Тед Косматка

В СВОБОДНОМ ПАДЕНИИ

ПРОРОК ОСТРОВА ФЛОРЕС

Ted Kosmatka. The Prophet of Flores. 2007.

Если это лучший из всех возможных миров, каковы же тогда остальные?

Вольтер.

Когда Поль был мальчиком, он играл в Бога на чердаке над гаражом родителей. Отец так это и назвал: «играл в Бога» — в тот день, когда все обнаружил. И разнес вдребезги. Поль смастерил клетки из досок два на четыре дюйма, найденных за гаражом, и металлической сетки с ячейками в четверть дюйма, купленной в местном хозяйственном магазине. Когда отец уехал выступать на конференцию по теологической эволюции, Поль начал сооружать собственную лабораторию по эскизам, выполненным в последний день школьных занятий.

Он был еще слишком мал, чтобы воспользоваться отцовскими электроинструментами, поэтому доски для клеток ему пришлось пилить ручной пилой. Для резки проволочной сетки он взял у матери большие черные ножницы. Петли открутил от дверец старого шкафа, а гвозди взял в ржавой банке из-под кофе, что висела над заброшенным верстаком отца.

Как-то вечером мать услышала стук молотка и подошла к гаражу.

— Что ты там делаешь? — спросила она на правильном английском, глядя на прямоугольник света, льющегося с чердака.

Поль высунул в окошко голову — торчащие черные волосы, усыпанные опилками.

— Просто играю с инструментами, — ответил он, что в определенном смысле было правдой. Ведь он не мог солгать матери. Солгать осознанно.

— Какими инструментами?

— Молотком и гвоздями.

Она смотрела на него снизу вверх, ее изящное лицо напоминало разбитую китайскую куклу — кусочки фарфора, склеенные не очень точно.

— Будь осторожен, — сказала мать, и он понял, что она говорит и об инструментах, и об отце.

— Хорошо.

По мере того как Поль мастерил клетки, дни превращались в недели. Исходные материалы ему достались крупные, поэтому и клетки он делал приличными — так меньше приходилось пилить. И они получились огромными, сложными конструкциями, абсурдно большими по сравнению с животными, для которых предназначались. Не клетки для мышей, а целые мышиные города — площадью с крышку стола, — в которых легко разместилась бы немецкая овчарка. Он потратил на эту затею почти все карманные деньги, покупая разные необходимые мелочи: листы плексигласа, пластиковые бутылочки для воды и деревянные штырьки, которые он приспособил на задвижки для дверец. Пока соседские дети играли в баскетбол и догонялки, Поль работал.

Он покупал беговые колеса и прокладывал дорожки. Подвешивал веревочные петли, чтобы мыши могли вскарабкаться на разные платформы. Самих мышей он купил в зоомагазине. Прежде всего он приобрел белых мышей, которых продавали на корм змеям, но иные из них оказались с разноцветными шкурками. Попалось даже несколько английских — с гладкими лоснящимися шкурками, вытянутыми тельцами и большими тюльпанообразными ушами. Ему требовалась разнообразная популяция, поэтому он старался приобрести различные виды.

Трудясь над постоянными мышиными домами, он держал грызунов в маленьких аквариумах, поставленных один на другой на столе в центре комнаты. И в тот день, когда Поль закончил последнюю большую клетку, он выпустил мышей в их новое обиталище одну за другой — первых исследователей нового континента. Решив отметить это событие, он привел на чердак своего приятеля Джона, который от такого зрелища просто остолбенел.

— Ты сам все это сделал? — изумился Джон.

— Да.

— Наверное, много времени ушло.

— Несколько месяцев.

— А мне родители не разрешают держать дома животных.

— Мне тоже. Но это мыши, а не домашние зверушки.

— А кто же они?

— Эксперимент.

— Какой такой эксперимент?

— Пока не придумал.

* * *

Мистер Финли стоял возле проектора, рисуя маркером красный эллипс на листе прозрачного пластика. Спроецированный на стену, он напоминал кривую полуулыбку между осями X и Y.

— Это отображает количество дочерних атомов. А это… — он нарисовал зеркальное отражение первого эллипса, — количество родительских атомов. — Положив маркер на проектор, он обвел взглядом ряды студентов. — Может кто-нибудь сказать, что означает точка пересечения?

Дарен Майклз в переднем ряду поднял руку:

— Время полураспада элемента.

— Совершенно верно. Джонсон, в каком году была изобретена радиометрическая датировка?

— В 1906-м.

— Кем?

— Резерфордом.

— Какой метод он использовал?

— Ураново-свинцовый…

— Нет. Уоллес, а ты можешь сказать?

— Он измерял количество гелия как промежуточного продукта распада урана.

— Хорошо. Так кто же тогда использовал ураново-свинцовый метод?

— Болтвуд, в 1907 году.

— И как были встречены эти первые результаты?

— Со скептицизмом.

— Кем?

— Эволюционистами.

— Хорошо. — Мистер Финли повернулся к Полю. — Карлсон, можешь нам сказать, в каком году Дарвин написал «О происхождении видов»?

— В 1867-м.

— Правильно. И в каком году теория Дарвина окончательно утратила доверие большей части научного сообщества?

— Это произошло в 1932 году. — Предвидя следующий вопрос, Поль продолжил: — Когда Кольхорстер изобрел калий-аргоновую датировку. Новый метод доказал, что Земле меньше лет, чем полагали эволюционисты.

— В каком же году теория эволюции потерпела окончательный крах?

— В 1954-м, когда Уиллард Ф.Либби из Чикагского университета изобрел датировку по углероду-14. Он получил Нобелевскую премию в 1960 году, когда с помощью углеродной датировки раз и навсегда доказал, что возраст Земли составляет 5800 лет.

* * *

Приходя на чердак, Поль надевал белый лабораторный халат. То был один из старых отцовских халатов, поэтому ему пришлось обрезать слишком длинные рукава. Отец Поля был доктором философии, крупным и успешным блондином. С матерью Поля он познакомился после аспирантуры, когда его пригласила консультантом китайская исследовательская фирма. Некоторое время они работали над одними и теми же проектами, но никто и никогда не сомневался, что именно отец Поля был в семье научным светочем. Гением, знаменитостью. И еще он был сумасшедшим.

Отец Поля любил все крушить. Он калечил телефоны, пробивал стены и ломал столы. Нарушал обещания ничего не трогать. Однажды он сломал кости; полицию вызвали врачи «скорой помощи», не поверившие в байку о том, как мать Поля упала с лестницы. Они не поверили рыдающей фарфоровой женщине, клявшейся, что муж ее и пальцем не тронул.

Отец Поля был стихийным явлением, катаклизмом. Таким же непредсказуемым, как удар кометы или извержение вулкана. На чердаке было удобно прятаться, и Поль целиком отдался своему увлечению.

Поль изучал мышей так, словно они были шимпанзе Гуделл [1]. Наблюдения за их «общественной жизнью» он записывал в зеленом перекидном блокноте. Он обнаружил, что, существуя большими группами, мыши образуют стаи наподобие волчьих, с доминантным самцом и доминантной самкой — структурированную социальную иерархию, включающую сексуальные привилегии, четкую собственную территорию и почти ритуальные демонстрации подчиненного положения самцов рангом ниже. Доминантный самец совокуплялся с большинством самок. Мыши, как узнал Поль, могут даже убивать друг друга.

Природа не терпит пустоты, и мышиная популяция разрасталась, заполняя все новые миры, которые он для них создавал. Мышата рождались слепыми и розовыми, но как только у них вырастала шерстка, Поль записывал ее цвет в блокноте. Были мышата желтовато-коричневые, черные и серые. Иногда золотистые. Попадались крапчатые, полосатые и со смесью окрасок. В следующих поколениях появлялись цвета, каких не было у купленных мышей первого поколения, и ему хватило знания генетики понять, что это пробиваются на поверхность рецессивные гены.

Поля восхищала сама концепция генов — стабильных элементов, с помощью которых Бог обеспечил перенос наследуемых характеристик от одного поколения к следующему. В школе этот процесс называли Божественным Переносом.

Поль продолжал исследования и узнал, что локусы [2] пигментации у мышей хорошо картированы и хорошо понятны. Он разбил мышиную популяцию на категории по фенотипу — набору внешних признаков — и обнаружил одну мышь, темноглазую и бледно-кремовую, у которой должны были присутствовать трижды рецессивные гены: bb, dd, ее. Но ему было уже недостаточно просто разводить мышей, наблюдать за ними, заполнять квадраты Паннета [3]. Ему хотелось заняться настоящей наукой. А поскольку настоящие ученые пользуются микроскопами и электронными весами, Поль попросил, чтобы ему подарили их на Рождество.

Он быстро обнаружил, что мыши не очень-то любят находиться под микроскопом и сразу убегают с предметного столика. Зато электронные весы оказались полезны. Поль взвешивал каждую мышь и скрупулезно записывал результаты. Он стал задумываться над идеей выведения собственной инбредной[4] линии — мышей с определенной комбинацией четких признаков, — но никак не мог придумать, какие признаки выбрать.

Он перелистывал блокнот, и тут его осенило. Январь-17. Не дата, а мышь — семнадцатая мышь, родившаяся в январе. Поль подошел к клетке и открыл дверцу. Комочек песочного цвета метнулся в сторону, но Поль ловко ухватил за хвост мышку — пятнистую и с большими ушами. В принципе, ничего особенного в ней не было. От сестер она отличалась лишь пометкой в блокноте. Поль взглянул на пометку и записанную рядом цифру. Из более чем девяноста мышей, занесенных в блокнот, Январь-17 была самой крупной из всех, что ему довелось взвешивать — на целых два грамма.

* * *

В школе его учили, что с помощью науки можно расшифровать истинное значение Божественных Слов. Бог записал язык жизни четырьмя буквами — А, Т, Г и Ц [5]. Но Поль занимался этим не для того, чтобы приблизиться к Богу. А по самой простой причине — он был любопытен.

Уже наступила ранняя весна, когда отец поинтересовался, чем его сын занимается на чердаке.

— Так, всякой всячиной.

Они возвращались в отцовской машине с уроков игры на пианино.

— Твоя мать сказала, что ты там что-то мастеришь.

Поль струхнул:

— Я там строил крепость, уже давно.

— Тебе почти двенадцать лет. Не поздновато ли играть в крепости?

— Да, наверное.

— Я не хочу, чтобы ты все время там торчал.

— Хорошо.

— И не хочу, чтобы это отразилось на твоих оценках.

— Хорошо, — согласился Поль, не получивший за два года ни единой четверки.

Оставшуюся часть пути они проехали молча. Поль исследовал стены только что сформировавшейся реальности. Потому что умел распознавать толчки, предвещающие землетрясение.

Он разглядывал руки отца на руле. Хотя Поль и был весь в отца — крупным для своего возраста мальчиком, чертами лица он больше походил на мать-азиатку и нередко гадал, не это ли причина, из-за которой он не может преодолеть разделяющую их с отцом пропасть. А стал бы отец иначе относиться к веснушчатому и светловолосому сыну? Нет, решил Поль. Отец был бы таким же. Тем же стихийным бедствием, тем же катаклизмом. Он не мог не быть таким, какой он есть.

Поль смотрел на руки отца, и годы спустя, думая об отце, даже после всего, что случилось, он вспоминал именно тот момент. Отец ведет машину, его руки на руле, миг предчувствия беды, которое потом оправдалось, но и этот же миг сам по себе — лучший из всех, что когда-либо будет между ними.

* * *

— Что ты сделал? — изумленно спросил Джон. Поль тайком провел его на чердак и теперь демонстрировал Берту, держа бедняжку за хвост. Шкурка у нее была в чудесных золотистых пятнышках, длинные усики шевелились.

— Она из последнего поколения, Ф4.

— И что это значит?

Поль улыбнулся:

— Она родственница сама себе.

— Какая большая мышь!

— Пока самая большая. Пятьдесят девять граммов, взвешена в стодневном возрасте. А средний вес мышей — около сорока.

Поль положил мышь на ладонь Джона.

— Чем ты ее кормил?

— Тем же, чем и остальных. Взгляни на это. — Поль показал ему графики, которые начертил подобно мистеру Финли: слегка направленный вверх эллипс между осями X и Y, отображающий медленное увеличение веса тела в каждом новом поколении.

— Один самец из поколения Ф2 потянул на сорок пять граммов, поэтому я скрестил его с самыми крупными самками, и они родили более сорока мышат. Я взвесил их всех в возрасте ста дней и выбрал четырех великанов. Потом скрестил их между собой и проделал то же самое в следующем поколении. И получил такую же кривую распределения веса в форме колокола, только колокол был немного смещен вправо. Берта оказалась самой крупной из всех.

Джон с ужасом взглянул на Поля:

— И это работает?

— Конечно, работает. Ведь люди почти пять тысяч лет проделывали то же самое с домашними животными.

— Но тебе не понадобились тысячи лет.

— Нет. Меня даже немного удивило, что все так хорошо получилось. Ничего сложного здесь нет. Взгляни на нее — она всего лишь Ф4, четвертое поколение. И представь, как будет выглядеть Ф10.

— Очень похоже на эволюционизм.

— Не болтай чепуху. Это всего-навсего направленный отбор. Если имеется достаточно разнообразная популяция, то просто поразительно, к чему может привести легкий толчок в нужном направлении. Ведь если подумать, то я пять поколений подряд обрубал нижние 95 процентов кривой распределения веса. Конечно же, мыши стали крупнее. Наверное, при желании я смог бы пойти и в другую сторону, уменьшая их. Но вот кое-что меня удивило, хотя я заметил это лишь недавно.

— Что?

— Когда я начинал, более половины мышей были альбиносами. А сейчас таких лишь одна из десяти.

— Ну, и?

— Я никогда специально не проводил отбор по этому признаку.

— И что?

— А то, что когда я делал выбраковку… когда решал, каких именно размножать, то иногда вес двух мышей оказывался одинаковым, и я выбирал наугад. Думаю, просто так уж вышло, что мышей одной разновидности я выбирал чаще, чем других.

— К чему ты клонишь?

— А что если в природе тоже так происходит?

— Как это?

— Ну, как с динозаврами. Или с мамонтами, или с пещерными людьми. Ведь они когда-то существовали, мы про них знаем, потому что находим кости. Но теперь-то их нет. Бог сотворил все живое примерно шесть тысяч лет назад, правильно?

— Да.

— Но каких-то животных больше нет. Они вымерли.

* * *

Это произошло в выходные. Берта была беременна, непристойно и чудовищно. Поль отсадил ее в один из аквариумов, создав островок спокойствия на столе в центре чердака. В уголке стеклянной клеточки стояла коробочка с бумажными салфетками, и Берта превращала кусочки бумаги в уютное гнездышко, чтобы произвести в нем на свет очередное поколение гигантов.

Поль услышал, как в гараж въехала отцовская машина. Он рано вернулся домой. Поль задумался, не выключить ли на чердаке свет, но понял, что это лишь привлечет внимание отца. И стал ждать, надеясь на везение.

В гараже было странно тихо — лишь негромко работал мотор в машине. У мальчика похолодело внутри, когда он услышал, как потрескивают ступени лестницы под весом отца.

Тут его на секунду охватила паника — на единственную отчаянную секунду, пока он лихорадочно искал взглядом, куда можно спрятать клетки. Глупый порыв — деваться все равно некуда.

— Что за вонь? — вопросил отец, когда его голова показалась из отверстия люка. Родитель замер и осмотрелся. — Ого…

Он только это и сказал. И повторил, когда поднимался в комнату. Он стоял там, как исполин, и смотрел. Единственная лампочка без плафона замаскировала его глаза тенями.

— Что это? — произнес он наконец.

От его мертвого голоса желудок Поля превратился в ледышку.

— Что это? — Теперь громче, и что-то изменилось в глазах-тенях.

Отец протопал к нему, навис над ним.

— Что это?! — завопил он, брызгая слюной.

— Я… я думал…

Большая рука метнулась вперед, ударила Поля в грудь, смяла в кулаке футболку, рванула в воздух.

— Это еще что за гадость? Разве я тебе не говорил: никаких животных в доме! А ты притащил эту мразь в дом! В мой дом!

Рука распрямилась, швырнув Поля на клетки, перевернув один из столов — дерево и сетки с треском рухнули, запищали мыши, отлетели покореженные петли. Погибли месяцы и месяцы работы.

Отец заметил аквариум с Бертой, схватил его. Поднял высоко над головой — и настал момент, когда Полю показалось, что он почти видит Берту и мышат внутри нее, бесчисленные поколения, которым уже не суждено родиться. Затем руки отца пошли вниз — как стихийное бедствие, катаклизм. Поль зажмурился, чтобы в глаза не попали осколки, а в голове его вертелась только одна мысль: «Вот как это происходит. Именно так это и происходит».

* * *

Когда Полю исполнилось семнадцать, он поступил в Стэнфордский университет. Два года спустя отец умер.

В Стэнфорде он выбрал двойную специализацию по генетике и антропологии, взяв восемнадцать часов за семестр. Он изучал переводы свитков Мертвого моря и апокрифические тексты, прошел курсы по сравнительной интерпретации и библейской философии. Изучал фруктовых мушек и половое размножение. Еще студентом он завоевал право на престижную летнюю интернатуру под руководством знаменитого генетика Майкла Пура.

Поль сидел в аудиториях, где преподаватели в темных костюмах излагали теории о Кибре и Т-вариантах, микроцефалине-1 и гаплоидной группе D. Он узнал, что ученые идентифицировали структуры внутри семейства протеинов под названием ААА+, которые, как было показано, инициируют репликацию[6] ДНК, и что эти генетические структуры были сохранены во всех формах жизни, от людей до самых древних бактерий, став визитной карточкой самого великого проектировщика.

И еще Поль изучал запрещенные тексты. Он изучал сбалансированные равновесия [7] и Харди-Вейнбурга [8], но в одиночку и по ночам, бродя по темным залам внутри собственной головы, потому что больше всего его восхищали компромиссы. Поль был юношей, который понимал компромиссы.

Он узнал о недавно открытом гене АРОЕ4, общем почти для всех живущих на планете людей, и прочел теории о том, каким образом вредоносные гены стали встречаться в популяции с такой высокой частотой. Оказывается, хотя АРОЕ4 и вызывает болезнь Альцгеймера, он также защищает мозг от разрушительных для него последствий недоедания в раннем детстве. Ген, уничтожающий мозг в семьдесят лет, защищает его в возрасте семи месяцев. Он узнал, что люди с серповидно-клеточной анемией невосприимчивы к малярии, а носители гетерозиготных генов кистозного фиброза менее восприимчивы к холере, что во время эпидемий чумы люди с кровью группы А выживали чаще, чем люди с кровью других групп, и это всего за одно поколение навсегда изменило процентное соотношение групп крови среди населения Европы. Некоторые утверждали, что этот процесс теперь медленно имитируется геном CKR5 [9] и вирусом ВИЧ.

На лекциях по антропологии Поль узнал, что все его современники могут проследить свою родословную до предков из Африки, живших почти шесть тысяч лет назад, когда все человечество существовало в пределах единственной небольшой популяции. И еще профессора говорили: было не менее двух миграций людей из Африки — узкое место генетики в пользу теории Всемирного потопа. Но каждая культура имеет собственные верования и убеждения. Мусульмане называют это Аллахом, евреи — Яхве. Научные журналы проявляют осторожность и больше не называют это Богом, а говорят о разумном создателе — архитекторе, со строчной «а». Впрочем, в глубине души Поль решил, что все это сводится к одному и тому же понятию.

Поль узнал, что ученые сканировали мозги монашек, пытаясь отыскать отметку Бога, но не смогли ее найти. И узнал о теории эволюции. Хотя официальная наука давно ее развенчала, приверженцы этой теории еще существовали — их убеждения обрели почти бессмертный статус по соседству с родственными областями псевдонауки, прозябая на задворках рядом с более старыми системами убеждений наподобие астрологии, френологии и акупунктуры. Современные эволюционисты считали, что все различные системы датировок ошибочны, и предлагали целый набор ненаучных объяснений того, почему изотопные методы дают неправильные результаты. Кое-кто из них даже поговаривал о фальсификации данных и мировом заговоре.

Эволюционисты игнорировали общепринятую интерпретацию геологической хронологии. А также чудо плаценты и идеальную сложность глаза.

На младших и старших курсах Поль изучал археологию — древние останки Homo erectus и Homo neanderthalensis. А также останки нелюдей — афаренсиса, австралопитека и Пана [10].

В мире археологии граница между людьми и не-людьми могла быть расплывчатой — но всегда оставалась важной. Для некоторых ученых Homo erectus был расой давно вымерших людей, засохшей веткой на древе человечества. Для их более консервативных коллег он вообще не был человеком — просто неким «другим», отрыжкой творца, независимым существом, изготовленным с помощью того же набора инструментов. Но это была уже крайняя точка зрения. Официальная наука, разумеется, приняла в качестве индикатора принадлежности к человечеству использование каменных орудий. Люди изготовляли орудия. Лишенные души животные — нет. Конечно, и в официальной науке все еще шли споры. Ископаемые останки KNM ER 1470, найденные в Кении, выглядели настолько безупречно сбалансированными между человеком и не-человеком, что была даже изобретена новая категория: почти-человек. Споры обещали стать весьма жаркими, спорщики приводили в качестве доказательств антропометрическую статистику.

Подобно благосклонному учителю, внезапно явившемуся на детскую площадку, чтобы разнять драчунов, на сцене появилась наука генетика. А потом, заняв точку пересечения между двумя страстями в жизни Поля — генетикой и антропологией, — родилась наука палеометагеномика.

Поль получил степень бакалавра в мае и начал дипломную работу в сентябре. Через два года, получив ученую степень, он переехал на восточное побережье, чтобы работать в «Вестинг геномикс», одной из передовых лабораторий, занимающейся генетическими исследованиями.

Три недели спустя он уже находился в Танзании, осваивая в полевых условиях разработанную лабораторией методику извлечения ДНК из костей возрастом 5800 лет. Более древних костей в мире не существовало.

* * *

Двое мужчин вошли в ярко освещенную комнату.

— Значит, здесь и проводятся анализы? — произнес незнакомый голос с акцентом австралийца-горожанина.

Поль оторвался от микроскопа и увидел своего руководителя в сопровождении мужчины постарше, облаченного в серый костюм.

— Да, — ответил мистер Лайонс.

Незнакомец переместил вес тела на тиковую трость. Волосы у него были коротко остриженные и седые, с аккуратным косым пробором.

— Меня никогда не перестает изумлять, — продолжил незнакомец, оглядываясь, — насколько похожи лаборатории по всему миру. Даже культуры, которые ни в чем не могут согласиться между собой, сходятся в том, как сконструировать центрифугу, где разместить стойку с пробирками, какой краской покрасить стены. Всегда белой. А лабораторные столы — черной.

Мистер Лайонс кивнул. Он был из тех, кто носил свой авторитет как униформу (на два размера больше), которую требовалось непрерывно поправлять, чтобы выглядеть прилично.

Поль встал и стянул с рук латексные перчатки.

— Гэвин Макмастер, — представился незнакомец, протягивая руку. — Рад с вами познакомиться, мистер Карлсон.

Они пожали друг другу руки.

— Поль. Можете звать меня Поль.

— Извините, что прервал вашу работу.

— Я все равно в это время делаю перерыв.

— Не буду мешать вашей дискуссии, — сказал Лайонс и вышел.

— Прошу вас, — Поль указал на ближайший рабочий стол. — Присаживайтесь.

Гэвин опустился на стул.

— Обещаю не отнять у вас много времени, — сказал он. — Но мне необходимо с вами поговорить. Мы последние несколько дней оставляли сообщения для вас, и…

— А-а… — Поль изменился в лице. — Так вы из…

— Да.

— То, что вы связались со мной здесь, весьма необычно.

— Могу вас заверить, что и обстоятельства весьма необычны.

— Тем не менее не могу сказать, что мне понравилось, занимаясь одной работой, получить предложение заняться другой.

— Теперь я вижу: случилось недоразумение.

— Каким образом?

— Вы назвали наше предложение работой. Считайте, что мы просим вас о консультации.

— Мистер Макмастер, я очень занят. Я сейчас в середине нескольких проектов и, если честно, удивлен, что Вестинг позволил вам войти в эту дверь.

— Вестинг уже «на борту». Прежде чем связаться с вами сегодня, я взял на себя смелость поговорить с руководством.

— Как вам удалось?… — Поль уставился на визитера, Гэвин приподнял бровь. Когда имеешь дело с корпорациями, вопрос «как?» обычно бывает риторическим. Ответ всегда один. И всегда включает долларовые знаки.

— Разумеется, вас тоже ждет премия. — Макмастер пододвинул к нему через стол чек. Поль едва взглянул на бумажку.

— Повторю, я сейчас в середине нескольких проектов. Возможно, кого-нибудь из наших специалистов по анализу образцов ваше предложение заинтересует.

Макмастер улыбнулся:

— При обычных обстоятельствах я предположил бы, что это ваша тактика заключения сделок. Но ведь это не так?

— Не так.

— Когда-то я был таким же. Черт, может быть, я и сейчас такой.

— Тогда вы меня поймете. — Поль встал.

— Я вас понимаю лучше, чем вы думаете. Но иногда деньги бывают куда красноречивее людей. Кстати, бренность денег способны ощутить лишь те, кто соглашается их принять.

— У меня такого опыта не было. Прошу меня извинить. — Вежливость подобна стене. Этому он научился у матери.

— Прошу вас… Прежде чем мы расстанемся, я хочу вам кое-что показать.

Гость открыл портфель и достал пачку глянцевых фотографий.

На секунду Поль замер. Потом взял снимки из протянутой руки Гэвина. Поль смотрел на фотографии. Долго смотрел.

— Эти ископаемые останки найдены в прошлом году на острове Флорес в Индонезии, — пояснил Гэвин.

— Флорес, — прошептал Поль, все еще разглядывая карточки. — Я слышал, там нашли странные кости. Но не знал, что уже есть публикации.

— Потому что мы ничего не публиковали. Пока, во всяком случае.

— Эти размеры не могут быть правильными. Шестидюймовая лучевая кость.

— Они правильные.

Поль взглянул на собеседника:

— Почему я? — После этих слов защитная стена рухнула, выпустив на волю азарт ученого.

— А почему нет?

Теперь настала очередь Поля приподнять бровь.

— Потому что вы хороший специалист, — пояснил Гэвин.

— Есть и другие.

— Потому что вы молоды и пока не обрели репутацию, которой побоитесь рискнуть.

— Или на которую смогу опереться.

Гэвин вздохнул:

— Потому что я не знаю, суждено ли было археологии стать такой важной, какой она стала. Удовлетворит ли вас такой ответ? Мы живем в мире, где религиозные фанатики становятся учеными. Скажи, парень, ты религиозный фанатик?

— Нет.

— Вот почему. Или примерно поэтому.

* * *

В начале мира имелось конечное число уникальных созданий — конечное число видов, которое с тех пор значительно уменьшилось в результате вымирания. Образование видов есть особое событие, находящееся за пределами естественных процессов; феномен, относящийся к моменту творения и к тайнам Аллаха.

Из показаний свидетеля-эксперта на судебном процессе по делу о ереси в Анкаре, Турция.

* * *

Перелет до Бали занял семнадцать часов, еще два они летели до острова Флорес на зафрахтованном самолете. Затем четыре часа ехали на джипе через крутые горы в самое сердце джунглей. Полю это могло показаться путешествием в другой мир. Пошел дождь, перестал, затем пошел снова, превратив дороги в нечто такое, с чем пришлось считаться.

— Здесь всегда так? — поинтересовался Поль.

— Нет, — сообщил Гэвин. — В сезон дождей дороги намного хуже.

Флорес — остров цветов. С воздуха он выглядел наподобие длинной ленты джунглей, брошенной в синюю воду, частичкой в ожерелье островов, протянувшемся между Австралией и Явой. Линия Уоллеса [11] — более реальная, чем любая линия на карте — находилась западнее, в направлении Азии и империи плацентарных млекопитающих. Здесь правил странный император.

К тому времени, когда они въехали в Рутенг, Поль сильно устал и тер слипающиеся глаза. Рядом с джипом бежали дети, в чьих лицах сочетались черты малайцев и папуасов — коричневая кожа, крепкие белые зубы, мечта стоматолога. Городок стоял одной ногой в джунглях, другой — на склоне горы. На его окраине начиналась долина, спускавшаяся вниз на несколько километров.

Мужчины разместились в отеле. Комната Поля оказалась с минимальными удобствами, но чистая, и он заснул как убитый. На следующее утро он проснулся, принял душ и побрился. Гэвин встретил его в вестибюле.

— Отель простоват, ты уж извини, — сказал Гэвин.

— Нет, все в порядке. Там есть душ и кровать. Это все, что мне нужно.

— Мы используем Рутенг как своего рода базовый лагерь для раскопок. Наше следующее жилье уже не будет таким роскошным.

Подойдя к джипу, Поль проверил свое снаряжение. И, лишь усевшись на пассажирское сиденье, заметил пистолет — черная кожаная кобура была закреплена изолентой на дверце водителя. Вчера ее там не было.

Гэвин заметил его взгляд:

— Мы живем в безумные времена, приятель. А про эти места история просто забыла — до недавних событий, которые заставили вспомнить.

— Что еще за недавние события?

— С точки зрения одних — религиозные события. Для других — политические. — Гэвин помахал рукой. — Ставка у этой находки больше, чем просто амбиции ученого.

Они ехали на север, спускаясь в долину и проезжая мимо последних остатков цивилизации.

— Вы боитесь, что кто-то может похитить кости? — спросил Поль.

— Да, это одно из моих опасений.

— Одно?

— Легко делать вид, будто мы играем лишь теориями — идеями, придуманными в некоей башне из слоновой кости соперничающими группами ученых. Словно все это лишь какое-то интеллектуальное упражнение. — Гэвин взглянул на него серьезными темными глазами. — Но потом ты видишь эти кости, берешь, ощущаешь их вес, и иногда теории умирают у тебя в пальцах.

Дорога в долину шла ломаными зигзагами, время от времени сменявшимися округлыми поворотами. На прямых участках нависающие ветви превращали ее в туннель, а джунгли — во влажную ткань, бьющую в ветровое стекло. Но время от времени эта ткань отдергивалась, и за краем обрыва показывалась долина во вкусе Голливуда — архетип всех долин, где сквозь дымку тропических испарений проглядывали джунгли. На таких участках грунтовой дороги резкий левый поворот руля сделал бы их поездку очень быстрой… и последней.

Гэвин назвал пункт их назначения — «Лиандж буа», в переводе «Холодная пещера». И объяснил, как все, возможно, произошло — сценарий. Вокруг жаркие джунгли, поэтому двое или трое вошли в пещеру, чтобы посидеть в прохладе или поспать. Или же, возможно, шел дождь, и они вошли в пещеру обсохнуть, но только дождь не прекращался, реки вышли из берегов, как это иногда происходит, и они оказались в ловушке, отрезанные водой, а потом их утонувшие тела оказались погребены под илом и осадками.

Они некоторое время ехали молча, пока Гэвин не произнес третий вариант:

— Или же их там съели.

— Кто съел?

— Homo homini lupus est, — ответил Гэвин. — Человек человеку — волк.

Они пересекли набухшую от дождей реку, вода в которой поднялась до самых дверей. На несколько секунд Полю показалось, что течение схватит джип, утянет вниз, и они были на волосок от этого — Гэвин, ругаясь сквозь зубы и вцепившись в руль побелевшими пальцами, с трудом удержал машину на мелководье. Когда они выехали на берег, он сказал:

— Надо править строго на север, если отклониться от прямой линии хоть на несколько футов, то машина так и пойдет кувыркаться вниз по течению.

Поль не стал спрашивать, откуда ему это известно.

За рекой находился лагерь. Ученые в широкополых шляпах или банданах. Молодые и в возрасте. Двое или трое без рубашек. Темноволосая женщина в белой рубашке сидела на бревне возле своей палатки. Но одно было общим у всех — хорошие ботинки.

Все головы повернулись на звук мотора, и когда джип остановился, собралась небольшая толпа, чтобы помочь разгрузиться. Гэвин познакомил его со всеми: восемь ученых и двое рабочих. В основном австралийцы. Индонезиец. Один американец.

— Герпетология, приятель, — сказал один из них, пожимая Полю руку. Невысокий, коренастый, с рыжей бородой, никак не старше двадцати двух лет. Его имя Поль забыл уже через секунду, но слова «герпетология, приятель» застряли в памяти. — Это моя специальность, — продолжил коротышка. — Я в это ввязался из-за профессора Макмастера. А сам я из Австралии, из университета Новой Англии. — Улыбка у него была широченной, а крючковатый острый нос указывал на подбородок. Полю он понравился.

Когда они кончили разгружать джип, Гэвин повернулся к новенькому:

— А теперь, думаю, настало время для самого важного знакомства.

Пещера оказалась неподалеку. Из джунглей торчала зазубренная глыба известняка с навесом из лиан, а под ним — темный зев. Камень имел беловато-коричневый оттенок старой слоновой кости. Его обволок прохладный воздух, пол заметно понижался от входа. Глаза Поля вскоре привыкли к темноте. Пещера оказалась шириной в тридцать метров, в форме полумесяца, развернутого к джунглям — глинистый пол, низкий куполообразный потолок. Сперва он ничего не увидел, потом заметил в дальнем углу две торчащие из глины палки. Привыкнув к сумраку, глаза различили яму.

— Это здесь?

— Здесь.

Поль снял рюкзачок и достал из пластиковой упаковки белый бумажный костюм.

— Кто прикасался к костям?

— Тэлфорд, Маргарет и я.

— Мне понадобятся образцы крови всех вас для сравнительного анализа.

— На примесь посторонних ДНК?

— Да.

— Мы прекратили копать, как только поняли значение этой находки.

— Все равно. Мне будут нужны образцы крови всех, кто здесь копал. Любого, кто приближался к костям. Завтра я сам возьму образцы.

— Понял. Нужно что-нибудь еще?

— Уединение. — Поль улыбнулся. — Не хочу, чтобы кто-либо входил в пещеру, пока я работаю.

Гэвин кивнул и ушел. Поль достал брезент и крючки для его крепления. В идеале образцы должен брать тот, кто выкопал кости. А еще лучше, если образцы ДНК будут отобраны, пока кости все еще в земле. Это снижает степень загрязнения. А оно есть всегда. Какие бы меры предосторожности ни принимались, как ни закрывай раскоп брезентом, даже при минимуме людей, работающих на площадке, загрязнение все равно будет.

Поль пролез в яму, закрепив на голове фонарик. Бумажный костюм легко скользил по мокрой земле. Он не мог сказать, какие это кости — только то, что это кости, полуприкрытые землей. Для него это было главным. Материал оказался мягким, не окаменевшим. Придется работать осторожно.

Работать пришлось целых семь часов. Он сделал два десятка фотографий и тщательно записал, из каких костей были взяты конкретные образцы. Кем бы ни оказались эти существа, они были маленькими. Поль герметично упаковал образцы ДНК в стерильные пакетики для перевозки.

Когда он выбрался из-под брезента, уже наступила ночь.

Гэвин встретил его у костра возле пещеры.

— Закончил?

— На сегодня. Я взял шесть различных образцов минимум у двух разных индивидуумов. На завершение уйдет еще дня два.

Макмастер протянул ему бутылку виски.

— Не рановато ли праздновать?

— Праздновать? Ты всю ночь проработал в могиле. Разве в Америке не пьют после похорон?

* * *

Той ночью возле лагерного костра Поль слушал звуки джунглей и голоса ученых, ощущая, как вокруг него сгущается история.

— Предположим, что это не так, — сказал Джек, худой и очень пьяный американец. — Предположим, что эти существа не были нашими предками. Тогда что это будет означать?

Рыжебородый герпетолог по имени Джеймс простонал:

— Ну сколько можно мусолить эту идиотскую доктрину о происхождении?

— Тогда что же это? — спросил кто-то.

Они передавали бутылку по кругу, время от времени поглядывая на Поля так, словно он был священником, приехавшим отпустить всем грехи, а его комплект для взятия образцов — всего лишь атрибут сана. Когда подошла очередь Поля, он сделал большой глоток из бутылки. Виски они допили уже давно и сейчас употребляли какой-то местный рисовый самогон, принесенный рабочими. Поль проглотил жидкий огонь.

Желтоволосый мужчина сказал: «Это истина», — но Поль пропустил часть разговора и впервые осознал, насколько все они пьяны. Джеймс рассмеялся после чьих-то слов, а женщина в белой рубашке повернулась и сказала:

— Некоторые называют их хоббитами.

— Кого?

— Человек с Флорес — хоббит. Они ростом в три фута.

— Толкин бы гордился, — вставил кто-то.

— Нижняя челюсть, почти целый череп, части правой ноги… а объект так и остался безымянным.

— Но кто это?

— Слушай, ты с нами?

Только через несколько секунд Поль сообразил, что вопрос задали ему. Через пламя костра на него смотрели карие женские глаза.

— Да, — ответил он. — Еще несколько дней.

— Но кто это? — повторил тот же голос.

Поль сделал еще глоток, пытаясь заглушить голос паники у себя в голове.

* * *

За следующие два дня Поль кое-что узнал о женщине в белой рубашке. Ее звали Маргарет. Двадцать восемь лет. Австралийка. Аборигенка по материнской линии, судя по линиям рта. Остальными ее предками могли быть голландцы, англичане, кто угодно. Зато этот полный рот… зубы, как у детей из Рутенга, мечта стоматолога. Каштановые волосы она связывала на затылке, чтобы они не падали на лицо во время раскопок. Она рассказала ему, что это ее шестые раскопки.

— Мои главные, — сказала она, сидя на стуле, когда Поль брал у нее кровь, вытянув тонкий указательный палец, на котором набухала красная жемчужина, готовая раскрыть ее секреты. — Большинство археологов работает всю жизнь, так и не сделав крупной находки. Может быть, тебе повезет. Вероятно, нет. Но это главные раскопки, в которых мне довелось участвовать.

— А как же братья Лики [12]? — спросил Поль, вытирая ее палец.

— Фу! — Она с притворным отвращением махнула на него рукой. — На них вкалывала куча рабочих. Чертовы Кеннеди от археологии.

Поль не смог не рассмеяться.

* * *

Это подводит нас к так называемой доктрине общего происхождения, согласно которой каждый вид рассматривается как продукт уникального и индивидуального творения. Следовательно, все люди, как живые, так и жившие, происходят от общего и однократного акта творения. И оказаться за пределами этой цепочки потомков, даже несмотря на внешнее сходство, означает быть кем-то иным, не человеком.

Из статьи в «Журнале наследственности».

* * *

В тот вечер Поль помог Гэвину нагрузить джип для поездки в Рутенг.

— Я отвожу наших рабочих обратно в город, — сказал ему Гэвин. — Они работают здесь неделю, потом неделю отдыхают. Хочешь, я отвезу твои образцы?

Поль покачал головой:

— Не могу. Есть очень строгий протокол, касающийся передачи образцов.

— Где они сейчас?

Поль похлопал по карману на штанине.

— А когда ты вернешься с образцами, что будет дальше?

— Передам их группе аналитиков.

— Так ты не будешь анализировать их сам?

— Я буду помогать, но тут строгие правила. Я постоянно исследовал ДНК животных, и оборудование точно такое же. Но для изучения человеческого генома требуются лицензия и контроль.

— Ладно, приятель, тогда я вернусь завтра вечером и подвезу тебя. — Гэвин подошел к джипу и протянул Полю спутниковый телефон. — На случай, если что-нибудь произойдет, пока меня не будет.

— Думаете, что-нибудь произойдет?

— Нет, — ответил Гэвин и, помолчав, добавил: — Не знаю.

Поль провел пальцем по телефону, темному блоку из пластика размером с ботинок.

— Что вас тревожит?

— Если честно, то, когда я привез тебя сюда, это привлекло внимание, к которому мы не были готовы. Сегодня я получил тревожный звонок. До сих пор нам удавалось лавировать и уклоняться от радара, но теперь… теперь мы привезли специалиста со стороны, и кое-кто захотел узнать — зачем.

— Кто именно?

— Официальные лица. Индонезия неожиданно очень заинтересовалась.

— И вас тревожит, что они закроют раскопки?

Гэвин улыбнулся:

— Ты изучал теологию?

— А что?

— Меня давно восхищала личность Авраама. Ты знаешь, кто это?

— Конечно, — ответил Поль, не понимая, в каком направлении пошел разговор.

— От этого овечьего пастуха происходит вся история монотеизма. Он заложил фундамент трех «авраамических» религий — иудаизма, христианства и ислама. Когда евреи, христиане и мусульмане преклоняют колени перед их Единственным Истинным Богом, то молятся они богу Авраама. — Гэвин закрыл глаза. — И все равно они грызутся между собой.

— А какое это имеет отношение к раскопкам?

— Слово «пророк» происходит от греческого prophetes. На иврите оно звучит как «наби». Думаю, никто не выразился лучше Абрахама Гершеля, когда он написал: «Пророк есть человек, который чувствует яростно». А ты как считаешь, Поль? Думаешь ли ты, что пророки чувствуют яростно?

— Почему вы меня об этом спрашиваете?

— О, не обращай внимания. — Гэвин снова улыбнулся и покачал головой. — Всего лишь ворчу по-стариковски.

— Вы не ответили: полагаете ли вы, что раскопки прекратят?

— Мы пришли на их землю, их территорию. Приехали сюда и нашли кости, которые противоречат их верованиям. Что, по-твоему, может произойти?

— Противоречат их верованиям? А чем, по-вашему, являются эти кости? Вы никогда не говорили.

— Не знаю. Они могут быть человеческими, но с патологией развития.

— Так говорили о первых костях неандертальцев. А потом находили все новые и новые.

— Это может быть микроцефалия.

— И какая же микроцефалия делает человека ростом в три фута?

— Странная форма черепа и малый размер тела могут и не иметь связи. На этих островах пигмеи тоже есть.

— Таких маленьких пигмеев не бывает.

— Но вдруг здесь сработали два фактора сразу… допустим, это кости микроцефального представителя… — Гэвин замолк и вздохнул. Вид у него стал такой, словно он внезапно признал поражение.

— Вы ведь думаете совсем не так? — уточнил Поль.

— Это самые маленькие из найденных костей, которые похожи на человеческие. Могли они принадлежать людям с патологическими отклонениями? Не знаю. Возможно. Патология может возникнуть где угодно, поэтому мы не можем ее исключить, когда у нас для работы есть только несколько образцов. Но я все время думаю о том, что данные кости найдены здесь неспроста.

— То есть?

— Эти кости не были найдены в Африке или в Азии. Их нашли на маленьком острове. Рядом с костями карликовых слонов. Это совпадение? Господи, да ведь они охотились на карликовых слонов.

— Но если это не патология, то кто они, по-вашему? Вы так и не сказали.

— В этом и заключается мощь генетики, друг мой. Мы уже не обязаны верить. Мы можем точно узнать. А как раз это и представляет главную опасность.

* * *

— На островах происходят странные вещи.

Белой рубашки на Маргарет не было. Она сидела в комбинезоне с открытыми руками, и влажная кожа глянцевито поблескивала. Свет костра отгонял ночь, зажигая крохотные свечи в их глазах. Приближалась полночь, ученые сидели вокруг костра, слушая потрескивание пламени. Слушая джунгли.

— Как на Галапагосских островах, — сказала она. — Зяблики.

— Да брось, — возразил Джеймс. — Мы нашли маленькие черепа, с мозгами по размеру примерно как у шимпанзе. Островная карликовость рода Homo — ты это объяснение предлагаешь? Нечто вроде местной адаптации за последние пять тысяч лет?

— Ничего лучше у нас нет.

— Эти кости слишком отличаются. Они не из нашей линии предков.

— Но они моложе, чем другие архаики. Это вам не хомо эректус — одна из ветвей, обрубленных еще на заре времен. Эти существа выжили и существовали здесь очень долго. Кости даже не окаменели.

— Неважно, все равно они — не мы. Или они делят с нами общее происхождение от Человека, или с самого начала были созданы отдельно. Никаких промежуточных видов нет. И не забывайте, что они всего лишь в метр ростом.

— Это лишь оценка их роста.

— Точная оценка.

— Ахондроплазия…[13]

— В этих черепах не больше ахондроплазии, чем в моем. Я бы даже сказал, что скошенная передняя кость является антиахондропластической.

— Определенный дефицит гормона роста мог бы…

— Нет, — сказал Поль, заговорив впервые. Все повернулись к нему.

— Что нет?

— У пигмеев нормальный уровень гормона роста. Во всех исследованных популяциях — негритосов, туземцев Андаманских островов, пигмеев из Конго. У всех он нормальный.

Все молча смотрели на него.

— Отличается область их рецепторов, — продолжил Поль. — Пигмеи вырастают пигмеями из-за их рецепторов гормона роста, а не из-за самого гормона. Если даже делать ребенку пигмея инъекции гормона роста, он все равно вырастет пигмеем.

— И все ж я не вижу, как это влияет на то, являются ли кости останками наших предков, — сказала Маргарет.

Джеймс обвел взглядом сидящих вокруг костра:

— Итак, они на нашей линии предков? Они — мы или другие?

— Другие.

— Другие.

— Другие.

— Но ведь у них были каменные орудия, — прошептала Маргарет, не веря услышанному.

Все уставились на Поля, но он лишь смотрел на огонь и молчал.

* * *

Следующее утро началось с ливня. Раскопочная команда забилась в палатки или сидела под брезентовым навесом возле костровой ямы. Лишь Джеймс наплевал на дождь и отправился в джунгли. Он вернулся через час, улыбаясь до ушей.

— Взгляни-ка на это, — сказал он, протягивая что-то Полю.

— Что это?

— Недоеденный варан. Этот вид встречается только здесь.

Теперь и Поль разглядел, что Джеймс держит лапу с когтями.

— Крупная ящерица.

— О, нет. Эта еще молодая. По эту сторону линии Уоллеса мать-природа ведет себя странно. Мало того, что большинство видов нашей стороны больше нигде не встречается. Многие из них не имеют даже отдаленных родственников где-либо еще. Такое впечатление, что Бог здесь начал с нуля, решив заполнить все экологические ниши.

— Как ты заинтересовался герпетологией? — спросил Поль.

— «Через Его творения познаем мы Бога»…

— Макмастер упоминал карликового слона.

— Да, стегадон. Они уже вымерли.

— А что их погубило?

— То же, что убило много древней фауны на этом острове. Классический катастрофизм [14] — извержение вулкана. Мы нашли слой пепла чуть выше самых молодых костей.

* * *

Однажды, лежа в постели с женщиной, Поль смотрел через окно на луну. Женщина гладила пальцем шрамы на его теле.

— У тебя был жестокий отец.

— Нет. Он был сломленный человек, вот и все.

— А есть какая-то разница?

— Да.

— Какая?

— Он всегда сожалел о содеянном.

— А это имело значение?

— Да, каждый раз.

* * *

О: Конечно, случаи локальной адаптации происходили. Популяции все время адаптируются к изменяющимся условиям.

В: С помощью какого процесса?

О: За счет успешного дифференциального воспроизводства. При наличии генетической изменчивости такое почти неизбежно. Это всего лишь вопрос математики и генов. Пятьдесят восемь столетий — долгий срок.

В: Можете привести пример?

О: В эту категорию попадает большинство собак, выведенных человеком для удовлетворения его нужд. Хотя физически они отличаются друг от друга, изучение генов показывает, что все они — один вид, хотя и разделенный на несколько четких подвидов.

В: Значит, вы утверждаете, что Бог сотворил исходную собаку, а человек вывел различные породы?

О: Это вы произнесли слово «Бог», а не я. И для протокола, милочка: Бог сотворил волка. А человек сотворил собак.

Из протокола судебного процесса над генетиком Майклом Пуром.

* * *

Они заявились на следующее утро под видом полицейского патруля. В сияющих новеньких «дайхацу» с трубчатыми каркасами вместо крыши. С оружием.

Поль услышал их до того, как увидел — выкрики и команды на непонятном языке. Он находился с Джеймсом у входа в пещеру. Увидев первую штурмовую винтовку, Поль бросился к палаткам. Он сунул пакетики с образцами в поясную сумку и набрал номер на спутниковом телефоне. Гэвин отозвался после второго звонка.

— Здесь полиция, — сообщил Поль.

— Боже милостивый, ведь я только сегодня разговаривал с чиновниками, — сказал Гэвин. За стенами палатки раздавались сердитые крики. — И меня заверили, что ничего подобного не произойдет.

— Они солгали.

— Дело скверно. Очень скверно, — пробормотал Джеймс за спиной Поля.

— Вы где? — спросил Поль.

— Все еще в Рутенге.

— Тогда все уже кончится, пока вы сюда доберетесь.

— Поль, тебе опасно там оста…

Поль оборвал связь.

Он взял нож из набора для работы с образцами и разрезал заднюю стенку палатки. Выскользнул наружу, за ним — Джеймс. Поль заметил Маргарет — она в нерешительности стояла на краю леса. Их глаза встретились, Поль жестом указал на джипы. На счет «три» они побежали к ним.

Они забрались в машину и захлопнули дверцы. Солдаты — теперь Поль знал, что это именно солдаты — не заметили их, пока Поль не завел мотор. Малайские лица повернулись на звук, яростно вопя.

— Наверное, вам захочется пристегнуть ремни во время этой поездки, — сообщил Поль. Затем надавил педаль, разбрызгивая грязь из-под колес.

* * *

— Не стреляйте, — прошептал Джеймс на заднем сиденье, молитвенно закрыв глаза.

— Что? — не понял Поль.

— Если они стреляют, то это не полиция.

Пуля пробила заднее окно и вышибла кусок ветрового стекла, украсив его паутиной трещин.

— Черт! — взвизгнула Маргарет.

Быстро взглянув в зеркало заднего вида, Поль увидел, как солдаты забираются в один из «дайхацу». Он крутанул руль вправо.

— Не сюда! — крикнула Маргарет. Поль проигнорировал ее и вжал в пол акселератор.

Джунгли проносились мимо на расстоянии вытянутой руки. Ухабы грозили вышвырнуть с усеянной ямами дороги. Сзади их нагонял «дайхацу». Китайским фейерверком захлопали выстрелы, звякнул металл. Они свернули за поворот и увидели впереди реку — большую и тупую, как небо. Поль добавил скорости.

— Нам реку не переехать! — крикнул Джеймс.

— Нужно лишь добраться до середины.

Еще одна пуля врезалась в джип.

Они въехали в реку — вода с ревом захлестнула капот, хлынула сквозь пробитое ветровое стекло. Сильно и внезапно запахло илом.

Поль уперся ногой в пол.

Джип запыхтел, немного продрейфовал, уцепился за гравий на дне. Они добрались примерно до середины, затем Поль крутанул руль влево. Мир начал разворачиваться. Правое переднее крыло приподнялось, раскачиваясь от течения. Мотор заглох. Они поплыли.

Поль обернулся. Машина преследователей резко затормозила у самой воды, из нее выпрыгивали солдаты. Джип развернуло — одно из колес ударилось о подводный камень.

— Плавать умеете? — спросил Поль.

— Нашел, когда спрашивать!

— Я бы на вашем месте расстегнул ремни.

Джип ударился о другой камень, заскрипел металл, затем небо поменялось местами с водой, и все вокруг потемнело.

* * *

Они выбрались на берег несколькими милями ниже по течению, где реку пересекал мост. Грунтовая дорога вывела их к местечку под названием Pea. Там они сели в автобус. У Маргарет были при себе деньги.

Беглецы не разговаривали, пока не приехали в Баджаву.

— Думаю, они не собирались причинять вред тем, кто занимался раскопками. Им были нужны только кости.

— Они в нас стреляли.

— Потому что предположили, будто у нас есть то, что им нужно. Они стреляли по колесам.

— Нет, — сказала она. — Не по колесам.

Они провели несколько дней в номере отеля — Джеймс не мог покинуть его стен: рыжие волосы выдавали его моментально. Поль, скуластый полуазиат, сливался с толпой, хотя и был сантиметров на пятнадцать выше местных.

* * *

В тот вечер, лежа на одной из двуспальных кроватей и глядя в потолок, Джеймс сказал:

— Если это не кости наших предков… то хотел бы я знать, как они выглядели.

— У них был огонь и каменные орудия, — отозвался Поль. — Наверное, они очень походили на нас.

— Знаешь, мы ведем себя так, слово мы избранные. Но что если все было не так?

— Не думайте об этом, — сказала Маргарет.

— Что если Бог вначале создал все эти разные виды, разные варианты… а мы всего лишь тот вид, который убил остальных?

— Заткнись, — велела она.

— Что если был не один Адам, а сотня Адамов?

— Да заткнись же, Джеймс!

Наступило долгое молчание, которое нарушал лишь уличный шум, просачивающийся сквозь тонкие стены.

— Поль, — спросил Джеймс, — если ты привезешь образцы в лабораторию, ты ведь сможешь это узнать?

Поль молчал. Он думал о тех, кто будет делать анализы, и гадал.

— Победители пишут учебники истории, — сказал Джеймс. — Быть может, они пишут и библии. Хотел бы я знать, какая религия умерла вместе с ними.

* * *

На следующий день Поль вышел купить еды. Когда он вернулся, Маргарет в номере не было.

— Где она?

— Пошла искать телефон. Сказала, что сразу вернется.

— Почему ты ее не остановил?

— Не смог.

День сменился вечером. Когда стемнело, оба поняли, что Маргарет не вернется.

— Как мы попадем домой? — спросил Джеймс.

— Не знаю.

— И твои образцы… Даже если мы доберемся до аэропорта, тебя ни за что не пустят в самолет вместе с ними. Тебя обыщут. И найдут их.

— Придумаем какой-нибудь способ, когда все уляжется.

— На это можешь не надеяться.

— Все успокоится.

— Нет, ты все еще не понял. Когда вся твоя культура опирается на идею, ты не можешь себе позволить оказаться неправым.

* * *

Вынырнув из глубин сна, Поль услышал это. Нечто.

Он знал — это случится, хотя до сего момента и не сознавал, что знает. Потрескивание дерева, легкий ветерок от приоткрывшейся двери. Шок и страх были бы лучше — ворвавшиеся солдаты, арест, высылка, депортация, юридическая система. Молчаливый человек в темноте означал многое. И ничего хорошего. Сразу вспомнились слова «наемный убийца».

Поль медленно вдохнул. Внутри него был холод — та его часть, которая уже умерла и никогда не сможет испугаться. Та часть, которую в него вложил отец. Взгляд Поля обшарил тени и отыскал место, где тень двигалась, словно подгоняемая через комнату ветерком. Если убийца один, у него еще есть шанс.

Поль решил было спастись бегством — броситься к двери, оставив здесь образцы. Но его остановил все еще спящий Джеймс. Тогда он принял другое решение.

Он метнулся с кровати, выбросив перед собой простыню и обернув ею сгусток темноты. Силуэт переместился, темный, как пятнышки на шкуре пумы, темные на темном — они там есть, хотя их нельзя увидеть. И Поль знал, что застал убийцу врасплох, но мгновенно понял — этого будет недостаточно. Сильный удар едва не сбил его с ног, отбросив к стене. Разбилось зеркало, осколки со звоном посыпались на пол.

— Что за черт? — Джеймс включил свет, и мир появился с внезапностью фотовспышки. Убийца оказался индонезийцем, противоестественная тишина исходила от него волнами, как жар от печи. Он нес с собой финал, небытие в длинном лезвии. Он был в шоке. В шоке застигнутого врасплох профессионала, стоящего на полусогнутых ногах с блестящим лезвием в руке. На зеркальной стали — кровь. Только в тот момент Поль ощутил боль. Только тогда понял, что ранен.

Индонезиец двигался быстро. Очень быстро. Настолько, что Поль не успевал следить за его движениями, покрывая расстояние со скоростью мысли, через комнату к Джеймсу, который успел лишь дернуться в сторону, прежде чем нож рассек воздух. Глаза Джеймса удивленно распахнулись. Поль рванулся вперед, пользуясь только тем, что у него было — ростом, силой, инерцией. Он врезался в убийцу, как футбольный защитник, стиснул руками, впечатал в стену. В груди индонезийца что-то хрустнуло подобно сломанной ветке, и враги расцепились. Убийца делал что-то руками, металл заскрежетал по кости… новая темнота, и Поль ощутил, как из его глазницы выходит сталь.

Гнева не было. Вот что самое странное. Сражаться за свою жизнь и не испытывать гнева. Убийца снова бросился в атаку, и Поля спасли только его габариты. Он схватил противника за руку и вывернул ее, перенося схватку на пол. И втиснул всю свою волю в три квадратных дюйма горла индонезийца, сминая его как пустую алюминиевую банку. В него снова вошла сталь, но Поль держался и давил, пока черные глаза не погасли.

Поль скатился с тела и рухнул на пол. Добрался ползком до Джеймса. Там была не лужа крови, а целое болото — пропитался весь матрац. Джеймс все еще оставался в сознании.

— Не капай на меня кровью, слышишь? — сказал Джеймс. — Никогда не знаешь, какую заразу можно подцепить от вас, американцев. Не хочу потом объясняться с подружкой.

Поль улыбался умирающему, плакал, закапывал кровью из своих ран, вытирал наволочкой кровь с его бороды. И держал руку Джеймса, пока тот не перестал дышать.

* * *

Очнувшись, Поль увидел белизну. Он моргнул. На стуле рядом с госпитальной койкой сидел мужчина в костюме. Возле двери стоял полицейский в форме.

— Где я? — спросил Поль. Он не узнал своего голоса. То был голос гораздо более старого человека. Наглотавшегося стекла.

— В Маумере, — ответил мужчина в костюме — белый, лет тридцати пяти, типичный юрист.

— Давно?

— Один день.

Поль коснулся повязки на лице:

— А глаз?…

— Сожалею.

Поль воспринял новость кивком.

— Как я сюда попал?

— Вас нашли на улице, голого. А в вашем номере — двух мертвецов.

— И что теперь будет?

— Ну, это зависит от вас. — Мужчина в костюме улыбнулся. — Я представляю здесь неких лиц, заинтересованных в том, чтобы все завершить тихо.

— Тихо?

— Да.

— Где Маргарет? И мистер Макмастер?

— Сегодня утром их отправили самолетом в Австралию.

— Я вам не верю.

— Мне все равно, верите вы мне или нет. Я лишь отвечаю на ваши вопросы.

— Что с костями?

— Конфискованы для сохранности, разумеется. Индонезийцы закрыли раскопки. Это ведь их пещера, в конце концов.

— А образцы ДНК в номере отеля, в пакетиках?

— Они были конфискованы и уничтожены.

Поль промолчал.

— Как вы оказались на улице? — спросил костюм.

— Вышел.

— А почему голым?

— Решил, что только так меня оставят в живых. Это был единственный способ показать, что у меня нет с собой образцов. Я истекал кровью. И знал, что за мной все равно придут.

— Вы умный человек, мистер Карлсон. Значит, вы решили, что надо оставить им образцы?

— Да.

Мужчина в костюме встал и вышел.

— Большую часть, — прошептал Поль.

* * *

По дороге в аэропорт Поль попросил таксиста остановиться. Расплатившись, вышел. Приехал на автобусе в Бенгали, а там нанял такси до Pea.

В Pea он сел на автобус, и когда тот покатился по дороге, Поль крикнул:

— Стой!

Водитель нажал на тормоз.

— Извините, — объяснил Поль. — Я кое-что забыл.

Он вышел из автобуса и зашагал обратно в город. Слежки за собой он не заметил.

В городе, на одной из боковых улочек, он отыскал его — цветочный горшок со странным розовым растением. И принялся выковыривать из горшка землю.

На него закричала старуха. Он протянул ей деньги:

— За цветок. Я любитель цветов.

Она могла не понимать английский, но язык денег поняла.

Он зашагал по улице с горшком в руке. Джеймс был кое в чем прав. А в чем-то ошибался. Не сотня Адамов, нет. Всего два. Все австралоидные существа были созданы как некий параллельный мир. «И ты познаешь Бога по творениям его…» Но зачем было Богу создавать двух Адамов? Вот вопрос, который не давал Полю покоя. А ответ: Бог не стал бы этого делать.

Два Адама. Два бога. По одному с каждой стороны линии Уоллеса.

Поль представил, что это началось как соревнование. На песке провели линию, чтобы посмотреть, чьи творения будут доминировать.

Поль теперь понимал, какую ношу взвалил на себя Авраам, став свидетелем рождения религии.

Шагая по улицам, Поль рыхлил пальцами землю в горшке. Коснулся пакетика, вытащил его. Этот пакетик никакие аналитики не увидят никогда. Уж он об этом позаботится.

Он прошел мимо стоящей в дверях пожилой женщины, у которой был полный рот прекрасных зубов. Подумал о костях в пещере и о странных людях, которые когда-то обитали на этом острове.

Он протянул ей цветок:

— Это вам.

Потом остановил такси и сел.

— Отвезите меня в аэропорт.

Пока старая машина тряслась по пыльным улицам, Поль снял наглазную повязку. Заметил, как водитель посмотрел в зеркало заднего вида и брезгливо отвернулся.

— Понимаете, они солгали, — сказал Поль водителю. — Насчет сложности глаза. О, есть разные способы…

Водитель включил радио и уставился вперед. Поль морщился, разматывая повязку над раной и вытягивая белую марлю длинными полосками. В черепе взрывалась боль.

— Пророк есть человек, который чувствует яростно, — сказал он и сунул пакетик в пустую глазницу.

ПРЕДСКАЗЫВАЯ СВЕТ

Ted Kosmatka. Divining Light. 2008.

Невозможно, что Бог когда-либо обманет меня, потому что в любом мошенничестве и обмане обязательно отыщется какое-нибудь несовершенство.

Декарт.

Я скорчился под дождем с пистолетом в руке.

На каменистый берег передо мной взобралась волна, залив ноги и наполнив штанины песком и щебнем. Вокруг нависали скалы, черные и большие, как дома.

Придя в себя, я задрожал от холода и впервые осознал, что пиджак от костюма куда-то подевался. Вместе с левым ботинком из коричневой кожи, двенадцатый размер. Я поискал ботинок, обведя взглядом каменистый берег, но увидел лишь камни и перекатывающуюся вспененную воду.

Я глотнул из бутылки и попытался ослабить галстук. Поскольку в одной руке я держал пистолет, а в другой бутылку, и поскольку я не желал сдаваться, ослабить галстук оказалось нелегко. Я действовал рукой с пистолетом, растягивая узел пальцем, пропущенным сквозь предохранительную скобу спускового крючка, и холодная сталь терлась о горло. Я ощутил дуло под подбородком, а онемевший и неуклюжий палец касался спускового крючка.

Это будет так легко.

Интересно, доводилось ли кому-нибудь так умирать — пьяным, вооруженным и пытающимся ослабить галстук? Пожалуй, для представителей определенных профессий в этом нет ничего необычного.

Потом узел распустился, а я не застрелил себя. В награду я еще раз глотнул из бутылки.

Я сидел, уставясь на рокочущие волны. Это место совершенно не похоже на дюны в Индиане, где озеро Мичиган занимается любовью с береговой линией. Здесь, в Глостере, вода ненавидит сушу.

Мальчишкой я приходил на тот пляж и гадал, откуда взялись все эти валуны. Неужели их приволокли приливы? Теперь-то я знал ответ. Разумеется, валуны были здесь всегда, похороненные в мягком грунте. Они — то, что осталось, когда океан вымыл все остальное.

У меня за спиной, возле дороги, стоит памятник — список имен. Местные рыбаки. Те, кто не вернулся домой.

Это Глостер — место, уже давным-давно проигрывающее битву с океаном.

Я сказал себе, что прихватил пистолет для самозащиты, но сидя здесь, на темном песке, я в это не верил. Я уже пересек ту черту, до которой можно себя дурачить. Это пистолет моего отца, калибр девять миллиметров. Из него не стреляли шестнадцать лет, семь месяцев и четыре дня. Я подсчитал это быстро. Даже пьяный, я считаю быстро.

Моя сестра Мэри сказала, что это хорошо: новое место, которое было также и старым местом.

— Новое начало, — сказала она. — Ты сможешь работать. Сможешь продолжить свое исследование.

— Да, — ответил я. Ложь, в которую она поверила.

— Ты ведь мне позвонишь?

— Конечно, позвоню. — Ложь, в которую она не поверила.

Я отвернулся от ветра и сделал еще один обжигающий глоток. Я пил, пока помнил, в какой руке у меня бутылка, а в какой — пистолет.

Я пил, пока не перестал ощущать разницу.

* * *

Всю вторую неделю мы распаковывали микроскопы. Сатиш орудовал ломиком, а я — гвоздодером. Ящики были тяжелые, деревянные, герметично упакованные — отправлены из какой-то уже не существующей исследовательской лаборатории в Пенсильвании.

Погрузочную платформу нашей лаборатории поджаривало солнце, и сегодня было почти так же тепло, как холодно неделю назад.

Я взмахнул рукой, и гвоздодер впился в бледную древесину. Я взмахнул снова. Такая работа приносила мне удовлетворение. Сатиш заметил, как я вытираю пот со лба, и улыбнулся. На темном лице сверкнули белые зубы.

— В Индии в такую погоду надевают свитера, — сообщил он.

Сатиш просунул ломик в проделанную мною щель и надавил. Я знал его всего три дня, но уже стал его другом. Мы вместе насиловали ящики.

В промышленности шла волна слияний, и лаборатория в Пенсильвании стала одной из недавних жертв. Их оборудование распродавалось по дешевке. Здесь, в «Хансене», это стало для ученых подобием Рождества. Мы вскрывали ящики. Мы влюбленно разглядывали наши новые игрушки. И в душе гадали, за что нам подвалило такое счастье. Для некоторых — вроде Сатиша — ответ был сложным и связан с достижениями. В конце концов, «Хансен» представлял собой нечто большее, чем просто еще один «заповедник для яйцеголовых» в Массачусетсе, и Сатиш, чтобы завоевать право работать здесь, победил в состязании с десятком других ученых. Он рассылал презентации и писал проекты, которые понравились важным людям. Для меня путь сюда оказался проще.

Для меня он стал вторым шансом, предоставленным другом. Последним шансом.

Мы вскрыли последний деревянный ящик, и Сатиш заглянул в него. Потом принялся вытаскивать пенопластовые прокладки — слой за слоем. Это был большой ящик, но в нем мы нашли только набор мерных колб весом от силы три фунта. Кто-то из уже не существующей лаборатории решил пошутить, выразив таким способом мнение об их уже не существующей работе.

— Лягушка в колодце, — произнес Сатиш очередное непонятное выражение, которых он знал множество.

— Несомненно, — согласился я.

* * *

Имелись причины переезжать сюда. Имелись причины этого не делать. Это были одни и те же причины. И те, и другие имели полное отношение — и никакого — к пистолету.

Первое, что видит приезжающий сюда человек — ворота лаборатории. От ворот здания совсем не видно, что в окружающем Бостон секторе недвижимости говорит не просто о деньгах, а о больших деньгах. Здесь все дорогое, а свободное пространство — особенно.

Лаборатория расположена на склоне каменистого холма, примерно в часе езды от города к побережью. Это частное, спокойное место, скрытое за деревьями. Само здание прекрасно — два этажа зеркального стекла площадью примерно с футбольное поле. Все, что не стеклянное, изготовлено из черной матовой стали. Оно смотрится как произведение искусства. У главного входа есть небольшой, вымощенный кирпичом, разворот, но передняя автостоянка — здесь всего лишь декоративный орнамент, клочок асфальта для посетителей и непосвященных. Подъездная дорога огибает здание и выводит к настоящей парковке для ученых — с обратной стороны.

В то, первое, утро я припарковался у главного входа и вошел.

Мне улыбнулась симпатичная блондинка в приемной:

— Присаживайтесь.

Через две минуты вышел Джеймс, пожал мне руку. Провел в свой кабинет. Затем сделал предложение — как будто происходящее было лишь бизнесом, а мы — двое мужчин в деловых костюмах. Но я видел все в его глазах: ту печаль, с какой на меня смотрел старый друг.

Он подтолкнул ко мне через стол сложенный листок. Я развернул его. Заставил себя осознать цифру.

— Слишком щедро, — сказал я.

— За такую цену мы еще дешево тебя покупаем.

— Нет. Ошибаетесь.

— Если учитывать твои патенты и прошлые работы…

— Я больше не могу работать, — оборвал его я.

Он взглянул мне в глаза. На две секунды.

— Я об этом слышал. И надеялся, что это неправда.

— Если ты считаешь, что я проник сюда обманом… — Я привстал со стула.

— Нет-нет. — Он поднял руку, останавливая меня. — Предложение остается в силе. Мы можем принять тебя на четыре месяца. — Он откинулся на спинку кожаного кресла. — Участники проекта, взятые на испытательный срок, получают четыре месяца форы. Мы гордимся своей независимостью, поэтому ты можешь выбрать любую тему, но через четыре месяца решение принимать буду уже не я. У меня тоже есть начальство, поэтому ты должен им что-нибудь продемонстрировать. Нечто такое, что может быть опубликовано или подготовлено к публикации. Понял?

Я кивнул.

— Это может стать для тебя новым началом, — продолжил он, и тогда я понял, что он уже говорил с Мэри. — Ты сделал несколько отличных работ в QSR. Я следил за твоими публикациями, мы все следили, черт побери! Но учитывая обстоятельства, при которых ты ушел…

Я снова кивнул. Неизбежный момент.

Он помолчал, глядя на меня. Не перешагнул черту, не стал упоминать о событии.

— Ради тебя я поставил себя в трудную ситуацию, — произнес он. — Но и ты должен мне кое-что обещать.

Я отвернулся. Кабинет ему подходит, решил я. Не слишком большой, но светлый и удобный. Одну из стен украшал диплом инженера, выпускника университета Нотр-Дам. Лишь его стол был претенциозным — огромное черное чудовище, на которое можно посадить самолет, — но я знал, что стол достался ему в наследство. Это старый стол его отца. Я однажды видел его, когда мы еще учились в колледже — двенадцать лет назад. Целую жизнь назад.

— Можешь пообещать?… — спросил он.

Я знал, о чем он говорит. Встретился с ним взглядом. Молча. И еще долго после этого он сидел — тоже молча, глядя на меня и дожидаясь, когда я что-то отвечу. Взвешивая значимость нашей дружбы против шансов, что она выйдет ему боком.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Начнешь завтра.

* * *

Есть дни, когда я совсем не пью. Вот как они начинаются: я достаю пистолет из кобуры и кладу его на стол в своем номере отеля. Пистолет тяжелый и черный. На боку название мелкими рельефными буквами: «Ruger». Его металл на вкус напоминает медные монетки и пепел. Я смотрю в зеркало напротив кровати и говорю себе: «Если ты сегодня выпьешь, то убьешь себя». Я смотрю в свои серые глаза и вижу, что так оно и будет.

В такие дни я не пью.

У работы в исследовательской лаборатории есть свой ритм. Прохожу через стеклянные двери в половине восьмого, кивая другим ранним пташкам, потом сижу в своем кабинете до восьми, размышляя над фундаментальной истиной: даже дерьмовый кофе, даже с толстым слоем гущи, даже мерзкий на вкус и перестоявший, все же лучше, чем никакой.

Мне нравится быть тем, кто заваривает по утрам первую порцию кофе. Распахнуть дверцы шкафчика в кофейной комнате, вскрыть жестяной цилиндр и сделать глубокий вдох, наполняя легкие ароматом молотого кофе. Это даже лучше, чем пить кофе.

Бывают дни, когда мне все кажется наказанием — есть, говорить, выходить по утрам из отеля. Все требует усилий. Разговор с кем-нибудь становится невыносимым. Я существую по большей части у себя в голове. Такая сокрушительная депрессия накатывает и проходит, и я очень стараюсь, чтобы ее никто не замечал: на самом деле важно не то, что ты чувствуешь, а то, как ты себя ведешь. Как поступаешь. Пока твой разум не затронут, ты в состоянии делать когнитивные оценки происходящего. Можешь заставлять себя жить день за днем. И я хочу удержаться на этой работе, поэтому заставляю. Я хочу справиться. Хочу снова быть продуктивным. Хочу, чтобы Мэри мной гордилась.

Работа в исследовательской лаборатории не похожа на обычный труд. Тут есть любопытные ритмы, странные часы — для творческих личностей допускаются особые поблажки.

Два китайца организовали у нас баскетбол во время ланча. Они и меня втянули, в первую же неделю.

— Похоже, играть ты сможешь, — сказали они.

Один из них высокий, другой — низенький. Высокий вырос в Огайо и говорит без акцента. Его прозвали Очковая Машина. Низенький весьма смутно представляет, по каким правилам играют в баскетбол, и по этой причине из него получился лучший защитник. Его нечестные приемы оставляют синяки, и это становится другой игрой, игрой внутри игры: проверить, сколько ударов ты сможешь выдержать, не возмущаясь. Это и есть реальная причина, по которой я играю. Я пробиваюсь к кольцу, а меня срубают. И я пробиваюсь снова.

Один из игроков, норвежец по фамилии Умлауф, двухметрового роста. Его размеры меня просто восхищают. Он плохо бегает или прыгает и вообще плохо перемещается по площадке, но его крупное тело загораживает путь к кольцу, а огромные руки гасят любой бросок, сделанный из пределов его личной зоны асфальтовых владений. Мы играем четыре на четыре или пять на пять, в зависимости от того, кто свободен во время ланча. В тридцать один год я на несколько лет моложе большинства из них и на пару дюймов выше — за исключением Умлауфа, который на голову выше любого. Когда мы разговариваем, то слышны самые разные акценты.

Некоторые ученые в обеденный перерыв ходят в ресторан. Другие сидят в своих кабинетах и играют в компьютерные игры. Кто-то работает и во время ланча — по нескольку дней забывая про еду. Сатиш один из таких. А я играю в баскетбол, потому что это воспринимается как наказание.

Атмосфера в лаборатории расслабленная — если есть желание, можно даже вздремнуть. Работать никто не заставляет. Система Дарвиновская: ты конкурируешь за право здесь находиться. И работать ты себя заставляешь только сам, потому что знаешь: оценивать тебя будут каждые четыре месяца, а какой-то результат ты обязан продемонстрировать. Кругооборот среди взятых на испытательный срок колеблется в районе 25 процентов.

Сатиш работает над электронными схемами. Он сказал мне об этом на второй моей неделе, когда я увидел его сидящим за сканирующим электронным микроскопом.

— Это микроскопическая работа, — пояснил он.

СЭМ — это окно. Помещаете образец в камеру, откачиваете из нее воздух — и вы словно заглядываете в другой мир. То, что было плоской и гладкой поверхностью образца, обретает другой характер, становится топографически сложным. Пользоваться СЭМ — все равно что разглядывать спутниковые фотографии: ты в космосе, смотришь вниз на замысловатый ландшафт, на Землю, а потом поворачиваешь черное колесико и скользишь к поверхности. Когда увеличиваешь, это напоминает падение. Как если бы тебя сбросили с орбиты и Земля мчится навстречу, но падаешь ты быстрее, чем смог бы в реальной жизни, быстрее орбитальной скорости, падаешь невозможно быстро, невозможно далеко, и ландшафт становится все крупнее, и ты думаешь, что вот-вот врежешься, но этого никогда не происходит, потому что все становится ближе и четче, и ты не ударяешься о землю. Вспомните ту старую загадку, в которой лягушка прыгает на половину длины бревна, потом снова на половину, и снова, и снова, но так и не допрыгивает до края бревна и никогда не допрыгнет. Это электронный микроскоп. Вечное падение в картинку. И никогда не достигаешь дна.

Однажды я сделал увеличение в четырнадцать тысяч раз. Словно взглянул глазами Бога. Отыскивая абсолютную, неделимую истину.

И узнал: дно пропасти увидеть нельзя, потому что его нет.

* * *

У нас с Сатишем кабинеты находятся на втором этаже.

Сатиш невысокий и худой, с очень смуглой кожей и почти мальчишеским лицом, но усы уже припорошила седина. Черты лица сбалансированы таким образом, что он сошел бы за местного во многих странах — в Мексике, Ливии, Греции или на Сицилии, — пока не открывал рта. А когда он открывал рот и начинал говорить, все эти возможные национальности исчезали, и он внезапно становился индийцем, несомненным индийцем, безошибочно, как в фокусе, и уже нельзя было представить его кем-либо другим.

Когда мы впервые увидели друг друга, он пожал мне руку обеими руками, потряс, затем похлопал по плечу и сказал:

— Как поживаешь, друг? Добро пожаловать в наш проект.

И улыбнулся так широко, что не испытать к нему симпатию оказалось невозможно.

Именно Сатиш объяснил мне, что нельзя надевать рукавицы, работая с жидким азотом.

— В рукавицах можно получить ожог.

Я смотрел, как он работает. Он наполнял жидким азотом резервуар электронного микроскопа, и холодный пар переливался через край, стекая на кафельный пол.

Поверхностное натяжение у жидкого азота меньше, чем у воды. Если пролить несколько капель азота на руку, то они скатятся по коже, подпрыгивая, не причиняя вреда и не смачивая ее, наподобие шариков ртути. Капли испаряются за несколько секунд, шипя и дымясь. Но если надеть рукавицы, наполняя резервуар, то азот может пролиться внутрь и растечься по коже.

— И если такое произойдет, — сказал Сатиш, наполняя резервуар, — ты получишь сильный ожог.

Сатиш первый спросил, чем я занимаюсь.

— Сам толком не знаю, — ответил я.

— Как ты можешь не знать?

Я пожал плечами:

— Просто.

— Но ты же здесь. И должен над чем-то работать.

— Я все еще выбираю тему.

Он уставился на меня, воспринимая мои слова, и я увидел, как его глаза меняются, как меняется его понимание того, кто я такой. Как случилось со мной, когда я впервые услышал его речь. И я точно так же стал для него чем-то другим.

— А-а… — протянул он. — Теперь я знаю, кто ты такой. Ты тот самый, из Стэнфорда.

— Это было восемь лет назад.

— Ты написал ту знаменитую статью о декогерентности. Ты совершил прорыв.

— Я не назвал бы это прорывом.

Он кивнул — то ли принимая мои слова, то ли нет.

— Значит, ты все еще работаешь в области квантовой теории?

— Нет. Я прекратил работу.

— Почему?

— Через какое-то время квантовая механика начинает менять мировоззрение человека.

— Что ты имеешь в виду?

— Чем больше я исследовал, тем меньше верил.

— В квантовую механику?

— Нет. В мир.

* * *

Бывают дни, когда я совсем не пью. В такие дни я беру отцовский пистолет и смотрю в зеркало. И убеждаю себя, что мне придется заплатить — и сегодня же, если я сделаю первый глоток. Заплатить так же, как заплатил он.

Но бывают и дни, когда я пью. Это дни, когда я просыпаюсь больным. Я иду в туалет и блюю в унитаз, а выпить мне хочется так сильно, что у меня трясутся руки. Я гляжу в зеркало в ванной, плещу водой в лицо. Я ничего себе не говорю. Нет таких слов, которым я поверю.

И тогда по утрам я пью водку. Потому что водка не оставляет запаха. Глоток, чтобы унять дрожь. Глоток, чтобы прийти в себя и начать двигаться. Если Сатиш и знает, то молчит.

* * *

Сатиш изучает электронные схемы. Он разводит их в виде ноликов и единичек в программируемых логических матрицах Томпсона. Внутреннюю логику матрицы можно менять, и он применяет селективное давление, чтобы направлять дизайн микросхемы в нужную сторону. Генетические алгоритмы манипулируют лучшими кодами для его задачи.

— Ничто не идеально, — сказал он. — Я много занимаюсь моделированием.

Я понятия не имею, как все это работает.[15]

Сатиш — гений, который был фермером в Индии, пока не приехал в Америку в возрасте двадцати восьми лет. Степень инженера-электронщика он получил в Массачусетском технологическом. Потом были Гарвард, патенты и предложения работы.

— Я всего лишь фермер, — любит приговаривать он. — Мне нравится ковыряться в земле.

В речи Сатиша бесконечное количество выражений и оборотов.

Расслабившись, он позволял себе перейти на ломаный английский. Иногда, проведя с ним все утро, я и сам начинал говорить, как он, отвечая на таком же ломаном английском — довольно эффективном пиджине, который я постепенно стал уважать за его прямолинейность и способность передавать нюансы.

— Вчера ходил к дантисту, — поведал мне Сатиш. — Он сказал, что у меня хорошие зубы. А я ему: «Мне сорок два года, и я впервые пришел к дантисту». Он мне не поверил.

— Ты никогда не был у дантиста?

— Нет, никогда. Я только в двенадцатом классе в своей деревенской школе узнал, что есть особый доктор для зубов. И я никогда к нему не ходил, потому что не было нужды. Врач сказал, что у меня хорошие зубы, без кариеса, но на задних коренных слева есть пятно — там, где я жую табак.

— Я и не знал, что ты жуешь.

— Мне стыдно. Никто из моих братьев не жует табак. Во всей нашей семье я один такой. Я стараюсь бросить. — Он развел руками. — Но не могу. Сказал жене, что бросил два месяца назад, но снова начал жевать, а ей не признался. — Его глаза стали печальными. — Я плохой человек. — Сатиш посмотрел на меня: — Ты смеешься. Почему ты смеешься?

Корпорация «Хансен» была центром притяжения в технической промышленности — непрерывно прирастающей природной силой, скупающей другие лаборатории и оборудование, поглощающей конкурентов.

«Хансен» нанимала только лучших, независимо от национальности. Это было место, где ты входил в кофейную комнату и видел нигерийца, разговаривающего по-немецки с иранцем. По-немецки, потому что оба говорили на нем лучше, чем на английском, втором общем языке. Однако большинство инженеров были из Азии. И не потому, что из азиатов получались лучшие инженеры — ну, не только потому. Их просто было больше. В 2008 году университеты Америки выпустили четыре тысячи инженеров. А Китай выпустил триста тысяч. И лаборатории «Хансена» всегда искали таланты.

Бостонская лаборатория была в «Хансене» лишь одной из многих, зато у нас имелся самый большой склад, а это означало, что немало избыточного лабораторного оборудования отправляли к нам. Мы вскрывали ящики. Мы сортировали их содержимое. Если нам что-либо требовалось для исследований, мы просто за это расписывались и забирали: полная противоположность академической науке, где каждый прибор требовалось провести по смете, составить заявку и долго вымаливать у начальства.

Утро я почти всегда проводил с Сатишем. Помогал ему с логическими матрицами. Работая, он говорил о своих детях. Обеденный перерыв проводил за баскетболом. Иногда после игры я заходил в лабораторию Очковой Машины — посмотреть, чем он занимается. Он работал с органикой, подыскивая химические альтернативы, которые не вызывали бы врожденных дефектов у амфибий. Он анализировал образцы воды на содержание кадмия, ртути и мышьяка. Очковая Машина был своего рода шаманом. Он изучал структуры генных выражений у амфибий — читал будущее по генным дефектам.

— Если не принять меры, — сказал он, — то лет через двадцать большинство амфибий вымрет.

У него стояли аквариумы, полные лягушек — с тремя и более ногами, с хвостами, без передних лапок. Монстров.

Рядом с его лабораторией располагался кабинет Джой. Иногда Джой слышала, как мы разговариваем, и заходила к нам, скользя ладонью по стене, — высокая, красивая и слепая. Она занималась какими-то акустическими исследованиями. Длинноволосая, с высокими скулами — и с такими ясными синими и прекрасными глазами, что я сперва даже не понял, что они не видят.

— Не вы первый. — Она никогда не носила темных очков, никогда не ходила с белой тростью. — Отделение сетчатки, — пояснила она. — Мне было три года.

Днем я пытался работать.

Сидя у себя в кабинете, я тупо смотрел на доску для маркера. На ее широкую белую поверхность. Брал маркер, закрывал глаза и писал на доске по памяти.

Потом изучал написанное и швырял маркер через комнату.

В тот вечер мимо проходил Джеймс. Остановился в дверях со стаканчиком кофе в руке. Увидел разбросанные на полу бумаги.

— Приятно видеть, что ты над чем-то работаешь, — сказал он.

— Это не работа.

— Значит, начнется потом.

— Нет. Не думаю.

— Нужно лишь время.

— Как раз время я трачу зря. Твое время. Время этой лаборатории. — Откуда-то из глубин всплыла совесть. — Мне здесь нечего делать.

— Все в порядке, Эрик, — успокоил он. — У нас в штате есть ученые, у которых индекс цитирования меньше трети твоего. Твое место здесь.

— Все уже не так, как прежде. И я уже не тот.

Джеймс посмотрел на меня. Снова тот печальный взгляд. И он мягко произнес:

— На научные исследования можно списывать налоги. Дождись хотя бы окончания твоего контракта. Это даст тебе еще два месяца.

А потом мы можем дать тебе рекомендательное письмо.

* * *

Той ночью в своем номере отеля я сидел, уставившись на телефон, потягивая водку. Представлял, как звоню Мэри, набираю номер. Моя сестра, так похожая на меня и все же другая. Представлял, как услышу ее голос на другом конце линии.

«Алло? Алло?» Эта немота внутри меня… странная тяжесть слов, которые я мог сказать: не волнуйся, все хорошо… Но я ничего не говорю, позволяя телефону скользнуть в сторону, и через несколько часов обнаруживаю себя у ограды, очнувшегося после очередной отключки, промокшего до нитки, смотрящего на дождь. Раскаты грома приближаются с востока, за стеной дождя, и я стою в темноте, ожидая, когда жизнь снова станет хорошей.

Вот оно: чувство, что мой разум не обеспечивает моей перспективы, моего будущего. Я вижу себя со стороны: угловатая фигура, залитая желтым светом натриевых ламп, глаза серые, как штормовые облака, как оружейный металл. Состояния сна и бодрствования неразличимы. Тяжесть памяти придавливает меня, потому что когда что-то узнаешь, забыть уже невозможно. Дарвин однажды сказал, что серьезное изучение математики наделяет людей дополнительным чувством, — но что делать, когда оно противоречит другим твоим чувствам?

Моя рука сгибается, и бутылка из-под водки, кувыркаясь, улетает в темноту — отблеск, звук бьющегося стекла, осколки, асфальт и брызги дождя. Нет ничего иного, пока нет ничего иного.

* * *

Лаборатория.

Сатиш говорит:

— Вчера в машине я разговаривал со своей дочкой, ей пять лет, и она сказала: «Папа, пожалуйста, помолчи». Я ее спросил — почему, и она ответила: «Потому что я молюсь, и мне надо, чтобы ты молчал». Тогда я спросил, о чем она молится, а она сказала: «Подружка взяла у меня тюбик бальзама для губ, и я молюсь о том, чтобы она его вернула».

Сатиш старался не улыбаться. Мы сидели за столом в его кабинете и ели ланч.

— Я ей говорю, ну, может быть, она такая же, как я, и просто забыла. Но дочка сказала: «Нет, она уже больше недели не отдает».

Разговоры о блеске для губ и детских молитвах развеселили Сатиша. Мы доели ланч.

— Ты ешь рис каждый день, — заметил я.

— Я люблю рис.

— Но каждый день?…

— Ты меня оскорбляешь, друг. Я простой человек и пытаюсь сэкономить на колледж для дочурки. — Сатиш развел руки, изображая гнев. — Или ты думаешь, что я родился с золотой ложкой во рту?

На четвертой неделе я сказал ему, что мне не продлят контракт после испытательного срока.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю.

Его лицо стало серьезным:

— Ты уверен?

— Да.

— В таком случае, пусть тебя это не тревожит. — Он похлопал меня по плечу. — Иногда лодка просто тонет, друг.

Я секунду подумал над его словами.

— Ты мне только что сказал, что иногда человек выигрывает, а иногда проигрывает?

Сатиш тоже задумался.

— Да, — согласился он. — Все правильно, только насчет выигрыша я ничего не говорил.

* * *

На пятой неделе я обнаружил ящик из «Доцента». Все началось с полученного по электронной почте письма от Боба, парня из отдела снабжения, в котором говорилось, что пришли кое-какие ящики, которые могут меня заинтересовать. И сейчас они на разгрузочной площадке с пометкой «Физика».

Я спустился на склад и отыскал эти ящики. Взял ломик и вскрыл их.

Три не представляли для меня интереса — там были только весы, гири для них и стеклянная посуда. Зато четвертый оказался другим. Я долго простоял, глядя внутрь.

Потом снова закрыл его крышкой и прибил ее ломиком. Сходил в контору к Бобу и выяснил, откуда эти ящики доставили. Компания под названием «Ингрэм» была несколько лет назад куплена компанией «Доцент» — а теперь «Хансен» купила и «Доцента». Ящик все это время провалялся на складе.

Я притащил его в свой кабинет. И в тот же день написал заявку на лабораторное помещение, комнату 271.

Я рисовал маркером на доске, когда в мой кабинет вошел Сатиш.

— Что это? — спросил он, показав на доску.

— Мой проект.

— Теперь у тебя есть проект?

— Да.

— Это хорошо. — Он улыбнулся и пожал мне руку. — Поздравляю, друг. И как произошло такое чудесное событие?

— Оно ничего не изменит. Это просто работа, лишь бы чем-то заняться.

— А что это?

— Слышал когда-нибудь об эксперименте Фейнмана с двойной щелью?

— Физика? Это не моя область, но я слышал об эксперименте Янга с двойной щелью.

— Это почти то же самое. Только вместо света он использовал поток электронов. — Я похлопал по ящику на столе. — И детектор. Детектор — это ключ. Вся разница в детекторе.

Сатиш взглянул на ящик:

— Там, внутри, детектор?

— Да, я нашел его сегодня в ящике, вместе с термоионной пушкой.

— Пушкой?

— Термоионной пушкой. Электронной пушкой. Ее явно использовали в эксперименте по репликации.

— И ты собираешься воспользоваться этой пушкой?

Я кивнул:

— Фейнман как-то сказал: «Похоже, любую ситуацию в квантовой механике можно объяснить словами: „Помнишь эксперимент с двумя отверстиями? Это то же самое“».

— А почему ты хочешь заняться этим проектом?

— Хочу увидеть то, что увидел Фейнман.

* * *

На Восточное побережье осень приходит быстро. Это особый зверь там, где деревья расцвечиваются всеми цветами спектра, а у ветра есть зубы. Мальчишкой, до переездов и спецшкол, я как-то провел осенний вечер, разбив лагерь в лесу, за домом бабушки и дедушки. Лежа на спине, я смотрел вверх на листья, падающие у меня перед глазами.

Именно запах вызвал столь яркое воспоминание — запах осени, — пока я шагал к автостоянке. У подъездной дорожки я увидел Джой, ждущую такси.

Порыв ветра заставил деревья танцевать. Она подняла воротник, защищаясь от ветра, не осознавая осенней прелести, царящей вокруг нее. На секунду я пожалел бедняжку. Жить в Новой Англии и не видеть листьев…

Я уселся в свою арендованную машину. Завел мотор на холостом ходу. Такси не проехало через ворота, не проследовало по извилистой дорожке. Я уже собрался отчалить, но в последний миг повернул руль и подъехал к развороту.

— У вас проблема с поездкой домой? — спросил я ее.

— Не уверена. Возможно, и так.

— Вас подбросить?

— Я справлюсь. — Она секунду помолчала. — А вы не против?

— Совершенно не против. Серьезно.

Она села в машину и захлопнула дверцу.

— Спасибо. Тут недалеко.

— Я никуда не тороплюсь.

— За воротами налево.

Она подсказывала мне дорогу от остановки до остановки. Она не знала названий улиц, но считала перекрестки, направляя меня к шоссе, — слепой, ведущий слепого. Миля за милей катились назад.

Бостон. Город, который не забыл себя. Город вне времени. Крошащиеся камни мостовых и современный бетон. Улицы, получившие названия еще до вторжения англичан. Легко заблудиться или вообразить, будто заблудился, петляя по холмистым улочкам.

За пределами города повсюду камни и деревья — пушистые сосны и разноцветные лиственные. Я мысленно представил карту, на которой мыс Код выдвинут в Атлантику. Этот мыс, изогнутая полоса земли, расположен настолько идеально для защиты Бостона, что кажется созданным специально. Если и не людьми, так Богом. Богу захотелось получить город там, где расположен Бостон.

Я знал, что цены на дома здесь сильно завышены. Это место, где фермерам делать нечего. Ковырни землю — и из нее выскочит камень и ударит тебя. И люди возводят вокруг домов каменные стены, лишь бы нашлось, куда эти камни складывать.

Возле ее дома я остановил машину. Проводил Джой до двери, словно провожал ее со свидания. Стоя рядом, она оказалась почти такого же роста, что и я, — примерно метр семьдесят восемь, очень худая, и когда мы стояли у двери, ее пустые голубые глаза смотрели куда-то вдаль, пока она не взглянула на меня, взглянула, и я мог бы на миг поклясться, что она меня видит.

Потом ее взгляд скользнул над моим плечом и вновь устремился к далекому горизонту.

— Я сейчас снимаю жилье, — сказала она. — Как только мой испытательный срок закончится, я, наверное, куплю квартиру поближе к работе.

— А я и не знал, что вы в «Хансене» тоже новичок.

— Меня приняли через неделю после вас. И я надеюсь остаться.

— Тогда я уверен, что вы останетесь.

— Возможно. Во всяком случае, мои исследования дешевы. Для них нужны только я и мои уши. Могу я заманить вас на кофе?

— Мне надо ехать, но в другой раз — пожалуй.

— Понимаю. — Она протянула руку. — Значит, в другой раз. Спасибо, что подвезли.

Я уже повернулся, чтобы уйти, но ее голос меня остановил:

— Джеймс сказал, что вы были выдающимся.

Я обернулся:

— Он вам такое сказал?

— Не мне. Я разговаривала с его секретаршей, а Джеймс, очевидно, много о вас говорил — как вы вместе учились в колледже. Но я хочу спросить кое о чем, пока вы не ушли. О том, чего я никак не могу понять.

— Хорошо.

Она подняла руку и коснулась моей щеки:

— Почему выдающиеся личности всегда пьют?

Я не ответил, пристально глядя в эти глаза. Наше молчание истончалось, пока не оказалось настолько тонким, что стало прозрачным.

— Вам необходимо быть осторожным, — сказала она. — С алкоголем. Иногда по утрам я ощущаю, как от вас попахивает. А если могу учуять я, то смогут и другие.

— У меня все будет в порядке.

— Нет. Мне почему-то так не кажется.

* * *

Лаборатория.

Сатиш стоит перед схемой, которую я начертил на доске. Я наблюдаю за тем, как он ее изучает.

— Что это?

— Корпускулярно-волновой дуализм света.

— А эти линии?

— Это волновая часть дуализма, — объяснил я, указывая на схему. — Если пропустить ноток фотонов через две щели, то волны создадут картину интерференции на фосфоресцирующем экране за щелями. Волны с одинаковой частотой колебаний взаимно гасятся через определенные интервалы, создавая эту картину. Видишь?

— Да, кажется, понимаю.

— Но если у щелей установить детектор… — Я начал вычерчивать под первой схемой другую. — Тогда он меняет все. Когда детектор на месте, свет перестает вести себя, как волна, и начинает вести себя, как частицы, наподобие струи маленьких пуль.

Поэтому вместо картины интерференции, — продолжил я, — мы увидим два раздельных светящихся пятнышка в тех местах, где эти маленькие пули ударяются в экран за щелями.

— Да, теперь вспомнил. Что-то очень знакомое. Кажется, нам это преподавали в аспирантуре.

— В аспирантуре я сам это преподавал. И наблюдал за лицами студентов. Тех, кто понимал, что это значит, действительно понимал, — подобное всегда тревожило. Я по их лицам видел, как трудно поверить в то, что не может быть правдой.

— Это знаменитый эксперимент. Собираешься его воспроизвести?

— Да.

— Зачем? Его и так уже много раз воспроизводили. Никакой журнал не станет такое публиковать.

— Знаю. Я читал научные статьи об этом феномене. Я понимал его математически… черт, да большая часть моих ранних исследований базировалась на предположениях, вытекающих из этого эксперимента. Но я никогда не видел его собственными глазами. Вот почему я хочу его провести. Чтобы наконец-то увидеть.

— Это наука. Здесь совсем не обязательно видеть.

— А мне надо. Необходимо. Всего раз.

* * *

Следующие две недели прошли как в тумане. Сатиш помогал мне с моим проектом, а я помогал ему. По утрам мы работали в его лаборатории. Днем перебирались в комнату 271, где собирали установку. Фосфоресцирующая пластина оказалась проблемой, затем пришлось повозиться с фокусировкой и выравниванием термоионной пушки. У меня возникало чувство, что мы с Сатишем своего рода партнеры. И это меня радовало. Я так долго работал в одиночку, что мне было приятно с кем-нибудь поговорить.

Мы рассказывали друг другу истории, чтобы убить время. Сатиш делился своими проблемами. То были проблемы, которые иногда возникают у хороших людей, живущих хорошей жизнью. Он рассказывал, как помогает дочке делать уроки и как тревожится о том, сможет ли оплатить ее учебу в колледже. Говорил о своей семье тамдома — произнося эти два слова так быстро, что они сливались в одно, — о полях, насекомых, муссонах и погубленных урожаях. «Этот год выдался неудачным для сахарного тростника», — поведал он, словно мы были крестьянами, а не учеными. Рассказывал о здоровье матери, о своих братьях, сестрах, племянниках и племянницах, и я начал проникаться тяжестью ответственности, которую он ощущал.

Склонившись над своими микросхемами с паяльником в руке, он сказал:

— Я слишком много болтаю. Наверное, тебя уже тошнит от моего голоса?

— Вовсе нет.

— Ты мне очень помог с работой. Как я смогу тебе отплатить, друг?

— Можно и деньгами. Предпочитаю крупные купюры.

Мне хотелось рассказать ему о своей жизни. О работе в QSR, о том, что, узнав некоторые вещи, хочешь их забыть. Я хотел рассказать ему, что у памяти есть тяжесть, а у безумия есть цвет, и что у каждого пистолета есть название, и это название одно для всех. Рассказать, что я понимаю, почему он жует табак, что я когда-то был женат, но из этого ничего не получилось. Что привык негромко разговаривать с могилой отца. Что прошло много времени с тех пор, когда у меня действительно все было хорошо.

Но, вместо того чтобы поведать ему обо всем этом, я говорил об эксперименте. Это я мог. Всегда мог.

— Все началось полвека назад как мысленный эксперимент. Чтобы доказать неполноту квантовой механики. Физики чувствовали, что квантовая механика несовершенна, ведь математика слишком вольно обращается с реальностью. Но оставалось еще и неприятное противоречие, которое необходимо было устранить: фотоэлектрический эффект требовал, чтобы фотоны были частицами, а результаты экспериментов Юнга показывали, что фотоны должны быть волнами. Лишь позднее, разумеется, когда технологии наконец-то догнали теорию, оказалось, что результаты экспериментов соответствуют математике. А математика утверждает, что можно знать или координаты электрона, или его скорость, но никогда оба параметра одновременно. Математика, как выяснилось, вовсе не была метафорой. Математика — штука очень серьезная. И с ней шутки плохи.

Сатиш кивнул, словно понял.

Позднее, сидя за работой, он рассказал в ответ свою историю:

— Был когда-то гуру, который повел четырех принцев в лес. Они охотились на птиц.

— Птиц?

— Да. И на высоком дереве они увидели чудесную птицу с яркими перьями. Первый принц сказал: «Я подстрелю птицу». Он натянул лук и пустил стрелу, но промахнулся. Затем второй принц попробовал сбить птицу, но тоже промахнулся. Потом третий. Наконец, четвертый принц выпустил стрелу, и на этот раз стрела попала, и прекрасная птица упала мертвой. Гуру посмотрел на первых трех принцев и спросил: «Куда вы целились?» — «В птицу». — «В птицу». — «В птицу». Гуру посмотрел на четвертого принца: «А ты?» — «В глаз птице».

* * *

Когда установка была собрана, последней задачей стала ее регулировка. Электронную пушку следовало нацелить таким образом, чтобы электроны с равной вероятностью могли пролететь сквозь каждую из щелей. Аппаратура заполнила почти всю комнату — разнообразная электроника, экраны и провода.

По утрам в номере отеля я разговаривал с зеркалом, давал обещания серым глазам. И каким-то чудом не пил.

Один день стал двумя. Два стали тремя. Три стали пятью. Потом я не пил целую неделю.

Работа в лаборатории продолжалась. Когда последняя деталь установки встала на место, я отошел и с бьющимся сердцем обозрел всю конструкцию, стоя на краю какой-то великой вселенской истины. Мне предстояло лицезреть нечто такое, что довелось увидеть лишь нескольким людям на протяжении всей истории мира.

Когда в 1977 году в дальний космос был запущен первый спутник, к его борту крепилась золотая пластинка с кодированными сообщениями. Там были диаграммы химических структур и математические формулы. Изображение ребенка в утробе, калибровка круга и одна страница из «Системы мира» Ньютона. Там содержались сведения о нашей математической системе, потому что математика, как нам говорили, есть универсальный язык. Я всегда считал, что на золотой пластинке следовало изобразить и схему этого эксперимента Фейнмана.

Потому что этот эксперимент фундаментальнее математики. Это то, что обитает под математикой. Он рассказывает о самой реальности.

Ричард Фейнман сказал об этом эксперименте: «В нем суть квантовой механики. Если честно, то он заключает в себе только тайну».

В комнате 271 имелись два стула, доска на стене, длинный лабораторный стол и несколько больших столов. Окна я завесил темной тканью. Части установки расползлись по всей комнате.

Щели были прорезаны в стальных листах, разделяющих установку на зоны. Фосфоресцирующий экран вставлен в прямоугольную коробочку позади второго комплекта щелей.

Джеймс зашел чуть позднее пяти часов вечера, перед самым уходом домой.

— Мне сказали, что ты подал заявку на лабораторное помещение, — сказал он.

— Да.

Он вошел в комнату.

— Что это? — поинтересовался Джеймс.

— Просто старое оборудование из «Доцента». Оно никому не понадобилось, вот я и решил проверить, смогу ли его наладить и запустить.

— А что именно ты запланировал?

— Воспроизвести результаты, ничего нового. Эксперимент Фейнмана с двумя щелями.

Он помолчал.

— Приятно видеть, что ты над чем-то работаешь, но тебе не кажется, что все это немного устарело?

— Хорошая наука никогда не устаревает.

— Но что ты собираешься доказать?

— Ничего. Совсем ничего.

* * *

В день эксперимента погода стояла чертовски холодная. С океана налетали сильные порывы ветра, и Восточное побережье съежилось под напором холодного фронта. Я приехал на работу рано и оставил на столе у Сатиша записку:

Приходи ко мне в лабораторию в 9.00.

Эрик.

Я ничего не объяснил Сатишу. Объяснять было нечего.

Сатиш вошел в комнату 271 за несколько минут до девяти, и я показал на кнопку:

— Не хочешь оказать мне честь?

Мы стояли в почти темной лаборатории. Сатиш разглядывал аппаратуру.

— Никогда не доверяй инженеру, который не ходит по своему мосту.

Я улыбнулся:

— Ну ладно.

Я нажал кнопку. Аппарат загудел.

Я дал ему поработать несколько минут, затем пошел взглянуть на экран. Открыл верхнюю крышку камеры и заглянул внутрь. И тут я увидел то, что надеялся увидеть. Эксперимент выдал четкую структуру из полосок, интерференционную картину на экране. В точности как у Юнга, и в точности как предсказывала Копенгагенская интерпретация.

Сатиш заглянул через плечо. Аппарат продолжал гудеть, полосатая картинка становилась все четче.

— Хочешь увидеть фокус? — поинтересовался я.

Он кивнул, сохраняя серьезность.

— Свет — это волна, — сообщил я.

Потом протянул руку к детектору, нажал кнопку «вкл» — и интерференционная картинка исчезла.

— Пока кто-нибудь не наблюдает.

* * *

Копенгагенская интерпретация постулирует следующее: наблюдение есть требование реальности. Ничто не существует, пока оно не наблюдается. До этого момента есть только волны вероятности. Только возможности. Применительно к нашему эксперименту эти волны описывают вероятность обнаружения частицы в любой точке между электронной пушкой и экраном. Пока частица не детектируется сознанием наблюдателя в конкретной точке вдоль этой волны, она эффективно выбирает любой путь сквозь пространство-время. Следовательно, пока частица не обнаружена пролетающей сквозь одну щель, она теоретически может пролетать сквозь другую — и поэтому реально пролетит сквозь обе в форме вероятностных волн. Эти волны интерферируют друг с другом предсказуемым образом и поэтому образуют видимую интерференционную картину на экране за щелями. Но если частица детектируется наблюдателем у любой из двух щелей, она после этого уже не может пролететь сквозь обе. А раз она не может пролететь сквозь обе, то не может создать и интерференционную картину.

Создается впечатление, что такое объяснение противоречит самому себе, за одним исключением. За исключением того, что интерференционная картина исчезает, если кто-то наблюдает.

* * *

Мы проводили эксперимент снова и снова. Сатиш проверял результаты детектора, тщательно отмечая, через какую щель пролетают электроны. Когда детекторы были включены, примерно половина электронов пролетала сквозь каждую из щелей и интерференционная картина не образовывалась. Мы выключали детекторы — и опять на экране мгновенно появлялась интерференционная картина.

— Откуда система знает? — спросил Сатиш.

— Откуда знает что?

— Что детекторы включены. Откуда она знает, что позиция электрона была зарегистрирована?

— А-а, это большой вопрос.

— Может, детекторы выдают какие-то электромагнитные помехи?

Я покачал головой:

— Ты еще не видел действительно странных вещей.

— О чем ты?

— На самом деле электроны совсем не реагируют на детекторы. Они реагируют на тот факт, что ты в какой-то момент снимаешь показания детектора.

Сатиш посмотрел на меня, явно ничего не понимая.

— Включи детекторы.

Сатиш нажал на кнопку. Детекторы негромко загудели. Мы дали эксперименту длиться какое-то время.

— Все, как и прежде, — сказал я. — Детекторы включены, поэтому электроны должны вести себя, как частицы, а не как волны. А без волн нет и интерференции, правильно?

Сатиш кивнул.

— Ладно, теперь выключи.

Гудение детекторов смолкло.

— А теперь магическая проверка, — объявил я. — Это как раз то, что я хотел увидеть.

Я нажал на детекторе кнопку «сброс», стерев результаты.

— Эксперимент был таким же, как и прежде, — продолжил я. — Оба раза детекторы были включены. Единственная разница состоит в том, что я стер результаты, не посмотрев на них. А теперь проверь экран.

Сатиш открыл корпус детектора и вытащил экран.

И тогда я увидел то самое выражение у него на лице. Мучительная необходимость поверить в то, что не может быть правдой.

— Интерференционная картина, — сказал он. — Как такое может быть?

— Это называется ретропричинностью. Стерев результаты после завершения эксперимента, я привел к тому, что электроны вообще не вели себя, как частицы.

Сатиш молчал целых пять секунд.

— Такое возможно?

— Конечно, нет, но ты сам это увидел. Пока разумный наблюдатель не увидит показания детектора, сам детектор остается частью более крупной неопределенной системы. Детектор не вызывает коллапс волновой функции — это делает разумный наблюдатель. Сознание подобно гигантскому прожектору, вызывающему коллапс реальности везде, куда он светит, а то, что не наблюдается, остается вероятностью. И это не ограничивается лишь фотонами или электронами. Это все. Вся материя. Это дефект реальности. Поддающийся проверке, воспроизводимый дефект реальности.

— Значит, ты это хотел увидеть?

— Да.

— А теперь, когда увидел, для тебя что-то изменилось?

Я ненадолго задумался, анализируя свои мысли.

— Да, изменилось. Стало гораздо хуже.

* * *

Мы проводили эксперимент снова и снова. Результаты никогда не менялись. Они идеально совпадали с результатами, которые Фейнман задокументировал десятилетия назад. За следующие два дня Сатиш подключил детекторы к принтеру. Мы проводили эксперимент, и я нажимал кнопку распечатки. Потом мы слушали, как жужжит принтер, печатая результаты.

Сатиш корпел над распечатками так, будто пытался придать им смысл одним усилием воли. Я заглядывал через его плечо, становясь голосом в его ухе:

— Это подобно неисследованному закону природы. Квантовая физика как форма статистической аппроксимации — решение проблемы сохранения реальности. Материя ведет себя как область частот. Зачем изменять массивы данных, на которые никто не смотрит?

Сатиш отложил листки и потер глаза.

— Есть школы математической мысли, которые утверждают, что более глубокий, подразумеваемый порядок скрыт сразу под поверхностью наших жизней, — заметил я.

— Для этого у нас тоже есть название, — улыбнулся Сатиш. — Мы называем это «брахман». И мы знаем об этом уже пять тысяч лет.

— Хочу кое-что попробовать, — сказал я.

Мы снова провели эксперимент. Я распечатал результаты, тщательно постаравшись не смотреть на них. Мы выключили установку.

Я сложил оба листка пополам и сунул их в конверты из плотной бумаги. Сатишу я дал конверт с распечаткой результатов экрана, а себе оставил результаты детекторов.

— Я пока еще не смотрел результаты детекторов, — пояснил я ему. — Поэтому сейчас волновая функция все еще представляет собой суперпозицию — наложение — состояний. И даже хотя результаты распечатаны, они все еще неизвестны наблюдателю и поэтому все еще являются частью неопределенной системы. Понял?

— Да.

— Выйди в соседнюю комнату. Я вскрою свой конверт ровно через двадцать секунд. И я хочу, чтобы ровно через тридцать секунд ты вскрыл свой.

Сатиш вышел. И вот оно: место, где логика не срабатывает. Я подавил иррациональную вспышку страха. Зажег стоящую на столе газовую горелку и поднес конверт к огню. Запах горящей бумаги. Черный пепел. Минуту спустя вошел Сатиш с открытым конвертом.

— Ты не смотрел, — сказал он и протянул свой листок. — Как только я вскрыл конверт, то сразу понял, что ты не смотрел.

— Я солгал, — признался я, забирая у него листок. — И ты меня уличил. Мы создали первый в мире квантовый детектор лжи — прибор для предсказаний, сделанный из света. — Я посмотрел на распечатку. На белой поверхности расположились темные полосы интерференционной картины. — Некоторые математики утверждают, что или не существует никакой свободы воли, или весь мир есть симуляция. Как думаешь, какой вариант правильный?

— Это наши варианты?

Я скомкал листок. Внутри меня что-то сдвинулось. Что-то щелкнуло, и я открыл рот, чтобы заговорить, но произнес совсем не то, что намеревался.

Я рассказал Сатишу о срыве, о пьянстве, о госпитале. Рассказал о глазах в зеркале и что я говорил себе по утрам.

Рассказал о гладкой стальной кнопке стирания, которую я приставлял к голове, — одно нажатие указательного пальца, чтобы заплатить за все.

Сатиш слушал, кивая. Он перестал улыбаться. Когда я договорил, он положил руку мне на плечо и заглянул в глаза:

— Значит, ты все-таки сумасшедший, друг.

— Сегодня тринадцать дней. Я трезвый уже тринадцать дней.

— Это хорошо?

— Нет, но дольше, чем мне удавалось продержаться на протяжении двух лет.

* * *

Мы проводили эксперимент. Распечатывали результаты.

Если мы смотрели на результаты детекторов, то на экране появлялись два пятна напротив щелей — сквозь них пролетали частицы. Если не смотрели, на экране возникала картина интерференции.

Мы проработали большую часть ночи. Уже под утро, сидя в полутемной лаборатории, Сатиш заговорил:

— Была однажды лягушка, которая жила в колодце, — начал он.

Я наблюдал за его лицом, пока он рассказывал историю.

— Как-то раз крестьянин опустил в колодец ведро и вытащил из него лягушку. Та заморгала на ярком солнце, потому что увидела его впервые.

«Кто ты?» — спросила лягушка крестьянина. Тот очень удивился. «Я хозяин этой фермы», — ответил он. «Ты называешь свой мир „ферма“?» — «Нет, это не какой-то другой мир. Это тот же самый мир». Лягушка только рассмеялась в ответ и заявила: «Я плавала до каждого уголка своего мира. Северного, южного, западного и восточного. И уж поверь, я точно тебе говорю, что здесь другой мир». Я смотрел на Сатиша и молчал.

— Ты и я, — сказал Сатиш. — Мы все еще в колодце. — Он закрыл глаза. — Можно спросить?

— Валяй.

— Тебе не хочется выпить?

— Нет.

— Мне любопытно… когда ты держал пистолет, то говорил, что застрелишься, если выпьешь…

— Да.

— И в те дни, когда ты такое говоришь, ты не пьешь?

— Нет.

Сатиш помолчал, тщательно подбирая слова.

— Тогда почему бы тебе всего-навсего не говорить это каждый день?

— Это просто, — ответил я. — Потому что тогда я уже буду мертв сейчас.

Позднее, когда Сатиш ушел домой, я провел эксперимент в последний раз. Не глядя на результаты, положил их в два конверта. На первом написал «результаты детекторов». На втором «результаты экрана».

Приехал в отель. Разделся. И встал обнаженный перед зеркалом. Приложил ко лбу конверт, помеченный «детектор».

— Я никогда не взгляну на этот листок, — пообещал я. — Никогда, если только не стану пить снова. — Я посмотрел в зеркало. В свои серые глаза. И увидел, что сказал это всерьез.

Потом взглянул вниз, на второй конверт с результатами экрана. У меня задрожали руки.

Я положил конверт на стол, уставился на него. Буду ли я пить снова? В вопросе заключалось давление, жесткость. Эти конверты знали ответ. Однажды я или открою результаты детекторов, или не открою. Внутри другого конверта или есть картина интерференции, или нет. Да или нет? Ответ содержался в конверте. Он там уже был.

* * *

Я ждал в кабинете Сатиша, пока тот не пришел утром на работу. Он положил портфель на стол. Посмотрел на меня, на часы, потом снова на меня.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он.

— Жду тебя.

— И давно ты здесь?

— С половины пятого утра.

Он обвел взглядом кабинет. Я откинулся на спинку его кресла, сплетя пальцы на затылке. Сатиш просто наблюдал за мной. Сатиш — умный человек. Он ждал.

— Можешь подключить детектор к индикатору? — поинтересовался я.

— В смысле?

— Можешь сделать так, чтобы загоралась лампочка, когда детектор регистрирует электрон, пролетевший сквозь щель?

— Это нетрудно. А зачем?

— Хочу определить неопределенную систему — и определить точно.

* * *

Очковая Машина посмотрел, как проводится эксперимент. Потом изучил картину интерференции.

— Ты смотришь на половину корпускулярно-волнового дуализма света, — сказал я.

— А как выглядит вторая половина?

Я включил детекторы. Полоски на экране сменились двумя четкими пятнышками.

— Так.

— А-а… — протянул Очковая Машина.

* * *

Стою в лаборатории Очковой Машины. Здесь плавают лягушки.

— Они осознают свет? — спрашиваю я.

— У них есть глаза.

— Но я спрашивал, осознают ли они свет?

— Да, они реагируют на визуальные стимулы. Они охотники. И должны видеть, чтобы охотиться.

— Так осознают или нет?

* * *

— Чем ты занимался, пока не попал сюда?

— Квантовыми исследованиями.

— Это я знаю, — сказал Очковая Машина. — Но чем конкретно?

Я попытался отмахнуться от него:

— Были разные проекты. Твердотельные фотонные устройства, преобразования Фурье, ядерный магнитный резонанс в жидкостях.

— Преобразования Фурье?

— Это сложные уравнения, которые можно использовать для перевода визуальных образов на волновой язык.

Очковая Машина уставился на меня, и его темные глаза стали жесткими. Он повторил, медленно и четко выговаривая каждое слово:

— Чем ты занимался конкретно?

— Компьютерами. Мы пытались создать компьютер. С квантовой обработкой информации, мощностью до двенадцати кубитов. И мы использовали преобразования Фурье, чтобы конвертировать информацию в волны и обратно.

— И он работал?

— Типа того. Мы достигли когерентного состояния двенадцати кубитов и декодировали его с помощью ядерного магнитного резонанса.

— Почему только «типа того»? Значит, он не работал?

— Нет, работал, безусловно, работал. Особенно когда был выключен. — Я взглянул ему в глаза. — Типа того.

* * *

Чтобы подключить световой индикатор, у Сатиша ушло два дня.

Очковая Машина принес нам лягушек в субботу. Мы отделили здоровых лягушек от больных, нормальных от монстров.

— Почему они такими стали? — спросил я.

— Чем сложнее система, тем большим количеством способов она может сломаться.

Джой находилась в соседней комнате, работая в своей лаборатории. Услышав наши голоса, она вышла в коридор.

— Ты работаешь по выходным? — спросил ее Сатиш.

— По выходным тише. Я провожу самые чувствительные испытания, когда здесь никого нет. А вы? Значит, вы все теперь партнеры?

— Эрик приложил к этому проекту большие руки, — заметил Сатиш. — Мои руки маленькие.

— Над чем вы работаете? — поинтересовалась она, входя следом за Сатишем в лабораторию. Тот взглянул на меня, и я кивнул.

Тогда Сатиш объяснил все так, как мог объяснить только он.

— О-о… — сказала она. Моргнула. И осталась.

Очковую Машину мы использовали в качестве контрольного устройства.

— Мы проделаем все в реальном времени, — сказал я ему. — Никаких записей показаний детекторов, только индикаторная лампочка.

По моей команде встань там и следи за лампочкой. Если она загорится, это означает, что детекторы зарегистрировали электроны. Понял?

— Да, понял.

Сатищ нажал кнопку. Я смотрел на экран, где у меня на глазах сформировалась картина интерференции — уже знакомый рисунок из темных и светлых полос.

— Хорошо, — кивнул я Очковой Машине. — Теперь загляни в ящик. И скажи, горит ли лампочка.

Очковая Машина заглянул в ящик. Не успел он и слова вымолвить, как картина интерференции исчезла.

— Да, — сообщил он. — Лампочка горит.

Я улыбнулся. Ощутил грань между знанием и незнанием. Мысленно приласкал ее.

Я кивнул Сатишу, и он выключил источник электронов. Я повернулся к Очковой Машине:

— Наблюдая за лампочкой, ты вызвал коллапс вероятностной волны, поэтому мы получили доказательство принципа. — Я обвел взглядом всех троих. — Теперь давайте выясним, все ли наблюдатели были созданы одинаковыми.

Очковая Машина посадил в ящик лягушку.

Вот она, исходная точка. Взгляд в то место, где объективная и субъективная реальности остаются неопределенными. Я кивнул Сатишу:

— Включай электронную пушку.

Он нажал кнопку, установка загудела. Я смотрел на экран. Потом закрыл глаза, ощущая, как в груди колотится сердце. Я знал, что в ящике загорелась лампочка одного из двух детекторов. И знал, что лягушка эту лампочку увидела. Но когда я открыл глаза, на экране так и осталась картина интерференции. Лягушка не смогла ее изменить.

— Еще раз, — велел я Сатишу.

Сатиш снова включил установку. И еще раз. И еще раз.

Очковая Машина взглянул на меня:

— Ну?

— По-прежнему картина интерференции. Коллапса вероятностной волны не произошло.

— И что это значит? — спросила Джой.

— Это значит, что мы попробуем другую лягушку.

Мы испробовали шесть лягушек. Ни одна не изменила результата.

— Они часть неопределенной системы, — сказал Сатиш.

Я внимательно разглядывал экран, и тут картина интерференции исчезла. Я едва не закричал, но когда поднял голову, то увидел, как Очковая Машина заглядывает в ящик.

— Ты посмотрел!

— Просто хотел убедиться, что лампочка горит.

— Я и так мог сказать.

Мы испытали всех лягушек в его лаборатории. Потом испытали саламандр.

— Может быть, дело в том, что все они амфибии, — предположил он.

— Да, может быть.

— Как получается, что мы воздействуем на систему, а лягушки и саламандры не могут?

— Возможно, все дело в наших глазах, — заметил Очковая Машина. — Наверняка в глазах — из-за квантовых эффектов в молекулах родопсина в сетчатке. Оптические нервы лишь передают отмеренную информацию в мозг.

— А почему это должно иметь значение?

— Можно мне попробовать? — вмешалась Джой.

Я кивнул. Мы снова провели эксперимент, но на этот раз в ящик смотрели пустые глаза Джой. И опять ничего.

На следующее утро перед работой мы встретились с Сатишем и Очковой Машиной на стоянке. Уселись в мою машину и поехали в торговый центр.

Зашли в зоомагазин.

Я купил трех мышей, канарейку, черепаху и щенка бостонского терьера с глуповатой мордочкой. Продавец не сводил с нас глаз.

— Вы любите домашних животных? — Он с подозрением уставился на Сатиша и Очковую Машину.

— Ага, — подтвердил я. — Разных зверушек.

Обратно мы ехали в тишине, время от времени прерываемой лишь повизгиванием щенка.

Нарушил молчание Очковая Машина:

— Наверное, для этого требуется более сложная нервная система.

— С какой стати? — возразил Сатиш. — Жизнь есть жизнь. Реальное — это реальное.

Я стиснул руль:

— В чем разница между разумом и мозгом?

— Семантика, — ответил Очковая Машина. — Разные названия одной идеи.

— Мозг — это процессор, — не согласился Сатиш. — А разум — программы для него.

За окнами машины проносился ландшафт Массачусетса: стена каменистых холмов справа — огромные темные камни, похожие на кости земли. Подземный закрытый перелом. Остаток пути мы проехали молча.

Прибыв в лабораторию, мы начали с черепахи. Потом последовали мыши и канарейка, которая вырвалась и уселась на шкафу. Никто из них не вызвал волнового коллапса.

Терьер смотрел на нас выпученными глазами.

— У него глаза так и должны смотреть? В разные стороны? — спросил Сатиш.

Я посадил щенка в ящик.

— Думаю, это особенность породы. Но нам от него нужно лишь одно — зрение. Любой глаз подойдет.

Я посмотрел вниз — на лучшего друга человека, нашего спутника на протяжении тысячелетий, и у меня родилась тайная надежда. «Этот вид, — сказал я себе. — Из всех прочих наверняка этот. Потому что кто из нас не смотрел в глаза собаке и не ощущал ответной реакции».

Щенок заскулил в ящике. Сатиш провел эксперимент. Я посмотрел на экран.

Ничего. Никаких изменений.

* * *

В тот вечер я приехал к Джой. Она открыла дверь. Стала ждать, когда я подам голос.

— Ты что-то говорила о кофе?

Она улыбнулась, и в тот момент я снова почти не сомневался, что она меня видит.

Несколько часов спустя, в темноте, я сказал ей, что мне пора ехать. Она провела ладонью по моей обнаженной спине.

— Нет никакого времени, — сказала она. — Только сейчас. И сейчас. — Она коснулась губами моей кожи. — И сейчас.

* * *

На следующий день в лабораторию пришел Джеймс.

— Вы сделали открытие? — спросил он.

— Сделали.

Джеймс посмотрел, как мы провели эксперимент. Заглянул в ящик. И сам вызвал коллапс волновой функции.

Затем мы поместили в ящик щенка и повторили эксперимент. Показали ему картину интерференции.

— Почему не получается? — спросил он.

— Мы не знаем.

— Но в чем разница?

— Только в одном. В наблюдателе.

— Не понимаю.

— Пока никто из проверенных животных не смог повлиять на квантовую систему.

Он обхватил ладонью подбородок. Нахмурился. Долго молчал, глядя на установку.

— Черт побери, — наконец сказал он.

— Ага, — поддакнул Очковая Машина.

Я шагнул вперед:

— Мы хотим сделать дополнительные проверки. Испытать последовательно каждый вид, класс и отряд. Особый интерес представляют приматы — из-за их эволюционного родства с нами.

Его глаза устремились вдаль:

— Проверяйте, сколько хотите. В средствах недостатка не будет.

* * *

На организацию и подготовку ушло десять дней. Мы работали совместно с Бостонским зоопарком.

Транспортировка большого количества животных могла стать логистическим кошмаром, поэтому мы решили, что проще привезти лабораторию в зоопарк, чем зоопарк — в лабораторию. Были наняты фургоны. Назначены техники. Очковая Машина отложил свое исследование и поручил лаборанту кормить амфибий в его отсутствие. Работа Сатиша тоже застопорилась.

— Она внезапно показалась мне не столь интересной, — объяснил он.

Первый день экспериментов Джеймс провел с нами. Мы развернули аппаратуру в одном из новых строящихся павильонов — зеленом и с высоким потолком, где когда-нибудь поселят оленей. Но пока в нем обосновались ученые. Сатиш занялся электроникой. Очковая Машина отвечал за связь с сотрудниками зоопарка. Я мастерил большой деревянный ящик.

Сотрудники зоопарка были не очень-то склонны нам помогать, пока директор не сообщил им размер благотворительного пожертвования, полученного от «Хансен».

В понедельник начались эксперименты. Мы последовательно испытали представителей нескольких линий млекопитающих: сумчатых, афротериев [16] и двух последних уцелевших животных из отряда однопроходных — утконоса и ехидну. На следующий день испытывали виды из отряда неполнозубых [17] и лавразиотериев.[18] На четвертый день занялись Euarchontogliries.[19] Никто из них не вызывал коллапса волновой функции. На пятый день мы занялись приматами.

Мы начали с тех приматов, которые наименее родственны человеку.

Проверили лемуров и обезьян Нового Света. Потом обезьян Старого Света. Наконец перешли к человекообразным обезьянам. И на шестой день испытали шимпанзе.

— На самом деле их два вида, — рассказал нам Очковая Машина.

— Это Pan paniscus, обычно называемый бонобо, и Pan troglodytes, обыкновенные шимпанзе. Внешне они настолько похожи, что к тому времени, когда в 1930-х годах ученые впервые поняли, что это разные виды, они уже безнадежно перемешались в зоопарках. — Работники зоопарка ввели в комнату двух молодых шимпанзе, держа их за руки.

— Но во время Второй мировой войны ученые отыскали способ разделить их снова, — продолжил Очковая Машина. — Это произошло в Германии, в зоопарке возле Хелабрюна. Бомбежка уничтожила большую часть города, но не затронула зоопарк. И когда служители в него вернулись, то обнаружили, что выжили только обыкновенные шимпанзе. Все бонобо умерли от страха.

Мы испытали оба вида. Установка гудела. Мы проверили результаты дважды, затем трижды, и картина интерференции не шелохнулась. Даже шимпанзе не смогли вызвать коллапс волновой функции.

— Мы одиноки, — сказал я. — Совершенно одиноки.

* * *

Позднее в тот вечер Очковая Машина расхаживал по лаборатории.

— Это как отслеживать любую характеристику, — сказал он. — Ищешь гомологию в сестринских таксонах. Организуешь кладограммы,[20] каталогизируешь синапоморфии,[21] идентифицируешь внешнюю группу.

— И что в нашем случае есть «внешняя группа»?

— А ты как думаешь? — Очковая Машина перестал расхаживать. — Способность вызывать коллапс волновой функции есть очевидная производная характеристика, появившаяся у нашего вида в какой-то момент за последние несколько миллионов лет.

— А до того?

— Что?

— До того Земля просто находилась в состоянии неколлапсирующей реальности? Дожидалась, пока появимся мы?

* * *

Статью я писал несколько дней. Сатиша и Очковую Машину я указал как соавторов.

Виды и коллапс квантовой волновой функции.

Эрик Аргус, Сатиш Гупта, Ми Чанг, Лаборатории «Хансен», Бостон, Массачусетс.

Реферат.

Многочисленные исследования выявили, что для квантовых систем состоянием по умолчанию является суперпозиция коллапсированной и неколлапсированной вероятностных волновых функций. Давно известно, что для коллапса волновой функции требуется факт субъективного наблюдения разумом или сознанием. Целью настоящего исследования являлись идентификация таксонов высокого порядка, способных вызывать коллапс волновой функции посредством наблюдения, и разработка филогенетического дерева для прояснения связей между этими главными типами животных. Виды, не способные к коллапсу волновой функции, могут считаться частью более крупной неопределенной системы. Исследование проводилось в Бостонском зоопарке на многочисленных видах млекопитающих. Ниже мы сообщаем, что люди являются единственным из протестированных видов, способным вызывать коллапс волновой функции на фоне суперпозиции состояний, и эта способность действительно кажется уникальной развившейся характеристикой людей. Вероятнее всего, эта способность возникла в какой-то момент последних шести миллионов лет, уже после появления общего предка людей и шимпанзе.

Джеймс прочитал реферат. Пришел ко мне в кабинет.

— Но что эти результаты означают?

— Что думаешь, то и означают.

* * *

После этого события начали развиваться быстро. Статью опубликовали в «Журнале квантовой механики», и телефон раскалился. Посыпались просьбы об интервью, рецензии, а в десятке лабораторий начались проверочные воспроизведения нашего эксперимента. Все бы ничего, но интерпретации результатов выдвигались самые безумные. От интерпретаций я держался подальше. Я имел дело с фактами. Все запросы об интервью я отклонил.

Сатиш работал над доведением до совершенства самой установки. Он ее миниатюризировал и переводил на микросхемы. Превращал в продукт. Он стал известен как «Хансеновский прибор» и после завершения работы уменьшился до размера ломтя хлеба — с индикаторами и простой и эффективной демонстрацией результата. Зеленый индикатор означал «да», а красный — «нет». До сих пор гадаю: знал ли он тогда?… И подозревал ли, для чего его приборчик станут использовать.

— Он не для того, что известно, — сказал Сатиш. — А для того, что познаваемо.

Свою прежнюю работу он забросил. Над его компьютером я увидел цитату, выдранную из старой книги и приклеенную к стене липкой лентой.

Не могут ли животные быть всего лишь высшей расой марионеток, которые едят без удовольствия, плачут без боли, не желают ничего, не знают ничего и лишь имитируют разумность?

Томас Генри Хаксли, 1859 год.

Весной некий доктор медицины по фамилии Роббинс выказал свой интерес к проекту, послав нам серию писем. Письма превратились в телефонные звонки. Голоса на другом конце линии принадлежали юристам — из тех, что обслуживают богачей. Роббинс работал на консорциум, вложивший средства в то, чтобы установить точно, раз и навсегда, — когда именно у развивающегося человеческого плода появляется сознание.

Лаборатории «Хансен» отшивали его, пока сумма предложения не стала семизначной.

Джеймс пришел ко мне:

— Он хочет, чтобы ты участвовал.

— Его дело.

— Роббинс хочет именно тебя.

— А мне плевать. Я не желаю этим заниматься. Вообще. Если желаешь, можешь меня за это уволить.

Джеймс устало улыбнулся:

— Уволить тебя? Если я тебя уволю, мои боссы уволят меня. — Он вздохнул. — Этот Роббинс — козел. Ты об этом знаешь?

— Знаю. Видел его по телевизору.

— Но это не означает, что он не прав.

— Да, это я тоже знаю.

* * *

Для испытаний «Хансен» выделил своих техников. За неделю до начала испытаний мне позвонили. Я ждал этого звонка. Сам Роббинс.

— Вы уверены, что не сможете приехать?

— Нет. Не думаю, что такое возможно.

— Если причина финансовая, то могу вас заверить…

— Другая.

— Понимаю, — сказал он, помолчав. — Но все равно хочу поблагодарить лично вас. Вы совершили великое дело. Ваша работа спасет много жизней.

Я выдержал паузу.

— Как вы нашли матерей?

— Все они активные добровольцы. Особые женщины. Мы большая национальная конгрегация и смогли найти несколько добровольцев на каждый триместр беременности — хотя я полагаю, что нам не понадобится более одной, чтобы доказать возраст, при котором у ребенка появляется душа. Самый малый срок у наших матерей — всего несколько недель.

Следующие слова я тщательно подбирал:

— И вас не волнует, что они идут на риск?

— Нам будет помогать целый коллектив врачей, а эксперты-медики уже определили, что процедура не более рискованна, чем амниоцентез [22]. Светодиод, введенный в околоплодную жидкость, будет не толще иглы.

— Никогда не мог в вашей идее понять одного… ведь глаза у плода закрыты.

— Я предпочитаю слово «ребенок», — заявил он, и его голос неожиданно стал натянутым, как барабан. — Веки ребенка очень тонкие, а светодиод очень яркий. Мы не сомневаемся, что дети смогут его увидеть. Затем нам останется лишь отметить коллапс волновой функции, и мы наконец-то получим доказательства, которые нам нужны, чтобы изменить закон и положить конец чуме абортов, захлестнувшей страну.

Я опустил трубку. Посмотрел на нее. Никогда не доверял людям, которые думают, что знают ответы на все вопросы. Фанатизм — по любую сторону проблемы — всегда казался мне опасным. Я снова поднял трубку:

— Думаете, все настолько просто?

— Да. Когда человеческая жизнь становится человеческой жизнью? Ведь именно ради ответа на этот вопрос и шел этот конкретный спор, разве не так? Теперь мы наконец-то сможем доказать, что аборт есть убийство, и никто это не оспорит!.. Кажется, я вам не очень-то нравлюсь.

— Против вас я ничего не имею. Но есть старая пословица: «Никогда не доверяй человеку, у которого только одна книга».

— Человеку нужна только одна книга, если она правильная.

— А вы не задумывались о том, что станете делать, если окажетесь не правы?

— Что вы имеете в виду?

— А вдруг коллапса волновой функции не будет до девятого месяца? Или до магического момента рождения? Вы измените свое мнение?

— Такого не случится.

— Может быть. Но полагаю, теперь мы это выясним.

* * *

Вечером накануне эксперимента я позвонил Очковой Машине. Я оказался перед выбором — или звонок, или выпивка. А пить я не хотел. Потому что знал: если снова выпью хотя бы глоток, то уже не остановлюсь. Никогда.

Он снял трубку после пятого сигнала. Я услышал далекий голос.

— Что произойдет завтра? — спросил я.

Он промолчал. Пауза настолько затянулась, что я уже стал гадать, слышит ли он меня.

— Точно не знаю, — вымолвил он наконец. Голос его был хрипловатым и усталым, как у человека, который не высыпается. — Энтогенез отражает филогенез. На ранних стадиях развития у зародыша есть и жабры, и хвост. Корни всего животного царства. Если взбираться по филогенетическому дереву по мере развития плода, то у него начинают появляться все более новые характеристики. То, что проверяет Роббинс, обнаружено только у человека, поэтому я нутром чую, что он ошибается и это свойство проявляется поздно. На очень поздних стадиях развития.

— Думаешь, это работает именно так?

— Понятия не имею, как это работает.

* * *

День эксперимента наступил и миновал.

Первый намек на то, что нечто пошло не так, проявился в форме молчания. Молчания от группы Роббинса. Молчания в средствах массовой информации. Ни пресс-конференций, ни телевизионных интервью — просто молчание.

Дни сменились неделями.

Наконец группа опубликовала краткое сообщение, в котором назвала полученные результаты неубедительными. Через два дня Роббинс выступил с заявлением, обтекаемо сообщив, что в механизме проверки имелся некий изъян.

Истина, разумеется, оказалась более странной. И, разумеется, обнаружилась тоже позднее.

А заключалась она в том, что некоторые из еще неродившихся младенцев прошли испытание. На что Роббинс и надеялся. Некоторые из них смогли вызвать коллапс волновой функции, а другие не смогли. И возраст плода не имел к этому никакого отношения.

Два месяца спустя мне позвонили среди ночи.

— Мы нашли одного в Нью-Йорке, — услышал я голос Сатиша.

— Что? — Я потер глаза, пытаясь осознать его слова.

— Мальчика. Девять лет. Он не вызывает коллапс волновой функции.

— А что у него не в порядке?

— Ничего. Он нормальный. Нормальное зрение, нормальное умственное развитие. Я с ним разговаривал. Мы испытали его пять раз, но картина интерференции не пропадала.

— И что было потом, когда ты ему сказал?

— А мы ему ничего не сказали. Он просто стоял и смотрел на нас.

— Смотрел, и все?

— Смотрел так, как будто уже знал. Как будто все время знал, что ничего не получится.

* * *

Лето сменилось осенью. Испытание продолжалось.

Сатиш ездил по стране, отыскивая то ускользающее, безупречное поперечное сечение распределения данных и набирая достаточное количество точек для подбора кривой методом хи-квадрат. Он собирал экспериментальные точки, а результаты для сохранности посылал факсом в лабораторию.

В конце концов оказалось, что есть немало людей, не способных вызывать коллапс волновой функции, — определенный постоянный процент населения. Эти люди выглядели, как мы, вели себя, как мы, но не обладали этим фундаментальным свойством человечества. Хотя Сатиш был осторожен и не упоминал слово «душа», мы слышали его в паузах между словами, которые он произносил во время ночных телефонных разговоров. Мы слышали то, чего он не говорил.

Я живо представлял его себе: вот он сидит в темном номере какого-нибудь отеля и пытается побороть нарастающую бессонницу и нарастающее одиночество.

Очковая Машина искал утешения в построении сложных филогенезов, погрузившись в свои кладограммы. Но утешения в них он не нашел.

— Тут нет кривой частотного распределения, — сказал он мне. — Ни географического эпицентра, ни нарушения равновесия между этнографическими популяциями, ничего такого, за что я мог бы уцепиться.

Он корпел над данными Сатиша, отыскивая структуру, которая придала бы всему этому смысл.

— Это почти случайная особенность, — заявил он. — Она ведет себя не как врожденная.

— Тогда она, может быть, и неврожденная.

Он покачал головой:

— И кто они такие? Нечто вроде пустого набора данных? Не играющие персонажи в неопределенной системе? Часть игры?

У Сатиша на этот счет имелись свои идеи.

— Почему среди них нет ученых? — спросил я его как-то ночью. — Если распределение случайное, то почему в нем нет никого из нас?

— Если они часть неопределенной системы, то зачем им становиться учеными?

— Не понял.

— Это как виртуальная логическая конструкция. Пишешь программный код, серию алгоритмов отклика. Потом «заводишь пружину» и запускаешь в работу.

— Идиотизм какой-то…

— Не я придумывал правила.

— Но они хотя бы знают, на что именно ты их проверяешь, когда они смотрят на лампочку? Знают, что они — другие?

— Один, — сказал он и секунду помолчал. — Один из них знал.

* * *

А потом, несколько дней спустя, последний звонок. Из Денвера. Больше я его не слышал.

— Думаю, нам не полагалось этого делать, — сказал он странно хрипловатым голосом.

Я потер глаза и сел на кровати.

— Думаю, нам не полагалось создавать установку и проводить такую проверку, — произнес он. — Тот дефект реальности, о котором ты упоминал… вряд ли ожидалось, что мы используем его подобным образом. Чтобы провести испытание.

— О чем ты?

— Я снова видел мальчика. Того мальчика из Нью-Йорка.

И он положил трубку.

* * *

Десять дней спустя Сатиш исчез вместе со своей волшебной коробочкой. Он сошел с самолета в Бостоне, но дома так и не появился. Я был в лаборатории, когда позвонила его жена.

— Нет, — ответил я. — Не звонил несколько дней. Да, я позвоню, как только что-нибудь узнаю.

Она плакала в трубку.

— Уверен, что у него все в порядке, — солгал я.

Закончив разговор, я схватил куртку и направился к двери. Купил бутылку водки и поехал в отель.

Уставился в зеркало.

Глаза серые, как штормовые тучи, как оружейный металл.

Я отвинтил пробку и ощутил запах горелого. Сквозь тонкие стены пробивалась музыка, спокойная мелодия, женский голос. Я представил свою жизнь другой. Представил, что могу остановиться. Не делать этого первого глотка.

У меня затряслись руки.

После первого глотка на глаза навернулись слезы. Потом я запрокинул бутылку и выпил сразу много. Попытался вызвать видение. Попробовал увидеть Сатиша довольным и счастливым, в каком-нибудь баре во время трехдневного загула, но образ не приходил. То был я, а не Сатиш. Сатиш не пьет. Тогда я попробовал вообразить, как он возвращается домой. Этого я тоже представить не смог. «Знают ли они, что — другие», — спросил я его. «Один, — ответил он. — Один из них знает».

Когда бутылка наполовину опустела, я подошел к столу и взял конверт с пометкой «Результаты экрана». Потом взглянул на пистолет. Представил, что может сделать с черепом пуля такого калибра — разнести его вдребезги. Раскрыть то место, где находится мое «я». Обнажить его, чтобы оно испарилось на воздухе, словно жидкий азот, — шипение, пар… и все. Пистолет можно использовать по-разному, в том числе и как машину для возвращения в самого себя. В сон внутри сна.

Чем сложнее система, тем большим количеством способов она может сломаться. Так сказал Очковая Машина.

И она сломалась. Мы — прожекторы. Маленькие устройства для коллапса волновой функции. Люди никогда не смогут увидеть реальность такой, какая она есть: она возникает в результате наших наблюдений. Но что если ты научишься управлять этим прожектором, расширять его луч, подобно зрачку, заглядывать в глубину существующего порядка? Что ты увидишь? Что если сумеешь проскользнуть между оболочками субъективного и объективного? И тогда? Возможно, такие люди были всегда. Ошибки. Люди, которые ходят среди нас, но они — не мы. И лишь сейчас появился способ их выявить.

И может быть, они не хотят, чтобы их обнаружили.

Я вытащил из конверта листок бумаги. Развернул и расправил на столе. Посмотрел на результат — и, сделав это, наконец-то вызвал коллапс вероятностной волны эксперимента, проведенного несколько месяцев назад. Хотя, конечно, результаты находились там все это время.

Я смотрел на то, что было на бумаге, серии затененных полукругов — знакомую теперь картину света и тьмы.

СЛОВА НА БУКВУ «Н»

Ted Kosmatka. N-words. 2008.

Они появились из пробирок. Бледные, будто призраки. С голубовато-белыми, как лед, глазами. Сначала они пришли из Кореи.

Я пытаюсь мысленно представить лицо Дэвида, но не могу. Мне сказали, что это временное явление — разновидность шока, который иногда наступает, когда увидишь подобную смерть. И хотя изо всех сил пытаюсь восстановить в памяти лицо Дэвида, я вижу лишь его светлыеглаза.

Сестра сидит рядом на заднем сиденье лимузина. Она сжимает мою руку:

— Уже почти все.

Впереди, у ограды из кованых железных прутьев, толпа протестующих начинает волноваться, увидев приближение нашей процессии. Они стоят в снегу по обе стороны кладбищенских ворот, мужчины и женщины в шляпах и перчатках, на лицах выражение справедливого негодования, в руках плакаты, которые я отказываюсь читать.

Сестра опять сжимает мою руку. Я не видела ее почти четыре года. Но сегодня она помогла мне выбрать черное платье, чулки и туфли. Помогла одеть сына, которому еще не исполнилось трех лет, и он не терпит галстуки. Сейчас он спит на сиденье напротив нас, еще не понимая, что и кого он потерял.

— Ты выдержишь? — спрашивает сестра.

— Не знаю. Наверное, нет.

Лимузин замедляет ход, сворачивая на территорию кладбища, и толпа бросается к нему, выкрикивая ругательства. Люди плотно обступают машину.

— Вас сюда никто не звал! — кричит кто-то, и к стеклу прижимается лицо старика с безумными глазами. — Свершится воля Божья! — вопит он. — Ибо расплата за грех есть смерть.

Лимузин раскачивается под напором толпы, и водитель прибавляет ход, пока мы проезжаем мимо них, направляясь вверх по склону к другим машинам.

— Да что с ними такое? — шепчет сестра. — Как они могут вести себя подобным образом в такой день?

«Ты удивишься, — думаю я. — Может быть, это твои соседи. А может быть, мои». Но я смотрю в окно и ничего не говорю. Я начинаю привыкать к тому, что молчу.

* * *

Она приехала ко мне домой сегодня, чуть позже шести утра. Я открыла дверь и увидела ее, такую замерзшую. Мы так и стояли молча — никто из нас не знал, что сказать после столь долгой разлуки.

— Я узнала об этом из новостей, — сказала она наконец. — И прилетела первым же самолетом. Мне так жаль, Мэнди.

В тот момент я хотела ей ответить — слова распирали меня изнутри, я была как пузырь, готовый лопнуть, — и я открыла рот, чтобы завопить на нее, но то, что из него вырвалось, принадлежало уже другой женщине; я жалко всхлипнула, и сестра шагнула ко мне, обняла, и у меня после стольких лет снова появилась сестра.

Лимузин притормозил возле вершины холма, подтянулись и другие машины нашей процессии. По сторонам дороги теснились надгробия. Я увидела впереди зеленую палатку. От ветра ее полотняные бока раздувались и втягивались, словно дышал какой-то великан. Перед ней прямыми рядами выстроились две дюжины серых раскладных стульев.

Лимузин остановился.

— Разбудим мальчика? — спросила сестра.

— Не знаю.

— Хочешь, я его понесу?

— А ты сможешь?

Она взглянула на ребенка:

— Ему ведь три года?

— Еще не исполнилось.

— Он крупный для своего возраста. Или мне так показалось? Я мало общаюсь с детьми.

— Врачи говорят, что он большой.

Сестра подалась вперед и коснулась его молочно-белой щеки.

— А он красивый, — сказала она. Я постаралась не заметить удивления в ее голосе. Люди никогда не осознают, каким тоном говорят, а интонация выдает их предположения и ожидания. Но меня давно уже перестало задевать то, что люди подсознательно выдают. Сейчас меня оскорбляют лишь намерения. — Он действительно очень красивый, — повторила она.

— Он сын своего отца.

Из машин перед нами стали выходить люди. Священник уже шагал к могиле.

— Пора, — сказала сестра. Она открыла дверцу, и мы вышли в холод.

* * *

Сначала они пришли из Кореи. Но это, конечно же, неправильно. Историю надо рассказывать по порядку. Точнее будет заметить, что все началось в Британии. В конце концов, именно Хардинг опубликовал ту первую статью, именно Хардинг потряс мир тем заявлением. И именно портреты Хардинга религиозные фанатики сжигали на лужайках перед церквями.

И лишь позднее корейцы открыли миру, что достигли той же цели на два года раньше. И еще позже, намного позже, мир осознал масштаб того, что они сделали.

Когда Народная партия угробила Ен Бэ, корейские лаборатории опустели, и внезапно обнаружились тысячи светловолосых или рыжих малышей-сирот, бледных, как призраки, голодающих на корейских улицах, когда вокруг рушилось общество. Последовавшие войны и смены режима уничтожили большую часть научных данных, но сами дети — те из них, кто выжил, — остались бесспорным фактом. И в том, кто они такие, ошибиться было невозможно.

Никто так и не раскрыл истинную причину, почему Ен Бэ вообще запустил этот проект. Возможно, корейцы хотели вывести суперсолдат. А возможно, причина была самой древней: потому что они могли это сделать.

Зато точно известно, что в 2001 году дискредитированный биолог Хван Ву-Сук, специалист по стволовым клеткам, впервые в мире клонировал собаку, афганца. В 2006 году он сообщил, что трижды пытался клонировать мамонта, но безуспешно. Западные лаборатории лишь говорили об этом, а корейцы взяли и попробовали.

В 2011 году корейцы наконец-то добились успеха, и у слонихи, ставшей суррогатной матерью, родился мамонтенок. По стопам корейцев пошли другие лаборатории. На свет возродились другие виды. Бледная пляжная мышь [23]. Пиренейский каменный козел. И более древние животные. Лучшим ученым США пришлось покинуть страну, чтобы продолжать работу. Американские законы, запрещающие вести исследования со стволовыми клетками, не остановили продвижение науки — они лишь прекратили эти исследования в США. И вместо Америки патенты на соответствующие процедуры получили Великобритания, Китай и Индия. Был побежден рак, большинство форм слепоты, рассеянный склероз, болезнь Паркинсона. Когда Конгресс наконец-то легализовал медицинские процедуры, но не те направления исследований, которые привели к их разработке, лицемерность такой позиции стала настолько очевидна, что даже самые лояльные американские цитогенетики покинули страну.

Хардинг оказался в этой последней волне, уехав из Штатов, чтобы основать лабораторию в Великобритании. В 2013 году он стал первым, кто вернул к жизни тасманийского сумчатого волка. Зимой 2015 года кто-то принес ему неполный череп из музейной экспозиции. Череп был долихоцефальным — длинным, низким, большим. Кость тяжелая, свод черепа огромный. Это был череп, найденный в 1857 году в карьере, в долине реки Неандер.

* * *

Когда мы с сестрой выбираемся из лимузина, снег под ногами скрипит. Дует ледяной ветер, мои ноги в тонких чулках сразу немеют. Самый подходящий день для его похорон — Дэвид всегда легко переносил холод.

Сестра кивает на открытую дверь лимузина:

— Ты точно хочешь взять с собой мальчика? Я могу остаться с ним в машине.

— Он должен все увидеть.

— Он не поймет.

— Не поймет, зато потом сумеет вспомнить, что был здесь. Возможно, это важнее всего.

— Он слишком мал, чтобы запомнить.

— Он вспомнит все. — Я наклоняюсь к затененной глубине салона и бужу мальчика. Его глаза раскрываются голубыми огоньками. — Пойдем, Шон, пора вставать.

Он трет глазенки крепкими кулачками и не отвечает. Мой сын — мальчик тихий и спокойный. На улице я натягиваю шапочку ему на уши. Мальчик идет между мной и сестрой, держа нас за руки.

На вершине холма нас встречают доктор Майклс и другие преподаватели из Стэнфорда. Они выражают соболезнования, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не зарыдать. Майклс выглядит как после бессонной ночи. Я представляю ему сестру, они пожимают друг другу руки.

— Вы никогда не говорили, что у вас есть сестра, — замечает он.

Я лишь киваю. Майклс смотрит на мальчика и дергает его за шапочку.

— Хочешь ко мне на руки? — спрашивает он.

— Да, — голос у Шона тихий и хрипловатый после сна. Нормальный голос для мальчика его возраста. Майклс поднимает ребенка, и голубые глаза Шона снова закрываются.

Мы молча стоим на морозе. Провожающие собираются вокруг могилы.

— Мне до сих пор не верится, — говорил Майклс. Он чуть покачивается, машинально укачивая мальчика. Так поступает лишь мужчина, познавший отцовство, хотя его дети уже выросли.

— У меня такое чувство, что я теперь совсем другой человек, — говорю я. — Только я еще не научилась быть другой.

Сестра крепко сжимает мою руку, и на этот раз я не выдерживаю. На морозе слезы обжигают щеки.

Священник прокашливается — он готов начать. Шум, который доносится со стороны протестующих, становится громче, то нарастая, то стихая — но на таком расстоянии я, к счастью, не могу разобрать слов.

* * *

Когда мир узнал о корейских детишках, он начал активно действовать. Гуманитарные группы хлынули в раздираемые войной районы, деньги перешли из рук в руки, и многие дети были усыновлены в других странах, создав новую всемирную диаспору. Все они были широкие в кости, с мускулистыми конечностями, обычно чуть ниже среднего роста, хотя из этого правила имелись и поразительные исключения.

Все они выглядели как члены одной семьи. В конце концов, детей было намного больше, чем ископаемых образцов, из которых извлекли их ДНК. Дубликаты были неизбежны.

Судя по скудным данным, оставшимся от корейских ученых, источников ДНК у них имелось чуть более шестидесяти. У некоторых даже были названия. «Старик из Ла-Шапелье-о-Сентс», «Шанидар-4» и «Виндиджа». Был красивый и симметричный образец «Ла-Феррасье». И даже «Амад I». Огромный «Амад I», ростом 180 сантиметров и объемом черепа 1740 кубических сантиметров — крупнейший из когда-либо найденных неандертальцев.

Техника и приемы, отточенные на собаках и мамонтах, легко сработали и применительно к роду Homo. Экстракция генетического материала, затем наработка нужного его количества методом ПЦР [24]. Потом искусственное оплодотворение платных суррогатных матерей. Процент успешных родов был высок, единственным осложнением стали частые кесаревы сечения. И один из фактов, который пришлось усвоить популярной культуре — у неандертальцев головы крупнее.

Проводились тестирования. Детей изучали, отслеживали, оценивали. У всех отсутствовало нормальное доминантное выражение в локусе MC1R — все были бледнокожие, рыжие или блондины. Все голубоглазые. Все с отрицательным резус-фактором.

В шесть лет я впервые увидела ту фотографию. Это была обложка журнала «Тайм» — теперь это знаменитая обложка. Я слышала про тех детей, но никогда их не видела — этих ребят, почти моих ровесников, из страны, которая называется Корея. Детишек, которых иногда называли призраками.

На той обложке бледнокожий и рыжий мальчик-неандерталец стоял вместе с приемными родителями, задумчиво рассматривая устаревшую витрину в антропологическом музее. Восковый неандерталец из музея держал дубину. У него был нос, как у обитателя тропиков, темные волосы, оливковая кожа и темно-карие глаза. До появления «детей Хардинга» специалисты музея полагали, что знают, как выглядели наши первобытные предки. И решили, что они наверняка смуглые.

И неважно, что неандертальцы в десять раз дольше находились в бедной светом Европе, чем типичные предки шведов.

Рыжий мальчик на обложке был явно смущен.

Когда мой отец вошел на кухню и увидел эту обложку, он с отвращением покачал головой.

— Мерзость какая, — процедил он.

Я всмотрелась в выпуклое лицо мальчика. Я никогда еще не видела таких лиц.

— Кто он?

— Тупиковая ветвь. Дети будут сплошным убытком до конца своей жизни. Если честно, то это несправедливо по отношению к ним.

Первое из многих предсказаний насчет этих детей, которое мне довелось услышать…

Шли годы, дети росли, словно сорняки — и, как это было во всех популяциях, первое поколение, начавшее употреблять западную пищу, выросло на несколько дюймов выше своих предков. Хотя они и блистали в спорте, приемным родителям сообщили, что дети, скорее всего, будут отставать в школе. Они ведь первобытные, в конце концов.

Предсказание оказалось таким же точным, как и музейные витрины.

* * *

Когда я поднимаю глаза, руки священника уже воздеты к холодному белому небу.

— Благословен будь, Отец наш Небесный, да восславится имя твое во веки веков.

Изо рта священника при чтении вырывается пар. Этот отрывок я слышала и на похоронах, и на свадебных церемониях, он, как и сегодняшний мороз, подходит к ситуации.

— Да восславят Тебя небеса и творения Твои во веки веков.

Провожающие покачиваются от великанского дыхания палатки.

Я родилась в семье католиков, но все взрослые годы не видела пользы от публичной религии. До сегодняшнего дня, когда эта польза открылась столь ясно: неожиданное утешение — стать частью чего-то большего, чем ты сам. Утешение, что ты хоронишь своих мертвых не один.

Религия предоставляет тебе человека в черном, который что-то говорит над могилой любимого. Это ее первая обязанность. Если она этого не делает, это не религия.

— Ты сотворил Адама и дал ему в жены Еву, дабы она любила его и была опорой ему, и от этих двоих произошли все люди.

И все произнесли:

— Аминь, аминь.

* * *

В день, когда я узнала, что беременна, Дэвид стоял у окна, обхватив мои плечи огромными бледными руками. Он коснулся моего живота. За окном над озером к нам приближалась гроза.

— Я надеюсь, ребенок будет похож на тебя, — проговорил он своим странным глуховатым голосом.

— А я — нет.

— Лучше, если ребенок будет похож на тебя. Это облегчит ему жизнь.

— Ему?

— Я думаю, будет мальчик.

— И это все, чего ты ему желаешь? Легкой жизни?

— Разве не об этом мечтают все родители?

— Нет, — ответила я и коснулась живота. Положила свою ладонь поверх его огромной кисти. — Я надеюсь, наш сын вырастет хорошим человеком.

* * *

Я познакомилась с Дэвидом в Стэнфорде, когда он вошел в аудиторию, опоздав на пять минут.

Руки у него были толщиной с ногу обычного человека. А ноги — туловище. Его тело напоминало ствол дуба, выросшего на солнце. Одну из мощных призрачно-бледных рук покрывала рукавом татуировка, исчезающая под рубашкой. В ухе висела серьга, голова бритая. Густая рыжая козлиная бородка уравновешивала огромную шишку крючковатого носа и придавала объем маленькому подбородку. Из-под густых бровей смотрели большие и внимательные голубые глаза.

Вряд ли его можно было назвать красивым, потому что я не могла решить, так ли это. Но я не могла отвести от него глаз. Просто сидела и пялилась. На него все девушки пялились.

В те годы им было труднее попасть в программу высшего образования. Существовали квоты, и им, подобно азиатам, для зачисления требовалось набрать большой проходной балл.

В свое время немало спорили о том, что написать рядом с квадратиком для указания расы на их анкетах. За предыдущее десятилетие слово «неандерталец» превратилось в эпитет. И стало еще одним словом на букву «н», которое в приличном обществе не употребляется.

Я бывала на собраниях борцов за права клонов. Я слышала выступавших.

— Французы ведь не называют себя кроманьонцами, разве не так? — гремело из динамиков.

И поэтому слово возле квадратика менялось каждые несколько лет — по мере того, как анкеты для поступления в колледж стремились нанести на карту меняющуюся топографию политической корректности. Каждые несколько лет у этой группы появлялось новое название — и еще через несколько лет снова тонуло под грузом наваленных на него предрассудков.

Сперва их называли неандертальцами, потом архаиками, потом клонами, потом — что совсем нелепо — просто корейцами, потому что в этой стране родились они все, кроме одного. Через некоторое время после того, как слово «неандерталец» стало эпитетом, внутри их группы возникло движение, хотя и немногочисленное, по возвращению этого названия — чтобы использовать его внутри группы как признак силы.

Но со временем группа стала известна по названию, которое время от времени использовалось с самого начала. Названию, в котором заключалась скрытая суть их правды. Среди своих, а потом и во всем мире они стали называться «призраки». Все прочие определения отпали, а это окончательно закрепилось.

* * *

В 2033 году первый призрак подписал контракт с НФЛ. Он говорил на трех языках. К 2035 году в линии нападения каждой команды лиги имелось по призраку — им пришлось так поступить, чтобы сохранить конкурентоспособность. На Олимпиаде 2036 года призраки взяли золото в борьбе и силовом троеборье, причем почти в каждой из весовых категорий, где они участвовали. Кое-кто из них завоевал золотые медали в нескольких видах спорта.

Начался шумный протест со стороны других спортсменов, потерявших всякую надежду на состязание. Подавались петиции, чтобы призракам запретили участвовать в соревнованиях. Им предложили организовать собственные Олимпийские игры, отличающиеся от существующих. Юристы призраков осторожно и тактично указали на то, что из 400 рекордов в спринте на 100 метров 386 были установлены спортсменами, как минимум, с частичным африканским субсахарским происхождением, но никто не предлагал им устраивать свои Олимпийские игры.

Конечно же, группам расистов наподобие ку-клукс-клана и неонацистов эта идея понравилась, и они стали ее активно пропагандировать. Неграм тоже надо соревноваться с неграми — на своих Олимпиадах. После этого вся проблема дегенерировала в хаос.

* * *

Девочкой я помогала дедушке обрезать ветви его яблонь в Индиане. Как он мне объяснил, вся хитрость здесь в том, чтобы определить, какие ветки будут плодоносить, а какие — нет. И если хорошенько приглядеться к дереву, начинаешь понимать, по каким признакам это можно узнать. Все остальные ветки можно обрезать — они бесполезны.

От своей этнической идентичности можно избавиться путем аналогичной осторожной ампутации. Надо лишь посмотреть на лицо своего ребенка, и уже нет нужды гадать, на чьей ты стороне. Ты знаешь.

Я прочла в книге по социологии, что когда кто-то из привилегированного большинства женится или выходит замуж за представителя меньшинства, он приобретает социальный статус той самой группы меньшинства. И я вспомнила, что Вселенная напоминала мне серии концентрических окружностей, и ты видишь одни и те же формы и процессы, куда бы ты ни взглянул. Атомы — маленькие солнечные системы, шоссе — артерии страны, улицы — ее капилляры. И социальная система человечества подчиняется менделевской генетике, с ее доминантами и рецессивами. Этническая принадлежность меньшинства есть доминантный ген, когда она часть гетерозиготной пары.

* * *

В чикагском Музее естественной истории имени Филда много костей неандертальцев.

Их кости отличаются от наших. Причем не только их большие черепа или короткие, мощные конечности. Буквально каждая кость в их теле прочнее, толще, массивнее. Любой позвонок, любая фаланга пальца, любая косточка запястья толще, чем наши. И я иногда гадала, разглядывая эти кости: зачем им понадобились такие скелеты? Все эти кости, мышцы и мозг очень дороги, с точки зрения обмена веществ. Они должны чем-то окупаться, оправдываться. Но какая жизнь вызывает потребность в костях, напоминающих куски арматуры? При какой жизни может понадобиться грудина толщиной в полдюйма?

В эпоху плейстоцена ледники пробили себе путь на юг через Европу, изолировав популяции животных стеной льда. Они или адаптировались к суровым условиям, или вымерли. Со временем стадные животные стали массивными, более термически эффективными, и так началась эпоха плейстоценовой мегафауны. Хищникам тоже пришлось приспосабливаться. Саблезубый тигр, пещерный медведь. Они стали мощными, чтобы валить более крупную добычу. А то, что происходило с животными, происходило и с видом Homo, экспериментом природы, неандертальцем — абсолютным хищником тех регионов.

* * *

Три дня назад, в тот день, когда погиб Дэвид, я проснулась в пустой постели. И обнаружила его возле окна в гостиной. Обнаженный, он смотрел на зимнее небо, а его львиное лицо окутывала тень.

Стоя сзади, я видела треугольник его мощной спины на фоне серого неба. Я знала, что тревожить его сейчас нельзя. Он стал силуэтом на фоне неба и в тот миг стал и чем-то большим, и чем-то меньшим, нежели человек — вроде специально выведенной породы людей, приспособленной к жизни в условиях высокой силы тяжести. Одним из тех, кто выдержит нагрузки, способные раздавить обычного человека.

Он обернулся и посмотрел на меня.

— Сегодня будет метель, — сказал он.

* * *

В день, когда погиб Дэвид, я проснулась в пустой постели. И теперь я гадаю почему.

Возможно, он что-то заподозрил. Но что подняло его в такую рань? Может, приближение того бурана, о котором он говорил?

Знай он, сколь велик риск, мы бы не поехали на собрание — в этом я уверена, потому что он был осторожным человеком. Но я до сих пор гадаю, почему что-то внутри него не заставило приложить ухо к рельсам, ощутить, как дрожит земля, как несется к нам товарняк.

В то утро мы позавтракали. Поехали к няне и оставили у нее сына. Дэвид поцеловал его в щеку и взъерошил ему волосы. Не было ни прощального взгляда, ни ощущения, что они видятся в последний раз. Дэвид поцеловал мальчика, взлохматил его, и мы вышли. Мэри помахала нам на прощание.

До холла мы ехали молча. Поставили машину на переполненной стоянке, игнорируя толпу протестующих на противоположной стороне улицы.

Мы пожали руки другим гостям и прошли к своему столику. Предполагалось, что это будет скромный обед, цивилизованное мероприятие для денежных людей в дорогих костюмах. Дэвид был вторым выступающим.

Когда он поднялся на подиум, выражение его лица изменилось. В этот момент на какую-то секунду он взглянул на собравшихся, и его глаза стали печальными.

Дэвид прикрыл глаза, вновь открыл их и заговорил. Начал он медленно. Он говорил о потоке истории и симметрии природы. О высокомерии невежества и, понизив голос, о страхе.

— А из страха вырастает ненависть, — сказал он, обведя взглядом собравшихся. — Они ненавидят нас, потому что мы другие, — продолжил он, впервые за все время повысив голос. — Так происходило всегда, когда бы вы ни заглянули в историю. И мы всегда должны противостоять этому. Мы никогда не должны уступать насилию. Но у нас есть право бояться, друзья мои. Мы должны быть бдительны, или мы потеряем все, что обрели для наших детей и для детей наших детей.

Я уже слышала эту речь или ее части. Дэвид редко пользовался заметками, предпочитая говорить «из головы», собирая риторическую конструкцию, одновременно деликатную и мудрую. Он говорил еще минут десять и перешел к заключению:

— Они предлагали ограничить наше участие в спортивных состязаниях. Они устранили нас от получения большинства стипендий. Они ограничили нашу учебу в юридических и медицинских школах и участие в программах высшего образования. Это мягкие кандалы, в которые они нас заковали, и мы не можем молча сидеть и позволять подобное.

Толпа взорвалась аплодисментами. Дэвид поднял руки, призывая всех успокоиться, и вернулся на свое место. На подиум выходили и другие ораторы, но никто из них не отличался красноречием Дэвида. Или его силой.

Когда на место вернулся последний оратор, подали обед, и мы принялись за еду. Через час, когда тарелки опустели, мы снова пожали друг другу руки и начали расходиться по машинам. Собрание закончилось.

Мы с Дэвидом не торопились, болтали со старыми друзьями, но через какое-то время и мы оказались в вестибюле. Снаружи, на стоянке, происходили какие-то бурные события. Толпа протестующих выросла. Кто-то упомянул о разбитых машинах. Когда мы выходили на улицу, Том наклонился к уху Дэвида и что-то прошептал.

Все началось с метания яиц. Том повернулся, по его широкой груди стекал яичный белок. Ярости в его глазах хватило, чтобы меня напугать. Дэвид бросился вперед, схватил его за руку. На лицах кое-кого из толпы появилось удивление, потому что даже они не ожидали, что кто-то начнет швырять в нас, чем попало. Я тоже увидела группу молодых людей, сбившихся в кучку возле угла здания с яйцами в руках и с открытыми ртами — и время словно остановилось, потому что события могли повернуть как угодно, — и с неба вдруг упало яйцо, которое оказалось не яйцом, а камнем, и угодило в лицо Саре Митчелл (кровь на ее белой коже была шокирующе красной), и события прорвало, а время метнулось в обратную сторону, и все стало происходить слишком быстро, все одновременно, а не по очереди, как положено событиям. Внезапно пальцы Дэвида клещами стиснули мою руку, приподняв и увлекая обратно к зданию, а я пыталась удержаться на ногах. Кто-то завопил.

— Все назад, внутрь! — крикнул Дэвид. И тут завопила другая женщина, но уже иначе, предупреждающе — и тогда я услышала рев, какого мне никогда не доводилось слышать, а затем новые вопли, теперь уже мужские. Кто-то выскочил из толпы и бросился на Дэвида, тот уклонился настолько быстро, что меня швырнуло в сторону, зато кулак прошел в целом футе от его головы.

— Нет! — заорал Дэвид на того идиота. — Мы этого не хотим.

Тогда придурок снова замахнулся, и на этот раз Дэвид поймал его кулак своей огромной ручищей и рывком приблизил мужчину к себе.

— Мы так не делаем, — прошипел он и швырнул его в толпу.

Дэвид опять схватил Тома за руку, пытаясь направить его обратно к зданию:

— Не будь идиотом, не позволяй себя провоцировать.

Том зарычал, но все же дал себя увести. Кто-то плюнул ему в лицо, и я увидела его мертвые глаза — на него плюнули, но в ответ он ничего не сделал. А Дэвид все тащил нас к безопасности здания, отмахиваясь от проклятий людей, которым мог двумя пальцами свернуть шею. И не отвечал им до самого конца, когда путь ему преградил худой и лысеющий сорокалетний мужчина, поднял пистолет и в упор выстрелил в грудь.

* * *

Грохот был оглушительный.

…и та старая печаль исчезла. Сменившись раскаленной добела яростью и изумлением в широко раскрытых голубых глазах.

Люди пытались разбежаться, но им помешало давление толпы. Дэвид так и стоял, зажатый в толпе, глядя на свою грудь. Мужчина выстрелил еще трижды, прежде чем Дэвид упал.

* * *

— Пепел к пеплу, прах к праху. Прими брата нашего Дэвида в свои теплые объятия.

Священник опустил руки и закрыл Библию. Широкий гроб опустили в могилу. Дело сделано.

Доктор Майклс держал мальчика, пока сестра помогала мне сесть в лимузин.

* * *

Вечером того дня, когда был убит Дэвид, после госпиталя и вопросов полиции я поехала к няне забрать сына. Мэри обняла меня, и мы долго плакали в фойе.

— Что я скажу своему двухлетнему сыну? — спросила я. — Как я ему это объясню?

Мы прошли к передней комнате, и я остановилась в дверях. Я смотрела на сына так, как будто видела его впервые. Он крепкий, как и его отец, но кости у него длиннее. Одаренный ребенок, который уже знает буквы и может прочитать некоторые слова.

И это был наш секрет: даже не исполнилось три года, а он уже учится читать. И есть еще тысячи таких же, как он — новое поколение, лучшие из двух племен.

Возможно, ошибкой Дэвида было то, что он не понял — идет война. На любой войне есть лишь определенные люди, которые сражаются — и гораздо меньше тех, кто понимает, из-за чего реально идет сражение. Эта война не отличается от прочих.

Шестьдесят тысяч лет назад в мире обитали два вида людей. Были люди льда, и были люди солнца.

Когда климат стал теплее, ледяные поля отступили. Широкую африканскую пустыню отвоевали дожди, и люди солнца двинулись на север.

Мир тогда менялся. Европейская мегафауна исчезала. Хрупкое равновесие хищник-жертва нарушилось, и самый опасный в мире хищник обнаружил, что его источник жизни испаряется в теплый воздух. Без больших стад пищи стало меньше. Крупные хищники уступили место более стройным моделям, которым для выживания требовалось меньше калорий.

Люди солнца не были сильнее, умнее или лучше людей льда. Каин не убивал своего брата Авеля. Люди снега вымерли не потому, что были недостаточно хороши. Причина была в тех костях, мускулах и мозгах. Они вымерли, потому что платить за них приходилось слишком дорого.

Но сейчас проблемы другие. Сейчас мир снова изменился. В нем опять два вида людей. Но в эту новую эпоху победу одержит не более экономичная версия человека.

* * *

Дверь лимузина захлопывается. Машина трогается. По мере того как мы подъезжаем к воротам кладбища, выкрики становятся громче. Митингующие увидели, что мы приближаемся.

В полиции сказали, что убийство Дэвида было «преступлением в состоянии аффекта». Другие сказали, что он стал «неплановой целью». Не знаю, что из этого верно. Правда умерла вместе с убийцей, когда Том разнес ему череп одним ударом кулака.

Когда мы проезжаем ворота кладбища, выкрики становятся громче. В окно ударяет снежок.

— Остановите машину! — кричу я.

Я распахиваю дверцу. Вылезаю и направляюсь к удивленному мужчине. Тот стоит, в руке у него уже готов новый комок. Я даже не знаю, что сделаю, когда подойду к нему. Я привыкла игнорировать их. Привыкла молчать в ответ.

Я даю ему пощечину. Изо всех сил.

Поначалу он настолько потрясен, что не реагирует. Я бью его снова.

На этот раз он пятится, решив, что с него хватит. Люди начинают орать на меня, и я возвращаюсь к машине. Я усаживаюсь, и водитель отъезжает.

Сын смотрит на меня, но в его глазах не страх, как я ожидала, а гнев. Гнев на толпу. Мой огромный талантливый сын… эти люди даже не представляют, что они делают. Они понятия не имеют, какую бурю на себя накликают.

Когда мы проезжаем мимо последних митингующих, я вижу высоко поднятый плакат. Они снова вопят, обнаружив, на кого могут выплеснуть ярость. На плакате только одно слово: «Сдохните!».

«Не в этот раз, — мысленно отвечаю я. — Теперь ваша очередь».

ИСКУССТВО АЛХИМИИ

Иногда, когда я заезжал к ней, Вероника уже была обнаженной. Она лежала в шезлонге, установленном на газоне возле ее дома. Ее мускулистое темнокожее тело открывалось взгляду из окон второго этажа. Она скрещивала длинные ноги и томно поднимала веки. — На тебе слишком много одежды, — так она говорила. Я садился. Проводил рукой по гладким изгибам ее тела. Сплетал свои бледные пальцы с ее пальцами. История Вероники — воплощенная история здешних мест. Металлургические комбинаты и вымирающие маленькие города-государства вокруг них — все это северо-западная Индиана, причудливая смесь ландшафтов, к которой мы привыкли. Земля невозможных контрастов. Кукурузные поля, трущобы и богатые замкнутые сообщества. Заповедники и разрастающиеся заводы.

Допустим, это модель всей остальной страны. Допустим, это модель всего мира.

В холодные дни над побережьем озера Мичиган слоятся мощные массы белого дыма, извергающегося из доменных печей. Этот дым можно увидеть и в утренние часы, когда едешь на работу по автостраде 1-90: облака поднимаются над северным горизонтом широким горным хребтом, будто мы живем в Альпах, у подножия гор. Пугающая красота.

Когда мы познакомились с Вероникой, ей исполнилось двадцать пять — всего на несколько лет меньше, чем мне. Она была ослепительно красива и разочарована в жизни. Ее дом находился на фешенебельной Ридж-роуд и стоил больше, чем я зарабатывал за пять лет. Ее соседями были врачи, адвокаты и предприниматели. С внутреннего двора, где она лежала обнаженной, просматривалась церковная колокольня — зелень окислившейся меди над далекими крышами.

История Вероники — еще и история граней. Это главная тема моих теперешних размышлений. Линия, за которой одни вещи становятся другими. Точка, в которой грань становится достаточно острой, чтобы разрезать тебя.

* * *

Возможно, мы разговаривали о ее работе. Или она болтала без умолку, пытаясь скрыть свою нервозность, не помню.

Зато я помню дождь и жужжание двигателя ее БМВ. И еще я помню, как она сказала, сворачивая на Рэндольф-стрит:

— Его зовут Войчек.

— Это имя или фамилия?

— Не знаю, так он мне представился.

На нас надвигался Чикаго. Место встречи выбирала она — это был дорогой бар, работавший до двух часов ночи. Стильный, закрытый. Люди с громкими именами иногда приводили ее сюда на деловые обеды, если, конечно, заодно пытались с ней переспать. Сюда приходили богачи, чтобы напиться в компании богачей.

— Утверждает, что поляк, — продолжала она. — Но у него не совсем польский акцент. Скорее балтийский, чем славянский.

Это заявление меня удивило — вернее, то, что она смогла уловить разницу.

— Откуда он прибыл?

— Из Украины, но я уверена, что он не может туда вернуться. У него очень длинный список бывших должностей. Разные исследовательские центры и лаборатории. Множество сожженных мостов.

— Этот парень одиночка или на кого-то работает?

— Держится независимо, но я ни в чем не уверена.

Мы повернули налево. Дождь усилился, городские огни Чикаго отражались в мокром блеске. Справа показались зеленые львы. Мы пересекали реку.

— Он носит ее с собой? — спросил я.

— Не знаю.

— Но он пообещал, что принесет ее?

— Да, — она посмотрела на меня. — Он так и сказал.

— Господи…

На ее лице, освещенном красным светом приборной доски, появилось странное выражение. Мне потребовалось какое-то время, чтобы разгадать его. А потом я понял. За все полтора года нашего знакомства я никогда прежде не видел ее испуганной.

* * *

Впервые я встретился с ней в лаборатории. Я говорю «лаборатория», и люди представляют себе белые стены и стерильные пробирки. Они заблуждаются. Я занимаюсь в основном математикой и кое-чем близким к металлургии. Все это — за стенами из толстого стекла. Я смотрю в растровый электронный микроскоп, изучаю кристаллические решетки и их причуды.

Она вошла следом за Хэлом, начальником лаборатории.

— Это лаборатория памяти металлов, — сказал ей Хэл, делая жест в мою сторону.

Она кивнула. Молодая, стройная, с гладкой темной кожей, лицо, которое с первого взгляда показалось довольно наглым. Таково было мое первое впечатление о ней — симпатичная новая сотрудница, которую начальники вывели на экскурсию. Вот и все. Затем она прошла мимо меня, следом за менеджером, в глубь лаборатории. В то время я еще понятия не имел о том, кто она такая.

Я слышал, как менеджер продолжал что-то зудеть, показывая ей печи и газовый хроматограф в следующей комнате. Когда они вернулись, он шел за ней.

Она остановилась точно напротив моего стола.

— Значит, вы и есть тот самый гений, — услышал я.

И она направила его на меня. Этот взгляд. Она смотрела на меня большими темными глазами, и я почти видел, как движутся шестеренки — ее рот сложился в улыбку, которая пыталась казаться более чувственной, чем была на самом деле. Она улыбалась так, как будто знала что-то такое, чего не знал я.

Я мог бы сказать десятки разных вещей, но ядерный ветер за этими глазами снес все мои слова. Все, что осталось в итоге, — печальная истина. Я знал, что она имела в виду.

— Да, — сказал я. — Думаю, это я и есть. Она повернулась к менеджеру.

— Спасибо, что уделили мне время.

Хэл кивнул и ушел. Прошло несколько секунд, прежде чем я понял, что произошло. Начальника лаборатории — моего непосредственного руководителя — только что выгнали.

— Расскажите мне, чем вы тут занимаетесь? — попросила она. Прежде чем заговорить, я выдержал паузу, переживая сейсмический сдвиг. А затем начал повествование.

Пока я говорил, она улыбалась. Я выступал с этой речью перед аудиторией десятки раз, устраивая небольшие представления. Это фактически было частью моей работы, с тех пор как слияние двух корпораций сделало Аспар-Нагои крупнейшей в мире компанией по производству стали. Последние два года я работал на три различные корпорации, не покидая при этом своего кабинета.

Ребята с заводов называли их «белыми шляпами». Все эти команды менеджеров, которые устраивали туры по заводам, пожимали руки, улыбались из-под безупречно чистых белых касок, пытаясь вписать свое текущее окружение в схему последних международных приобретений компании. Больше всего их интересовали исследования. Здесь этих менеджеров было трудно вычленить из толпы «пиджаков», которые ежедневно отирались в лаборатории. Порой я затруднялся понять, с кем разговариваю. Но за две вещи я мог поручиться. Менеджеры обычно превосходили возрастом девушку, которая сейчас стояла передо мной. И они всегда, вплоть до нынешнего момента, были мужчинами.

Я объяснял все так же, как всегда. Ну, или, может, чуть более красочно. Вероятно, я немного рисовался. Не знаю.

— Никель-титановые сплавы, — произнес я. Открыв сушильную печь, я вытащил из нее небольшую полоску стали. Она была длинной и узкой, вырезанной почти по форме линейки.

— Сначала берем сталь, — сказал я, держась за полоску металла, — и нагреваем.

Я зажег бунзеновскую горелку и поднес сталь к пламени. Ничего не происходило десять, двадцать секунд. Она смотрела на меня. На мгновение я окинул себя внутренним взором: голубые глаза, следящие за нагревающейся сталью, короткие волосы, встопорщившиеся над защитными очками. Еще один техник-маньяк, еще один одержимый. Это был стереотип.

Пламя лизало края самого обыкновенного металла.

Я улыбнулся, и вдруг металл пошевелился.

Он сократился, словно мускул, словно живое существо, закручиваясь ленточкой, завитком, спиралью.

— Это вызвано реструктуризацией на микро- и наноуровне, — пояснил я. — Изменение формы происходит из-за фазовых превращений. Холодный — мартенсит, горячий — аустенит. Сталь запоминает свои предыдущие формы. В разных фазах она может принимать разный вид.

— Память металлов, — она кивнула. — Всегда хотела на это посмотреть. Какова область применения?

Сталь продолжала изгибаться, стягиваясь еще туже.

— Медицина, строительство, автомобилестроение, все, что угодно.

— Медицина?

— Для сломанных костей. Сплав, запомнивший нужную форму, трансформируется при температуре, близкой к температуре тела. Присоединяете пластинку к месту перелома, и тепло тела заставляет сплав стягивать оба конца сломанной кости.

— Любопытно.

— Сейчас также исследуется возможность применения этой технологии для сердечных эндопротезов. В узкие артерии можно помещать смятую в холодном виде стальную трубочку, которая расширится, как только нагреется до температуры крови.

— Вы также упомянули автомобилестроение. Я кивнул. Автомобили. Большие деньги.

— Представьте, что у вас образовалась маленькая вмятина на крыле. Вместо того чтобы возиться с ремонтом, вы просто достаете фен — и сталь принимает изначальную форму.

Она пробыла в лаборатории еще час, задавая умные вопросы и наблюдая за тем, как сталь остывает и распрямляется. Прежде чем уйти, она вежливо пожала мне руку и поблагодарила. Она так и не назвала своего имени.

Две недели спустя она вернулась. На этот раз уже без Хэла.

Она проскользнула в лабораторию, словно призрак. Это случилось в конце моей смены.

За две недели, прошедшие с ее предыдущего визита, я навел о ней справки. Я узнал ее имя и то, что она была не просто менеджером, она была руководителем высшего звена. Она получила диплом инженера на востоке, затем к двадцати годам стала аспиранткой «Лиги плюща»[25]. Она составляла отчеты для людей, которые занимались корпоративной экономикой, превышающей ВВП средней страны. Золотая дочурка, быстро продвигаемая в высшие сферы бизнеса. Штаб-квартира ее фирмы находилась в восточном Чикаго, но время от времени она летала в Корею, Индию, Южную Африку, инспектируя многочисленные новые учреждения, которые предстояло ввести в корпоративную сеть. Она была голосом в ухе мирового рынка приобретений.

Сегодняшний бизнес устроен в соответствии с законами дарвиновской теории эволюции. Крупная рыба заглатывает мелкую рыбешку. Корпорация Аспар-Нагои, по всеобщему признанию, была кашалотом. Если расти быстро и достаточно долго, то очень скоро потребуется целая армия одаренных людей, чтобы понять, чем вы владеете и как это все взаимодействует. Она была частью этой армии.

— Ну, и над чем еще вы работаете? — спросила она.

Я обернулся на голос Вероники — ее симпатичное лицо не выражало никаких эмоций, улыбка ушла с ее губ.

— Хорошо, — кивнул я. И на этот раз показал ей свои настоящие фокусы. Я показал ей, на что способен. Потому что она попросила об этом.

Мартенсит — своего рода искусство. Мягкое пламя — медленное, плавное разворачивание оригами.

Мы вместе смотрели на это. Огонь и металл, вещь, которую я никому ранее не показывал.

— Красиво, — прошептала она.

Я показал ей бабочку, моего маленького голема — тонкие стальные крылышки мотылька медленно сгибались, проходя фазовые изменения.

— Это сделали вы? Я кивнул.

— Тут нет механических частей, — пояснил я. — Единый лист стали.

— Похоже на магию, — она тронула бабочку тонким указательным пальцем.

— Всего лишь наука, — ответил я. — Продвинутая наука.

Мы следили за тем, как бабочка остывала, медленно взмахивая крыльями. Затем она начала сворачиваться, превращаться в кокон.

— Прорывом стало использование сдвигов на микроуровне, — пояснил я. — Это дает больший контроль над формой.

— А почему именно эта форма? Я пожал плечами.

— Нагреваешь медленно, и получается бабочка.

— А что произойдет, если нагревать быстро? Я посмотрел на нее:

— Будет дракон.

* * *

Той ночью, когда я пришел к ней, она медленно снимала одежду, и ее губы были очень сообразительными. Хотя я был выше ее на полголовы, я обнаружил, что ее ноги такой же длины, как мои. Сильные, стройные ноги бегуньи, пучки мускулов на икрах напоминали кулаки. Затем мы распластались на темных простынях и наблюдали за тем, как уличные огни, проходящие сквозь занавески, рисуют узор на стене.

— Останешься до утра? — спросила она.

Я подумал о своем доме, о пустых комнатах и тишине.

— Ты хочешь, чтобы я остался? Наступила пауза.

— Да, хочу.

— Тогда останусь.

Вентилятор над ее кроватью мягко жужжал, гоняя воздух и охлаждая пот на моем голом теле.

— Я изучала тебя последнюю неделю, — сообщила она. — Вернее, то, чем ты занимаешься.

— Наводила обо мне справки?

Она проигнорировала этот вопрос и положила руку мне на плечо.

— У Нагой есть лаборатории в Азии, которые работают в параллельном с тобой направлении. Ты знал об этом?

— Нет.

— Умные сплавы с химическими переключателями вместо тепла. И всякие еще более странные вещи. Специальный медно-алюминиево-никелевый сплав, формой которого можно управлять удаленно определенной частотой. Нажимаешь кнопку на передатчике, и происходит изменение фазы благодаря какому-то резонансу. Впрочем, большую часть объяснений я не поняла. Это еще какие-то разновидности твоей волшебной стали.

— Не волшебной, — поправил я.

— Современная химия выросла из искусства алхимии. С какого момента она снова становится алхимией?

— В душе она всегда была алхимией. Просто теперь мы достигли в этом больших успехов.

— Должна сказать тебе, — начала она, запуская пальцы в мои волосы, — что я не верю в межрасовые связи.

Тогда она произнесла это в первый раз — а затем часто повторяла на протяжении следующих полутора лет, как правило, когда мы лежали в постели.

— Значит, не веришь?

— Нет, — ответила она.

В темноте она была силуэтом, причудливой тенью на фоне лившегося из окна света. Она смотрела в потолок, не на меня. Я изучал ее профиль — округлый лоб, линия подбородка, расположение рта, — рот располагался не просто между носом и подбородком, но еще и выступал вперед, будто что-то в архитектуре ее лица тянулось наружу. Она носила серое стальное ожерелье с логотипом Аспар-Нагой. Ожерелье блестело на темных изгибах ее груди. Я прикоснулся пальцем к ее нижней губе.

— Ты не права, — сказал я.

— Как это?

— Я их видел. Они существуют. Я закрыл глаза и уснул.

Дождь стихал, создавая лужи на чикагских улицах. Мы припарковали машину на стоянке. Когда мы подошли к ресторану, Вероника сжала мою руку.

Войчека я увидел сразу. Он оказался моложе, чем я ожидал — бледный, широколицый, с бритой головой, в темных очках. Он стоял у входа в ресторан, скрестив руки на груди. Парень больше походил на вышибалу, чем на ученого.

— Вы, должно быть, Войчек, — произнесла Вероника, протягивая руку.

На мгновение он заколебался.

— Не ожидал, что вы черная. Она лишь слегка сощурилась.

— Да, некоторые люди этого не ожидают. Знакомьтесь, мой помощник Джон.

«Типичная восточно-европейская бестактность», — подумал я, а затем кивнул и пожал ему руку. Войчек не был расистом. Просто люди, приезжающие в эту страну, не знают, чего не следует говорить. Они не понимают контекста. На одном сталелитейном заводе в Чикаго русский ученый как-то спросил меня, довольно громко, как я отличаю мексиканских рабочих от пуэрториканцев. Ему действительно было любопытно.

— Их не различают, — ответил я ему. — Никогда.

Хозяйка провела нас по темному ковру, мимо рядов растущего в горшках бамбука, и усадила за стол. Официантка принесла напитки. Войчек снял очки и потер переносицу. Темные стекла, как я заметил, были корректирующими линзами. За последние десять лет хирургия в штатах стала настолько дешевой и доступной, что сейчас очки носили только иностранцы и любители старины. Войчек сделал большой глоток своего коктейля и перешел прямо к делу.

— Давайте условимся о цене. Вероника покачала головой.

— Сначала мы должны узнать, как это изготовить.

— За эту информацию вы и будете платить, — у него был сильный акцент, и он разговаривал достаточно медленно для того, чтобы его поняли. Он раскрыл кулак и показал нам маленькую серую флешку, которая стоит тридцать долларов в «Бест Бай». Его пальцы снова сжались в кулак. — Эти данные здесь. Вы сможете их понять.

— А вы? — спросила Вероника. Он улыбнулся:

— Я понимаю достаточно, для того чтобы знать, чего это стоит.

— Откуда это?

— Изначально из Донецка. Затем лаборатория в Кишиневе. Сейчас разработкой владеет компания, которая предпочитает скрывать свое название. Работа совершенно секретная. Всего несколько людей в компании знают об этом прорыве. У меня есть все файлы. Теперь давайте обсудим цену.

Вероника молчала. Она знала, что лучше не делать предложение первой.

— Сто тринадцать тысяч, — объявил Войчек.

— Довольно точная цифра, — усмехнулась Вероника.

— Да, это ровно в два раза больше, чем я получу, сделав предложение первому встречному.

Вероника моргнула.

— Значит, вы возьмете половину?

— Вы предлагаете пятьдесят шесть с половиной тысяч? Мой ответ: нет. Но тут я почешу подбородок и, чувствуя себя щедрым, скажу, что мы можем разделить разницу. Мы же ведем переговоры, не так ли? Затем один из нас проведет расчеты, и мы придем к восьмидесяти пяти тысячам. Эта цифра для вас достаточно круглая?

— Пятьдесят шесть тысяч мне нравились больше.

— Восемьдесят пять минимум.

— Это слишком много.

— Вы что, хотите меня разорить? Вы уже отговорили меня от ста тринадцати тысяч…

— Мы не сможем заплатить… Войчек поднял руку.

— Восемьдесят пять в течение трех дней.

— Не знаю, сможем ли мы достать эту сумму за три дня.

— Если не сможете, я исчезну. Все просто. Вероника посмотрела на меня. Впервые за всю встречу я подал голос:

— Откуда нам знать, что мы покупаем? Вы хотите, чтобы мы заплатили восемьдесят пять штук за какую-то флешку?

Войчек посмотрел на меня и нахмурился.

— Нет, конечно же, — он раскрыл второй кулак. — Еще и за это, — он уронил что-то на стол. Что-то, похожее на маленькую красную проволочку.

— Люди погибли из-за этой вещицы, — он указал на проволоку. — Можете взять себе.

Я посмотрел внимательнее. Это была не одна проволока, а два отдельных куска. Два проводника, покрытых резиновой изоляцией, вроде тех, что можно найти под выключателем. Войчек заметил наше с Вероникой замешательство.

— Изоляция нужна для защиты и для того, чтобы сделать ее видимой, — пояснил он.

— Зачем ей защита?

— Не ей. Вам. Изоляция защищает вас. Вероника встала и посмотрела на меня.

— Пойдем. Он просто тратит наше время впустую.

— Нет, подождите, — сказал Войчек. — Смотрите, — он взял одну из проволочек и аккуратно поднял ее за конец. Другая проволочка тоже поднялась, оторвалась от поверхности стола, словно это был трюк фокусника.

Тогда я понял, что ошибался. Все же перед нами была одна проволока, а не две.

— В середине не хватает десяти сантиметров покрытия, — объяснил Войчек, — вы должны видеть, что находится под ним.

Но в слабом свете видеть было нечего. Я наклонился поближе. Совсем ничего. В том месте, где покрытие было удалено, проволока оставалась невидимой.

— Что это? — спросил я.

— Одна из форм углерода, из структурного семейства фуллеренов. Забирайте, — предложил он. — Проводите тесты, подтверждайте. Но помните, что без этого проволока — всего лишь игрушка, — он достал флешку. — Здесь рассказывается, как производятся углеродные нанотрубки. Как из них можно делать листы, какая лаборатория ведет исследования и прочее.

Я уставился на собеседника:

— Самая длинная углеродная нанотрубка, которую когда-либо удавалось сделать, была длиной всего в сантиметр.

— Вплоть до нынешнего момента, — ответил Войчек. — Теперь их длина может достигать многих миль… Возвращайтесь через три дня. Вы даете мне восемьдесят пять тысяч, я даю вам информацию о том, где была сделана эта графеновая веревка.

Вероника взяла проволоку.

— Хорошо, — сказала она. — Три дня.

* * *

Мой отец был рабочим сталелитейной компании, как и его отец.

А мой прадед поселился здесь еще до того, как появились заводы. Он был строителем. Он жил в этих местах в те далекие времена, когда побережье озера Мичиган было нетронутой полосой песка — от Иллинойса до города Сент-Джозеф. В начале века он построил кладбище — большой каменный мавзолей, в котором хоронили первых поселенцев. Сейчас это место посещают туристы. Оно включено в список исторических достопримечательностей, и я вожу туда дочек своей сестры каждое лето.

Есть даже улица, названная в честь моего прадеда. Не потому, что он был важной персоной, нет. Просто он был единственным человеком, который там жил — до городов, до королевств огня и ржавчины. Эта дорога вела к его дому, и ее назвали его именем. Сейчас улицу наводняют двухэтажные автобусы.

Я пытаюсь представить, как в те времена выглядела эта часть Индианы. Леса, болота. Наверное, здесь было красиво.

Иногда я выхожу ночью на мол и наблюдаю, как в темноте раскачиваются корабли. Со стороны воды завод похож на город. Большой, расползающийся город. Видно сияние тысячи огоньков, слышен перестук вагонных колес и грохот тяжелых машин. А затем из домны выплескивается жар, фальшивый рассвет, сияющий оранжевым и красным. Языки пламени, отраженные в волнах озера Мичиган, подобны дыханию дракона. Они распугивают тьму, словно адское пламя.

* * *

Возвращаясь в Индиану, мы молчали. Дождь прекратился. Приоткрытые окна машины позволяли ветру проникать внутрь. Мы были поглощены своими мыслями.

Нить — так мы ее называли — лежала свернутой в ее сумочке.

— Думаешь, она настоящая? — спросила Вероника.

— Завтра узнаем.

— Ты можешь провести тесты в своей лаборатории?

— Да, — ответил я.

— Думаешь, он действительно тот, за кого себя выдает?

— Нет, он даже не пытается.

— Он назвал ее графеновой веревкой, а это не совсем правильно.

— Правда?

— Пучки трубок по своей природе действительно должны собираться в веревки, удерживаемые вместе силами Ван-дер-Ваальса. Эту ошибку мог допустить только тот, кто знаком с теорией.

— Значит, он знаком с теорией лучше, чем пытается показать?

— Возможно, но мы никак не сможем это выяснить, — заключила она.

Весь следующий день я ждал, пока коллеги разойдутся по домам, а затем достал нить из портфеля и положил ее на лабораторный стол. Я запер дверь в лабораторию и включил разрывную машину. Замерцал флуоресцентный свет. Нить была очень маленькой. Она лежала на столе и, казалось, ничего собой не представляла. Кусочек изолированной проволоки из ящика для инструментов рядового электрика. Но она тем не менее была точкой опоры, способной перевернуть мир. Если только она действительно была тем, чем должна была быть. И если это действительно так, мир уже изменился. Просто мы узнавали об этом только сейчас.

Эксперименты заняли почти весь вечер. Когда я закончил, то вернулся в кабинет и открыл бутылку, которую хранил в нижнем ящике. Я сел и сделал глоток.

В моем кабинете тепло. Кабинет представляет собой маленькую комнатку в подсобном помещении лаборатории, образованную сдвинутыми полками. Эта комнатка называется кабинетом, потому что там находятся мой стол и мой компьютер. Если бы их не было, ее можно было бы спутать с гардеробом или маленьким чуланом. Одну сторону занимают ящики с документами. Окон нет. Стена слева от меня покрыта сотнями стикеров, словно перьями. Другая стена металлическая, белая. К ней магнитами для холодильников прилеплены десятки календарей, фотографий, бумаг. Там можно найти список внутренних телефонов, распечатку лабораторной политики менеджмента качества и листок бумаги с описанием геометрии кристаллических систем. Там же есть список проводимых лабораторией работ. Фотография моей сестры, сделанная на летней вечеринке три года назад. Таблица Менделеева. Снимок парусника. Голубые волны. И фотография штаб-квартиры Аспар-Нагои в Лондоне.

Вероника появилась сразу после полуночи. Когда она вошла, я наблюдал за бабочкой.

— Ну? — спросила она.

— Я не смог ее разрушить.

— Что ты имеешь в виду?

— Я не смог установить предел ее прочности на разрыв, потому что она так и не порвалась. Если она не рвется, нет и результата.

— А остальные тесты?

— Она пережила давление в тридцать две тысячи фунтов на квадратный дюйм. Выдержала восемьсот градусов по Фаренгейту без потери проводимости. Просвечивающая электронная микроскопия позволила мне получить визуальное изображение. Вот эти картинки, — я протянул ей стопку распечаток. Она просмотрела их одну за другой.

Вероника задумалась. Села.

— Что это значит?

— Это значит, что им удалось, — ответил я. — Под воздействием невероятно высокого давления нанотрубки могут связываться. По крайней мере, согласно теории. Углеродное связывание описывается в квантовой химии как совмещение орбиталей. Они заменили некоторые Бр2-связи на spS-связи алмаза.

Вероника выглядела печальной. Она поцеловала меня, поцелуй тоже был печальным.

— Где это можно использовать?

— Где угодно. Буквально где угодно. Все, что может сделать сталь, эти углеродные нанотрубки сделают лучше. Они суперлегкие и суперпрочные, идеальны для самолетов. С этим материалом пресловутый космический лифт может стать реальностью.

— Потребуется еще множество исследований…

— Да, конечно, и на это уйдут годы. Неизвестно, на что будет способен этот материал, если его изготовить как следует. Диапазон безграничен: начиная с висячих мостов и заканчивая космическими кораблями. Он может привести нас к звездам. Поверь, мы находимся на пороге революции.

Я еще раз взглянул на нить. А потом наконец высказал то, что беспокоило меня последние шестнадцать часов.

— Почему Войчек пришел к тебе? — спросил я. — Почему он принес это именно в компанию, производящую сталь?

Последовала небольшая пауза.

— Если ты изобретаешь двигатель, который работает на воде, зачем предлагать его нефтяной компании? — она взяла нить. — Есть только одна причина, Джон. Потому что нефтяная компания обязательно его купит, — она посмотрела на красный провод. — Для того, чтобы закопать это изобретение.

В ту ночь мы напились. Я стоял у окна второго этажа ее дома и изучал этот тихий район, смотрел, как дорогие машины проезжают по Ридж-роуд. Эта дорога аккуратно разрезает Лэйк Каунти. К югу земля становится выше. К северу она понижается, спускаясь к разрастающимся городам, к болотам и озеру Мичиган. Длинный, низкий гребень был когда-то краем ледника, той самой линией, где ледник остановился во время последнего ледникового периода, толкая перед собой грязь и камни. Потом он растаял, отступил и превратился в Великие озера, а тысячи лет спустя строители стояли на гребне и думали, что вполне логично будет проложить дорогу по естественному изгибу земли. И они построили то, что построили, и назвали это единственным подходящим именем: Ридж-роуд. Четкая линия, после которой одна вещь становится другой.

Я обернул очищенную от изоляции нить вокруг пальца и затянул ее, наблюдая как на коже проступает кровь. Нить была не только прочной и тонкой. Она была еще и острой. Когда я проводил тесты, то убрал почти всю изоляцию, оставив только несколько дюймов на концах. Вся остальная часть нити осталась обнаженной. И невидимой.

— Ты порезался, — заметила Вероника. Она поцеловала ранку. Мое первое признание в любви было почти случайным. Я сказал это, уже засыпая: «Спокойной ночи, я тебя люблю». Слова вырвались у меня, прежде чем я это понял. Просто сработала старая привычка — ведь каждая старая связь живет под кожей новых. Обещания. Слова. Прямо здесь, под кожей. Я почувствовал, как Вероника застыла у меня за спиной, и провалился в сон. А наутро понял, что она так и не сомкнула глаз.

На следующую ночь после той, когда я испытывал нить, я лежал на кровати и следил за ее дыханием. Скомканные одеяла валялись на полу.

Свет, проникавший через окно, блестел на ее ожерелье, на тонком узоре «в елочку», окантовывавшем какой-то новый вид стали с эмблемой Аспар-Нагои, сверкавшей на ее темной коже. Я провел пальцем по пластинке с узором. Странный способ соединять металл.

— Это они тебе дали? Она потрогала ожерелье.

— Они дали такое каждому из нас, — ответила она. — Привилегия руководителей. Эта штука должна дорого стоить.

— Логотип ее портит, — заметил я. — Словно ярлык.

— Вес так или иначе имеет свой ярлык, — сказала она. — Я однажды встречалась с ним.

— С кем?

— Имя на ожерелье.

— Нагой? Ты видела его?

— На заводе во Франкфурте. Он проходил мимо в окружении своей свиты и пожал мне руку. Он оказался выше, чем я думала, но его рукопожатие было дряблым и водянистым, он даже не согнул пальцев, словно я коснулась плавника. Было очевидно, что западные традиции вызывают у него отвращение. Я готовила себя к тому, что он мне понравится, произведет впечатление или хотя бы просто окажется обычным человеком.

Она надолго замолчала, я даже решил, что она заснула. Когда Вероника наконец заговорила, ее голос изменился.

— Я никогда не судила о людях по их рукопожатию, — сказала она. — Но все же… от этого случая у меня до сих пор мурашки по коже. Они заплатили шестьдесят шесть миллиардов за приобретение Аспар. Ты можешь вообразить такую кучу денег? Такое количество работников? Подобную власть? Когда его дочь разводилась, акции компании упали на два процента. Ты представляешь себе, сколько это — два процента?

— Думаю, моего воображения не хватит…

— В одну только инфраструктуру вбуханы миллиарды. Еще больше вложено в активы и исследовательские организации, не говоря уже о самих заводах. Эти активы можно перевести в реальные доллары. Реальные деньги, которые пойдут на новые приобретения, и монстр разрастется еще сильнее. Если развод дочери Нагой снизил общую стоимость на два процента, что, как ты думаешь, произойдет, если на рынке появится конкурент, новый вид углерода?

Я провел пальцем по ее ожерелью.

— Думаешь, они попытаются остановить это?

— Деньги Нагой вложены в сталь. Если на рынке появится альтернативный продукт, каждый завод, которым он владеет, каждая его акция по всему миру внезапно обесценятся. Миллиарды долларов просто исчезнут.

— И что же мы сделаем?

— Мы получим данные. Я напишу отчет. Устрою презентацию. Комитет внезапно заинтересуется покупкой некоей компании в Европе. Если эта компания откажется, Аспар-Нагой скупит все их акции и в любом случае завладеет добычей. А затем закроет компанию.

— Это им нс поможет. Луддиты в конце концов все равно проигрывают.

Она улыбнулась.

— Три самых богатых человека в мире владеют таким же количеством денег, как сорок восемь беднейших народов, — сказала она. — Вместе взятых.

Я следил за ее лицом. Она продолжала:

— Мировой ВВП составляет примерно пятьдесят четыре триллиона долларов, при этом существуют миллионы людей, которые пытаются жить на два доллара в день. Ты веришь в то, что бизнес приносит пользу?

— Нет, но я верю в рынок. Лучший продукт всегда найдет путь к покупателю. Даже Аспар-Нагои не сможет этому помешать.

— Ты говоришь так только потому, что не понимаешь, как на самом деле работает механизм. Когда-то давно это, может, и было правдой. А сегодня Аспар-Нагои захватывает одну компанию за другой, и они не упустят технологию, которая обесценит их основные активы.

Вероника замолчала.

— Зачем ты занялась сталью? — спросил я. — Что привело тебя сюда?

— Деньги, — ответила она. — Просто деньги.

— Тогда почему ты не рассказала своим начальникам о Войчеке?

— Не знаю.

— Ты им расскажешь?

— Нет, не думаю.

Затем наступила долгая пауза.

— Что ты собираешься делать?

— Купить их, — ответила она. — Купить данные Войчека.

— И что потом? После того, как ты их купишь?

— После того, как я их куплю, я выложу их в Интернет.

* * *

Казалось, поездка к Войчеку длилась целую вечность. Измотанные пробками, мы наконец достигли Халстед-стрит. На то, чтобы добраться до центра Чикаго, потребовался еще час.

Мы припарковались на той же самой стоянке, и Вероника снова стиснула мою руку, когда мы шли к ресторану.

Но на этот раз Войчек не стоял вышибалой у входа. Его вообще не было. Мы подождали несколько минут, а потом вошли. Сели за тот же столик. Мы не разговаривали. У нас не было причин.

Несколько минут спустя мужчина в костюме подошел к нам и сел за столик. Серый человек в сером костюме. В черных кожаных перчатках. Ему было за сорок, но при этом он напоминал атлета — широкоплечий, мускулистый, с тяжелой нижней челюстью. Над широким лбом кудрявились рыжеватые волосы. Официантка спросила, будем ли мы что-то заказывать.

— Да, конечно, — ответил мужчина. — Бурбон. Ах, да, и еще для моих друзей — «Бэйлиз» для него и… что там? — он посмотрел на Веронику. — Кока-кола, правильно?

Вероника не ответила. У мужчины был британский акцент.

— Кока-кола, — сказал он официантке. — Спасибо. Он улыбнулся и повернулся к нам.

— Вы знаете, что бурбон был признан официальным спиртным напитком США, признан законом конгресса?

Мы хранили молчание.

— Поэтому я всегда пил его, когда приезжал в штаты. Я хотел приобщиться к настоящей американской культуре. Я хотел пить бурбон так, как его пьют американцы. Но потом я узнал один секрет, который меня расстроил…

Мужчина достал из внутреннего кармана пиджака какой-то предмет и положил его на стол. Очки. Очки Войчека — оправа неестественно согнута, обе линзы разбиты.

Мужчина провел пальцем по скрученной оправе.

— Я обнаружил, что американцы па самом деле не пьют бурбон. Большинство даже ни разу его не пробовали. Тогда почему он является официальным спиртным напитком вашей страны?

У нас не было никаких мыслей по этому поводу.

— Хотите услышать, что я об этом думаю? — спросил мужчина. Он наклонился вперед и начал говорить тихо. — Я разработал теорию. Я думаю, что все это ложь. Полагаю, кто-то из вашего конгресса занимался продажей бурбона тогда, много лет назад. Продажи падали, и в итоге возникла идея сделать бурбон официальным напитком страны, чтобы набить свои карманы. Хотите услышать, что еще я обнаружил во время своих путешествий? Нет? Что ж, я все равно расскажу. Я понял, что мне на самом деле не важно, как это произошло. Я обнаружил, что мне нравится бурбон. И я чувствую, что пью самый американский напиток в мире, потому что так сказал ваш конгресс, вне зависимости от того, правда это или нет. Способность поверить в ложь может оказаться очень важным талантом… Вам, наверное, интересно, кто я такой.

— Нет, — ответила Вероника.

— Хорошо. Значит, вы достаточно умны, чтобы понимать: это не важно. Вы достаточно умны, чтобы понять: если я здесь, значит, ваш друг уже не вернется.

— Где он? — спросила Вероника.

— Не могу сказать, но будьте уверены: где бы он ни был, он об этом жалеет.

— Вы пришли сюда ради денег?

— Денег? Ничто не интересует меня меньше, чем ваши деньги.

— Где флешка? — поинтересовалась Вероника.

— Вы имеете в виду это? — мужчина подержал серую флешку между затянутыми в кожу большим и указательным пальцами, после чего засунул ее в нагрудный карман аккуратного серого костюма. — Боюсь, ближе вы к ней не подберетесь. Ваш друг, видимо, думал, что это принадлежало ему. Я избавил его от этого заблуждения.

— Чего вы хотите? — спросила Вероника.

— Я хочу того же, чего и все остальные, моя дорогая. Но сегодня я пришел сюда ради того, чтобы закончить одно дело. И вы можете мне посодействовать.

Молчание. Два удара сердца.

— Где нить? — спросил он.

— Он так и не дал ее нам.

Серые глаза незнакомца наполнились печалью. Словно у отца, недовольного капризным ребенком.

— Я разочарован, — произнес он. — Я думал, между нами возникло доверие. Знаете, что такое преданность?

— Да.

— Нет, не думаю, что знаете. Преданность вашей компании. Преданность общему делу. За вами приглядывали очень важные люди, Вероника. У вас есть высокопоставленные друзья.

— Вы из Аспар-Нагои?

— А вы как думали? — Я…

— Вы привели в замешательство некоторых людей, которые вам доверяли. Вы привели в замешательство очень важных людей.

— Я не собиралась действовать против компании.

— Никто никогда не собирается, как показывает мой опыт, — он развел руками. — Тем не менее результат вы видите не хуже меня… Что вы намеревались сделать с этими данными, после того как получите их?

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

В глаза мужчины вернулась печаль. Он грустно покачал головой.

— Сейчас я задам вам вопрос. Если вы солжете, обещаю, — он снова наклонился вперед, — я обещаю, что заставлю вас об этом пожалеть. Вы мне верите?

Вероника кивнула.

— Хорошо. Нить у вас с собой?

— Нет.

— Тогда вот что мы сейчас сделаем, — сказал он. — Мы уйдем. Мы поедем туда, где находится нить, и вы отдадите ее мне.

— Если она действительно у меня, и я отдам ее вам, что произойдет потом?

— Возможно, вам придется искать другую работу, не знаю. Это дело касается только вас и вашей компании. Я здесь лишь для того, чтобы забрать нить.

Мужчина встал. Он положил на стол стодолларовую купюру и взял Веронику за руку. Он взял ее так, словно у них было свидание после бала — просто джентльмен повел свою даму к выходу. Только я видел, как его пальцы глубоко вонзились в ее плоть.

Я шел следом за ними. Когда мы подошли к двери, я взял один из этих модных горшков с бамбуком и обрушил его на голову незнакомца.

Удар получился мощный. Все посетители ресторана повернулись к нам. Я нагнулся и извлек флешку из кармана поверженного громилы.

— Бежим, — сказал я Веронике.

Мы кинулись прочь, навстречу ночному воздуху.

— Какого черта?! Что ты творишь? — закричала она.

— Войчек мертв, — ответил я. — Мы следующие.

Вероника села за руль и рванула прочь со стоянки как раз в тот момент, когда наш новый «друг», спотыкаясь, выбрался из ресторана.

* * *

БМВ ехал быстро. Быстрее, чем я ожидал. Вероника вдавила педаль в пол и только успевала увертываться от машин. Мимо проносились пятна света.

— Они все равно придут за нами, — сказала она.

— Ага.

— Что мы будем делать?

— Нам придется их опережать.

— Как? Куда мы направимся?

— Главное — пережить сегодняшний вечер, а потом займемся всем остальным.

— Можем улететь куда-нибудь, — предложила она.

— Нет, то, что случится сегодня, решает все. Эта нить — наша единственная страховка. Без нее мы — покойники.

Ее руки впились в руль.

— Где она? — спросил я.

— У меня дома. — Вероника не отпускала педаль газа. — Прости, что втянула тебя в это.

Когда мы были уже возле ее дома, на лбу Вероники появилась складка, потом она поморщилась. Какое-то мгновение моя подруга выглядела озадаченной, затем удивленной. Ее рука потянулась к шее. Все произошло очень быстро.

Я успел заметить, как ожерелье Вероники стало равномерно серым. В ее глазах мелькнул ужас — за секунду до того, как сплав претерпел фазовое превращение. Мгновение паники — а затем ожерелье сдвинулось, свернулось, пластинка с рисунком «в елочку» затянулась вокруг ее шеи, словно колючая проволока. Женщина начала задыхаться, отпустила руль и схватилась за горло. Впившись в руль одной рукой, другой я попытался стянуть с нее ожерелье. Но оно уже исчезло, проникнув сквозь кожу, из горла хлынула кровь, выплескиваясь в такт крикам несчастной. Крики превратились в бульканье, когда лезвие разрезало гортань.

Я закричал, автомобиль потерял управление. Раздался визг тормозов, машину понесло в сторону, я услышал хруст ломающегося стекла и металла. Земля поменялась местами с темным небом, перевернувшись трижды, прежде чем остановиться.

Сирены. Скрип вращающегося колеса. Я посмотрел на нее. Мертва. Неповторимый взгляд ушел навсегда, шестеренки в глазах остановились. Логотип Аспар-Нагои выскользнул из ее раны, когда ожерелье снова прошло через фазовое превращение, расширяясь до своего изначального размера. Я подумал о лабораториях в Азии, о параллельном проекте. Я подумал об ожерельях, которые, как сказала Вероника, дали «каждому из нас».

Я выбрался из разбитой машины и встал, покачиваясь. Сирены приближались. Оставшееся до ее дома расстояние я преодолел бегом.

Добравшись до входной двери, я дернул за ручку. Заперто. Я остановился, переводя дыхание. Отдышавшись, выбил дверь. Вошел внутрь, поднялся по лестнице.

Нить лежала в шкатулке с драгоценностями, на комоде. Я окинул комнату прощальным взглядом. Я понимал, что в последний раз стою в ее спальне. Кровать была аккуратно застлана. Печаль обрушилась на меня, словно товарный поезд. Я отогнал се. Позже. Разберусь с этим позже.

Спускаясь по лестнице, я остановился. Входная дверь была закрыта. Не мной.

Я замер, прислушиваясь.

Первый удар перебросил меня через стул.

Мужчина в сером возник передо мной, улыбаясь.

— Я собирался быть добрым, — произнес он. — Собирался сделать все быстро. Но ты ударил меня проклятым горшком.

Молниеносное движение — и его нога взлетела, устремляясь к моей голове.

— Теперь я не буду торопиться.

Я попытался подняться, но мир уплыл в сторону. «Серый» ударил меня в бок, и я почувствовал, как ломаются ребра.

— Давай вставай, — сказал он. Я пытался дышать. Еще один удар. Еще.

Я подтянул тело к дивану. Он схватил меня и ударил в лицо. Кровь из моей губы брызнула на белый ковер Вероники. Его нога снова двинула меня по ребрам. Треск. Я упал на спину, извиваясь в агонии. Его нога поднялась и опустилась, потому что я попытался обвиться вокруг нее, инстинктивно защищая жизненно важные органы. Он пнул меня в лицо, и моя голова откинулась назад. Мир почернел.

Когда я открыл глаза, он нависал надо мной, улыбаясь:

— Давай же.

Он поднял меня на ноги. Его правая рука схватила меня за горло и прижала к стене, словно стальные тиски.

— Где нить?

Я пытался ответить, но дыхание перехватило. Он улыбнулся еще шире, поворачиваясь ко мне ухом.

— Что-что? Не слышу.

Еще одно невидимое движение — и возникла его вторая рука. Он прижал бритву к моей щеке. Холодная сталь.

— Я спрошу тебя еще раз, — пояснил он, — а затем начну срезать ломтики с твоего лица. Я буду делать это медленно…

Он слегка ослабил хватку, чтобы я мог набрать воздуха.

— А теперь отвечай: где нить?

Я обернул петлю вокруг его кисти.

— Здесь, — ответил я и дернул.

Я почти не почувствовал сопротивления. Рука тяжело шлепнулась на пол, выплескивая фонтан крови. Он уронил бритву на ковер. Он выглядел смущенным. Потом удивленным. Как Вероника. Он нагнулся за бритвой и даже успел поднять ее другой рукой, но я уже туго затянул петлю вокруг его шеи и дернул еще раз. Стало тепло. Словно вода в душе, льющаяся на лицо. Тело рухнуло.

Я поднял бритву и, прихрамывая, пошел к двери.

* * *

За восемьдесят пять тысяч можно купить большие расстояния. Можно купить перемену мест. Восемьдесят пять тысяч перенесут вас с континента на континент, если вам это потребуется. Они познакомят вас с нужными людьми.

Индустрии по производству углеродных трубок не существует. Пока не существует. Нет монополии, которую нужно защищать и за которую нужно платить. И данные, которые я выложил в Интернет, еще только начинают распространяться. Нагой все еще преследует меня — в моих кошмарах и в моей утренней паранойе. Человек с бритвой. Человек со сталью в руке.

Акции Аспар-Нагои начали падать, как только сторонники долгосрочных капиталовложений заглянули в будущее и увидели мир, который, чисто теоретически, может быть сделан из другого материала. Корпорация Аспар-Нагои ухватилась за ту европейскую компанию, но цена оказалась выше, чем они ожидали. Проект по производству углеродных трубок был похоронен, как и предрекала Вероника. Только теперь данные оказались в сети, доступные всем и каждому.

У углерода есть такое свойство: он крепко и беспорядочно связывается сам с собой. В одной форме он образует алмаз. В другой выстраивается в структуры, которые мы еще только начинаем понимать. Мы не умнее тех, кто жил до нас — тех, кто построил пирамиды и ориентировался в океанах по звездам. Если мы и сделали больше, то только потому, что у нас были лучшие материалы. Что бы сделал с полиуглеродом да Винчи? Возможно, теперь мы это выясним.

Иногда, в часы бессонницы, я вспоминаю о том, что сказал Веронике по поводу алхимии. Искусство превращения одной вещи в другую. Это всегда была только алхимия.

КРАСНАЯ ОСА

Ted Kosmatka, Michael Poore. Blood Douber. 2009.

(Соавтор — Майкл Пур)

Животные тебя ненавидят.

Работая в зоопарке, к этому привыкаешь, а со временем начинаешь и уважать.

Белл с трудом толкал перед собой тачку, потея под униформой цвета хаки. Щурясь от яркого солнца, он разглядывал животных: козлов, глупых озабоченных обезьян, ленивых бинтуронгов. Завидев его, все они подходили к своим ограждениям.

Рано или поздно большинство животных приходило к взаимопониманию с теми, кто приносил им еду, соглашаясь на непростое перемирие.

Но Белл знал, чего оно стоило. Он видел шрамы.

У Мэри — рубцы на руках. У Гарланда не хватает кончика пальца, у Джона — куска правой икры. Если спросить его об этом, он ответит коротко: «зебра».

Белл работал здесь не так долго, поэтому еще не успел обзавестись шрамами, но уже стал весьма осмотрительным.

Поднимаясь на холм тем утром, он заметил впереди Шону, которая шла по асфальтовой дорожке. Ее носки оказались разного цвета: один белый, другой красный. Белл еще не успел толком с ней познакомиться, поэтому стал размышлять о том, рассеянная она или просто странная.

Подойдя ближе, он увидел, что Шона плачет. И понял, почему один из ее носков сделался красным. Кровь ручьями текла из ее разорванной икры.

Он проводил ее до комнаты персонала, и она рассказала о том, как на нее напал молодой павиан. Как ее оскорбили. Предали.

— Зачем ты вообще зашла в клетку? — спросил Белл.

— Я всегда туда захожу, — ответила Шона. — Я присутствовала при его рождении. Я вырастила его.

— Животные непредсказуемы.

— Он никогда раньше такого не делал, — девушка покачала головой. Никогда такого не делал.

Белл думал об этом, возвращаясь домой. Эти неожиданные нападения ставили его в тупик. С одной стороны, никаких неожиданностей не должно быть. Ведь мир стремится к порядку, не так ли? Планета вращается вокруг Солнца с одной и той же скоростью. Вода закипает и замерзает вполне предсказуемо. Люди, живущие в Далласе, весят столько же, сколько жители Квебека. Скорость звука в сухом воздухе — 1235 километров в час.

Так почему, думал Белл, они с женой не могут уследить за деньгами, планировать все заранее и перестать жить в трейлере? В упорядоченном мире это не должно быть такой уж непосильной задачей. В упорядоченном мире человек не должен выбирать между покупкой еды и продлением автомобильной страховки.

Конечно, Белл знал, что многие вещи на самом деле куда сложнее, чем кажутся. Вода замерзает предсказуемо, но необычно. Она расширяется. Кристаллы раскалываются и ломаются. Звук под водой распространяется быстрее.

— И просто невозможно не покупать дерьмо, — произнес он вслух, направляя машину к дому.

Перебравшись через «лежачего полицейского», он въехал на парковку.

На этой неделе они с Лин договорились не тратить ни цента. Им ничего не понадобится. В холодильнике есть еда, обе машины заправлены. На этой неделе они будут экономить.

Утром закончилась туалетная бумага.

— Это не такая уж неразрешимая проблема, — сказал он жене. — У нас есть бумажные полотенца.

— Мы, — ответила Лин, — не должны бросать в унитаз ничего, кроме туалетной бумаги.

— Но мы можем, — не согласился Белл, — если придется.

Белл считал, что все дело в тратах. Свои доходы они считали. Если расходы тоже удастся проконтролировать, их финансовое положение придет в порядок и улучшится. Лин с этим не соглашалась.

— Дело в заработках, — говорила она. — Твоя работа должна приносить больше денег.

— Как и твоя, — Лин работала продавщицей в торговом центре.

В ее взгляде блеснул лед. Осколки кристаллов.

В мире Лин допускалось критиковать Белла сколько угодно. А вот он ее критиковать не мог — от этого ее мир становился неупорядоченным. Белл знал, что из двух спаривающихся животных одно всегда кусается сильнее другого. В их паре сильнее кусалась Лин.

В их мире, населенном всего лишь двумя млекопитающими, где царила постоянная, изматывающая бедность, Лин, кажется, кусалась не переставая.

Когда-то они договорились о том, что любить свою работу — очень важно. Важно заниматься именно тем, что тебе нравится.

— Я люблю свою работу, — он говорил это уже тысячу раз. Говорил и в прошлом месяце, когда они лежали в постели. Тогда они поссорились, и она поцарапала его так, что у него пошла кровь. Ему захотелось ударить ее, и он чуть этого не сделал.

Не сделал. Ведь от желания ударить женщину до воплощения этого желания — тысячи световых лет, а Белл не такой человек. Не такое животное.

А кстати, какое? Интересно, знала ли она ответ на этот вопрос? Прочла ли в его взгляде то намерение?

С тех пор он перестал распространяться о том, как ему нравится эта работа. Большинство знакомых ему работников зоопарка — женщины, чьи мужья зарабатывают хорошие деньги. Они могут себе позволить любить работу.

Лин тоже знала об этом.

— Муж Шелли Каприатти продает гитары, — сообщила она ему накануне. Лин, кажется, работала вместе с этой Шелли. — Товар высокого класса, для настоящих профессионалов. Если, скажем, Эрик Клэптон захочет купить новую гитару, он вполне может обратиться к нему. Ты тоже мог бы заняться чем-нибудь в этом роде. Ее муж зарабатывает кучу денег.

В такие минуты он в очередной раз почти готов был признать, что хотел бы остаться холостяком. Но потом жена усаживалась ему на колени, заслоняя старый, одиннадцатилетний телевизор, и на какое-то время добрела. И этого времени оказывалось вполне достаточно, чтобы он успел замести всю горькую истину под ковер. Снова. Потому что так проще.

Оплачивая стоянку, он думал о ее доброте. Она могла быть милой. Жизнь вообще оказывалась порой не такой уж плохой.

Иногда Лин вела себя предсказуемо — тогда ему, конечно, приходилось намного легче. Но готовиться следовало ко всему. Он думал об этом, подъезжая к трейлеру.

Павиан никогда ни на кого не бросался. А сегодня вот бросился. Все когда-нибудь происходит в первый раз.

— Ты симпатичный… — сказала Лин, сидя перед телевизором, — такой, знаешь, вроде добродушного пса.

Туалетная бумага заканчивается.

И все начинает разваливаться.

* * *

Проблема бедности проходила через всю жизнь Белла красной нитью. Даже зоопарк, в котором он работал, финансировался из рук вон плохо.

Иногда люди жаловались. Как-то раз одна женщина, увидев условия, в которых содержатся львы, здорово разозлилась. Люди ведь любят львов.

— Это клетка, — констатировала она.

Белл с ней согласился.

— Зоопарки должны быть… естественными, — продолжала она. — Они должны создавать для животных естественную среду, чтобы те даже не подозревали, что находятся в неволе.

Белл понимал. Сочувствовал. Он бывал в таких зоопарках, в других, не вымирающих городах.

— Думаете, они об этом не знают? — спросил он.

Она уставилась на него.

— Думаете, в других зоопарках животные не знают, что находятся под замком?

— Позор, — сказала дама и пошла прочь.

* * *

Когда речь заходила о кормлении животных, руководству, с учетом недостаточного финансирования, приходилось проявлять изобретательность. Запасы провизии, приобретаемые на открытом рынке, пополнялись благодаря договорам с местными продовольственными магазинами и мясниками. Каждый день к воротам приезжал грузовик, доверху набитый едой: подсохшими буханками хлеба, начавшими портиться кусками мяса, галлонами просроченного молока. Иногда привозили и мертвечину — например, оленя, сбитого на шоссе. Все это бесследно исчезало в ненасытном брюхе зоопарка.

Грузовики разворачивались, и их содержимое выгружали на кухню.

Хотя это помещение и называли кухней, таковой оно, в общем-то, не являлось — просто комната с несколькими огромными столами из нержавеющей стали, на которые сваливали еду. Затем ее делили и сортировали.

Белл направлялся к замку, но остановился, услышав из своей рации голос Люси:

— Белл, ты должен это увидеть.

Быстро добравшись до кухни, он прошел через заднюю дверь.

— Там жук, — сказала Люси, прижимая руки к груди.

— Какой жук? — поинтересовался он. Девушка пожала плечами.

— Жук, — она указала на перевернутую чашу, стоявшую на столешнице.

Белл поднял чашу. Затем опустил ее.

Вновь поднял чашу и быстро заглянул под нее.

— Хм… — произнес он, опуская чашу.

Все, кто работал на кухне, уже собрались вокруг стола.

— Ну что?

— Я работаю над этим, — ответил он и посмотрел вдаль. — Думаю, это какая-то личинка.

— Не знала, что личинки бывают такими большими, — заметила Люси.

— Я тоже, — признался Белл.

Он вновь заглянул под чашу. Огромная, мясистая, кроваво-красная личинка, сантиметров пятнадцать в длину.

— Откуда она взялась? — спросил Белл.

— Со стола, — Люси пожала плечами.

Белл оглядел стол. Там лежали арбузы, яблоки, хлеб и рассеченная оленья нога. В центре громоздилась гора почерневших бананов, а рядом с ними — куда более скромная кучка фруктов, привезенных бог знает откуда.

— Ее могли привезти откуда угодно, — сказала Люси. — Я увидела, как эта штука ползет по краю стола, — она вздрогнула. — И двигалась она быстро.

Белл достал из шкафа стеклянный сосуд и снял с него крышку, после чего смахнул в него странную личинку, протащив чашу до края стола. Выйдя из кухни, Белл нарвал немного травы и бросил ее внутрь сосуда, а затем закрыл крышку и проделал в ней дырочки.

Этот сосуд он пронес по зоопарку до самого замка, где поставил его на полку в задней комнате. Замком называлось здание, где содержались насекомые и пресмыкающиеся. Блочная конструкция, странные башенки — Беллу оставалось только догадываться об изначальном назначении этой постройки. Впрочем, каков бы ни был замысел архитекторов, теперь здесь обитали разные малоприятные существа: муравьи, тараканы, мокрицы, змеи, ящерицы и лягушки.

По своей планировке здание напоминало две вложенные одна в другую коробки. В центре располагалось обширное открытое помещение, три стены которого занимали террариумы, а за стенами находился скрытый от публики узкий коридор, называвшийся задней комнатой. Из этого коридора открывались стенки клеток. В самом дальнем от входа тупике стояли стол со стульями, телевизор и несколько террариумов. Террариумы предназначались для заболевших и непригодных к публичному показу пресмыкающихся.

Весь остаток дня Белл занимался рутинной работой, а вечером проверил личинку. Она извивалась и, похоже, чувствовала себя прекрасно, карабкаясь по стеклянным стенкам. Когда Белл изучал энтомологию в колледже, он не слышал ни о чем подобном. Ему даже в голову не приходило, что насекомые могут быть настолько крупными. Когда Белл поднял крышку, личинка потянулась к нему, встав вертикально. Ее странный ротовой аппарат двигался.

* * *

Белл отвечал за замок, за детский зоопарк и за осужденных. Такое положение дел сложилось со временем. Замок был ему вверен потому, что он являлся единственным работником зоопарка, изучавшим энтомологию в колледже. Детским зоопарком его хотели обидеть. А осужденные достались ему в наказание.

Они стояли у входа почти каждый день. Эти мужчины и женщины, приходящие слишком рано, за несколько часов до открытия. Белл кормил насекомых, выпивал чашку кофе, а затем шел открывать ворота.

— Пожаловали на общественные работы? — спрашивал он.

— Ага, — отвечали они.

Иногда их оказывалось двое или трое. Они протягивали Беллу свои документы, а он в конце дня передавал их начальнице зоопарка.

Самое важное для них — количество часов, которые они должны отработать. Сто часов, сто пятьдесят часов, двести часов.

Иногда они рассказывали о своих преступлениях, а иногда — нет. Белл никогда их не спрашивал. Не его это дело.

* * *

Иногда, в ванной, Белл разговаривал со своим отражением в зеркале.

— Ты в этом мире — не высший хищник, — говорил он. — Люди как вид — да, а ты — нет. Ты выигрываешь далеко не всегда. Разрешаешь не все проблемы.

Происходят поражения и капитуляции — маленькие, но существенные.

Прошлой зимой они отказались от отопления спальни. Они закрыли заднюю часть трейлера и стали спать на диване. Овладели искусством приседания в ванной. Ванна ведь металлическая, она опущена на несколько сантиметров ниже пола. Прямо под ней — ледяной воздух. Сколько ни обливайся — ноги и задница все равно начнут замерзать, если просидишь слишком долго. Поэтому нужно вставать, пропуская под себя горячую воду, затем снова садиться и ждать. И повторять все сначала.

— Такое ощущение, что ты даже не входишь в пищевую цепь, — сказал как-то Белл холодной ночью, сидя на кухне и поедая буррито.

Это его высказывание о пищевой цепи стало одной из двух фраз, произнесенных за весь день. Иногда он открывал дверь спальни и наблюдал за тем, как его дыхание превращается в облачка пара.

Он хотел, чтобы она спросила его о пищевой цепи. Он хотел объяснить, хотел, чтобы она поняла.

— Пищевая цепь… — начал он.

— Я поняла, — остановила она.

Это и стало второй фразой. Фраза зависла в воздухе облачком пара, даже несмотря на то что они находились на кухне.

* * *

После того как Белл перестал рассказывать Лин о любви к своей работе, он начал разговаривать с зеркалом.

— Я люблю свою работу, — говорил он. Отражение, кажется, с ним соглашалось.

Их жизнь, как и зоопарк, изобиловала притворством. Они притворялись, что у них есть деньги на бензин. Делали вид, что могут питаться лучше, но просто предпочитают этого не делать. Прикидывались, что Лин по-прежнему считает очень важным работать на той работе, которая нравится. Которую любишь. Ну, или что-то вроде того.

Однажды она перестала притворяться. Под привычной маской обнаружилась другая Лин, которая думала так: «Если бы ты любил меня, ты сделал бы все возможное для того, чтобы я жила лучше». И эта Лин всплыла на поверхность. Она сняла маску.

На холодильнике появились приклеенные скотчем объявления.

Продажи. Озеленение. Моечные машины. В общем, все то, чем можно заняться, имея диплом биолога.

— Забыть о том, что действительно важно — очень легко, — говорил ей Белл.

Она не рассуждала о том, что иметь в доме свет и тепло — тоже важно. Вместо этого она, не переставая глядеть на него, надевала пальто, брала свой вибратор и закрывалась в ванной.

Библиотекарь. Бариста [26]. Любая работа, оплачивавшаяся выше, чем работа в зоопарке. Повар. Носильщик в аэропорту на мексиканских авиалиниях. Не обязательно мексиканец.

* * *

Белл думал о том, насколько же много притворства окружало его в зоопарке.

Посетители прикидывались, что клетки — это джунгли, саванна, пустыня или тундра.

Животные делали вид, что посетители их не интересуют. Совместными усилиями посетители и работники зоопарка показывали, что зоопарк не является по своей сути лишь тщательно продуманной жестокостью.

Иногда животные переставали притворяться. Например, когда новорожденные отказывались есть. Потому что малыши сразу же понимали: они находятся в неволе, чувствовали это. Они забывали притвориться, что жить все-таки стоит.

Так лама напала на Брию Вагадес.

На глазах у Белла.

В кино нападение животных показывают совсем по-другому, там всегда раздается сопение, рык, показывают кровь и шерсть. В реальности это выглядело почти комично. Бриа поднимала замаскированную под камень крышку люка, скрывавшую садовый шланг, и тут появился Нанез, самец, смешной и величественный, покрытый двухцветным черно-серым мехом. Он встал на дыбы и начал размахивать передними копытами, словно боксер. Женщина заметила его, когда животное уже стояло рядом.

— Ой, — вскрикнула она, прежде чем сумела взять себя в руки. — Да пошел ты, Нанез!

Зоопарк уже закрылся, но существовали строгие правила, запрещавшие терять хладнокровие, ведь посетители могли заметить это и запаниковать.

Нанез потерял равновесие и опустился на все четыре копыта, продолжая двигаться вперед. Затем он снова встал на дыбы. Бриа прикрыла голову и отступила, нащупывая дверную ручку.

— Он не хотел, чтобы она находилась в вольере, — сказал Белл Джону Лорэну в кафетерии на следующий день. — Это же очевидно.

— Да никогда это не бывает очевидным. Неправильно это — объяснять поведение животных человеческими мотивами.

— Территориальность — животное поведение, — ответил Белл, жуя крекеры с арахисовым маслом. — Это животный мотив.

— Неправильно, — продолжал Джон, — делать вид, что всегда их понимаешь. Понимаешь, почему они ведут себя именно так.

— У них период спаривания, — произнес Белл. — Вот почему.

Джон сощурился.

— И она пошла в вольер одна? Это тоже неправильно. Это тебе не домашние животные.

Но Белл знал, что некоторые животные вели себя почти как домашние. Опасные домашние животные, которым нельзя доверять.

— Ты бы написал себе памятку, — посоветовал он.

— Ты бы заткнулся.

— Ага, — согласился Белл.

* * *

Личинка на домашнее животное совершенно не походила. На следующий день после того, как Белл поместил ее в один из больших террариумов, она начала окукливаться. Вечером он засел в задней комнате и стал наблюдать за ней. Он перекопал все имевшиеся в зоопарке книги по энтомологии, но так и не нашел ничего похожего. Ни одна из картинок даже отдаленно не напоминала странное насекомое, копошившееся в террариуме. Кокон лишь добавлял загадочности. Чем бы ни являлась эта штука, она появилась на свет недавно.

Насекомые, проходящие через личиночную стадию развития, делятся на четыре группы: жуки, мухи, чешуекрылые бабочки и перепончатокрылые.

Находящееся в террариуме создание явно не являлось гусеницей, так что бабочек Белл исключил. Гигантский размер позволял вычеркнуть мух. Оставались жуки и перепончатокрылые. Тем не менее насекомое не походило ни на одну из тех личинок ос и жуков, которые он когда-либо видел. У большинства личинок нет ни глаз, ни такого ротового аппарата.

На третий день Белл обнаружил, что личинка закончила строительство своего бумажного кокона и таким образом отгородилась от мира.

* * *

Еще день спустя полку общественных работников прибыло.

Белл сидел на корточках и смешивал еду для лемуров, когда на ведро упала чья-то тень. Белл прикрыл глаза и поднял голову.

— Мне велели найти Белла. «Отметься у Белла» — так и сказали. И еще сказали, что Белл молодой. Так что ты вполне можешь быть Беллом.

Голос незнакомца вызывал ассоциацию с сырым песком.

Белл встал, пожал ему руку и тут же заметил шрамы. Ожоги, будто от брызг, покрывали всю кисть и запястье. Обе кисти и оба запястья, понял Белл, приглядевшись.

Грубая кожа. Редкие седые волосы. Глаза голубые, будто пламя горелки. Если бы бомба, взорвавшись, вдруг превратилась в человека, она выглядела бы именно так. Лишь взглянув на него, обожженного огнем и солнцем, Белл тут же захотел пить. В кафе, за кока-колой, Белл узнал, что бомбу зовут Коул. А еще Коул в свои шестьдесят лет оказался самым старым из всех, кого когда-либо направляли в зоопарк на общественные работы.

Затем Белл отправил его мыть пустые клетки, начиная с клетки африканского буйвола.

— Вот дерьмо, — проскрежетал Коул, заглянув внутрь.

Белл, наверное, выглядел удивленным.

— В буквальном смысле, — пояснил Коул, указывая концом шланга на пол. Он улыбнулся, обнажая похожие на булыжники зубы. А затем подмигнул.

Выглядело это так, будто Беллу подмигнула принявшая человеческий облик война.

* * *

Как львы привлекают туристов, так Коул стал привлекать персонал.

Такой же страшный… Как и лев, он, казалось, скрывал большую часть своей силы, сберегая и скапливая ее где-то внутри. И еще — тяжело смотреть в глаза льву. С Коулом люди испытывали подобное чувство.

Со львом, впрочем, не получится поговорить. Его не спросишь, как он очутился в зоопарке. А Коула спросить можно — если ты, конечно, очень любишь совать нос в чужие дела.

Белл предпочитал не затрагивать эту тему.

Они с Коулом стояли в темном туннеле.

— Павианы хитры, — наставлял Белл. — С ними нужно держать ухо востро.

Коул кивнул.

— Они могут швырнуть в тебя экскрементами, могут укусить. Закрывать нужно обе двери. Ты должен тщательно соблюдать правила и никогда не заходить в клетку.

Коул снова кивнул.

— Это очень важно. Понимаешь?

Коул кивнул еще раз, но Белл все-таки в нем сомневался. Вспомнился инцидент, произошедший несколько лет назад в кошачьих вольерах. Тогда выставка находилась на ремонте, и льва выпускали по ночам погулять. Это не вызвало бы никаких проблем, если бы соседний вольер не оказался недостроенным. Временную дверь сделали из толстой фанеры, и этого вполне хватало для того, чтобы не пускать ко льву рысей. Однако не хватило, чтобы изолировать рысей от льва.

На следующий день обнаружилось, что от двери остались лишь щепки, а лев спит в рысьем вольере с окровавленной мордой. Все рыси погибли.

Зоопарк — опасное место.

Как для животных, так и для людей.

* * *

Коулу назначили тысячу часов общественных работ. Никогда еще Белл не видел столь внушительной цифры — на отработку потребуется около года.

Неделю спустя после появления Коула начальница зоопарка отозвала Белла в сторону. Она недолюбливала Белла и сейчас к тому же выглядела серьезной.

— Этот старик, Коул, он хорошо работает? — спросила она.

— Нормально.

— Он ведь задержится здесь на какое-то время…

— Да, — сказал Белл. — Я знаю.

Он хорошо понимал мысль начальницы. Бесплатный работник на долгий срок. Работник, которому не нужно платить.

— Думаю, мы можем расширить круг его обязанностей, — сказала она.

* * *

Неделями Белл наблюдал за коконом, гадая, что же из него вылезет.

Произошло это в понедельник. Войдя в комнату, он тут же услышал жужжание, вроде того, которое издает лампа при перепаде напряжения, перед тем как погаснуть. Только эта лампа все гасла и гасла, не смолкая ни на секунду. Взглянув на террариум, Белл увидел.

Огромное.

Крылатое.

Ярко-красное, но с черными ротовыми придатками.

— Перепончатокрылое, — прошептал он. — Или что-то вроде того.

* * *

Лето шло. Белл продолжал учить Коула, делая из него работника зоопарка. Перерывы они проводили в задней комнате.

Когда насекомое вылупилось, встал вопрос о питании. Белл попробовал всего понемножку: нарезанные бананы и яблоки, маленькие кусочки мяса. Некоторые фрукты, лежавшие тогда на столе, прибыли из экзотических стран — легко представить, как личинка залезла в какую-нибудь дыню из Центральной Америки, а потом эта дыня быстро прокисла, сделалась мягкой и оказалась в зоопарке среди отбракованных продуктов.

Проходили недели, и насекомое развивалось. Оно заинтересовало даже Коула.

— Ручная оса? — спросил он.

— Я не уверен, что это оса.

Несколько дней спустя Белл увидел, как Коул заглядывает в террариум через стекло. Он заметил это первым.

— Что это? — спросил он. Белл посмотрел.

— Будь я проклят!

Оса сидела на небольшой ветке, конечности ее странно выгнулись, крылья стремительно резали воздух, словно кинжалы. С ветки на тонкой нити свисал кокон, напоминавший засохшую коричневую пену.

— Что это? — повторил Коул.

— Думаю, это яйца.

Коул тщательно осмотрел террариум.

— Их там что, две?

— Нет, всего одна, — Белл покачал головой.

— Может, ее уже оплодотворили до этого?

Этот осужденный оказался умнее, чем думал Белл. В стекле он увидел отражение глаз, напоминающих пламя горелки. Взгляд Коула стремительно перемещался по террариуму.

— Маловероятно, — констатировал Белл. — Это действительно самка, но репродуктивная стадия обычно начинается после метаморфозы, а не до. А с тех пор как эта штука вылупилась, она оставалась одна.

— Это их Дева Мария, — произнес Коул и улыбнулся. Его улыбка походила на трещину в борту корабля, потерпевшего кораблекрушение.

Белл рассмеялся.

— В мире насекомых это не чудо, — объяснил он. — Это называется партеногенез. Некоторые виды перепончатокрылых могут…

— Перепончато-кого?

— Есть такая группа насекомых, предположительно произошедших от одного предка. Муравьи, пчелы, осы. Некоторые виды могут размножаться без самцов. Еще так могут делать черви и некоторые ящерицы. Но перепончатокрылые в этом чемпионы.

Коул выпрямился.

— Будем надеяться, что это не войдет в моду.

Белл задумался — о размножении, свадьбах, женах и прочем.

— А может, это не так уж и плохо, — пробормотал он.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего.

* * *

Белл связался с университетом. Он написал письмо на биологический факультет, привел описание насекомого и обстоятельств его прибытия в зоопарк. Через неделю пришел ответ, короткий и вежливый: «Вероятно, это роющая оса».

Белл смял письмо и выбросил его в корзину.

— Я знаю, как выглядит роющая оса.

Однажды вечером несколько недель спустя он нашел насекомое мертвым. Даже после смерти оно выглядело пугающе: голова размером с монету, гладкое и блестящее тело, будто выточенное из красного дерева.

Впервые Белл осмелился прикоснуться к нему. Насекомое оказалось почти такой же длины, как его кисть — от запястья до кончиков пальцев. Он наколол его на булавку, и конечности обвисли под собственной тяжестью. Затем Белл посмотрел на яйца в террариуме и задумался о том, вылупится ли из них что-нибудь.

* * *

Прошли месяцы, и Белл забыл о произошедшем. Они с Шоной продолжали обучать старика. Шоне новичок не нравился, и она даже не пыталась это скрыть.

Весной из яиц вылупилось множество личинок, похожих на первую как две капли воды, только размером поменьше. Белл наблюдал за тем, как червячки ползают по опилкам в террариуме.

— Опять твои осы? — спросил Коул.

— Да, — несколько минут они смотрели на содержимое террариума.

— А что они едят? — полюбопытствовал Коул.

На мгновение Белл задумался. Взрослое насекомое зачастую питалось совсем не так, как личинка.

— Понятия не имею, — ответил он.

* * *

Иногда кормление — непростая задача.

Когда Белла только взяли в зоопарк, ему поручили кормить хищных птиц. Чертовски больших хищных птиц, одной из которых оказался беркут.

Первые несколько дней все шло хорошо. Беркут съедал примерно пять крыс в неделю, но кормили его каждый день. И это, в общем-то, не вызывало проблем, вот только недоеденных крыс требовалось убирать из клетки.

Белл не задумывался об этом до тех пор, пока ему не пришлось этим заняться. Стоя перед дверью клетки, он смотрел на чертовски большого беркута и понимал, что сейчас зайдет внутрь, чтобы забрать его пищу. До Белла внезапно дошло, что будет, если этот чертовски большой беркут не пожелает отнестись к нему равнодушно.

Он смотрел на хищника. Смотрел на его когти — пятисантиметровые кинжалы, способные расколоть кость.

Белл отправился в офис начальницы, но его доводы не произвели на нее впечатления.

— Не могу сказать, что меня это не беспокоит, — сказал Белл.

— Волноваться тут не о чем, — отмахнулась дама, возвращаясь к своим бумагам.

— Но почему вы уверены, что беркут на меня не нападет?

— Все будет в порядке, — сказала она, не поднимая головы. — Такого еще никогда не случалось.

С этих слов начиналась история каждого шрама в зоопарке.

— Я не буду этого делать, — заявил он.

Начальница оторвалась от бумаг. Обдумала возможные варианты.

— Хорошо, — сказала она.

Со следующей недели ему поручили детский зоопарк. Это должно было его оскорбить.

Когда он стал жаловаться, указывая на то, что его навыкам можно найти лучшее применение, начальница лишь сочувственно покивала.

И повесила на него работу с осужденными.

* * *

Белл разделил личинки на три группы, расселив их по трем террариумам. В один террариум он бросал только фрукты. В другой — куски хлеба. В третий — мясо.

Насекомые обычно требовали строгости рациона, поэтому он ожидал, что два террариума, скорее всего, вымрут от голода. Но так он, по крайней мере, выяснит, чем же они питаются.

Однако личинки его удивили. Все три террариума продолжали развиваться — и мясоеды, кстати, росли быстрее.

Два месяца спустя началось строительство коконов. Будто по некоему соглашению все личинки приступили к этому в один и тот же день.

* * *

Вечером, желая отпраздновать этот новый этап, Белл пошел на преступление против бюджета. Зная, что в холодильнике не найдется ничего, кроме салата из тунца, по дороге домой он заехал в «Макдоналдс».

Потратив деньги, он загнал сам себя в западню, обрекая на наказание.

— Трать сколько нужно, — говорила Лин. — Только не забывай предварительно сообщать мне.

Семейным бюджетом занималась жена. «Предварительно сообщай мне» — вот в чем заключалась ловушка. Если он сперва тратил деньги, а после говорил ей, она злилась. Могла раскричаться, а могла и говорить тихо. В любом случае, когда Лин злилась, она напоминала подпитывающий сам себя шторм, с каждой секундой становящийся громче и свирепее. Шторм, как правило, длился до тех пор, пока она не хлопала дверью и не уезжала, все еще продолжая кричать. Через несколько часов она возвращалась: иногда все еще злая, иногда нет.

Однажды, когда она вот так вернется, Белла она уже не застанет.

Эта мысль все чаще приходила ему на ум. Она возникала в той самой части сознания, которая заметала проблемы под ковер.

Неделю спустя после преступления, когда он читал, она бросила ему на колени выписку с банковского счета. Тогда они много читали, потому что у телевизионщиков закончилось терпение, и их отключили от кабеля.

— Что? — спросил он.

— Там подчеркнуто.

Проклятье. Он забыл.

Магазин MCD № 1635.

— Ты не показывал мне этот чек.

— Правда? Прости, я думал, что отдал его тебе.

Он и вправду сожалел о своем поступке. Ну что еще он мог сделать? «В этот момент, — подумал он, — любой разумный человек махнул бы рукой». Но только не Лин.

Она начала кричать. Штормовой ветер набирал силу. Как, по его мнению, она должна высчитывать, сколько потратить на аренду, на машину, на электричество, на телефон, на чертовы продукты, если она не знает, сколько он тратит на всякие большие и важные вещи? То есть, как выясняется, на «биг маки». Она не припомнит, чтобы он спрашивал, любит ли «биг маки» она, потому что его, похоже, слишком занимали другие дела: сначала он вел себя как безответственный, эгоистичный козел, а потом прятал чек.

Он умел игнорировать ее вопли, но лишь до тех пор, пока она не выдвигала подобных обвинений.

— Я забыл, — напомнил он ей. Он тоже начинал злиться, и это обещало плохо кончиться.

Она стала орать громче, он последовал ее примеру, и в итоге она сорвалась на визг. Голос ответственности в его голове сделался беспокойнее. На этот раз она действительно взбешена. Этот тихий голосок подсказывал, что в таком состоянии ей нельзя садиться за руль, потому что она может ранить себя. Или кого-то еще.

В нем говорил работник зоопарка. Он знал, что животным, что бы ни случилось, нельзя позволить взбеситься.

Она вышла в ванную, не переставая орать, а Белл воспользовался этой возможностью и спрятал ее ключи. Глубоко в коробке с засохшим печеньем.

Вернувшись, она, конечно же, принялась рыскать по комнате в поисках этих самых ключей. Лин постоянно забывала, где их оставила. Находиться они могли где угодно.

Она прочесывала комнату.

Десять, пятнадцать минут, она искала повсюду. Она перестала орать на Белла и начала утихать.

Однако он знал: эта тишина бывает очень обманчива. Это ведь не спокойствие. Лишь тишина. Словно огонь, пробирающийся внутрь стен и невидимый до тех пор, пока кто-нибудь не откроет дверь.

Белл понял, что совершил ошибку. Она так и будет рыскать по комнате целую вечность, вот в чем проблема. Рано или поздно ему придется признаться, что он спрятал ключи. И тогда все сделается еще хуже. Она начнет орать громче. Разразится шторм века.

Иногда ему становилось жаль ее. В конце концов, она же почти сумасшедшая. Даже более чем почти. Бедная девочка. Но какая же стерва.

Он чуть не произнес это вслух.

В конце концов она снова скрылась в ванной, а Белл, тихо, как ночной вор, положил ее ключи в ящик стола.

Лин вернулась, но в ящик заглянула не сразу. Она уже заглядывала туда. Несколько раз. И она знала это, а Белл знал, что она это знает.

— Ублюдок, — прошептала она, задыхаясь. Она почти плакала.

Белл испытал угрызения совести.

Противостоять слезам он не мог. Он растаял, двинулся к ней. Ему захотелось ее защитить.

Когда она швырнула в него ключами, он пригнулся, но левое ухо все же задело.

На какое-то время опять стало шумно. Белл поднял ключи и открыл дверь трейлера.

Лин схватилась за сумочку.

— Дай их сюда! — закричала она.

Белл не обратил на это никакого внимания.

На этот раз уехал он.

Нарезая круги, он потратил бензина на десять долларов. Он наслаждался этой растратой. Наслаждался поездкой. Разговаривал сам с собой.

Когда он все же вернулся, то увидел, как она дрожит, стоя на ступеньках.

Дверь захлопнулась, и она осталась на улице перед закрытым трейлером холодным осенним вечером.

Вновь угрызения совести.

Поездка не помогла.

Все-таки брак — сложное дело.

* * *

Млекопитающие щелкают.

Они сходятся, и иногда раздается щелчок. А иногда нет.

На следующий день после того, как Белл оставил Лин мерзнуть у трейлера, нечто вроде щелчка произошло между ним и Коулом.

Белл не мог объяснить, как именно это произошло. Стоя на крыше, он наблюдал за моржами — ластоногие волокли свои туши по мокрому асфальту.

Коул взобрался по лестнице и присоединился к нему. В вольере два самца с ревом бросились друг на друга и столкнулись.

Тот, что поменьше, отступил и ретировался в бассейн. Более крупный последовал за собратом. Скользнув в воду, он внезапно преобразился, словно превратившись в совершенно другое животное.

Люди молча наблюдали за питомцами, а потом Коул сказал просто:

— Черт возьми, — и улыбнулся.

Белл тоже улыбнулся, а Коул продолжал:

— Напомнило сцены с отцом из моего детства, — пояснил он. — Он был такой большой и упрямый. И мне почти никогда не удавалось уйти от наказания.

Белл поднял бровь.

— На редкость крутой парень, — продолжал Коул. — Колотил меня до тех пор, пока я не стал больше его, — он вновь улыбнулся так, будто являлся живым воплощением войны.

Белл не удивился, когда Коул достал серебряную фляжку и предложил глотнуть.

И Белл сделал глоток — всего один.

Но этого оказалось достаточно, чтобы после закрытия зоопарка они зашли в находившийся неподалеку бар. Белл не хотел возвращаться домой, к Лин, а Коул не торопился в свое реабилитационное учреждение — у него оставался еще час в запасе.

Сидя за стойкой, Белл зажег сигарету и вдруг понял, что рассказывает о Лин. Он рассказал Коулу все: о проблемах с деньгами, о ссоре.

Коул слушал, и в его глазах горели голубые огоньки. Внезапно он стал казаться пугающе мудрым.

Два пива спустя Белл обнаружил, что высказывает вслух то, в чем едва признавался даже себе самому:

— Лучше бы я остался холостым. Ох, как бы я этого хотел…

В бар вошла женщина, основательно наштукатуренная косметикой, стучавшая по полу квадратными каблуками. Коул подмигнул ей.

Женщина сказала что-то бармену и вышла.

Белл посмотрел ей вслед. Сквозь входную дверь заглянуло яркое заходящее солнце. Белл вздрогнул и — слишком поздно — прикрыл глаза. Моргая, ослепленный, он кое-как нащупал свое пиво.

В этой временной тьме Коул произнес:

— Я разбил вертолет, если тебе это интересно.

Белл снова моргнул. В темноте проявились глаза Коула, напоминающие два уголька.

— А?

— Я заметил, что ты ничего не спрашиваешь про мои руки. Как и про то, почему я оказался в тюрьме. Ты никогда никого не спрашиваешь. Это бросается в глаза. Ты никогда не спрашиваешь людей о том, как они попали на общественные работы. Просто поручаешь им всякое дерьмо и отмечаешь рабочие часы.

Белл, наверное, выглядел обеспокоенным. В темноте перед ним вращались фиолетовые круги.

— Нет, это здорово. Хорошо, что ты ведешь себя именно так. Ты позволяешь людям почувствовать себя нормальными. Но ты не спрашиваешь так, что становится очевидным, насколько сильно тебя интересует ответ. Поэтому я отвечаю. Я разбил вертолет.

Коул оказался прав. Белл хотел знать. Хотел очень сильно, но не осознавал этого раньше.

— Ну, хорошо, — сказал он, подбадривая своего собеседника.

На рассказ о Бразилии Коулу потребовалось пятнадцать минут.

Он был пилотом.

Сначала в армии, затем стал возить президента компании, продававшей замороженных кур, а после устроился в «Юнайтед эрлайнс», заключившую контракт с канадскими железнодорожниками. Он развозил инженеров по контрольным точкам и наслаждался этой работой для одиночек. Инженеры, как правило, попадались уставшие до смерти. И потому тихие.

А потом он разбил вертолет, принадлежавший компании. Такое могло случиться с каждым — накрылся хвостовой винт, и вращающийся вертолет с перепуганными пассажирами пришлось опускать с высоты двух с половиной километров. В последнюю секунду машина перевернулась на бок, винт раскололся и разорвал топливный бак.

Обошлось без жертв. Единственным, кто получил серьезные травмы, оказался сам Коул, остававшийся в кабине до тех пор, пока все три пассажира не выбрались и не отбежали на безопасное расстояние. Ожоги покрыли двадцать пять процентов его тела, так и появились шрамы на левой руке.

Белл собрался задать вопрос, но Коул его опередил:

— Правая рука — это другое. Позднее.

В «Юнайтед эрлайнс» его подвига не оценили, и потому лечение вконец разорило Коула. Он едва смог позволить себе операцию, давшую ему возможность использовать руки. О косметике речь уже не шла.

И поэтому он начал сливать топливо. Можно делать неплохие деньги, продавая авиатопливо на черном рынке за полцены.

Бизнес этот, впрочем, рискованный. Коула кто-то заложил, и федералы выдали ордер на его арест.

Они связались с ним во время полета. Это произошло в Вирджинии, рядом с побережьем — он как раз летел в Ричмонд за пассажиром. Ему приказали приземлиться в аэропорту Ричмонда, но вместо этого Коул полетел к морю. Неужели они и правда думали, что он такой идиот? Идиот до такой степени, что позволит поймать себя с подсудным количеством вертолетного топлива.

Коул долетел до моря. Вернее, влетел в море. Если уж он им так нужен, федералам придется попотеть.

Белл, наверное, посмотрел на его правую руку.

— Бак взорвался, когда я врезался в волны, — сказал Коул, попивая пиво. — Вода загорелась. Мне оставалось либо барахтаться в горящем топливе, либо вырастить жабры. Мне тогда было двадцать семь. Дали девять лет.

Белл начал подсчитывать возраст, но Коул снова его опередил:

— О, с тех пор я там стал частым гостем. В основном за нападение. В последний раз — за драку в баре. Парень лишился глаза, и судья добавила мне срок — эти женщины-судьи, они хуже всех. Она сказала, что когда-нибудь мой гнев сожжет меня изнутри, — Коул вновь улыбнулся своей зловещей улыбкой. — Но этого ведь уже не изменишь, не так ли? И кроме того, — добавил он, сделав хороший глоток, — не все, что горит, сгорает дотла.

Он грохнул по столу опустевшим стаканом.

— Надо бежать. Если меня снова закроют, я здорово влипну.

Коул стремительно поднялся и вышел. Белл обернулся, и солнце, еще не скрывшееся до конца, ослепило его во второй раз.

«Слепой, как летучая мышь», — подумал Белл.

Впрочем, такой хороший работник, как он, не мог не знать, что летучие мыши на самом деле не слепы. Об этом он и заявил вслух.

— Чего? — переспросил бармен. «А ведь он тоже работает в зоопарке. В каком-то смысле», — подумал Белл.

— Летучие мыши на самом деле не слепы, — повторил Белл.

* * *

«Никогда не пей с осужденными», — отчитывал он сам себя.

Это плохая идея по целому ряду причин. Это непрофессионально. И потом, если ты станешь его собутыльником настолько, что даже будешь потягивать виски на крыше вольера с моржами — а за это ведь увольняют, — то что ты будешь делать потом, если осужденный совершит нечто такое, о чем ты обязан сообщить? Что-то другое.

Неделю спустя после посещения бара Белл пришел на работу и увидел, что возле ворот его поджидает Гарланд, главный механик.

— У нас проблема, — сообщил он.

— Проблема?

— С твоим другом. Он пьян.

— Где он?

— Я отправил его чистить верблюжий вольер. Так он не попадется никому на глаза до тех пор, пока не протрезвеет хотя бы чуть-чуть, — Гарланд помолчал. — Только он, кажется, набрался сильнее, чем я думал.

В висках тяжело застучало. Белл вздохнул.

Гарланд тоже выглядел неважно. Новость и впрямь оказалась плохой. Особенно с учетом того, что Гарланд заметил состояние Коула, но все равно позволил ему работать. Намечался почти Уотергейт. Если правда всплывет, многие люди могут пострадать.

— Я решил подождать и посмотреть, как ты поступишь, — сказал Гарланд. — Не хотелось заявлять на него, ведь это… ну…

Белл понимающе кивнул:

— Я разберусь.

Остановившись у вольера с верблюдами, Белл позвал Коула. Тот подошел к нему с лопатой в руках. От него несло ромом.

— Да? — по тону стало понятно: Коул знал, что назревают неприятности. Взглянув на заключенного через прутья клетки, Белл заметил в его глазах что-то агрессивное. Что-то львиное.

Белл объяснил, что нужно делать.

Коул положит лопату.

Не будет ни с кем разговаривать.

И уйдет через задний вход. Немедленно.

— Значит, я попал, — сказал Коул. Белл покачал головой.

— Ты позвонил и сказал, что заболел, вот и все. Ничего больше.

Белл знал, что обязан уволить провинившегося. Так почему же он этого не сделал?

Что ж, тут все понятно. Он скажет Коулу, чтобы тот выметался к чертовой матери и никогда больше сюда не возвращался, а Коул пойдет к начальнице зоопарка и скажет: «Знаете, а я пил с Беллом виски на крыше в рабочее время».

— Я попал, — повторил Коул и покачнулся.

Белл нахмурился. Долгое время они молчали, затем Коул прошептал:

— Я не вернусь в тюрьму. Не вернусь.

Белл вывел его из зоопарка.

— Приходи завтра, — напутствовал он. — Трезвым.

* * *

Коконы пролежали ровно четыре недели. А затем, когда Белл вошел в заднюю комнату, он услышал звук множества гаснущих электрических лампочек. Долгое время он просто стоял и смотрел. В террариумах кишела странная новая жизнь. В каждой из стеклянных коробок, казалось, жили абсолютно разные существа. Странные осы и создания… не похожие на ос. Безымянные создания. Одни крупнее, другие мельче. Одни с крыльями, другие без. Все — красные с черным.

— Невозможно, — пробормотал Белл. Они не могли являться одним и тем же биологическим видом.

В первую очередь, почти инстинктивно, он захотел позвонить в университет. Но вспомнил их ответ о роющей осе. К черту университет.

К тому же инстинкты — они для животных. Белл сам разберется с этой загадкой.

* * *

Белл не сомневался в том, что справится. Он многое знал о насекомых.

Знал, что насекомые одними из первых выбрались на сушу. Они видели рассвет и закат динозавров, рождение цветковых растений. Не люди первыми начали вести хозяйство, приручать животных или воевать. Эти достижения принадлежат насекомым. Когда человечество еще только делало свои первые неуклюжие шаги в области земледелия, южноамериканские муравьи уже давно довели эту науку до совершенства — в подземных камерах своих муравейников они аккуратно засеивали обширные, тщательно ухоженные сады грибами, существовавшими уже более тридцати миллионов лет.

Другая разновидность муравьев, Lasiusflaws, содержала стада прирученных тлей. Они жили в подземных загонах, кормились корнями растений, а муравьи выдаивали из них богатый питательными веществами нектар.

Некоторые термитники достигали более девяти метров в диаметре, их населяли десятки миллионов жителей, подчиняющихся сложной системе каст. Солдаты Macrotermes bellicosus обладали настолько огромными челюстями, что не могли питаться самостоятельно. Вместо этого они полностью полагались на помощь рабочих низшей касты, поднимавших пищу к их ртам.

Насекомые строили города, фермы, высококлассные магистрали. Опустите глаза, вглядитесь получше и вы увидите уровень организации, который можно назвать только цивилизацией.

Белл часто думал о том, что люди достигли столь высокого положения не из-за того, что они прекрасно адаптированы к этому миру, а из-за того, что они слабы, неуклюжи и уязвимы. Не приспособлены к существованию.

Один из видов доивших тлей муравьев выделял фермент, тщательно втираемый в тлей во время доения. Этот фермент останавливал у них развитие крыльев, не позволяя тлям улететь.

Там, где люди использовали внешние средства — вроде заборов, — насекомые зачастую находили более элегантное решение. Биологическое решение.

У них ведь имелось достаточно времени.

* * *

Четко следуя своему плану, Белл каждый день кормил личинок и записывал свои наблюдения. И все равно первым это заметил опять же Коул. Когда Белл наконец понял, у него отвисла челюсть.

— Офигеть, — пробормотал он, глядя в свои записи.

Он кормил их по-разному. Насекомые, которые, будучи личинками, ели хлеб, теперь не имели крыльев, зато кое-как обросли хитином. Цвет у них получился тускло-красный, как ржавчина. Они скорее походили на жуков, чем на ос. Теперь, выбравшись из коконов, они по-прежнему предпочитали хлеб. Вегетарианцы, как и раньше, ели фрукты. Они отличались крупным телом, короткими конечностями и маленькими крылышками. Когда они совершали неуклюжие перелеты по террариуму, их крылья издавали громкое жужжание. Белл представлял, как они вот так перелетают между столами с фруктами.

Мясоеды оказались самыми странными — кроваво-красными, с похожими на клинки крыльями, их ротовой аппарат отличался внушительными размерами и острыми краями.

— Они адаптировались, — произнес Белл. — Адаптировались к той пище, которую ели до этого, — он недоверчиво покачал головой.

— Быстро же они учатся, — заметил Коул. Он двинулся к террариуму, собираясь любопытства ради засунуть палец к мясоедам, но Белл остановил его:

— Не надо.

Когда он показал этих существ Шоне, та спросила:

— Такое возможно?

— Они прямо перед тобой, — ответил Белл, хотя в глубине души и понимал: ее сомнения вполне оправданны. Миллионы лет эволюции в одном-единственном поколении. Ни один вид не может адаптироваться так быстро. Это напоминало какое-то дрянное кино. Лженауку. Невероятно.

— Но вот они, перед тобой, — повторил он.

* * *

Насекомые жили больше месяца. Они жужжали, ползали или перелетали с места на место внутри своих террариумов. Затем они начали умирать.

Дольше всех прожили мясоеды. Вымирая, каждая популяция оставила яйца. Очистив террариумы, Белл вернул эти яйца на место и принялся ждать, что же из них вылупится.

Как-то вечером он возился на чердаке, проверяя, не загнило ли сено. Шона забралась к нему по лестнице и стояла за его спиной до тех пор, пока Белл не повернулся. А потом встала на цыпочки и поцеловала его.

Если бы зоопарк к тому времени не закрыли, все посетители бы не ушли, а Белл не знал бы наверняка, что никто не зайдет в конюшню, не говоря уже о том, чтобы вскарабкаться на чердак, все, возможно, произошло бы иначе. Возможно, Белл тоже поцеловал бы ее, потому что поцелуй — самое большее, что могло между ними произойти.

Но зоопарк был закрыт. Белл знал об этом. И все сложилось по-другому.

— Я не могу, — сказал он.

Она отстранилась.

— Но хочу, — добавил он.

Она смотрела на него, ожидая.

Внизу шумели лошади. Они пинали дверцы и разговаривали друг с другом на своем, лошадином языке.

Белл подумал о Лин, об их доме-трейлере.

— Не могу, — повторил он.

* * *

Когда Белл возвращался домой, его охватила тоска. Он ехал по темнеющему шоссе, следуя за светом фар своего автомобиля. Разгонял старую развалюху и наблюдал за тем, как стрелка спидометра подползает сперва к семидесяти, а затем к восьмидесяти. Входил в повороты, не переставая давить на газ. Шины визжали, но не теряли сцепления с дорогой.

В голове Белла крутилось кино о любви и ненависти. Он любил и ненавидел свою работу. Любил животных, но ненавидел условия их содержания. Ненавидел тот факт, что он не может жить на свою зарплату. «Когда ты молод, — думал он, — тебе говорят, что достаточно лишь получить диплом — и все остальное сразу станет на свои места. Но на самом деле все не настолько просто, не так ли?»

Все — абсолютно все — сложилось как-то не так.

Он подумал о своей семейной жизни, оказавшейся еще одним лабиринтом противоречий. Он устал от этого одиночества вдвоем. Он жаждал свободы, но не видел ни ее, ни даже выхода из сложившейся ситуации. Он чувствовал себя зверем, попавшим в капкан. Понимал, почему животные в таких случаях могут отгрызть себе ногу. Он постоянно представлял, как на него нападают грабители, а он начинает сопротивляться. И когда на него наводят пистолет, он все равно отказывается подчиниться.

Он пока еще не знал, что думать о Шоне. Поэтому он о ней и не думал. Совсем.

* * *

Личинки оказались красные, будто брызги выплеснувшейся из раны крови сворачивались на коричневых камнях террариума. Яйца пульсировали, словно живые сердца, расплескивая странную новую жизнь. Белл смотрел на них через стекло. Везде одна и та же история.

Личинки около сантиметра в длину. Даже с учетом их маленького размера Белл видел, как движется их ротовой аппарат. Абсолютно одинаковый у всех. Различия, ставшие столь очевидными у взрослых насекомых, содержавшихся в разных террариумах, похоже, исчезли у следующего поколения. Личинки казались идентичными, словно кто-то их перезапустил. Видимо, склонностью к изменениям обладала лишь их взрослая форма. Белл достал пакет со своим обедом. Извлек яблоко, которое разрезал на двенадцать частей. Одну из этих частей он бросил в первый террариум. Личинки среагировали мгновенно. Они кинулись к фрукту и жадно облепили его.

* * *

По утрам Белл первым делом кормил личинок.

Он решил превратить это в эксперимент. Стащил стакеры из комнаты персонала и наклеил их на каждый из шести террариумов. На каждом он написал по одному слову.

Личинок, помеченных как «фрукты», он кормил фруктами. Личинок с пометкой «мясо» — ломтиками мяса. А тех, кто получил метку «контрольные» — различной пищей.

Личинок со стикером «холод» он кормил так же, как и «контрольных», но каждый день оставлял на один час в холодильнике, пока сам занимался рутинной работой. Часа не хватило бы на то, чтобы их убить, а вот на их физиологию это вполне могло повлиять. Они росли медленнее своих соседей.

Если эти насекомые действительно способны адаптироваться к окружающей среде, Белл проверит, насколько далеко они смогут зайти. Увидит, только ли рацион влияет на их адаптацию.

Личинки с меткой «жара» жили в маленьком террариуме, стоявшем на полу у обогревателя. Белл дотронулся до стекла — на ощупь оно оказалось горячим. Температура определенно оказывала влияние на личинок, но они тем не менее продолжали расти, с каждой неделей увеличиваясь в два раза.

Жителей террариума, помеченного стикером «падаль» Белл кормил остатками крыс, которых приносили от беркута. Эти личинки оказались самыми интересными. Пробираясь в мертвую крысу, они выедали ее изнутри.

Чарлз Дарвин верил в Бога до тех пор, пока не изучил паразитирующую осу Ibalia. В своих заметках он писал: «В мире слишком много страданий. Я не могу убедить себя в том, что благодетельный и всемогущий Бог создал бы ос, питающихся изнутри живыми телами гусениц». Особенно мерзким Дарвин нашел тот факт, что личинки пожирали живую ткань постепенно и вся их трапеза длилась целых три года. При этом они до последнего сохраняли жизненно важные органы, как будто хотели продлить страдания носителей возможно дольше. Дарвин не мог вообразить Бога, сотворившего это.

А Белл мог.

Он подумал о механизме перезагрузки. Вообразил единственный вид со множеством фенотипов, уже закодированных в геноме — целый каталог взрослых форм. Достаточно лишь толчка — и существо становится на один из возможных путей.

— Может, они, как слепые пещерные рыбы? — предположила как-то вечером Шона.

Он следил за ее лицом, пока она смотрела через стекло.

— В ДНК пещерных рыб есть большинство необходимых генов для развития глаз, — произнес Белл. — Все, что нужно для хрусталика, сетчатки и века, все гены, кроме одного важного ингредиента, который запускает сам процесс возникновения глаз. Но если скрестить две популяции слепых рыб, могут получиться рыбы с глазами.

— Это нелогично, — сказала Шона.

— Логично, если слепота рецессивная, а популяции слепы по разным причинам.

— Но ты же говорил, что эти штуки не спариваются.

Белл, погрузившийся в свои мысли, проигнорировал эту фразу.

— Или они похожи на стволовые клетки, — продолжил он, — каждая из которых содержит гены для нескольких видов тканей, а затем, со временем, выбирает свой путь.

Он наклонился и постучал пальцами по стеклу.

— Как ты думаешь, откуда они появились? — спросила Шона.

— Наверное, завезли вместе с фруктами. С бананами. Из Центральной Америки. Я не уверен.

— Почему их нет в книгах?

— Миллионы видов насекомых не описаны и по сей день. К тому же, возможно, их уже описали. Одну из их разновидностей. Как тут можно быть в чем-то уверенным?

* * *

Выискивая причину не возвращаться домой, Белл решил по второму разу проверить клетки.

И обнаружил, что дверь туннеля, ведущего к лемурам, распахнута настежь.

Он сам запирал ее. И сам проверял.

Где-то в мозгу прозвенел тревожный звоночек.

Рано или поздно работники зоопарка обзаводились либо такими звоночками, либо шрамами.

Белл постоял, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте длинного туннеля, приходившего под мостом к острову лемуров.

В конце туннеля сиял свет, потому что дверь к лемурам тоже оказалась открыта. На фоне дверного проема темнел силуэт. Кто?..

— Эй! — выкрикнул Белл.

Появилось еще несколько силуэтов поменьше. Резкие, трясущиеся тени. Пять или шесть лемуров подпрыгнули, взвизгивая. Тень размахнулась, как питчер, и бросила что-то. Раздалось поскуливание. Лемуры взвыли и разбежались.

— Коул? — позвал Белл, входя в туннель.

Один из лемуров не убежал. Он вертелся на месте и щебетал.

Глаза Белла привыкли к темноте. Тень обросла деталями и обрела плоть. Коул.

В руке он держал горсть гладких белых камней, зрачки его расширились от ярости.

— Какого хрена ты делаешь? — заорал Белл.

— Они бросались в меня дерьмом. Своим проклятым дерьмом.

— О черт…

Коул обернулся, и его рука резко выпрямилась во тьме. Камень просвистел у самого уха и громко ударился во внешнюю дверь. Туннель откликнулся гулким эхом.

Белл замер.

Коул подошел к нему.

— Думай, как со мной разговариваешь, — произнес он, и на мгновение мужчины уставились друг на друга, ожидая, что произойдет дальше. Затем глаза Коула изменились — ярость исчезла, будто ее сдуло порывом ветра. Коул оттолкнул Белла и пошел прочь.

Лемур искал на ощупь дорогу к свету, к своему острову.

Белл пришел в себя, но не сказал ничего. Но ведь он должен что-то сказать, не так ли? Что-то же нужно сделать?

Он написал самому себе воображаемую записку:

«Никогда больше не пускать в свою жизнь сумасшедших».

Ни в коем случае.

* * *

Метаморфоза — это магия. И Дарвин тоже об этом знал.

Иногда это черная магия.

Превращение головастика в лягушку. Личинки — в осу. Друга — во врага.

Белл смотрел, как личинки едят. Они уже достигли приличных размеров. Некоторые — почти тринадцать сантиметров в длину, кроваво-красные, вымахавшие без всяких на то причин. Вскоре они начнут строить свои бумажные коконы. Превращаться в то, во что им положено.

Белл размышлял о преимуществах такого механизма адаптации. Возможно, этот запас адаптационного потенциала охранял их от излишне узкой специализации. Эволюция — процесс медленный, и когда меняются условия, популяции реагируют далеко не сразу. Если отставание оказывается слишком сильным, не изменившиеся вовремя виды попросту вымирают.

Белл знал о нескольких видах островных ящериц, размножавшихся партеногенезом. Такие виды всегда оказывались юными и изолированными. Они — отклонение от основного пути эволюции. Большинство из них в конечном счете ждала гибель, потому что половое размножение куда лучше подходит для создания следующего поколения. При половом размножении гены смешиваются, возникают новые фенотипы, частота генов смещается. Половое размножение перетасовывает генетическую колоду из поколения в поколение.

Виды, размножающиеся партеногенезом, с другой стороны, вынуждены снова и снова разыгрывать одну и ту же карту.

Но только не насекомые в задней комнате.

Они, похоже, выбирали из целой колоды, несмотря на партеногенез. Они стремительно адаптировались, изменяясь за одно поколение. А следующее поколение откатывалось назад. Этот шаг выглядел вполне логично — получалась уже не просто эволюция, а эволюция эволюции. Но как такое возможно?

Белл подумал о Коуле и других, подобных ему. Вспомнил дискуссии о роли воспитания и природных факторов в формировании личности. В другом времени и в другом месте Коул вполне бы мог приспособиться. В другом времени Коул, возможно, стал бы совершенно другим человеком.

Сегодня потомки викингов и монголов носят костюмы и руководят корпорациями. Становятся ветеринарами, водопроводчиками или пророками. Возможно, завтра или тысячу лет спустя, им снова потребуется стать викингами или монголами.

Меняются популяции. Меняются нужды. Меняются оптимумы. И все это меняется куда быстрее, чем происходит отбор.

С точки зрения биологии, одни и те же виды людей должны воспроизводиться снова и снова. Стабильные люди. Хорошие люди. Поколение за поколением, с четкой корреляцией между экспрессией и набором генов.

Но на практике все происходит совершенно не так.

Вместо этого человеческая природа пластична. В ней есть тщательно откалиброванная восприимчивость к травмам.

То, что кажется слабостью нашего вида, на самом деле является его важной чертой.

Потому что в некоторых случаях детство должно пойти наперекосяк.

Такова адаптационная реакция, вшитая в нас.

Те, кто не адаптируется, вымирают. Наборы генов, которые всегда производили одних и тех же людей — стабильных людей, хороших людей, вне зависимости от среды, вне зависимости от жестокости, — эти наборы генов всегда разыгрывали одну и ту же карту, снова и снова…

И они вымерли.

Остались лишь те, что способны меняться.

Мы не так уж и отличаемся от этих жуков.

Однажды за обедом Белл рассказал все это Шоне. Они сидели друг напротив друга, потягивая безалкогольные напитки.

— Эволюция эволюции?

— Да, — подтвердил он.

— Почему это произошло именно с насекомыми? — спросила она.

— Потому что они живут здесь дольше всех остальных, — ответил Белл. И тут же подумал о муравьях и тлях. О ферменте, препятствовавшем развитию крыльев. О том, как насекомые разбирались со своими проблемами. — Потому что насекомые всегда выбирают биологическое решение.

* * *

Белл избегал Коула целыми днями.

Он убеждал себя, что ждет подходящего повода для встречи с начальницей, чтобы рассказать ей о произошедшем в туннеле. Говорил себе, что не боится Коула, который может рассказать об их посиделках на крыше. Иными словами, он занимался самообманом, но хуже того — он не мог справиться со страхом, который испытывал перед Коулом.

«Это смешно, — говорил он себе, — Ты взрослый мужчина, профессионал».

С другой стороны, Коул представлял угрозу.

Может, ему удастся сделать так, чтобы Коул ушел, изменить его контракт, чтобы не пришлось ничего говорить начальнице?

Поразмыслив, Белл решил, что это наилучшее решение, так как в этом случае он останется на прежней работе и избавится от проблем.

Размышлял он на диване, лежа в трусах перед телевизором.

Когда по комнате прошла Лин, он увидел в ее глазах свое отражение. Выглядел он уличным бродягой.

Он знал, о чем она думала. «Какой же ты козел, что купил себе пива».

Его это не волновало.

Ее, кажется, тоже.

Она села на диван рядом с ним.

Так кем же он стал? Когда он перестал говорить, перестал что-то делать? Во что он позволил себе превратиться?

* * *

На следующий день Белл зашел в сарай следом за Коулом и произнес:

— Надо поговорить.

Коул снял со стены двухметровый секатор и повернулся к Беллу.

— Ну, — сказал он.

Белл что-то промямлил, разом забыв все отрепетированное вступление.

Коул начал посвистывать и оперся на секатор, словно на колдовской посох.

— Я должен тебя заложить, — сказал Белл.

— Ты о чем?

— О камнях, которыми ты бросался в животных.

Коул посмотрел на Белла и сжал кулаки.

— Иногда я выхожу из себя. У меня крутой нрав, и я знаю об этом.

— Вот почему тебе нельзя здесь находиться.

— Слушай, я буду работать над этим. Я исправлюсь.

Белл покачал головой.

— Я просто предупреждаю тебя из вежливости. Я должен об этом сообщить.

— Нет, не должен.

— В противном случае ты уйдешь отсюда сегодня же и больше никогда не вернешься.

— Это не вариант.

— Ты можешь отрабатывать свой срок в другом месте.

— Мне нравится здесь.

— Зато тебе здесь больше не рады.

— А знаешь, что мне не нравится? Мне не нравится, что ты пытаешься мной командовать.

— Так или иначе, сегодня ты здесь в последний раз, — заявил Белл. — Либо ты уйдешь сам, либо тебя вышвырнут.

— На самом деле ты же не хочешь этого делать.

— Ты прав, не хочу, — признал Белл.

— Предупреждаю тебя, — Коул переменился в лице.

Не спуская глаз с заключенного, Белл достал рацию.

— Гарланд, — произнес он в микрофон. Из динамика раздался шум, затем голос:

— Да?

— Подойди-ка к сараю.

— В чем дело?

— Немедленно, Гарланд, — Коул оттолкнул Белла к стене настолько сильно, что у того клацнули зубы.

В горящих глазах Коула вновь вспыхнула ярость. Ярость настолько сильная, что все остальное, похоже, для него потеряло значение. В рубашку Белла вцепились испещренные шрамами руки.

— Последний шанс, — сказал Коул.

Белл лишь улыбнулся, чувствуя, как что-то внутри него изменилось. Он неожиданно осознал, что страх остался позади, и произнес:

— Пошел в задницу.

От первого удара удалось уклониться, зато второй разбил ему бровь. Белл попытался ударить локтем, не попал, оба потеряли равновесие, Коул вцепился в противника, и в результате они упали и покатились, сцепившись, по грязному полу. Коулу удалось взять верх — он придавил ноги Белла и прошипел:

— А я ведь предупреждал, — на Белла обрушился град ударов, прекратившийся, лишь когда подбежавший Гарланд его оттащил.

С этого момента они дрались вдвоем против одного, но Белл не испытал по этому поводу никаких угрызений совести.

* * *

Начальница зоопарка составляла отчет. За ее спиной, у стены, стоял аквариум, по которому кружила рыбка. Начальница сплела пальцы и наклонилась вперед. Она не очень-то допрашивала Белла — считала, видимо, что поведение Коула говорит само за себя.

— Тебе, похоже, придется наложить швы, — заметила она.

Белл кивнул и потрогал бровь. Вот он и получил в зоопарке свой первый шрам.

— Его, конечно же, выгонят из зоопарка, — продолжила начальница. — И я буду настаивать на том, чтобы его отработанные часы аннулировали.

— Что с ним теперь будет?

— Против него, наверное, выдвинут обвинение.

— Я не хочу выдвигать никаких обвинений.

— Жестокое обращение с животными. С лемурами. Он вернется в тюрьму, — начальница замолчала, потом добавила: — Как только его найдут.

Белл посмотрел на рыбку в аквариуме.

— Он говорил, что никогда больше не вернется туда.

* * *

Тем же вечером, закрывая зоопарк, Белл обнаружил прощальный подарок Коула. Сперва он заметил лишь приоткрытую дверь.

Задняя комната в замке.

После драки Коул поднялся на ноги, вытер кровь с лица и пошел прочь. Он направлялся к воротам. Даже несмотря на то что они дрались вдвоем против одного, силы оказались примерно равны, поэтому, когда он отступил и пошел прочь, Белл и Гарланд позволили ему уйти. Получилась ничья. Они думали, что Коул тут же покинет зоопарк. Но не тут-то было!

Он сделал крюк и вернулся к замку.

И залил в каждый террариум щелочь.

Несколько растоптанных ботинками личинок валялось на полу.

От других остались одни высушенные оболочки. Лишь немногие еще извивались в белом порошке. Белл сделал шаг вперед, не переставая осматривать эту бойню. Он должен был догадаться. Догадаться, что именно так все закончится.

* * *

На пути домой Белла начал беспокоить тревожный звоночек.

Единожды появившись, этот звоночек работал везде.

На этот раз Белл не столько ощущал тревогу, сколько чувствовал: что-то не так. По мере приближения к трейлеру это чувство усиливалось. Сперва казалось, что это как-то связано с Коулом, но когда он вернулся домой, стало ясно: Коул тут ни при чем. Что и говорить, Вселенная умеет выбрать момент.

Лин ушла.

Не так, как если бы она ушла в магазин. Ушла насовсем. Бросила его.

Она оставила записку, в которой все объяснила. Она винила его.

Белл выругался и услышал собственный голос будто издалека.

Поначалу он думал лишь об одном — она, похоже, ничего не взяла. Как будто во всей их жизни не нашлось ничего такого, что стоило забрать с собой. В своей записке она, похоже, выговорилась сполна. О нем. Об их жизни. Полный крах.

Он проворчал что-то.

Лин вполне может вернуться. Может, она еще передумает.

В конце концов, магнитофон действительно принадлежит ей. Она пользовалась им еще до того, как они переехали, а с тех пор они так и не смогли позволить себе купить новый.

Вздохнув, он вынул шнур из розетки. Будто во сне поставил магнитофон в раковину и открыл кран. Двигаясь, как зомби, он оставил воду и пошел обыскивать трейлер на предмет мелочи, чтобы купить пива.

* * *

Следующий месяц прошел, как в тумане.

По округе циркулировали слухи. Поговаривали, что Коул покинул город. Полицейские продолжали поиски.

Нападение пережили лишь немногие личинки, да и те получили шрамы. Коул действовал очень тщательно, он залил щелочью даже тот террариум, что стоял на полу. В итоге коконы достроила лишь горстка личинок. Немного «контрольных». Несколько из террариума с пометкой «жара». Коконы у них, впрочем, получились кривые. Поврежденные. Эксперименту настал конец. Белл надеялся, что ему удастся хотя бы получить несколько жизнеспособных особей, чтобы начать все заново. Если из коконов вообще хоть что-то вылупится.

Поговаривали также, что Коулу, когда его поймают, придется несладко, ведь список обвинений продолжал расти, а ордер на его арест становился все страшнее и страшнее. Ему грозил срок, немалый срок. Белл знал, что Коулу потребуется козел отпущения.

И он обвинит Белла, а тот обвинит зоопарк.

Несколько недель спустя, заезжая на стоянку, Белл увидел пожарные машины. К холму тянулись шланги. В небо поднимался столб черного дыма. Белл побежал. Он уже знал, что ожидает его впереди.

Замок пылал. Пожарные пытались сбить пламя, но Белл понимал: слишком поздно. Он представил, как запекаются животные, оставшиеся внутри. Представил, как шипит и лопается обожженная кожа, вообразил беззвучные крики умирающих змей, ящериц, жуков и лягушек. Представил, как его насекомые сгорают заживо.

Он огляделся в поисках Коула, на случай если мерзавец решил остаться и посмотреть на пожар.

Когда огонь потушили, Белл вошел в руины. Полный крах! Мертвые лягушки, змеи и ящерицы. В задней комнате он нашел почерневшие и треснувшие террариумы. Находившиеся внутри насекомые обуглились до неузнаваемости.

Все, кроме одного.

В террариуме, стоявшем на полу, с пометкой «жара», темнел кокон, лопнувший от высокой температуры.

Личинки внутри не оказалось.

* * *

Тело Коула нашли в тот же день, в траве за стоянкой. Белл смотрел, как его грузят в машину. Черный, распухший труп. Вряд ли он умер легко.

На его руках темнели мелкие ожоги, будто он слишком близко подошел к своему детищу.

Ожоги — и что-то еще.

Что-то вроде укусов.

Судя по тому, как он распух, умер он от анафилактического шока.

Не все сгорело в огне.

«Не все, что горит, сгорает дотла», — так когда-то сказал Коул.

Белл еще долго стоял, прислушиваясь. Пытаясь услышать гудение, будто от электрической лампочки, но так ничего и не услышал. Только ветер шумел в кронах деревьев.

Что бы ни убило Коула, здесь его уже давно нет. Белл лишь хотел увидеть, во что превратилась личинка. Потому что на следующий год она уже станет чем-то другим.

На следующий год она превратится в плодожорку, осу или жука. Станет тем, чем потребуется.

Тем, чем ее сделает мир.

* * *

Приблизившись к дому, Белл вновь почувствовал, как внутри него шевельнулась тревога.

Кабель вновь отключили.

Эти придурки не знали еще, с кем связались. Белл пил уже вторую ночь подряд, и сейчас он почувствовал себя хищником.

Миновав девять трейлеров, он подкрался к кабельной коробке, открыл ее гаечным ключом и вернул свой кабель на место.

Вернувшись домой, он принялся щелкать по каналам в поисках чего-нибудь, напоминающего порно.

Спустя два часа заболел нажимавший на кнопку палец, а батарейка в пульте окончательно сдохла.

Он услышал, как открывается дверь.

Лин?

За секунду до того как дверь распахнулась, он вспомнил, что ее магнитофон все еще мокнет в кухонной раковине. Его охватил страх, нога дернулась. Но затем пиво вновь взяло власть в свои руки. Он откинулся на диване. Презрительно ухмыльнулся.

В дверном проеме обозначился силуэт.

Шона.

Ухмылка исчезла.

Она вошла молча. Какое-то время изучала его. Затем опустилась рядом, держа в руках пакет с готовой курицей.

Рука Белла, тяжелая и неторопливая, опустилась ей на бедро.

Она подняла ее еще выше.

Они не разговаривали. Даже телевизор сменял картинки в полном молчании.

Снаружи, за тонкими стенами трейлера, вылизывались и охотились.

В СВОБОДНОМ ПАДЕНИИ

Ted Kosmatka. In-Fall. 2010.

Диск продырявил пелену звёздного сияния, его гладкая графеновая кожа ничего не отражала, но лишь затмевала звёзды, пока оно проносилось сквозь вакуум. Чёрное-на-чёрном, абсолютное отсутствие цвета. То, что было кораблём и в то же время не было им.

У диска не было системы разгона. Не было у него и навигационной аппаратуры.

Внутри него пробудились двое мужчин. Сперва один. За ним другой.

В действительности диск был скорей чёрным метательным снарядом с рудиментарной системой жизнеобеспечения, запущенным с удалённой орбиты вокруг другого сгустка тьмы, более странной природы.

Этот второй сгусток был несоизмеримо больше и весил как несколько сотен тысяч Солнц. Он не затмевал звёзды в своей окрестности, но линзировал их сияние, превращая его в яркое гало, скручивая свет в окружность, сминая и деформируя саму ткань пространства-времени. С точки зрения наблюдателя на обращавшемся вокруг него диске, светила в звёздном поле описывали аномальные замкнутые кривые.

Эта область пространства обладала множеством имён. Астрономы, которым принадлежала честь её открытия, много веков назад нарекли её Бхат-16. Позже физики прозвали её Затоном. И наконец, тем, кто прибыл сюда, тем, кому она снилась по ночам, она была известна просто как Пасть.

То была чёрная дыра, подобных которой никто не видывал прежде [27].

На третий день пребывания диска на орбите он уже пролетел в общей сложности триста восемьдесят миллионов миль, составлявших малую долю полной длины его траектории. Когда же подошёл к концу семьдесят второй час на орбите, с корабля в сердце гравитационного колодца опустили маленькое, всего сотню килограммов весом, свинцовое грузило, привязанное к кораблю нитью столь тонкой, что даже математики соглашались приравнять её к идеальной линии.

Нить эта вытягивалась и вытягивалась, как тысячекилометровое неразрушимое четырёхвалентное волоконце, пока наконец не коснулась глади мрака. И в той точке, куда она была прикреплена, ощутили слабый музыкальный резонанс, разнёсшийся по всей углеродной шкуре корабля. Немыслимая гравитация и такой крохотный сдвиг.

На четвёртый день корабль изменил курс сперва чуть заметно, однако неуклонно.

Он начал падать.

* * *

Старик заботливо вытер кровь с лица молодого человека.

— Улии уль квисалль, — произнёс юноша. Не прикасайся ко мне.[28]

Старик кивнул.

— Ты говоришь на туси, — сказал он. — Я тоже.

Юноша подался ближе, и брызги его крови попали на старика.

— Слышать его из твоих уст неслыханная мерзость.

Глаза старика сузились в щёлочки. Он вытер кровь со своей щеки.

— Мерзость, — повторил он. — Вероятно, ты прав.

Он вытянул вперёд руку так, чтобы молодой человек мог видеть его движения. В ней был скальпель.

— Знаешь ли ты, почему я здесь? — поинтересовался он. Свет блеснул на кромке лезвия.

На сей раз уже старик подался как мог ближе.

— Я здесь, чтобы как следует изрезать тебя.

Старик коснулся лезвием щеки молодого человека, под самым его левым глазом. Сталь оставила след на бледной коже.

Лицо юноши ничего не выражало, он смотрел прямо перед собой. Его глаза были как синие камни.

Старик подумал немного.

— Но, — продолжил он, — я теперь вижу, что это было бы для тебя благодеянием.

Он отнял руку со скальпелем и провел большим пальцем вдоль челюсти молодого человека, по сетке зарубцевавшихся шрамов.

— Ты вряд ли почувствуешь что-нибудь.

Молодой человек сидел в своём кресле совершенно неподвижно. Руки его были привязаны к подлокотникам тонкими ремешками. Он выглядел как мальчишка. Волосы только начинали пробиваться на его щеках.

Старик подумал, что когда-то этот человек должен был быть очень красив. И это объясняло происхождение шрамов. В психопрофиле юноши, вероятно, значится тщеславие. А может быть, профили ничего не значат. Быть может, они теперь всех их так уродуют.

Старик протёр глаза, чувствуя, как гнев покидает его. Он вернул скальпель на место среди прочих сверкающих инструментов.

— Поспи, сказал он юноше. — Тебе это нужно.

* * *

И Вселенная свелась к тиканью часов.

— Куда мы направляемся? — спросил юноша, когда прошло ещё несколько часов.

Спал он или нет, старик не заметил. По крайней мере, он хранил молчание.

Старик встал из-за панели управления, коленные суставы противно хрустнули. Но ускорение всё же прибавило веса его ступням, так что даже простая ходьба была приятна. Он протянул юноше питьё.

— Пей, — приказал он, отвернув колпачок.

Юноша посмотрел на него с подозрением, но сделал долгий глоток.

— Куда мы направляемся? — повторил он.

Старик не обратил на него внимания.

— Они уже пытались меня допрашивать, — сообщил юноша. — Я не сказал ничего.

— Я знаю. Если бы ты сказал им то, чего они от тебя добивались, тебя бы здесь не было.

— И теперь они посылают меня ещё куда-то? Чтобы попытаться снова?

— Да, ещё куда-то. Но не затем, чтобы попытаться снова.

Молодой человек долго молчал. Потом он сказал:

— И для этого им нужен ты.

Старик усмехнулся.

— А ты сообразительный пацан.

В глазах юноши полыхнули ярость и неизмеримая боль. На предшествовавших допросах с ним не церемонились. Он рванул ремни, пытаясь высвободить руки.

— Скажи мне, куда ты меня везёшь! — потребовал он.

Старик посмотрел на него сверху вниз.

— Ты напуган, — констатировал он. — Я знаю, о чём ты думаешь. Ты хочешь вырваться из пут. Ты думаешь: вот если бы я только высвободился… а-ах, чего бы ты только со мной ни сотворил. — Старик покосился на лоток, полный сверкающих стальных инструментов. — Тебе бы хотелось воткнуть в меня это лезвие. Тебе бы хотелось сейчас занять моё место, хотелось бы, чтоб я сидел перед тобой.

Старик опять наклонился близко к юноше и прошептал ему в ухо:

— Но ты ничего не понял. Это я тебе завидую.

* * *

Падая, корабль издавал рокочущий гул.

Заряженные ионы бомбардировали углеродное покрытие.

— Почему ты не скажешь мне, куда мы направляемся?

Юноша повторял вопрос каждые несколько минут. В конце концов старик подошёл к панели и нажал какую-то кнопку. Стена превратилась в огромный дисплей, отобразивший космос и Пасть, что неясно вырисовывалась прямо по курсу.

— Туда, — сказал старик. — Мы летим туда.

Чёрная дыра занимала уже половину экрана.

Бездна. Если вообще что-то такое существовало, то оно было там.

Юноша ухмыльнулся.

— И ты думаешь грозить мне смертью? Я не боюсь смерти.

— Я знаю, ответил старик.

— Смерть — моё воздаяние. На том свете я воссоединюсь с моим отцом. Я спляшу на костях моих врагов. Я воссяду на почётном месте среди других воинов Господа. Смерть обещает мне рай.

— И ты в самом деле в это веришь, так ведь?

— Да.

— Вот поэтому я тебе и завидую.

* * *

Молодой человек был маньяком-убийцей. Или борцом за свободу. Или просто неудачником.

Старик смотрел на шрамы молодого человека, отмечая те из них, что были прихотливо, даже художественно, прорезаны во время предыдущих бесед. Да, он неудачник. Пожалуй, это определение самое точное.

Жизнь в открытом космосе хрупка, а люди остаются такими же, как и всегда.

Но бомбы работают иначе.

В космосе бомбы куда эффективней. Если сделать всё правильно, простенькая бомба весом не более трёх фунтов разрушит целую колонию. Выдавит её в стерильный вакуум, в бесконечную ночь.

Погибли десять тысяч человек. Одним декомпрессионным ударом было уничтожено население целого хабитата.

Он видел такую картину однажды, много лет назад, когда война только началась. Видел, как плавали вокруг разрушенного хабитата замороженные тела, видел нескольких выживших, которым повезло втиснуться в скафандры. Несколько всё же выжили. Им повезло, как и ему.

И всё это натворила трёхфунтовая бомбочка.

Теперь умножьте эти потери на сотни колоний и дюжину лет. Три мира с сорванной воздушной оболочкой. Война за территорию, война культур и религий. Война за то, что у людей всегда становилось причиной войн.

Люди ведут себя так же, как и всегда. Но в космосе урожай террористических актов куда богаче.

Тысячу лет назад государства часто становились банкротами, наращивая расходы на армию. За жизнь солдата следовало отдать жизнь другого солдата. Потом появился порох, технология, возросла плотность населения — и всё это постепенно удешевило смерть так же, как снизило стоимость труда и исходного сырья, пока трёх фунтов простейшей химической смеси не оказалось достаточно, чтобы разом выкосить несколько общественных слоёв. Но убийства и дальше облегчались, пока в конце концов статистика не обозначила асимптоту падающей цены уничтожения.

— Как тебя зовут? — спросил старик у своего спутника.

Юноша не ответил.

— Нам нужны имена других.

— Я ничего вам не скажу.

— Это всё, что нам нужно. Только имена. Не больше. Всё остальное мы сделаем сами.

Молодой человек оставался безмолвен.

Они смотрели на обзорный экран. Чёрная дыра стала ближе. Область тьмы расширялась, а звёздное поле сжималось. Старик сверился с приборами.

— Мы движемся на половине скорости света, — сообщил он. — У нас два часа субъективного времени до радиуса Шварцшильда [29].

— Если вы собрались меня убить, можно было бы выбрать способ и полегче.

— Полегче. Да.

— Мёртвый, я буду для вас бесполезен.

— И живой тоже.

Между ними повисло молчание.

— Ты знаешь, как устроена чёрная дыра? — спросил старик. — Что это такое на самом деле?

Лицо молодого человека оставалось каменным.

— Это побочный эффект законов, по которым работает Вселенная. Нельзя сотворить Вселенную, какой мы её знаем, чтобы при этом в ней не было чёрных дыр. Учёные предсказали их существование задолго до того, как была обнаружена хотя бы одна.

— Ты зря тратишь своё время.

Старик сделал жест в сторону экрана.

— Вообще говоря, это не совсем чёрная дыра. Но они предсказали и это тоже.

— Ты думаешь меня запугать этой игрой?

— Я не пытаюсь тебя запугать.

— Нет никакого резона казнить меня таким способом. Ты и себя убиваешь. А у тебя, должно быть, семья.

— Была. Две дочери.

— Ты можешь изменить курс.

— Нет.

— Этот корабль стоит денег. Даже твоя жизнь может чего-то стоить, если не для тебя, то по крайней мере для тех, кто тебя послал. Зачем же приносить в жертву сразу и человека, и корабль, чтобы убить одного врага?

— Я был когда-то математиком. Потом твоя война сделала математиков солдатами. Есть переменные, которые тебе непонятны.

Старик снова показал на экран. Его голос сделался вкрадчивым.

— Она прекрасна, разве нет? Молодой человек игнорировал его.

— Или, может быть, на корабле есть спасательная шлюпка, — продолжил юноша. — Возможно, тебе удастся спастись, а я погибну. Но при таком раскладе вы всё ещё теряете корабль.

— Я не смогу сбежать. Линия, по которой мы движемся, неразрушима. Даже сейчас гравитация тянет нас внутрь. Когда мы достигнем радиуса Шварцшильда, то ускоримся почти до скорости света. У нас одна судьба. У тебя и у меня.

— Я не верю тебе. Старик пожал плечами.

— Тебе и не нужно верить. Ты просто должен сделать выбор.

— Эти слова не имеют смысла.

— Почему ты так думаешь?

— Заткнись!!! Я не хочу больше слушать бредни безбожного татхуна!

— Почему ты назвал меня безбожником?

— Потому что если бы ты верил в Господа, ты бы не совершил такого.

— Ты ошибаешься, — сказал старик, — я верю в Бога.

— Тогда ты будешь наказан за свои грехи.

— Нет, не буду, — сказал он.

* * *

Прошло ещё несколько часов, и чёрная дыра заполнила весь экран. Звёзды вокруг её края растягивались и мерцали, истерзанный небосвод складывался в новую конфигурацию.

Юноша сидел в молчании.

Старик проверил показания приборов.

— Мы пересечём радиус Шварцшильда через шесть минут.

— И мы умрём?

— Ничего столь простого с нами не случится.

— Ты говоришь загадками.

Старый математик поднял скальпель и приставил палец к кончику лезвия.

— То, что случится, когда мы пересечём этот радиус, будет не противоположностью бытия, но его инверсией.

— Что это означает?

— Ага, ты стал задавать вопросы. Назови мне имя, и я отвечу на любой твой вопрос.

— Почему я должен называть тебе имена? Чтобы те, кто их носят, оказались в таких же оковах?

Старик покачал головой.

— Ты упрям, я это вижу. Так что я тебе сделаю маленькую поблажку. Радиус Шварцшильда определяет самую близкую к сердцевине дыры орбиту, внутри которой все объекты не могут вырваться наружу — и даже коммуникационные сигналы. Это важно для тебя, потому что, когда мы окажемся внутри радиуса Шварцшильда, задавать тебе вопросы станет бессмысленно, поскольку я не смогу передать полученную информацию. После этого ты будешь для меня бесполезен.

— Ты сказал, что мы всё ещё будем живы, когда пересечём эту границу?

— Для большинства чёрных дыр это не так — нас бы уже давно разорвало на части, задолго до того, как мы могли бы её достичь. Но это совсем особенная дыра — сверхмассивная и старая, как само время. Для объекта таких размеров воздействие приливных сил сказывается в меньшей степени.

Изображение на экране сдвинулось. Звёзды, словно в замедленной съёмке, уплыли за границу круга тьмы. Чернота заполонила всю нижнюю часть экрана.

— Чёрная дыра — это двумерный объект. Нет границы, которую мы могли бы перейти. Нет входа, куда мы могли бы войти. На самом деле ничто не может в неё упасть. На горизонте событий математика времени и пространства становится обращённой.

— О чём это ты?

— Для удалённого наблюдателя падающие объекты будут приближаться к горизонту событий бесконечно долго, но с течением времени всего лишь возрастёт их красное смещение.

— Снова загадки. Зачем ты это делаешь? Почему бы просто не убить меня?

— Телескопы отслеживают наше падение. Они всё записывают.

— Зачем?

— Это предупреждение.

— Пропаганда, ты хочешь сказать.

— Чтобы другие увидели, что может с ними случиться.

— Мы не боимся смерти. Награда ждёт нас в посмертии.

Старик потряс головой.

— Наша скорость будет возрастать, а время — замедляться. Камеры покажут сторонним наблюдателям, что мы никогда не достигнем чёрной дыры. Мы никогда не переступим её порога.

Юноша был явно в замешательстве.

— Ты всё ещё не понимаешь. Нет там линии, за которой мы умрём. Там время просто перестанет существовать. Там Вселенная сожмётся в точку, все виды энергии истощатся, остановится движение всей материи, навеки вмороженной в этот последний математический барьер. Ты никогда не получишь своего воздаяния, потому что ты никогда не умрёшь.

Лицо молодого человека побелело, как мел, а затем его глаза расширились.

— Ты не боишься стать мучеником. — Математик сделал жест в направлении видового экрана. — Так, может, хоть это тебя проймёт.

* * *

Корабль подлетал всё ближе. Звёздный ручеёк разливался по краю зиявшей в пространстве раны.

Старик положил руку на плечо юноши и приставил скальпель к горлу молодого человека.

— Скажи мне имена, и это закончится быстро, пока у тебя ещё есть время. Мне нужны имена — прежде чем мы пересечём горизонт.

— Так вот что ты предлагаешь? Старик кивнул.

Смерть.

— Что ты сделал, чтобы тебя послали с такой миссией?

— Я доброволец.

— Зачем тебе это?

— Я устал. Мой разум одряхлел. Я слишком долго пробыл на этой войне.

— Но ты сказал, что веруешь в Господа. Ты тоже не получишь посмертного воздаяния.

Старик позволил себе улыбнуться в последний раз.

— Моя посмертная участь могла быть не столь приятной, как твоя.

— Откуда ты знаешь, что всё это правда? То, что ты говорил. Про время. Как ты можешь быть уверен?

— Я видел снимки с телескопов. Предыдущие корабли разбросаны по горизонту событий, как жемчужины, уловленные в сети асимпотики. Они всё ещё там. Они всегда будут там.

— Но как ты можешь знать, что это правда? Это может быть ещё одна разновидность пропаганды. Ложь. Может быть, на самом деле всё это работает не так.

— Это не имеет значения. Важно то, что корабль останется здесь до конца времён, как предупреждение для всех, кто взглянет сюда. Наши с тобой цивилизации как пришли, так и уйдут, а мы всё ещё будем видны. Мы будем падать вечно.

— Но это может быть ложью.

— Ну, мы с тобой мастаки принимать всё на веру. Ты и я. Назови мне имена.

— Не могу.

Старик вспомнил своих дочерей. Кареглазку и синеглазку. Они ушли навеки. Из-за таких, как этот юноша. Но не из-за этого юноши, сказал он себе.

Старик перевёл взгляд на фигуру в кресле. Он мог быть на месте этого юноши, если бы обстоятельства сложились иначе. Если бы его вырастили так, как вырастили этого юношу. Если бы он видел то, что довелось видеть ему. Юноша — всего лишь пешка в этой игре.

Как и он сам.

— Да что такое смерть для тех, кто вздохнёт полной грудью в раю? — спросил старик. — Где же самопожертвование? Но это… — старик ткнул пальцем в чёрную пасть, растущую на экране. Вот истинное мученичество. Ты взрывал невиновных только за то, что они были иной веры, чем ты. Так вот что ты получишь от них. Это всё.

Молодой человек тихо всхлипывал. Горизонт приближался.

Инфографика на экране показывала, что осталась одна минута.

— Ты всё ещё можешь сказать мне…

— … ещё есть время.

— … они ведь твои друзья, твоя семья, если угодно…

— … ты думаешь, они бы тебя не выдали?

— … выдали бы.

— … нам просто нужны имена.

— … несколько имён. И всё. Я сделаю это для тебя, пока не стало слишком поздно.

Молодой человек зажмурился.

— Нет.

Дочки.

Из-за таких мальчишек, как этот мальчишка.

— Почему? — спросил старик с искренним недоумением. — Это тебе ничего не даст. Ты не получишь своего рая.

Юноша молчал.

— Я отниму у тебя твои небеса, — сказал старик. — Ты ничего не получишь.

Тишина.

— Твоя верность бессмысленна. Назови мне одно имя, и я покончу с этим.

— Нет, — сказал молодой человек. По его щекам струились слёзы.

Старый математик вздохнул. Такого он не ожидал.

— Ты знаешь, я тебе верю, — сказал он и перерезал юноше горло.

Одним движением он рассёк сонную артерию. Глаза молодого человека на миг расширились — больше от удивления, чем от более сложного чувства. Он навалился на ремни.

Всё было кончено. Старик провёл ладонью по глазам юноши, и веки опустились.

— Может быть, этого тебе и было надо, — сказал он.

Он сел на пол, преодолевая растущую гравитацию. Он смотрел, как приближается тьма на экране. Математическая часть его сознания была довольна. Коэффициенты уравнения расставлены верно. Солдат за солдата.

Он подумал о своих дочерях, кареглазке и синеглазке. Он попытался удержать в памяти выражения их лиц. Ему бы хотелось думать о них вечно.

Не противоположность бытия, но его инверсия. После этого он стал ждать.

Выяснится, был он прав или ошибался. Будут его судить за грехи или нет.

Примечания

1

Джейн Гуделл — биолог, изучавшая жизнь шимпанзе в Африке в 1960-1990-е годы. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Локус — положение хромосомы в гене.

3

Квадрат Паннета — диаграмма, разработанная Реджинальдом Паннетом (1875–1967) и используемая биологами для расчета вероятности того, что у потомства будет тот или иной генотип. Это делается с помощью сравнения всех возможных комбинаций аллелей (последовательностей нуклеотидов, кодирующих определенный ген в ДНК) матери и отца. Доминантные аллели обозначаются прописными буквами (например, АС), а рецессивные — строчными (например, bb).

4

Инбредные животные — полученные в результате скрещивания близкородственных особей.

5

Обозначение нуклеотидов — составных элементов ДНК (аденин, тимин, гуанин, цитозин).

6

Kibra — название гена, кодирующего определенный протеин, содержащийся в мозге. Недавние исследования показали, что он играет ключевую роль в процессах памяти.

Т-варианты — изменения в генах, когда цитозин заменяется на тимин. Микроцефалин-1 (МСРН1) — один из шести генов, вызывающих первичную микроцефалию.

Гаплогруппа — большая группа гаплотипов, то есть набора аллелей с конкретным расположением в хромосоме. В генетике человека таких гаплогрупп четыре (А-D). В различных популяциях людей наборы гаплогрупп разные, что позволяет генетически отслеживать миграции больших групп людей, происходившие сотни и тысячи лет назад, и выявлять общих предков различных народов.

Репликация — процесс копирования (самоудвоения) спиральных молекул ДНК.

7

Термин так называемой «Гумбольтовской науки» — научного движения XIX столетия, базирующегося на идеях немецкого ученого Александра фон Гумбольта. Основана на понятии «общего равновесия природных сил» (то есть бесконечное количество природных сил находится в постоянном конфликте, но при этом они уравновешивают друг друга).

8

Теорема Харди-Вейнбурга гласит, что частота аллелей и генотипов в популяции остается постоянной из поколения в поколение, если на нее не воздействовать другими агентами, отличающимися от половой рекомбинации.

9

Как показали недавние исследования, наличие в организме этого мутантного гена (встречается примерно у 1 % белых людей) дает человеку иммунитет к СПИДу.

10

Афаренсис — вымерший гоминид, живший 3,9–2,9 млн. лет назад в Африке. Пан — общее родовое название двух видов современных шимпанзе (Pan troglodytes и Pan paniscus).

11

Граница, разделяющая зоогеографические области Азии и Австралазии. Западнее этой линии встречаются организмы, родственные азиатским видам, а восточнее — в основном организмы, родственные австралийским видам.

12

Возможно, автор ошибся по поводу братьев. Ричард Лики родился в Кении, в семье известных английских археологов Луиса и Мэри Лики. С 1968 года Лики начал вести раскопки в районе озера Рудольф в Кении, открыл останки австралопитеков на стоянке Кооби-Фора. Череп 1470 (получивший название по своему номеру в каталоге Кенийского музея) был найден в слоях, датируемых несколькими миллионами лет. Сам Лики поначалу считал, что он принадлежит человеку современного типа, но калий-аргоновая датировка установила ему возраст от 2,6 до 3,5 млн лет.

13

Ахондроплазия — заболевание, наследуемое как доминантная характеристика, при котором не происходит роста конечностей до нормальных размеров вследствие поражения как самой кости, так и хряща. В результате характерными признаками данного типа карликовости являются короткие конечности при нормальном туловище и голове; интеллект при этом заболевании сохраняется.

14

На протяжении первой половины XIX века геологи считали, что Земле несколько тысяч лет. Они полагали, что осадочные горные породы отложились в воде и образовались очень быстро, во время мощного катастрофического потопа. Это толкование сейчас известно как «катастрофизм». Считалось, что это событие произошло в дни Ноя.

15

Программируемая пользователем логическая матрица (ППЛМ) — полупроводниковое устройство, которое может быть сконфигурировано пользователем после изготовления с помощью записи исходного программного кода (при необходимости и многократно). С конца 1990-х годов массово применяется в бытовой электронике, автомобилестроении и промышленности.

Идея генетических алгоритмов заимствована у живой природы и состоит в организации эволюционного процесса, конечной целью которого является получение оптимального решения в сложной комбинаторной задаче. Разработчик генетических алгоритмов выступает в данном случае в качестве «создателя», который должен правильно установить законы эволюции, чтобы достичь желаемой цели как можно быстрее. Впервые эти нестандартные идеи были применены к решению оптимизационных задач в середине 70-х годов.

Стандартный генетический алгоритм начинает свою работу с формирования начальной популяции — конечного набора допустимых решений задачи. На каждом шаге эволюции с помощью вероятностного оператора селекции выбираются два решения, «родители». Оператор скрещивания по двум решениям строит новое решение, которое затем подвергается небольшим случайным модификациям, их принято называть мутациями. Затем решение добавляется в популяцию, а решение с наименьшим значением целевой функции удаляется из популяции.

В 1997 году английский ученый Адриан Томпсон «скрестил» технологию генетических алгоритмов с возможностями ППЛМ. Работающий в компьютере алгоритм должен был разработать программный код для устройства распознавания звуков, записывая при этом результат в ППЛМ. Ему понадобилось «вывести» 4100 «поколений» кода, прежде чем задача была решена. Фактически это стало первой реализацией идеи о том, как компьютер самостоятельно программирует оптимальную конфигурацию электронной схемы. По признанию самого ученого, он понятия не имел, как полученная микросхема работает. (Здесь и далее прим. перев.)

16

Афротерии (Afrotheria — букв. африканские звери) — ветвь плацентарных млекопитающих, ранние представители которой сформировались в Африке в период потери ею связи с остальными частями Гондваны. В группу входят хоботные, сирены, прыгунчиковые, тенрекообразные, трубкозубые и даманы.

17

Неполнозубые (Xenarthra) — отряд млекопитающих, обитающих в Южной, Северной и Центральной Америке. Включает 4 семейства и 18 видов. Самым крупным представителем неполнозубых является большой муравьед (Myrmecophaga tridactyla).

18

Лавразиотерии (Laurasiatheria) — надотряд плацентарных млекопитающих, выделенный в результате молекулярно-генетических исследований и содержащий наибольшее количество видов. Название таксона основывается на общем происхождении относящихся к нему млекопитающих с бывшего северного суперконтинента Лавразия. Сестринской группой лавразиотерий, по всей вероятности, являются Euarchontogliries, к которым относится и человек.

19

Euarchontogliries — основанный на молекулярно-генетических исследованиях надотряд плацентарных млекопитающих, для которого пока не существует соответствующего русского названия. Латинское название является составным из двух подгрупп, на которые делится этот таксон.

20

Кладограмма (англ. cladogram) — одно из основных понятий в современной биологической систематике: древовидный граф, отражающий отношения сестринского родства между таксонами (группами живых организмов, объединенных на основании принятых методов классификации).

21

Синапоморфия — в биологической систематике: сходство нескольких сравниваемых групп по производному состоянию признака.

22

Амниоцентез — исследование околоплодных вод.

23

Реальный вид мышей, обитавший в песчаных дюнах Флориды и вымерший в 1959 году. (Здесь и далее прим. перев.)

24

Полимеразная цепная реакция (ПЦР) — экспериментальный метод молекулярной биологии, позволяющий добиться значительного увеличения малых концентраций определенных фрагментов ДНК в биологическом материале. Метод основан на многократном избирательном копировании определенного участка ДНК при помощи ферментов в искусственных условиях (in vitro). При этом происходит копирование только того участка, который удовлетворяет заданным условиям, и только в том случае, если он присутствует в исследуемом образце.

25

Лига плюща (англ. The Ivy League) — ассоциация восьми частных американских университетов, расположенных в семи штатах на северо-востоке США. Это название происходит от побегов плюща, обвивающих старые здания в этих университетах. Считается, что члены лиги отличаются высоким качеством образования.

26

Специалист по приготовлению кофе. Итальянское слово, аналогичное слову «бармен».

27

Следует заметить, что на момент написания рассказа уже была известна чёрная дыра массой около 18 миллиардов масс Солнца. Прим. перев.

28

Это, между прочим, первые слова, которые, согласно Евангелиям, сказал Иисус после воскрешения. (Прим. перев.)

29

Расстояние от центра чёрной дыры, на котором скорость, необходимая для преодоления гравитации, достигает скорости света, численно равна Rg= 2GхM/c^2, где M — масса черной дыры, G — гравитационная постоянная. (Прим. перев.)

Content

Тед Косматка
В СВОБОДНОМ ПАДЕНИИ

ПРОРОК ОСТРОВА ФЛОРЕС

ПРЕДСКАЗЫВАЯ СВЕТ

СЛОВА НА БУКВУ «Н»

ИСКУССТВО АЛХИМИИ

КРАСНАЯ ОСА

В СВОБОДНОМ ПАДЕНИИ

Примечания