Sovietica. De la evacuacion al retorno (1937 – 1999). Madrid, 1999, р. 179–180.

191

Noticiarios y Documentales – новостная служба, снимавшая документальные репортажи, которые показывались перед киносеансами в Испании в 1942–1981 гг.

192

Если поставить под сомнение цифру 248 (участники Испанской Дивизии Добровольцев), то имеем следующую арифметику: 236 бойцов Голубой Дивизии + 10 из Германии + 4 детей + 19 моряков + 12 пилотов + 4 гражданских + 2 неизвестных = 287 человек, что ближе к привычной цифре. – прим. ред.

193

РГВА. ГУПВИ. Ф. 1 – Т. Оп. 6. Д. 16. Л. 219.

194

Объединенная социалистическая партия Каталонии

195

РГВА. ГУПВИ. Ф. 1 е. Оп. 2. Д. 495. Л. 81; Ф. 1-Е. Оп. 8. Д. 10. Л. 8 – 11.

196

Сохранена орфография и пунктуация подлинника.

197

РГВА. ГУПВИ. Ф. 1 – т – П. Оп. 8. Д. 10. Л. 16.

198

РГВА. ГУПВИ. Ф 1 е. Оп. 2. Д. 491. Л. 189 – 190. ГАРФ. Ф. 5451. Оп. 43. Д 106 а; РГАСПИ. Ф. 11. Оп. 130. Д. 21.

199

Pilar Bonet. Una deuda con la historia.// El Pais, domingo, 12 de marzo 1995.

200

В настоящее время этот архив является частью Российского государственного военного архива (РГВА) – А.Е.

201

Насколько еще далеко окончательное примирение, можно судить по следующим словам советского посла в Испании в 1977 – 1980– х гг., который, описывая визит короля Испании Хуана Карлоса I в Ленинград, так говорит об испанских захоронениях: «Где – то совсем в округе от Пискаревского кладбища– затерянные могилы или просто места гибели тех испанцев, которых франкизм отправил в составе Голубой дивизии на смерть под Волховом, Новгородом, и Ленинградом в качестве платы Г итлеру за помощь каудильо во время гражданской войны в Испании». (Дубинин Ю.В. Амбахадор! Амбахадор! Записки посла в Испании. М., 1999, С. 268. – прим А.Е.).

Content

Андрей Елпатьевский
Голубая дивизия, военнопленные и интернированные испанцы в СССР

Предисловие

1. Введение

Немного о численности военнопленных и интернированных испанцев

2. Отечественная историография темы

3. Голубая Дивизия как таковая в испанской историографии

Второй командир – первый свидетель

«Русские тетради» Дионисио Ридруэхо

Испанские историки о Голубой Дивизии

Участники Голубой Дивизии о себе

4. Русские участники Голубой Дивизии

5. Военнопленные и дезертиры Голубой Дивизии

Даниэль Араса о дезертирах и военнопленных

Ксавьер Морено Хулиа о дезертирах и военнопленных

Хосе Луис Родригес Хименес о том же

Военнопленные о себе

6. Лагеря для военнопленных и положение в них

7. Мартиролог Голубой Дивизии

8. Интернированные испанцы

9. Репатриация военнопленных и интернированных

Вместо заключения

Приложение

Пилар Бонет. Долг перед историей

Семьдесят умерших

Голубая Дивизия

Концентрационный лагерь

Окончательное примирение

Библиография

Примечания