Сергей Смирнов

Адмирал Колчак. Неизвестное об известном

Часть первая. Враг внешний

Век назад, 1-го августа 1914-го года, кайзеровская Германия Вильгельма II объявила Российской империи войну…

А в 2008-ом минуло 90 лет с начала в России войны Гражданской. И на экраны вышел фильм «АдмиралЪ»… И 90-а лет – как не было! Россия вновь – в который уж раз! – поделилась на «белых» и на «красных».

«Белые», надо сказать, выглядели бледно. Аргументации «за» никак у них не получалось – для этого ж надо было историю подчитать. Поэтому в ход пошли увлажнённые от восторга и умиления глаза, чё-та там про «хруст французской булки» и «золото эполет». Ну, и про любофф, конечно: «Ах, как это по-русски – пять лет служения и любви достойному со всех точек зрения мужчине, а потом – 37 лет каторги!..». Дальше дело стопорилось, потому что мгновенно начиналась свара, Тимирёва ли Боярская, плавно переходящая в свару, Колчак ли Хабенский…

У «красных» со знанием истории тоже не сложилось. По обыкновению. И они, по тому же обыкновению, просто пёрли буром – Колчак:

– «полярный исследователь хренов», в то время как истинно русские офицеры (им-то до них какое дело?) несли нелёгкую службу на кораблях и в частях. Да и чё он там открыл-то?!!

– крейсером «Слава» никогда не командовал;

– наградной Георгиевский палаш (саблю, шашку – версий много) за борт выкинул, а в Сибири при нём же и щеголял – чё он за ним, нырял, что ли?

– английский шпион;

– про «психическую атаку» каппелевцев – враньё! Патронов у них не было?!! Да их весь мир патронами снабжал!!! А вот в фильме «Чапаев» «братьев» Васильевых – не враньё!..

– банальное ворьё – золотой запас империи не то слямзил, хапуга, в свой карман да «на чёрный день» вывез, не то «союзничкам» слил;

– к тому же:

Мундир французский, Погон российский, Табак японский – Правитель омский! (фольклор тех лет)

– и вообще: «сухопутный адмирал хренов»!!! Попробую кратко:

– решением Российского Географического общества одному из островов, открытому лейтенантом Колчаком в Таймырском заливе Карского моря, было дано название «остров Колчак». При советской власти остров был переименован, но в 90-ых годах прошлого века первоначальное название было возвращено. Ещё один остров и мыс на нём получили тогда имена «Софья» – в честь невесты лейтенанта Колчака Софьи Фёдоровны Омировой. По окончанию полярной экспедиции Императорской Академии наук под руководством барона Толля, то же Географическое общество, изучив представленные Колчаком соображения по возможному использованию прибрежных акваторий Ледовитого океана, приняло решение ходатайствовать перед государем о дальнейших исследованиях Северного морского пути. Того самого, по которому ежегодно осуществляется «северный завоз» и благодаря которому русское Заполярье ежегодно и благополучно переживает полярную ночь. К слову сказать, всю свою историю Россия активно использовала в качестве первопроходцев именно офицеров: сухопутных – атаман Дежнёв, подполковник Арсеньев, генерал Пржевальский; и флотских – адмиралы Чичагов, Беллинсгаузен, Крузенштерн… Ну, и Колчак вот;

– да, не командовал, господа критики. Только не крейсером «Слава», а довольно уже устаревшим, но всё же линкором. Да и свидетелем подвига этого линкора у Моонзундского архипелага Колчак тоже быть не мог – в это время он уже командовал Черноморским флотом и незадолго до сражения убыл в Севастополь после закончившейся петроградской командировки;

– «золотое» Георгиевское оружие – ни палаш по версии кинематографистов, ни саблю по версии «всезнающей» Википедии, ни шашку, по наиболее часто выдвигаемой возмущённой общественностью версии, адмирал Колчак за борт не выкидывал. С шашками, кстати, на флоте вообще как-то не сложилось – не было их там отродясь. А выкинул он наградной Георгиевский кортик «За храбрость». При котором, да – «щеголял» позже и в Сибири. За которым действительно нырял, да. Нырял по инициативе офицеров экипаж броненосца «Георгий Победоносец» – флагмана командующего Черноморским флотом. Чтоб хоть как-то донести суть этого факта до умозрительных скептиков, слегка поясню – дело было, естественно, в военно-морской базе, у причальных стенок, где в те поры стояли угольные боевые корабли. Не современные газо-тубинные, что на «соляре» бегают, а – угольные. Дно и чистоту воды современной военно-морской базы при желании можно самим посмотреть. А заодно выяснить количество желающих там выкупаться. Тогда дно и чистоту воды в бухте, забитой угольными «утюгами», легко подскажет богатое воображение. И ведь нашли же… Что, кстати, косвенно свидетельствует и об отношении личного состава флота к своему командующему;

– конечно, английский шпион! А какой же ещё-то?!! До конца II Мировой войны все шпионы были исключительно английскими!.. Правда, Колчак возглавлял некоторое время российскую военную миссию в Северо-американских штатах, куда его отправил «гений военной мысли», военный и морской министр Временного правительства, мсье Керенский. И именно за критику развала армии и флота тем же Временным правительством, между прочим. А вот в Омск-то Колчак прибыл в сопровождении именно английского генерала Нокса. И в Великобритании до этого бывал… аж две недели! В общем, знаем мы эти сказочки про союзников по Антанте: шпион и – точка!

– с «психической атакой» в этом случае сразу всё проясняется – ну, неужели британцы своему шпиону патронов пожалеют? Значит, правда у «братьев» Васильевых-то! Да у них там вообще всё правда – без единого выстрела, со стеками подмышкой и с сигарами в зубах, «красиво идут» (так и сказано!) каппелевские офицерские шеренги. В мундирах… марковцев почему-то. Правда, вверенные Владимиру Оскаровичу Каппелю части никогда в боях с «легендарным начдивом» не встречались. Опять же почему-то. Впрочем, офицерский полк имени генерала Сергея Леонидовича Маркова – тоже. Ну, да ладно. А не стреляли они не потому, что патронов у них не было, а потому что хотели, видимо, побыстрее отборный офицерский полк угробить и уж больше не мучиться. А если серьёзно, то пешая атака каппелевцев, идущих без боеприпасов, в полный рост на пулемёты с единственной целью – взять Иркутск и спасти своего адмирала – тоже кое-что говорит об авторитете Колчака в войсках;

– знаменитое «золото Колчака», которое некоторые до сих пор ищут, историками давно «найдено» и результаты его поисков не раз опубликованы в прессе. Колчак располагал частью золотого запаса империи, отбитого им в Казани у большевиков, общим весом в золотых слитках в 505 тонн на сумму 650 миллионов рублей в ценах 1919-го года. Согласно сохранившихся документам, на нужды фронта им было потрачено 68 млн. рублей. В качестве залога на предоставление кредитов зарубежными банками было потрачено ещё 128 млн. рублей с обязательным условием возвращения доходов с них в Россию. Это, что ли, «союзничкам» слил»? В остатке – 454 млн. Чехословацкий корпус, которому была доверена охрана золотого запаса и который адмирала и предал, выплатил большевикам 407 млн. рублей за право беспрепятственно покинуть Россию. Затем большевики, нарушив все договорённости, захватили при транспортировке золотого запаса из Иркутска обратно в Казань ещё золота на сумму 35 млн. рублей. Стоимость оставшегося золота – на сумму 12 млн. рублей – за небольшим вычетом удивительным образом совпала с суммой, переданной в Париже Российскому общевоинскому союзу, начинавшему свою работу в эмиграции под руководством генерала Александра Павловича Кутепова уже после разгрома Белого движения. Она составила 10 млн. рублей. Установить судьбу ещё двух миллионов так и не удалось. Они могут быть как на совести тех же белочехов, так и на совести офицеров французской военной миссии, сыгравших не последнюю роль в выдаче Колчака красным. А, возможно, составили общую сумму «накладных расходов», неизбежных при нелегальном вывозе столь значительных средств за границу. И расходы эти тоже вряд ли были вполне легальными. Согласно бухгалтерским документам, сохранившимся в архивах РОВС, вся полученная сумма – до копеечки! – была потрачена на организацию борьбы с большевиками в России. Более того, перед самым роспуском РОВС и окончательным завершением его деятельности руководители союза рассчитывались за работу с сотрудниками аппарата РОВС из своих собственных средств, так как денег на счетах уже не было. Так что с «вывез «на чёрный день» как-то не срастается. А уж с «хапугой»-то совсем не срослось;

– про фольклор ничего скажу – с фольклором разве поспоришь?

А вот на «сухопутности» адмирала Колчака хотелось бы остановиться по-подробнее. Александр Васильевич Колчак, по слухам потомок принявших православие турок, имел в обеих ветвях своего рода донских и черноморских казаков, а со стороны отца – ещё и несколько поколений флотских артиллеристов. В выпускном классе Морского кадетского корпуса гардемарин Колчак числился «по первой ступени успеваемости», однако отказался от неё в пользу однокашника, которого полагал более достойным – всё дело в том, что знания Колчака в минном деле оставляли, по его мнению, желать лучшего. Будущее покажет, что мнение это было весьма и весьма ошибочным…

Но, хоть и «со второй ступени», мичман Колчак выпущен был «по первому разряду» и службу начал, продолжая артиллерийские традиции семьи – на канонерских лодках и крейсерах. Пройдя на них воды двух океанов – Индийского и Атлантики. Но мечтой его было попасть на современный и мощный ледокол «Ермак», к постройке которого приложил силы легендарный на флоте адмирал Степан Осипович Макаров, и отправится под его же командованием в воды Арктики. Но, уже лейтенантом, Колчак получил назначение на броненосец «Петропавловск» и отправился к берегам третьего в своей жизни океана – Тихого. Где спустя некоторое время и получил согласие Императорской Академии наук на участие в полярной экспедиции. Но уже под руководством Эдуарда Васильевича Толля. И там, в водах четвёртого за недолгую службу Ледовитого океана, лейтенант Колчак, как мы уже знаем, оказался отнюдь не бесполезен. Больше того – участие Колчака в этой экспедиции было прервано необходимостью его возвращения к служебным обязанностям военного моряка. Что неожиданным образом вызвало необходимость в ещё одной полярной экспедиции – пеший поход вглубь Арктики склонного к авантюрам Толля терпел бедствие. Колчак сам разработал план спасательной экспедиции, который, отвергнув план самого Макарова, утвердила Академия наук, и сам же её и возглавил. Но Макаров «был» с ним, по сути, безотлучно – трудам адмирала по теории минной войны Колчак посвящал всё своё свободное время…

С началом русско-японской войны Колчак заторопился на «Петропавловск». Тем более, что на его борту находился штаб и самого Макарова! Но именно его решением Колчак был переведён вахтенным начальником на крейсер «Аскольд» и… чудом избежал смерти – вскоре «Петропавловск» подорвался на японской мине и прославленный адмирал погиб вместе с ним. С этого момента минная война стала почти делом жизни лейтенанта Колчака – он добивается перевода на минный заградитель «Амур», с трапа которого сойдёт уже командиром миноносца «Сердитый».

Человеку непосвящённому может показаться, что пришедший на флот молоденький мичманок командиром какого-нибудь артиллерийского плутонга так себе, ни шатко, ни валко, и добирается по выслуге лет до командирского кресла на ходовом посту. Ан нет – прежде, чем взяться за ручки машинного телеграфа, по службе приходится покувыркаться основательно. И апофеозом этих «кувырканий» является «собачья» должность старпома – буквально во всех смыслах собачья. Да ещё и под пристальным вниманием «отцов-командиров» – офицеров штаба флота. Потому-то командиров плутонгов на кораблях много, а в командиры этих кораблей выходит из них не каждый. Далеко не каждый…

Служба на миноносце началась напряжённая – та, о которой лейтенант Колчак и мечтал: бессменные, многосуточные дежурства на внешних рейдах по защите аван-портов и береговых укреплений, скрытные ночные рейды на постановки минных банок, траление мин противника под его ураганным огнём, рысканье по вражеским коммуникациям ради одного-единственного торпедного залпа, яростные артиллерийские дуэли, уходя от преследования… И – странное дело – Колчак, никогда при жизни адмирала Макарова не являвшийся его учеником в классическом понимании этого слова, был им признан на флоте безоговорочно! Но война есть война – ранения… госпиталя… Профессиональный, промозглый, «родом» ещё из Арктики, флотский ревматизм. Снова госпиталя. Временное списание по здоровью на берег… И – снова артиллерия: грамотная организация артиллерийской обороны Порт-Артура на вверенных ему участках! Потом – снова ранение, снова – госпиталь… Сдача Порт-Артура. Плен.

По возвращении из плена – снова госпиталь и длительный отпуск. Колчак с головой погружается в научную работу, систематизируя свои записи двух полярных экспедиций. Есть мнение, что занялся он этим исключительно из чувства вины перед другим величайшим исследователем Арктики – адмиралом Макаровым, план которого по спасению экспедиции барона Толля был отвергнут в пользу плана Колчака, но экспедицию, тем не менее, спасти так и не удалось. Пусть так. Но материалов-то оказалось столько, что для изучения их при Академии наук была создана специальная комиссия, работавшая с ними вплоть до 1919-го года! Самим же Колчаком до начала I Мировой войны на их основе было составлено несколько географических и климатических таблиц, издано более десятка монографий, написано множество статей…

В 1906-ом году Колчак приглашается принять участие в работе воссоздаваемого Главвоенмора – Главного Морского штаба. Вы вдумайтесь: не штабс – обер-офицер всего навсего! Лейтена-а-ант!.. И, не имея академического образования и не будучи в списках офицеров, причисленных к Генеральному Штабу, Колчак параллельно приступает к преподавательской работе в Морской Николаевской Академии!!! Лекции его вызывали такой потрясающий интерес, что его наперебой стали приглашать выступить в офицерских собраниях флотских частей и соединений. А после публикации в «Морском сборнике» его статьи «Какой нам нужен флот» Колчак был приглашён для прочтения доклада на заседание Государственной Думы. Эффект от него был совершенно непредсказуем – лейтенант Колчак стал постоянным членом думской комиссии по обороне, не будучи её депутатом!

Задачи перед флотом стояли чудовищные по сложности – в русско-японской войне Россия потеряла львиную долю своих боевых кораблей из состава Балтийского, Черноморского и Тихоокеанского флотов, входивших в состав эскадр под командованием адмиралов Рожественского, Небогатова, Макарова и сменившего его после его гибели адмирала Алексеева. Лучших, смею сказать, кораблей – кораблей, сумевших успешно преодолеть путь от Кронштадта и Севастополя и аж до самого Порт-Артура.

Всё это необходимо было воссоздавать. И именно планирование и организация воссоздания морской мощи империи и выпали на долю лейтенанта Колчака. В немалой степени благодаря и его стараниям на российских стапелях были заложены линкоры типа «Севастополь», дредноуты типа «Измаил», легендарные, не имевшие аналогов во всём мире эсминцы типа «Новик», качественно новые подводные лодки. Флотский историк Хандорин утверждает, что «все линкоры, половина крейсеров и треть эсминцев советского Военно-морского флота, в 1941-ом году вступившего в Великую Отечественную войну, были построены именно по этой программе»…

В 1908-ом году Колчаку был пожалован чин… капитана второго ранга! Во как: из лейтенантов – в кавторанги!!! И «продвинутые» критики «правителя омского» из более поздних «знатоков отечественной истории» немедленно возопили, что Колчак – не более, чем выскочка, которого в его головокружительной карьере, несомненно, продвигала чья-то «невидимая рука». Для нашего современника – скачок действительно гигантский. Но давайте рассмотрим, насколько. Первым офицерским званием на Российском Императорском флоте было звание мичмана, которое соответствовало нынешнему воинскому званию лейтенант. Вторым званием было лейтенант, соответствовавшее нынешнему старшему лейтенанту. Вот его-то и носил Александр Васильевич Колчак вплоть до 1908-го года. А дальше начинается чехарда – следующим воинским званием в современном флоте является капитан-лейтенант, соответствующий нынешнему армейскому капитану или штабс-капитану тех времён. Так вот штабс-капитаны тогда были, а капитан-лейтенантов – не было! Не везло при царе-батюшке кап-леям-то – то вводили их, то отменяли, то снова вводили. А Колчаку вот как раз «повезло» – в 1908-ом году звания капитан-лейтенант не было, а в 1910-ом раз – снова ввели! По артикулу 1915-го года опять было отменять собрались, да весь артикул какой-то кривой вышел: «первая империалистическая» уж вовсю шла – не до артикулов…

Следующим званием за кап-леем на современном флоте капитан третьего ранга идёт. И вот тут Колчаку, можно сказать, действительно «повезло» – не было на Императорском флоте такого звания. Вообще. Со времён матушки-императрицы Елизаветы Петровны аж! Таким образом, получил лейтенант Колчак следующий, согласно табелю о рангах и воинскому артикулу, воинский чин – капитан второго ранга. Без сомнительных перескакиваний через выдуманные «историками» «ступеньки». Да вот заслуженно ли?

Заслуженно. На тот момент Колчак за личное мужество, проявленное в полярных экспедициях, был награждён орденом св. Владимира IV степени, а так же являлся кавалером высшей награды Императорского Географического общества – Константиновской медали. Четвёртым в общем списке награждённых ею полярных исследователей, но первым среди них – русским! Так же он являлся кавалером ордена св. Анны IV степени с надписью «За храбрость» за «сторожевую службу и охрану прохода в Порт-Артур и обстреляние неприятельских позиций». И кавалером «золотого» Георгиевского оружия – наградного кортика с надписью «За храбрость» «за отличие в делах против неприятеля под Порт-Артуром». За весь период участия в боях на Дальнем Востоке он был награждён орденом св. Станислава II степени с мечами, а за личное мужество, проявленное во время обороны Порт-Артура, мечи были ему пожалованы и к ордену св. Владимира. Кроме того, Колчаку была вручена серебряная медаль «В память о русско-японской войне».

И при всех этих регалиях Александр Васильевич проходил в погонах лейтенанта… десять лет! А вот это уже для офицера, имеющего немалый опыт боевых действий – совершенно незаслуженно. И редкость по тем временам неимоверная. В салонах Петербурга перешёптывались, что это – «мелкая месть» за неоднократное «отлынивание» от флотской службы в угоду научно-исследовательской деятельности. Таким образом, «мохнатая рука» некоего «могущественного покровителя» и «головокружительная карьера» Колчака оборачиваются на самом деле чиновничьей несправедливостью, в основе которой часто лежит банальная зависть окружающих посредственностей.

Вот и работа судостроительной программы тоже во многом тормозилась чиновничьей косностью и непониманием важности её задач. В частности, думские фракции наотрез отказывались выделять средства на строительство линкоров. И тогда новоиспеченный кавторанг проявил верность себе – со стапелей вот-вот должен был сойти ледокол «Вайгач», в проектировании которого принимал участие и Колчак в рамках программы постройки «стальных судов ледокольного типа». Испросив себе в Главном штабе как бы длительную командировку во II Балтийский экипаж, Колчак добился назначения на «Вайгач» командиром и… снова ушёл в Арктику! И результаты этой экспедиции были поистине ошеломляющими – впервые в истории человечества Колчак произвёл полную ледовую проводку судов экспедиции Северным морским путём. По пути был открыт архипелаг Северная земля, открыты и нанесены на карты многочисленные мысы, заливы, бухты и моря русской Арктики. А к триумфальному возвращению экспедиции в Петербург выяснилось, что проблемы судостроения взял под личный контроль сам премьер – Пётр Аркадьевич Столыпин. И Колчак с прежним жаром включился в работу Главного штаба.

В следующие, 911-ый и 912-ый годы, Колчак стал становиться свидетелем результатов своих трудов – со стапелей один за другим начали сходить современные боевые корабли Российского Императорского флота. И Колчак одним из первых уловил необходимость «учить» эти корабли воевать. И из-под его пера, под различными грифами секретности, так же одна за другой стали выходить инструкции по ведению боя кораблями возрождающегося флота. Это вообще можно назвать прообразом современного Тактического руководства ВМФ России.

Перспективный офицер был замечен и командованием Балтфлота – его командующий, адмирал Николай Оттович фон Эссен, помятуя успехи Колчака в минном деле, предложил ему послужить в Минной дивизии. Колчак, посчитав свою «штабную» миссию законченной, с радостью переехал в Либаву и принял командование эсминцем «Уссуриец». А уже через год – миноносцем «Пограничник», который, с приходом Колчака, как бы сам собою, превратился в посыльно-оперативный корабль самого Эссена. И Колчак поневоле был привлечён к оперативной работе его штаба. Естественно, на «Пограничнике» стали часто бывать «с визитами» и особы царствующего дома. И вот тут-то кавторангу Колчаку, пожалуй, действительно по-настоящему повезло. Впервые за всю его карьеру – будущий Главковерх русской армии, Великий князь Николай Николаевич (младший) был просто поражён образцовым корабельным порядком на «Пограничнике» и «отменной вышколенностью», за которую принял высочайшую выучку его экипажа. Другой же будущий Главковерх, государь-император Николай Александрович, и по-русски-то говоривший с английским «прононсом», был не менее поражён свободным знанием командиром миноносца четырёх иностранных языков – включая и самостоятельно выученный им на Дальнем Востоке китайский! Как бы там ни было, но в подготовленной в скором времени аттестации на присвоение кавторангу Колчаку очередного воинского звания капитан первого ранга знание им иностранных языков указано было аж отдельной строкой…

И каперанг Колчак снова возвращается к штабной работе. Но уже в штабе самого Эссена – дальновидный адмирал «вырастил» себе «штучного» флаг-капитана. Забегая вперёд и продолжая заочный спор с «биографами» Колчака, должен сказать, что был он именно флаг-капитаном – иными словами, начальником оперативного отдела штаба флота. А вот флагманским минёром Балтийского флота, о чём упорно талдычат все, кому ни лень, не был никогда. Да и не мог быть – не было тогда на флоте организационного разделения по специальностям. Молоденькие мичмана выходили из стен «командного» Морского кадетского корпуса вахтенными начальниками. Выражаясь современным языком, «специалистами широкого профиля», будучи одинаково подготовленными и к штурманскому делу, и к применению всех без исключения боевых средств, имеющихся на флотах. Специализация начиналась уже на кораблях, но и она была достаточно условной – деление экипажей по боевым частям в зависимости от специальностей докатилась до флота аж в советские времена – в 1939-ом году. А флотскую организацию тех лет с современных позиций вполне можно назвать в чём-то «сухопутной»: экипажи делились на отделения, взвода и – на крупных кораблях – даже на роты. И в подразделениях этих вполне могли быть перемешаны палубные матросы боцманских команд, трюмные машинисты, рулевые-сигнальщики, артиллеристы и минёры.

И ещё одно – не встретил каперанг Колчак начало I Мировой войны в должности командира Минной дивизии Балтфлота. Да, он им стал. Но – в 915-ом уже, когда доказал всем, что она одна, без ударных сил флота и приморской армии, способна полностью парализовать действия немцев на балтийском театре военных действий. Пристрастие флаг-капитана именно к минной войне было общеизвестно. Его опыт и знание её – неоспоримы. И это сделало Минную дивизию его безоговорочной «вотчиной». А самого Колчака – «отцом» всего её личного состава и «мозгом» всех её блестящих операций.

Да и сама дивизия к 14-му году была блестящим боевым соединением Российского Императорского флота. К тому моменту флот России вынужденно обновлялся за последние полвека дважды – после Крымской и русско-японской войн. И он поневоле был на тот момент одним из самых новаторских и инновационных. Правда, Черноморский флот традиционно так и оставался по большей части крейсерско-броненосным. Минная война коснулась его во времена Крымской кампании очень опосредованно – брандеры при Синопе и полное отсутствие самих мин. Что и привело к успешному десанту союзных войск на Балаклаву и к необходимости затопления собственных кораблей у входа в Ахтиарскую бухту, чтобы предотвратить ещё один десант – уже на Севастополь. Балтийцы же, напротив, в тот же период отбросили англо-французкий флот от вод Финского залива именно минными постановками. Но наибольший – во многом горький – опыт в минной войне был приобретён Российским флотом, безусловно, на Дальнем Востоке – одна гибель броненосца «Петропавловск» чего стоила. Поэтому, благодаря государственной программе по перевооружению флота, к которой Колчак имел самое непосредственное отношение, Балтийский флот к 14-му году стал поистине миноносным: эсминцы, миноносцы, минные заградители… Последние – и подводные в том числе. Русская школа постройки эсминцев создала уникальные корабли того времени типа «Новик». В те годы в минах применялись исключительно контактные взрыватели. И «Новики», первые в истории Российского флота корабли с мощнейшими паро-турбинными силовыми установками на «нефтяном» топливе, при необходимости могли ходить по минным полям противника без ущерба для себя. На максимально возможном ходу в 36–38 узлов эсминец, задевая взрыватель мины форштевнем, вихрем проносился над ней – линия задержки взрывателя была рассчитана на скорости хода куда меньшие, и мина срабатывала за кормой, в кильватерной струе унесшегося вперёд корабля. «Новики» были воистину многоцелевыми кораблями своего времени: усиленное артиллерийское вооружение по сравнению с кораблями своего класса, трёхтрубные торпедные аппараты, способность нести на борту до 80-ти морских мин… Уже эти корабли могли решать задачи самостоятельного рейдерства наряду с кораблями ударных сил флота. Но на базе этого проекта, ещё более усилив его артиллерийское вооружение до уровня лёгких крейсеров, планировалось создать ещё более мощные и совершенные корабли. Помешали события 17-го года… Но проект был всё-таки осуществлён – в середине 30-ых годов советский флот получил корабли такого класса, названные лидерами эскадренных миноносцев. Что же касается самих «Новиков», то они успешно прослужили в советском ВМФ аж до середины 50-ых годов прошлого века. И это – тоже Колчак.

И вот – лето 14-го года. Что же тогда произошло? Выстрел Гаврилы Принципа, смерть эрц-герцога Фердинанда, объявление войны Австро-Венгерской империей малюсенькой Сербии – всё это похоже на какой-то бездарный водевиль. На который российский император, к сожалению, повёлся – дальше началась «разборка» в стиле дворовой шпаны: Россия, в раже «защиты младшеньких», никому ничего не объявляет, но с ноля часов 17-го июля начинает довольно спешную мобилизацию «напоказ». А Австро-Венгрия резво сбегала за «большими мальчишками» и Россия получает от Германии сначала ультиматум о немедленном прекращении военных приготовлений, а затем – и объявление войны.

Почему? Потому что государь-император Николай Александрович со своими родственными связями по всем монаршим дворам Европы попал, грубо говоря, «как кур в ощип». В XIX веке микроскопические германские герцогства и курфюрстшества, традиционно поставлявшие российскому царствующему дому невест, наконец, объединились в единое государство и неожиданно осознали, что оно получилось очень большим, да ещё и в самом центре Европы. И даже после того, как выяснилось, что это никакая не Германия, а аж II Рейх, позиция, озвученная Бисмарком, о миролюбивой политике Рейха вообще и на востоке в частности, Николая Александровича успокоила до беспечности. И даже неоднократные, более чем прозрачные намёки кайзера Вильгельма II на то, что колониальный мир поделён несправедливо – доведшие, кстати, до отставки и самого Бисмарка – государя не встревожили – в конце концов, кайзер – его кузен! Да и колоний-то никаких у России отродясь не было. И намёки те скорее британцев с империей их касаются. Да, в «наследство» от батюшки Александра III Россия с 1890-го года была связана военным союзом с Францией. Но ведь он и заключён-то был исключительно для закрепления картины европейского мира, сложившейся после Крымской и Балканской кампаний. В 1907-ом году к союзу примкнула Великобритания, преобразовав его, таким образом, в Антанту. Да, именно из-за серьёзного усиления Германии и из опасений за судьбы своих колоний. Но вряд ли британский король Георг V втянет Россию в военную авантюру – ведь он мало того, что Николаю тоже кузен – они и выглядели-то с Георгом, как близнецы-братья! А членство России в Антанте, с которой Германии и делить-то нечего, в случае чего, и кайзера отрезвит. Отчего, собственно, и на германский ультиматум позже должного внимания не обратили…

Но события в Европе с 28-го по 30-е июля 14-го года дали, наконец, понять государь-императору, что кайзера уже вряд ли что-либо отрезвит.

31-го июля, менее, чем за сутки до объявления войны, в России была объявлена, наконец, всеобщая армейская мобилизация. А в два часа ночи 1-го августа государю были доставлены две телеграммы с информацией, полученной по дипломатическим каналам. Первая сообщала, что с наступлением дня Германская империя намерена объявить России войну. Во второй говорилось, что министр иностранных дел Великобритании Эдуард Грей заверил немецкого посла в Лондоне, что если Германия вступит в войну с Россией, но Франция немецкими войсками атакована не будет, то Великобритания обязуется соблюдать по отношению к конфликту нейтралитет. Вот такие вот «союзники» и вот такие вот «кузены»…

По свидетельству дежурных офицеров лейб-Гвардии Императорского Конвоя, император всю ночь растерянно бродил по залам резиденции с телеграммами в руках. Он не требовал никаких докладов, не давал никаких распоряжений и не просил связать его ни с Генеральным штабом, ни с Главвоенмором, ни со штабом Балтфлота, ни с частями приморских армий – он был в шоке.

Многие были в шоке. Многие. Но не флот.

Мобилизация, объявленная Генеральным штабом 17-го июля, была выполнена Балтфлотом скрупулёзно, последовательно и всерьёз. Флаг-капитан флота капитан первого ранга Колчак лично посетил все пункты базирования от Либавы до Гельсингфорса, подняв боеготовность флота до необходимого уровня. А в ночь с 29-го на 30-е июля, находясь в Ревеле, дал фон Эссену телеграмму, в которой почти в ультимативной форме потребовал разрешения вывести Минную дивизию в воды Финского залива для производства минных постановок. Фон Эссен понимал, что согласование этой операции с Главвоенмором ничего не даст – там на себя ответственности такой не возьмут, а будут докладывать всё выше, выше и выше. Во-первых, время будет упущено. А во-вторых, доклад неминуемо достигнет государя, единственной заботой которого все последние дни было лишний раз не нервировать кузена Вильгельма. А там – аль Господь милует, аль на авось пронесёт…

Понимая всё это, Командующий Балтийским флотом адмирал фон Эссен разрешение… дал! И Минная дивизия ушла в ночь.

Странное дело – все, кто провозглашает своё государство Рейхом, почему-то обязательно рассчитывают на блиц-криг. Вот и 1-го августа (ну, хоть с объявлением войны в тот-то раз) вся ударная мощь немецкого флота под боевым охранением новейших эсминцев типа Z-V, устремилась в горло Финского залива. С единственной целью – мгновенно прорвать силы обороны русских на подступах к столице и бросить свои якоря у причалов Кронштадта и в устье Невы. По расчётам германского Командования, война с Россией должна была закончиться числа 3-го-4-го…

Пять вымпелов из состава эсминцев германского флота неожиданно подорвались на минах. Невесть откуда взявшихся – ещё сутки назад никакой информации о том, что Финский залив минирован, не было! Позднее, уже в Киле, выяснилось, что два из них открыли счёт невосполнимым потерям германского флота. В общем, немцы повернули в базы. И не от величины потерь – они были некатастрофичны. Позже они стали нести потери много большие. На порядки! Но они испытали шок. Как потом выяснилось, весь Финский залив был перегорожен расположенными «уступом» восемью линиями минных заграждений. В общем, как бы там ни было, воля каперанга Колчака продлила I Мировую войну с нескольких дней ещё на четыре года. Плохо это или хорошо – не мне судить, но «самоуправство» Колчака в душу Великого князя, полагавшего роль флота в войне не более, чем вспомогательной, запало надолго…

А Минная дивизия только-только начинала свою работу. Осенью немцы напоролись на минную банку на выходе из своей военно-морской базы в Мемеле. Потери – крейсер «Фридрих Карл». Говорить о том, восполнимые они или нет, в этом случае не приходится – крейсер затонул. Но дело-то ведь не только в крейсере – дело в том, что южнее Мемеля германское побережье практически до берегов Восточной Пруссии оказывается подвержено опасности! И наоборот – безопасность российских баз в Либаве, Риге и Ревеле существенно возросла. И это не всё – немцы стали подрываться на минных банках, установленных у Данцига. Потом – западнее (!) острова Борнхольм. И, наконец, в акваториях Киля – Главной и самой западной базы немецкого флота на Балтике!!! Потери немцев были чудовищны – 6 крейсеров, 8 миноносцев и 23 морских транспорта. Мало этого – всё это продемонстрировало немецкому Командованию, что его флот неспособен обеспечить безопасность не только побережья Литвы и Восточной Пруссии, но и самого Рейха. К тому же это ставило под удар транспортные поставки в Рейх из нейтральной Швеции и открывало путь русским к Датским проливам – их появление в водах Северного моря было бы катастрофой окончательной…

И немцы не ошиблись. Колчак, заблокировавший их флот в базах, весной 1915-го года был удостоен ордена св. Владимира III степени с мечами, а Минная дивизия начала откровенно и безнаказанно «разбойничать» по всему побережью. Будучи флаг-капитаном флота, Колчак имел полное право привлекать к её операциям и ударные силы – линкоры и крейсера Балтики буквально ровняли с землёй береговые фортификационные сооружения немцев, после чего миноносцы, с минимальных дистанций, расстреливали залпами шрапнели и палубными пулемётами живую силу противника и высаживали десанты. Целые гарнизоны по всему побережью, полагавшие себя «глубоко тыловыми», переставали существовать…

Ответная реакция немцев не заставила себя ждать. В августе было предпринято массированное наступление приморских армий, увенчавшееся взятием части территории русской Латвии с портом Либава и выходом немецкой армии на южные берега Рижского залива. Но взятие военно-морской базы Риги было невозможно без поддержки флота и… немецкий флот так и не смог войти в Рижский залив. Потеряв, согласно замыслу Колчака по обороне Риги, на ранее выставленных минных заграждениях несколько эсминцев и повредив несколько крейсеров, немецкий флот отступил к Либаве. Сухопутное наступление остановилось…

Колчак немедленно представил в Ставку план крупной переброски в Рижский залив сил приморской армии под прикрытием кораблей Балтфлота, который Главковерх, Великий князь Николай Николаевич… неожиданно отклонил. Более того, ещё и отчитал фон Эссена за «излишнюю резвость» его Минной дивизии – Великий князь ничего не забывал… Да и отношения самого старого адмирала с Великими князьями свиты Его Величества давно уж были весьма напряжёнными. В итоге Главковерх выказал странную убеждённость, что наступление немцев на север вот-вот возобновится, и Колчак, как флаг-капитан и как офицер, имеющий немалый опыт в организации артиллерийской обороны, приступил к «тыловой» работе по возведению береговых укрепрайонов. Но, как минёр, Колчак был уверен, что без поддержки флота оно невозможно и штабной работой уже откровенно тяготился – он рвался в море добить германский флот!

Фон Эссен уловил настроения подчинённого и вскоре Колчак принял-таки Минную дивизию, как исполняющий обязанности её командира. И первое, что он сделал – «самовольно», как и перед самой войной, в сильно урезанном, правда, виде, провёл планируемый им десант, согласовав свои действия только с командующим 12-ой приморской армией генералом Радко-Дмитриевым. Однако уже в ходе операции немцы предприняли неожиданное контрнаступление, во время которого генерал повёл себя весьма пассивно. План пришлось корректировать на ходу и на долю Минной дивизии выпало отражать немецкое наступление и на воде, и на суше, с одновременной высадкой десанта в немецкий тыл. Операция… блестяще удалась! С соотношением русских и немецких потерь один к десяти!!! Немцы вынуждены были снять войска с фронта для укрепления линии обороны на южном побережье Рижского залива, а Колчак доказал главное – подобные операции возможны, а при большем количестве перебрасываемых войск обещают быть и более успешными.

Вверенная же ему дивизия, сделав основным районом своей дислокации фьорды и проливы Моонзундского архипелага, проводила оттуда мгновенные рейды миноносцев вдоль побережья и обеспечивала огнём сражающиеся части приморской армии. Так, получив сообщение, что остатки нескольких батальонов под командованием полковника Меликова, оторванные от сил приморской армии, попали в тяжелейшее положение на мысе Рагоцем, Колчак поспешил им на выручку. Фактически, это было полное окружение: с фронта немцами, а с тыла и флангов – морем. Миноносцы из походного строя мгновенно вышли на дистанции артиллерийского боя и сразу же открыли шрапнельный огонь по наступающей пехоте – противник был отброшен. Но Меликов и не думал эвакуироваться! Поразив Колчака уверенностью, что немцы не скоро оправятся от полученного потрясения, он договорился с Колчаком о повторной операции ровно через полторы недели. В назначенный срок миноносцы снова встали по заранее пристреленным позициям, поразившись ещё более: русский гарнизон – дрался! Корабли Минной дивизии прибыли уже в сопровождении линкора «Слава» и тот начал методично крушить немецкие позиции огнём орудий своего главного калибра, а миноносцы, находясь по флангам русских войск, давили шрапнелью любые попытки противника атаковать. И тогда в контратаку пошли… меликовцы!!! Перенос огня миноносцев вглубь побережья обеспечил наступающим надёжный «огневой вал» и итогом операции явилось взятие русскими города Кеммерн. Для Колчака же ещё одним итогом явился Крест ордена св. Георгия IV степени, полученный по ходатайству командующего приморской армией генерала Радко-Дмитриева. Ну, и окончательное его утверждение в должности командира Минной дивизии…

А дивизия продолжала «разбойничать». Аван-порты и внешние рейды немецких баз утратили даже призрачную безопасность – минные банки, будто сами собой, возникали в самых неожиданных местах. Колчак тщательно продумал операцию по минированию Виндавы – немцы испытали почти тот же шок, что и в первые часы войны: на минной банке почти одновременно подорвался целый ордер немецких кораблей, состоящий из крейсера и нескольких эсминцев! Взяв за основу тактику, названную через почти три десятка лет подводниками третьего уже Рейха «волчья стая», небольшие группы миноносцев терроризировали коммуникации и базы немецкого флота. Торпедными залпами топились не только корабли и транспорта. Торпеды, как и мины, снабжённые в те времена исключительно контактными взрывателями, меткими залпами посылаемые во входные створы портов и гаваней, рвались при попадании в пирсы, причалы, пришвартованные у них корабли… Да просто врезаясь в берег противника!

В общем, по итогам 15-го года, потери немецкого флота в боевых кораблях превзошли потери русских в 3,5 раза, а в транспортах – в 5,2 раза. И вклад в это Минной дивизии более, чем высок. Молва широко разнесла имя Александра Колчака – он стал общеизвестен не только на флоте, но и в армии. И не только в русской, но и в армиях союзников – корабли дивизии практически уже не выходили в море без стажёров из числа офицеров английского и французского флотов, изучавших тактику минно-торпедных операций, как говорится, «из первых рук». И надо сказать, что в обеих миссиях союзников по Антанте тоже заприметили умелого и решительного офицера…

Забегая несколько вперёд, скажу, что 31-го мая следующего уже, 1916-года, Колчак силами трёх эсминцев – «Новик», «Олег» и «Рюрик» – провёл блестящую операцию: в течение 30-ти минут ими был потоплен целый конвой транспортов, следующий из Швеции, и все до единого корабли его охранения. Поставки из Швеции были окончательно прекращены! А ведь это были в основном поставки железной руды. А флот Германии, имеющий естественный выход только в двум морям – Балтийскому и Северному – полностью утратил на Балтике оперативную инициативу, продолжая эффективные боевые действия только в Северном море против союзных флотов Франции и Великобритании…

23-го августа 1915-го государь-император Николай Александрович возложил на себя обязанности Главковерха, и отношение к флоту сразу же заметно изменилось к лучшему. И лично к Колчаку – тоже. В начале весны 16-го года отвергнутый ранее план десанта в немецкие тылы южнее Рижского залива был неожиданно одобрен императором, а самому Колчаку 10-го апреля было присвоено очередное воинское звание контр-адмирал. И Минная дивизия приступила к напряжённой подготовке намеченного плана – миноносцы практически не выходили из артиллерийских дуэлей с вражескими береговыми укреплениями, тщательно изучая их «разведкой боем»…

И в самый разгар подготовки, 28-го июня, неожиданно для всех и менее, чем через три месяца с момента недавнего повышения, Александру Васильевичу присваивается звание вице-адмирал с одновременным назначением его командующим Черноморским флотом. Колчак был обескуражен – срывалось дело, могущее изменить ход войны! И орден св. Станислава I степени по итогам «безупречной службы» на Балтике отнюдь не стал для него утешением – он выехал в Ставку с единственным желанием от назначения отказаться… где неожиданно снова воспрял духом. При личной аудиенции у государя 4-го июля вскрылся тайный смысл его перевода. В Ставке решено было осуществить план, вынашиваемый Россией со времён Вещего Олега до «белого генерала» Михаила Скобелева – захват Стамбула-Константинополя и черноморских проливов!

И для осуществления этого плана был выбран человек, способный установить оперативное господство на море, и одновременно являющийся мастером десантных операций. Колчак немедленно выехал в Севастополь и приступил к разработке плана операции.

На Чёрном море Колчак приступил к обязанностям жёстко – немецкие минные постановки, мешавшие скорейшему выходу русских кораблей навстречу противнику, были немедленно протралены. Новый командующий был взбешён тем, что флот, столкнувшись с этой проблемой уже не раз, до сих пор ничего не предпринял для её устранения – «полетели головы» высших офицеров. Слухи о крутом нраве нового комфлота достигли Петербурга, но… Но при первом же выходе немецкого крейсера «Бреслау» из Босфора Колчак лично встретил его на линкоре «Императрица Мария» и первым же залпом нанёс ему такие повреждения, что тот спешно в Босфор и вернулся. Крейсер «Гёбен», который должен был сменить «Бреслау» на акватории, вообще из Босфора выйти не решился.

Постановкой минных заграждений для защиты собственных баз на Чёрном море Колчак решил не озадачиваться – все миноносные силы были брошены на минирование выходов из баз противника и вдоль его побережья. Постановки были крайне рискованными – на дистанции не более 5-ти миль от берега, чтобы русский флот постоянно мог тревожить противника артиллерийским огнём без риска подрыва на собственных минах. Флот перестал стоять в базах. Лёгкие силы, состоящие из всё тех же эсминцев, постоянно патрулировали возможные коммуникации противника. Они же в составе ордеров, усиленных линкором, дредноутом, крейсерами или подлодками, стояли на якорях на траверзах всех баз турецкого и немецкого флотов. Болгарские порты Варна и Зонгулдак были плотно заблокированы минными заграждениями – немцы потеряли на них 6 подводных лодок. Подводный минный заградитель «Краб» сделал невозможное – скрытно войдя в горло Босфора, он поставил там 90 мин, на которых таки подорвался крейсер «Гёбен», пополнив собой список невосполнимых потерь. Таким образом, Колчак теми же средствами, что и на Балтике, лишил вражеский флот оперативной инициативы на черноморском театре военных действий. Но – менее, чем за полгода, а не как на Балтике – за полтора почти. Имя Колчака замелькало на страницах газет – он приобрёл уже поистине всероссийскую известность. И, кроме ранее отмеченных заслуг, Александр Васильевич был к этому моменту награждён и Крестом ордена св. Георгия III степени, и стал обладателем «полного банта» ордена св. Анны с мечами. Отчего тем больнее ему позже станет сознавать, что на оставленной им Балтике снова возобновились активные боевые действия на море, приведшие, в числе прочего, и к героической гибели линкора «Слава» в проливах Моонзунда…

Для увеличения лёгких сил Колчак избавил миноносцы от всех выполняемых ими вспомогательных задач. В частности, от проводки транспортных конвоев из Новороссии, Крыма и Кубани, снабжавших всем необходимым Кавказкую армию – количество конвойных миноносцев было сведено к минимуму.

По иронии судьбы Кавказской армией командовал смещённый с поста Главковерха Великий князь Николай Николаевич. Командуя практически «тыловым» фронтом общеевропейской войны, в снабжении своей армии Великий князь проявлял, тем не менее, аппетиты весьма завидные. И был возмущён решением нового командующего флотом – в Ставку полетели кляузные реляции.

Надо отдать должное императору. Начальник Генерального штаба генерал Михаил Васильевич Алексеев представил императору сводки потерь конвоев, которые тот проанализировал и пришёл к выводу, что за период, когда к проводке конвоев привлекалось изрядное количество миноносцев, они – потери – были внушительны. А после распоряжения комфлота Колчака составили… один-единственный транспорт! На телеграммы Великого князя решено было внимания не обращать.

И Черноморский флот приступил к «разведке боем» всего турецкого и болгарского побережий. Выбрано было турецкое, как куда менее защищённое. К декабрю 1916-го года колчаковский план «Босфорской операции» был готов и представлен в Ставку. Он предусматривал массированное наступление сил свежей, фактически не ведущей полномасштабных боевых действий, Кавказской армии по азиатскому побережью Турции в сторону проливов. Что логично: наступление начиналось из России – с территории её грузинских провинций через русско-турецкую границу, что исключало отрыв от пунктов базирования и сбои в тыловом обеспечении. Что позволяло наступать по возможности широким фронтом не только по побережью, но и в глубине северных регионов Турции. После отвлечения немецко-турецких войск на наступление Кавказской армии Черноморский флот производит молниеносный десант в тыл обороняющегося противника, захватывая как Босфор, так и весь Стамбул. И, даже если Турция с потерей Стамбула – своей столицы на тот исторический период – не выходит из войны и продолжает сопротивление, непосредственно на Босфоре организуется плацдарм для дальнейшего прибытия войск, откуда в последующем развивается наступление с целью соединения с Кавказской армией. Силы Черноморского флота постоянно контролируют турецкое побережье, обеспечивая наступающие части артиллерийским огнём своих орудий, а в случае осложнения боевых действий и утраты наступательного порыва – высаживая десанты в немецко-турецкие тылы по побережью, или, при необходимости – усиливая десантами гарнизон Стамбула, сражающийся в отрыве от наступающих войск. То есть, кроме всего прочего, план Колчака предусматривал ещё и наличие мобильного резерва, размещаемого на кораблях вверенного ему флота.

Так же Ставка представила и собственный план, разработчиком которого явился сам начальник Генерального штаба генерал Алексеев. Этот план предусматривал снятие с австро-германского фронта десяти (!) дивизий русский войск – войск, измотанных боями и окопным бытом. Которые фактически должны были развернуться в собственный тыл и, при поддержке румынских войск, про которые англичане больше года уж говорили, что те, мол, вот-вот примут полноценное участие в боевых действиях, развить наступление на Босфор по европейскому побережью Чёрного моря. Путь был короче, да, чем предусмотренный планом Колчака. Но, во-первых, он проходил по территории Болгарии, также находящейся с Россией в состоянии войны, и забитой немецкими войсками куда больше, чем турецкие территории. А во-вторых, основную поддержку наступающим должен был оказать английский флот, нанося встречные удары по проливам со стороны Эгейского моря. Российскому Черноморскому флоту была отведена чисто вспомогательная роль…

План Алексеева был отвергнут государем в весьма категоричной форме. И из-за сложности и сомнительности его выполнения, но – главное – из-за необходимости «делить победу» с союзниками. А, возможно, и вовсе её отдать, как это в российской истории уже не раз бывало. И Колчаку было отведено 90 суток на подготовку десанта.

Со стороны Ставки комфлота ни в чём отказа не знал – согласно его требованию сформировать Воздушную Черноморскую дивизию для авиаподдержки десанта на Стамбул, в Крым начали поступать гидроаэропланы. Севастопольский Белостокский пехотный полк был уже настолько вымуштрован погрузками на корабли и высадками с них на побережье, что, похоже, достиг навыков современной морской пехоты. Но сам Колчак и командир будущей, так и названной и специально формируемой, Десантной Черноморской дивизии морской пехоты полковник Верховский понимали, что Главные базы двух мощнейших флотов мира силами одного полка не берутся. А с войсками Кавказской армии вопрос всё не решался и не решался.

«Амфибийные» силы флота, основу которых составляли всё те же эсминцы, были стянуты на внешние рейды Гагр, Гудауты, Сухума, Поти и Батума, а Великий князь под разными предлогами всё оттягивал и оттягивал подготовку своих войск к отработке десантов. Флот торчал на якорях и разлагался от безделья. Мало того – эсминцы были остро необходимы на коммуникациях и у баз противника, а время их «подскока» туда из акваторий восточного Черноморья существенно увеличилось, не говоря уж о возросших расходах топлива на эти «подскоки». Противник, находя обходы и проходы в минных заграждениях, стал прорываться на оперативный простор – участились случаи рейдерства турецко-германского флота. Колчак пребывал в постоянном раздражении, срывая его на ближайшем окружении. На флоте и в армии поползли слухи о его неоправданной жёсткости и диктаторских замашках, усиленно подогреваемые в Ставке телеграммами Великого князя…

Сам Колчак, не церемонясь, оценивал действия командующего Кавказкой армией, как неприкрытый саботаж – три отпущенных Ставкой месяца на подготовку уже заканчивались, а подготовка эта фактически даже не началась. Строительство основной базы формирования десантов и всех видов их обеспечения в Трапезунде тормозилось под надуманными предлогами. 28-го февраля Колчал прибыл в Батум для очередного, но уже крайне решительного разговора с Великим князем… где и узнал о событиях в Петербурге, случившихся буквально в этот же день.

Колчак, никогда не скрывавший своих монархических настроений, вдруг оказался в полнейшей изоляции даже в среде приближённых офицеров. И единственный, в обстановке повальной эйфории либерализма, бомбардировал Ставку телеграммами с целью уточнения стоящих перед ним задач и разъяснения создавшейся ситуации. Вплоть до 4-го марта – пока по личной телефонной связи Великого князя генерал Алексеев, с видимым удовольствием, не сообщил ему, что государь отрёкся…

Он пережил удар? В одном – несомненно: Колчак понял, что «Босфорской операции» не суждено сбыться…

Часть вторая. Враг внутренний

В целом же реакция Колчака была реакцией военного человека: он вывел флот в море, справедливо полагая, что боевая работа – лучшее средство от либерально-завиральных идей. И под идиотский лозунг российской прессы – «Мира не заключать, войны не продолжать!» – начал громить немцев и турок, снова загнав «обнаглевшего противника в норы» его портов и баз. Позже его флаг-капитан, капитан первого ранга Михаил Иванович Смирнов, будучи уже контр-адмиралом, напишет в своих мемуарах: «Не случись революции, Колчак водрузил бы русский флаг на Босфоре».

Но флот без баз существовать не может и даже краткосрочные вынужденные заходы в них не уберегли его от разросшейся на берегу заразы либерализма. Запрет адмирала на телеграфную и почтовую связь Крыма с остальной Россией дал противоположный результат – из «величайшего флотоводца со времён Нахимова» Колчак немедленно превратился в «душителя прав и свобод». Появившиеся повсеместно матросские и солдатские комитеты начали обсуждать все исходящие от Командования приказы – любой из них, связанный с выполнением боевых задач, если и не забалтывался на заседаниях, то всячески саботировался и тормозился уже на этапе исполнения. Да речь шла даже не о боевых распоряжениях: под сомнение было поставлено право проживания офицеров в каютах, поступило предложение о пересмотре продовольственного пайка матросов и солдат – естественно, за счёт норм довольствия офицерского состава. Наступили перебои со всеми видами снабжения и – главное – со снабжением боеприпасами. В политической разноголосице стали звучать и самостийные настроения… Авторитет офицеров и уровень доверия к ним упал мгновенно – издевательства над ними в небоевой обстановке со стороны нижних чинов стали обычным делом. А по отношению к офицерам с немецкими фамилиями началась настоящая травля. Это на российском-то флоте, где иноземцы служат со времён Петра! Да и почему? Ведь на фоне набиравшего силу лозунга о прекращении «империалистической бойни» любыми средствами и начавшимися «братаниями» с немцами на фронтах это выглядело, как минимум, нелогично.

Однако, возобладавшая вскоре в Петрограде позиция «Война до победного конца!», казалось бы, всё поставила на свои места – «набережные», как тогда мгновенно окрестили прогуливающуюся либерал-буржуазию, рукоплескали. Колчак выдвинул идею о демонстрации Петрограду «образцовой военной организации флотского юга в противовес вакханалии солдатского севера» и взялся за наведение порядка. Жёстко. Даже жестоко – применение оружия для наведения порядка стало если и не обычным делом, то и отнюдь не исключением. Как ни странно, это объединило в глухом неприятии мер комфлота и либерализм «набережных», и анархию нижних чинов. Но авторитет адмирала был высок. Чрезвычайно высок – под глухой ропот недовольства видимость порядка была достигнута.

Удар пришёл из Петрограда же – до Севастополя долетел декрет Временного правительства об отмене смертной казни в войсках… Гуманно? Очень. Россия воюет? На словах – да. А её правительство отменяет законы военного времени, позволяющие сохранять дисциплину и боеготовность в созданной ей же обстановке неразберихи и беззакония. Предательство, саботаж, мародёрство, невыполнение приказа – всё возможно?..

Колчак отправляет военному и морскому министру Керенскому ультиматум с перечислением всех фактов, выявленных в действующей армии и на флоте, и требует – именно требует! – запрещения деятельности матросских и солдатских комитетов и немедленного снятия запрета на смертную казнь в войсках в условиях военного времени. За что в начале апреля был, естественно, вызван в Петроград для объяснений.

Странно, но командировка в Петроград не выглядела чередой разносов и предъявления претензий. Напротив, она проходила на фоне всё усиливающихся слухов, что Колчаку вот-вот предложат возглавить Балтийский флот, ситуация на котором была куда хуже, чем на Черноморском. Кстати, став свидетелем огромного количества стихийных солдатских митингов на улицах Петрограда, Колчак не раз и при свидетелях высказывался, что командующему военным гарнизоном генералу Корнилову следовало бы прекратить эти безобразия путём применения силы. А аудиенция у Керенского, да, была. Но Колчак на ней лишь сухо подтвердил свои требования, обосновав их катастрофическим падением боеготовности. К новому Главковерху, тому самому генералу Алексееву, Колчака даже не вызвали. Зато не единожды с ним побеседовал новый начальник Генерального штаба генерал Антон Иванович Деникин. Деникину удалось убедить Колчака смягчить его позицию хотя бы внешне, признав законность нахождения Временного правительства у власти. А вот о принесении ей Присяги в горячке как-то подзабыли… После этого Колчак был приглашён принять участие в коллегии министерства обороны, где, наконец и встретился с новоиспечённым Главковерхом лицом к лицу – Алексеев не мог удержаться от «маленькой мести», но ему для этого нужна была аудитория. В ходе заседания он, обратившись лично к Колчаку, заявил, что осуществление его плана «Босфорской операции» в нынешних условиях невозможно, так как сам комфлота не может поручиться за лояльность своего личного состава действующему правительству. Спокойно выслушав Главковерха, Колчак ответил, что тогда Черноморский флот с готовностью примет участие в осуществлении его, генерала Алексеева, плана. Смешавшийся Главковерх ответил, что в создавшейся обстановке и для его плана неоткуда взять не менее пяти надёжных дивизий.

Там же Колчак познакомился и с генералом Лавром Георгиевичем Корниловым. Колчак без тени иронии вынес представление о нём, как о «пламенном патриоте», но «излишне эмоционально» выражающем свою точку зрения на происходящее в войсках.

А помимо этих чисто официальных мероприятий на приём к Колчаку неожиданно потянулась самая разнообразная публика. Депутаты думских фракций, имеющие, как и сама Дума, совершенно уже непонятный статус, лидеры всевозможных партий, партеек и невесть откуда взявшихся разношёрстных комитетов, предводители дворянства, промышленники, купечество, высшие и просто офицеры, либералы, социалисты и радикалы всех мастей. Ну, и офицеры Балтфлота, естественно. Все эти встречи, по сути, оказались прямыми или завуалированными предложениями «спасти Россию» с принятием на себя диктаторских полномочий. Предпринимательские круги даже гарантировали Колчаку необходимые денежные средства. И встречи эти от внимания Керенского отнюдь не ускользнули…

Но, как бы там ни было, Колчак убыл обратно в Севастополь.

Историки сходятся во мнении, что вызов его был продиктован желанием Керенского окриком осадить зарвавшегося буяна. Овеянного славой, да, но буяна, не разобравшегося в обстановке из своего далёкого далека. А таких лучше держать на коротком поводке – пусть вернётся в Кронштадт. Порядок тут тоже ох, как наводить надо. И на глазах будет, как говорится. А увидел он умного, вдумчивого, решительного, но… хладнокровного соперника на власть, с авторитетом которого тягаться не мог никак. И окажись тот в Кронштадте, а Корнилов – в Петрограде, возможный союз этих двоих лично Керенскому ничего хорошего не сулил. Кстати сказать, Корнилова-то Керенский совершенно не опасался – тот был человек прямой, вещи называл своими именами и все его «закулисные» разговоры были у военного министра, как на ладони. Больше того – сменив в скором времени Алексеева на посту Главковерха на легендарного генерала Алексея Алексеевича Брусилова, он и того вскоре сменил. И именно на Корнилова! К тому же Корнилов не имел никакой политической платформы. То есть вообще никакой. Его кредо было – порядок в войсках, восстановление авторитета офицерского корпуса и – война до победного конца на внешних фронтах! А этот – убеждённый монархист. А значит, априори враг всего того, монархию эту сокрушившего. Этого – подальше. И то, что моряк, только на руку – этот внезапным кавалерийским рейдом под Гатчиной не объявится…

И прибыв в Севастополь, Колчак продолжил жёсткое поддержание порядка в войсках. Будто и не было никаких декретов новой власти и «воспитательных» петербургских бесед! А самое главное – он продолжил бить врага. По-прежнему по-колчаковски успешно. Не уловив, что обстановка вокруг него угрожающе изменилась…

Ещё до его вынужденной командировки по инициативе Керенского была предпринята совершенно нелепая затея – было принято решение балтийцам и черноморцам обменяться депутатскими делегациями нижних чинов, чтобы «выровнять политические настроения» на обоих флотах и в войсковых соединениях. Надежда в большей степени была возложена на черноморцев, обстановка у которых на фоне всеобщего развала выглядела идеальным воинским порядком. Задача им была сформулирована следующая – всемерная агитация войск, «чтобы вели войну активно и при полном напряжении сил». Но одно то, что подобная акция проводилась в стране, находящейся в состоянии войны, было само по себе крайним проявлением идиотизма – делегации должны были объехать максимально возможное количество войсковых частей, где изложить свои взгляды и позиции, выслушать «хозяев» и выработать общую, обе стороны удовлетворяющую, совместную и компромиссную точку зрения. То есть заняться чем? Правильно – всемерно надоевшей командному составу митинговщиной, и так уже донельзя разложившей некогда боеспособные и дисциплинированные экипажи и части.

Поморщившись, высшие офицеры с затеей согласились, как с атрибутом новых социальных реалий, доселе России неизвестных. И делегации начали свою работу…

Надо сказать, что деятельность черноморской делегации даже принесла Колчаку известную пользу, распространив взгляды и действия адмирала по всей Русской армии. Это во многом определил кадровый подбор членов делегации. Так, например, возглавлял её матрос второй статьи, Георгиевский кавалер Фёдор Баткин, бывший активным сторонником «войны до победы».

А вот сама идея обмена делегациями ничего, кроме вреда, Колчаку не принесла – как выяснилось позже, в балтийскую делегацию были включены одетые в бескозырки и форменки профессиональные агитаторы из числа поднимающих голову большевиков. Этим задача была поставлена иная. И поставлена лично Свердловым: «Севастополь должен стать черноморским Кронштадтом!». И агитация их дала свои плоды – солдатские и матросские комитеты Крыма и Черноморского флота объединились в единую силу под руководством Центрального военно-исполнительного комитета, деятельность которого день ото дня становилась всё агрессивнее.

Так в начале мая ЦВИК вышел к Колчаку с ходатайством об аресте помощника Главного командира порта генерал-майора Петрова. Колчак делегацию выгнал, но ЦВИК и без согласования с Командованием флота всё равно произвёл арест. Возникла опасность вооружённого противостояния, а силы ЦВИКа явно превосходили силы верных комфлоту подразделений. Понимая, что его действия – прямое нарушение недавно утверждённой Временным правительством «Декларации прав солдата», за которыми последует отставка, а, возможно, и суд, Колчак решил не отступать, а предвосхитить события – он немедленно телеграфировал в Петроград, что в создавшихся условиях далее командовать флотом не считает возможным.

А вот этого-то Керенский допустить никак не мо-о-ог!.. Отставка развяжет Колчаку руки и тогда он сможет объявиться не только под Гатчиной, но и куда ближе к резиденции самого Керенского! И если пока неизвестно, с какими силами, то абсолютно известно, с какими целями. И Керенский лично выехал в Севастополь.

Конфликт был улажен, но не ликвидирован – ЦВИК начал рекомендовать комфлота кадровые перестановки, выражать несогласие с графиком плановых ремонтов кораблей, флот захлестнула волна митингов и откровенного саботажа распоряжений Командования. Самым поразительным в этой обстановке было то, что подводные лодки продолжали дежурить у баз противника, а миноносцы ни на день не прекратили патрулирования вражеских коммуникаций. И враг продолжал нести потери!

Но против Колчака была развёрнута хорошо спланированная широкомасштабная компания травли со всех сторон. Либеральная пресса начала публикацию клеветнических и тенденциозных материалов. В ход пошло всё: и его монархические убеждения, и высосанные из пальца имения, приобретённые на разворованные средства, выделенные для оборонных нужд, и его «звериная жестокость», и даже взаимоотношения с Анной Васильевной Тимирёвой – под соусом вопиющей безнравственности и распущенности адмирала. Апофеозом было утверждение, что за Колчаком нет и никогда не было никаких военных успехов, а столь скорое получение им звания вице-адмирал вызвано его исключительным умением танцевать на императорских балах! В довершение всего ЦВИК принял решение о разоружении офицерского состава флота, встреченное бурным восторгом либерально настроенных «набережных».

Вот тут-то Георгиевский кортик и полетел за борт. Под комментарий самого Колчака: «Японцы, наши враги – и те оставили мне оружие. Не достанется оно и вам!».

Колчак был оскорблён. 6-го июня он телеграфирует в Петроград, что в одностороннем порядке снимает с себя полномочия командующего флотом и не видит никаких условий, при которых мог бы приступить к ним в будущем. Керенский по воспоминаниям современников испытал шок. Абсолютно не надеясь на успех, он вызывает флаг-капитана Смирнова и вице-адмирала Колчака, как виновников, «допустивших бунт», для дачи объяснений. А затем шок повторился – из Севастополя пришло известие, что 7-го июня Смирнов и Колчак выехали-таки в Петроград! Навстречу адмиралу, в Севастополь, была спешно направлена правительственная комиссия. А уже 12-го июня немецкий крейсер «Бреслау», уничтожив береговые укрепления острова Федосини, взял в плен весь его русский гарнизон…

Много раз наталкивался на «суровый приговор» советских «историков», обвиняющих Колчака в том, что он «бросил своё Отечество в годину тяжких испытаний»… Господи, да вам-то какое дело? Вам, чьими «духовными отцами» являлись большевики, только и делавшие с 14-го года, что желали своему Отечеству поражения в той войне! Да и не мог Колчак предугадать, что в октябре 17-го «духовные отцы» ваши понавытворяют. Да и никто не мог. Включая Керенского…

Самовольно оставил флот… Так что же это всё-таки было? А это и был – бунт. Бунт человека, свято выполнявшего свой долг посреди массового предательства и втаптываемых в грязь бесконечно дорогих ему идеалов. А он боролся за них. Боролся, пока не понял, что со всей этой повылезавшей наружу мразью, с пеной этой ему не по пути. Почему поехал? Да потому что, кроме всего прочего, это был бунт человека, всю жизнь верно служивший своему Отечеству, которое, к сожалению, мразь эта на тот момент и представляла. Человека связанного, тем не менее, требованиями Присяги и воинской дисциплины именно в его, вице-адмирала Колчака, понимании.

«Судилище» было назначено на 13-ое июня и планировалось, как массовая обструкция Колчаку в присутствии прессы – ну, не могут временщики всех мастей без театральных эффектов. Однако пресса этим планам и помешала – в оставшиеся до заседания правительства дни к Колчаку снова зачастили «визитёры», в числе которых было и немалое число журналистов. А журналисты – это ж воинствующие дилетанты со времён своего появления, а профессия их, как известно – из древнейших будет. Итогом этих встреч стало интервью адмирала в «Русских ведомостях», а до этого – передовица в «Маленькой газете» Суворина. По традиции, не разобравшись в глубинных мотивах происходящего, оба материала с убеждённостью утверждали, что приезд адмирала продиктован скорейшим смещением князя Львова с поста премьер-министра и неминуемым назначением на этот пост самого Колчака. А далее, подчиняясь общественным настроениям, Колчак должен быть непременно наделён и диктаторскими полномочиями…

В общем, 13-го числа заседание правительства случилось закрытым. И на нём сразу началась «обструкция закрытого типа» – обвинения сыпались со всех сторон, перебивая и перекрикивая друг друга с мест. Тут же было решено возбудить против газет судебное преследование. Наконец дали слово Колчаку. Действительно дали – видимо, выдохлись уже и слушали со вниманием.

Начав с общего анализа положения на Черноморском флоте, Колчак последовательно назвал все ошибки и просчёты Временного правительства, охарактеризовав деятельность каждого её члена, включая недавно убывших и на их место пришедших. Наибольшее количество претензий, естественно, досталось премьер-министру Львову и военному министру Керенскому, работа которых, по мнению Колчака, и поставила Командование армии и флота «в совершенно бесправное и беспомощное положение». В части, касающейся Присяги «новой России» Колчак в своей речи одновременно и подчеркнул, и завуалировал свои монархические настроения. Сказав, что несмотря на её отсутствие, как факта, он ни на минуту не чувствовал себя от неё свободным, так как присягал не сменяющимся, как в калейдоскопе, на вершинах российской власти конкретным людям, а своему Отечеству и только ему. Речь каперанга Смирнова во многом лишь повторила слова его непосредственного начальника.

Совещание закончилось в гробовой тишине. И было перенесено до оглашения результатов работы направленной в Севастополь правительственной комиссии. Вскоре прибыла и она, и отчиталась перед совсем уж узким кругом заинтересованных лиц. Выводы комиссии совпали с докладом Колчака по всем пунктам. Ему было тут же предложено возглавить Балтийский флот. Колчак – отказался.

А перед Керенским встал мучительный выбор. Налицо был факт самовольного оставления Колчаком своих служебных обязанностей. Что предпринять? Формально – отставка и суд. Суд… над кем? Над народным кандидатом в диктаторы?!! Отставка без суда? Временное правительство просидит ровно столько времени, сколько понадобится свежему отставнику, чтоб добраться до казарм первого попавшегося полка. Формальное оставление на службе и отправка… с глаз долой! И не в Севастополь, а куда-нибудь подальше… Много дальше!

И на личную аудиенцию Колчака у Керенского, проходившую вообще без каких-либо свидетелей, был вызван американский адмирал Гленнон. От Керенского они вышли вдвоём, причём Колчак – в должности главы русской военно-морской миссии в Североамериканских соединённых штатах. Надо ли говорить, что костяк миссии составили ближайшие офицеры штаба самого Колчака.

Время перед отъездом оказалось удивительно насыщенным – многочисленные встречи возобновились с новой силой. Но это уже были встречи с людьми неслучайными – Колчак был втянут в круг промонархически настроенных офицеров, враждебных Временному правительству. Ему был вручен поднятый «со дна морского» его же Георгиевский кортик со сделанной по клинку надписью «Рыцарю чести от Союза офицеров армии и флота» и он уже обговаривал с генералом Василием Иосифовичем Гурко свою возможность остаться в России даже на нелегальном положении. Но в июле в их среде начались повальные аресты, а 20-го числа случилось то, что и должно было случиться – князь Львов был смещён с поста премьер-министра и его место, с сохранением поста военного и морского министра, занял Керенский, получивший сверх того ещё и диктаторские полномочия. А уже 21-го был арестован сам Гурко. Колчаку была прислана телеграмма, в которой Керенский в ультимативной форме потребовал скорейшего отъезда миссии адмирала из России. И 27-го июля 17-го года миссия – убыла…

Среди биографов Колчака бытует мнение, что на решение Колчака возглавить эту миссию повлияло предложение адмирала Гленнона принять участие в подготовке операции, аналогичной Босфорской, но уже на Дарданеллы и силами союзных флотов со стороны Средиземноморья. И с непременным участием в ней флота американского. Откуда взялась эта версия – непонятно: свидетелей на аудиенции не было. Больше того – пробыв в Великобритании две недели, Колчак пытался зондировать у принимающей стороны почву относительно предстоящей операции. Британцы отнеслись к его словам с большим интересом. Но именно к его словам, будто инициатором идеи именно он и является. Колчак замкнулся, предположив, что американцы готовят лавры себе, вообще оттеснив Антанту от реализации плана. Прибыв в САСШ, он возобновил расспросы. Однако сначала наткнулся вообще на стену непонимания, а через некоторое время – на решительный вывод американского Командования, что подобная операция – невозможна. И действительно, историки не нашли впоследствии ни архивных документов, ни каких-либо других подтверждений, что подобный план вообще когда-либо рассматривался Командованием войск Соединённых штатов. Пришло понимание, что вся затея с российской миссией – не более, чем афёра Керенского по удалению Колчака из России. Из каких соображений в ней принял участие – и какое именно участие – американский адмирал, историкам непонятно до сих пор. Как, собственно, и американским официальным лицам уже тогда был совершенно непонятен смысл прибытия к ним русской военной миссии…

И это всё – на фоне доходивших до адмирала новостей из России во время путешествия за океан и нахождения там всего каких-то три месяца. Буквально на следующий день после отъезда стало известно, что новоиспечённый диктатор предпринял широкомасштабное наступление буквально на всех фронтах, которое закончилось… самым сокрушительным поражением русских войск за всю войну. В конце августа Корнилов, будучи уже Главковерхом, и Деникин пошли на прямое нарушение приказа Керенского, вылившееся фактически в мятеж, основной силой которого должны были стать войска генерала Александра Михайловича Крымова. Мятеж не был подавлен – он попросту не удался. Корнилов, Деникин и ещё ряд офицеров были арестованы. Но Керенский, объявивший себя теперь уже и Верховным Главнокомандующим, готовил для участников мятежа форменную резню. И генерал Алексеев принимает пост начальника Главного штаба нового Главковерха с единственной целью – спасти «мятежников». Его стараниями они были размещены не в Петропавловской крепости, а в Быхово, под охраной полка, сформированного в своё время Корниловым же. Спасти от немедленной расправы удалось всех, кроме генерала Крымова – получив известие об аресте, тот застрелился. Как только миссия Алексеева была выполнена, он немедленно подал в отставку и его пост достался генералу Николаю Николаевичу Духонину, руки которого до спасения разваливающегося фронта практически не дошли – с конца сентября Петроград был охвачен непрекращающимися беспорядками, с которыми полиция без поддержки войск справиться была уже не в состоянии. Но одно важное дело, много позже уже, Духонин всё-таки сделал – он освободил корниловцев…

Однако за океаном трудно было рассмотреть, что в октябре 17-го правительство Керенского уже абсолютно ничего не контролировало. 12-го октября Колчак писал: «…моё пребывание в Америке есть форма политической ссылки и вряд ли моё появление в России будет приятно некоторым лицам из состава настоящего правительства». Но ненужность работы миссии адмиралу была более, чем очевидна – некоторые её офицеры стали уже разъезжаться самостоятельно. Тогда Колчак и оставшиеся с ним офицеры тоже приняли решение покинуть Соединённые штаты, отплыв из Сан-Франциско во Владивосток. По прибытии в Японию они узнали о произошедшем в конце октября в Петербурге большевистском перевороте и их функции обессмыслились окончательно – они перестали что-либо и кого-либо представлять.

Решение, что делать дальше, подсказало известие о заключении большевиками позорного Брестского мира – Колчак, предоставив своим офицерам полную свободу выбора, явился в британскую миссию и сообщил о своём желании продолжать войну до победного конца на любой должности, какая может быть ему предложена. И получил назначение на Месопотамский фронт. Однако, успев добраться только до Сингапура, в марте 18-го года он был срочно отозван в Манчжурию. Колчак прибыл в Шанхай, где его «английская служба» и закончилась, фактически так и не успев начаться – русские предпринимательские круги предложили ему возглавить антибольшевистское движение на Дальнем Востоке в помощь уже дерущимся на Юге России войскам Корнилова, Алексеева и Деникина. Колчак взялся за дело «по-колчаковски» и за короткий период объединил вокруг себя все способные сражаться силы, за исключением самых крупных в регионе – амурских казаков атамана Семёнова. Многочисленные попытки совместных с ними действий неизменно приводили к конфликтам с самим атаманом. Анализ, разведка и логика подсказали адмиралу, что за подобным положением вещей стоят японские интересы, задачей которых было ни в коем случае не допустить консолидации русских войск. Колчак решил объясниться с японским Командованием напрямую и выехал в Йокогаму. Жёсткая позиция Колчака, высказанная представителям японского Генштаба, убедила их, что человеком столь несгибаемой воли манипулировать им не удастся, и, всячески затягивая переговоры, решено было под предлогом отдыха и лечения задержать Колчака в Японии и ни в коем-случае не допустить его возвращения в Харбин. То есть поездка Колчака обратилась для него в «золотую клетку». Однако, его новый знакомый, офицер британской миссии генерал Нокс, сообщил Колчаку, что во Владивосток в скором времени отбывает кандидат в руководители тамошней французской миссии, и взялся организовать адмиралу фактический «побег» на отплывающем корабле. Более того – он взялся его сопровождать, так как сам намеривался проследовать в Добровольческую армию Юга России.

Прибыв во Владивосток в сентябре 18-го года, Колчак узнал две новости. Первая – о гибели генерала Корнилова ещё в марте этого года. Что немедленно укрепило адмирала в решении следовать вместе с Ноксом в войска теперь уже Деникина. О возвращении в Харбин можно было забыть – одно его появление там тут же поставит под удар жизни отмобилизованных им людей, так как в теперешней ситуации атаман Семёнов, и уже при прямой поддержке японских войск, немедленно начнёт с ними боевые действия. Вторая новость – о произошедшей в Уфе конференции «представителей различных демократических сил», провозгласившей Директорию «От Волги до Сибири» и сформировавшей Временное Всероссийское правительство, которое в офицерских кругах именовали ещё более смешной карикатурой на правительство, чем Временное правительство Керенского. На сам факт появления каких-то там директорий Колчак внимания не обратил – его успокоило, что хотя бы до Волги он сможет передвигаться по территории России абсолютно легально и под своим именем. И в октябре они с Ноксом прибыли в Омск.

В Омске Колчак ближе присмотрелся к функционерам Директории, и это отвратило его от неё ещё больше – ветви верховной власти объединяли в себе настолько разномастную публику, что она была просто раздираема бесконечными склоками и противоречиями. Колчак предположил, что деятельность этих «правителей» неминуемо приведёт к распаду Директории на кучку мелких квази-государств, и уверился в мысли, что антибольшевистское движение может спасти только военная диктатура. Он отправил генералу Алексееву письмо о желании служить под его началом и начал готовиться к отъезду. Но в очередной раз повторилась история, трижды уже произошедшая с ним в Петрограде – к нему потянулись «ходоки»…

С одной стороны, Колчак был желанной фигурой для наведения порядка в войсках Директории, которые и войсками-то назвать было нельзя. С другой стороны, его откровенно боялись, как боялся в своё время Керенский – память о чудом несостоявшемся диктаторе была ещё слишком свежа. Но на этот раз шансы Колчака были велики, как никогда, и поистине уникальны – как бы в его «свите» присутствовал высший британский офицерский чин! А это открывало известные перспективы в экономической помощи молодой республике со стороны британской короны!.. Зондировать «почву» приходил и весьма известный в Сибири представитель партии кадетов и бывший депутат IV Думы Пепеляев. На его осторожные расспросы Колчак совершенно искренне сказал, что если бы и обладал всей полнотой власти в России, то с готовностью передал бы её Алексееву или Деникину. И это успокоило – и тот, и другой реставрацию монархии в России категорически отрицали. Был у Колчака и глава Директории Авксентьев, который, после личной уже беседы, позже предложит Колчаку через своего Главнокомандующего генерала Василия Георгиевича Болдырева пост военного и морского министра. Надо сказать, скрепя зубами, предложит: ниже – не мог. А выше – откровенно боялся. Двусмысленность и комизм ситуации Колчак оценил – во-первых, название должности в точности соответствовало той, что столь долгое время занимал Керенский. И тоже – во Временном правительстве! А во-вторых – ну, какой морской министр в сибирском-то Зауралье?!! Оценил и – отказался.

Но в числе «визитёров» было и огромное количество офицеров, всю эту возню с директориями отнюдь не жаловавших. И среди них были и представители Ставки Верховного Главнокомандующего войск Юга России, чистосердечно отсоветовавшие адмиралу пробираться на Дон: «Зачем Вы поедете – там… есть власть Деникина, там идёт своя работа, а Вам надо оставаться здесь». Совет был понят правильно – это был явный намёк на военный переворот и… Колчак принял-таки должность военного министра. Правда, успокоив «бдительность» Авксентьева и Пепеляева заявлением, что если политика Временного правительства пойдёт вразрез с его убеждениями, то он оставляет за собой право из его состава выйти.

Первыми его распоряжениями было начато формирование аппарата военного министерства и создание Главного штаба войск Директории. Военный гарнизон Омска мгновенно сплотился вокруг Колчака. Однако, уже 7-го ноября тот спешно выезжает на фронт – войска Директории были выбиты из Ижевска с его «железоплавильными заводами» и оборонным потенциалом.

С фронта Колчак вернулся, взбешенный состоянием войск. Но ещё больше он был взбешен, поняв, что вернулся в разгар очередной склоки между Директорией и Советом министров. Колчак мгновенно включился в события на стороне Совета министров, но не участником очередной склоки, к которым все уже привыкли, а решительными действиями по её прекращению. Все функционеры из числа партии эсеров, коих в Директории было подавляющее большинство, были мгновенно арестованы силами гарнизона, а батальон её охраны, состоящий исключительно из эсеров, так же мгновенно разоружён. Совет министров, полагая, что вслед за Директорией его может постигнуть та же участь, немедленно признал Директорию несуществующей и заявил о необходимости «полного сосредоточения власти военной и гражданской в руках одного лица с авторитетным именем в военных и общественных кругах». Также было решено «передать временно осуществление верховной власти одному лицу, опирающемуся на содействие Совета министров, присвоив таковому лицу наименование Верховного правителя». Все эти положения были немедленно закреплены документом, разработанным в ускоренном темпе и названным «Положение о временном устройстве государственной власти в России» – в так называемой «Конституции 18 ноября». Которая, в числе прочего, устанавливала и порядок взаимоотношений между Верховным правителем и Советом министров. Тут же были назначены и выборы этого самого «Верховного правителя». Справедливости ради надо сказать, что Советом министров было предложено несколько кандидатур. Но тот же самый Совет министров, цепляясь за уже призрачную, но, тем не менее, и в таком-то виде ускользающую власть, единогласно проголосовал за кандидатуру Колчака. Меры для обеспечения законности и порядка адмирал мог применять любые, вплоть до чрезвычайных. И первым же приказом по армии Колчак объявил о возложении на себя обязанностей Верховного Главнокомандующего всеми Вооружёнными Силами, на что Совет министров тут же присвоил ему звание полного адмирала и наделил его диктаторскими полномочиями…

Сказать, что всё прошло гладко, нельзя – генерал Болдырев наотрез отказался слагать с себя полномочия, покидать Уфу и пообещал Колчаку «гражданскую войну» на землях Директории. Чехословацкий национальный совет так же осудил «Омский переворот». Эсеры из числа сторонников Учредительного собрания пригрозили открыть большевикам фронт и выступить против Колчака на их стороне. Болдыреву хватило окрика по телефону. Чехам недвусмысленно было дано понять, что мнение иностранцев на Руси никогда никого не интересовало. Эсеровские и большевистские мятежи были молниеносно и жестоко подавлены. От партии кадетов никто вообще не решился голос подать. Это обеспечило им прежнюю экономическую политику Сибирской республики и главенствующие позиции в Совете министров.

Объявив первоочередными задачами повышение боеспособности армии и борьбу с большевизмом, Колчак всерьёз занялся фронтом. В сжатые сроки было налажено его снабжение и проведена эффективная мобилизация. Колчаку удалось поставить в монолитный строй офицерские подразделения, сибирских казаков, «тыловые» стрелковые части, мобилизованных крестьян и «беспогонные» части ополченцев уральских заводов.

С помощью кадетов же была выстроена управленческая вертикаль, положившая конец сварам и междоусобицам «областных дум». Всякие разговоры об Учредительном собрании стихли. Председатель Сибирского ревкома писал Ленину: «В Сибири контрреволюция сложилась в правильно организованное государство с большой армией и мощным разветвлённым госаппаратом».

А Колчак принялся бить врага. Планомерно и без всякой истерики – спокойно, мощно, хлёстко и зло. И вскоре в руках Колчака оказалось и оружие Ижевска и Златоуста, и боеприпасы Перми, и весь горнорудный и «железоплавильный» Урал. Было упорядочено движение железнодорожных составов – они пошли по расписанию! Что вылилось в ещё лучшее снабжение войск. Да, мерами это было достигнуто жесточайшими – взятием в заложники родственников паровозных бригад и карательными акциями. Но «с волками жить – по волчьи выть» – Колчак лишь перенял методы большевиков, благодаря которым у тех уже год железные дороги отлаженно работали на нужды войск. Не забыл он и об открытом им некогда Северном морском пути – в устье Енисея было начато строительство нового порта. И на Волге дело Колчака одной Уфой не закончилось – взяв Казань, он стал обладателем хранившейся там значительной части золотого запаса империи…

С этого момента Колчак, ничего официально не декларируя, всем дал понять, что его политическая цель – реставрация монархии в России.

Колчаком были отменены все награды Временного правительства и запрещены впредь к ношению. Напротив, награды Российской империи были восстановлены. Не все. А только те, вручение которых не являлось привилегией государь-императора.

Забегая вперёд, скажу, что Колчаком на территориях Сибирской республики были запрещены всякие празднования и торжества, посвященные событиям февраля-марта 17-го года в Петербурге. Им также было дано распоряжение о начале следственного дела об уничтожении царской семьи и именно на основании сделанных тогда сбора и анализа документов, поиска и допросов свидетелей было установлено время, место и обстоятельства трагедии. И именно это позволило оттолкнуться в поисках останков следствию, продолжившемуся в 90-ых годах прошлого века.

И, наконец, установленный – пусть только документально – факт мученической смерти царской семьи вдохновил Колчака дать движению, которое он возглавлял, наименование Белое. Да и противовес красным был более, чем очевиден. Новое название мгновенно облетело все фронты борьбы с большевиками, дав сражающимся, да и истории самой России, их новое общее имя – Белая гвардия. Так Колчак впервые разделил Россию на «белых» и «красных»…

Военные же успехи Колчака изменили «расклад сил» и в самом Белом движении – центр его переместился с Юга России на Урал. Но ещё более странно другое – в войсках Деникина монархические настроения были крайне непопулярны, а разговоры об Учредительном собрании и «демократическом пути» звучали, не смолкая. Под командованием Деникина было всего два генерала, громогласно о своей приверженности самодержавию не заявлявших, но, тем не менее, и не скрывавших её. Оба – обладатели крайне неоднозначных репутаций. Первый – атаман Шкуро. С самого начала боевых действий Андрей Григорьевич оказался единственным атаманом, форменным образом наплевавшим на решения Кубанской Рады, и единственным, кто с нетерпением ожидал прибытия корниловцев из Ледового похода на Кубань. Кстати сказать, две Кубанские сотни лейб-Гвардии казачьего Императорского Конвоя, лично распущенного государем после отречения, прибыли на Кубань уже просто Гвардейской Кубанской сотней и составили костяк двух «волчьих сотен» – личного конвоя атамана Шкуро. Вторым «монархистом» Добровольческой армии был генерал Яков Александрович Слащёв. Здесь как бы всё ясно – состоявшийся, как офицер, в рядах лейб-Гвардии Финляндского полка, в конце войны Слащёв принял под своё командование полк тоже из лейб-Гвардейских – Московский. Конечно, Слащёв был не единственным гвардильером в рядах Добровольческой армии, но для настоящего гвардильера приставка «лейб» дорогого стоила – она предоставляла право на личное сопровождение особы государь-императора в походах и переездах. Кстати сказать, осколки «волчьих сотен», после откровенного бегства Шкуро во время отступления на Новороссийск, дослуживали уже в Крыму – в Кубанском полку армейского корпуса генерала Слащёва. И были с ним до самой эвакуации белых из Севастополя.

И вот при таком «подавляющем» меньшинстве приверженцев самодержавия, при наличии «самостийников» типа Краснова, Мамонтова и Клыч-Гирея, при почти анархически настроенных Май-Маевском и Улагае, при «про-французском» Врангеле и при огромном количестве сторонников «учредиловки», войска Юга России «с верою присягнули»… Колчаку. Почему? Вряд ли из-за давней личной дружбы Деникина с генералом Каппелем, бывшим, наряду с контрадмиралом Смирновым, «правой рукой» Колчака. Скорее, дело тут вот в чём: русскому офицеру в сложные для Отечества времена куда более важными кажутся единоначалие и порядок, ведущие к победе, нежели борьба политических платформ, ведущая к трепотне, развалу и бардаку.

С этого момента Александр Васильевич Колчак стал именоваться чуть длиннее – Верховный правитель… России! И задача перед ним встала архисложная – сохранив сибирские и уральские тылы, обеспечить наступление оренбургскими и казахскими, исконно казачьими степями на юг, к Волге, для соединения в Прикаспии и Ставрополье с войсками спешно формируемой Деникиным Кавказской армии…

Дальше… А дальше – все «неизвестности» кончились. А дальше, оказывается, всем всё известно! Дальше – «душитель прав и свобод», «убеждённый контрреволюционер», «кровавый диктатор» и «махровый белогвардеец». Ну, и, понятное дело, «ворьё», «хапуга», «английский шпион», «табак японский – правитель омский». В общем – «сухопутный адмирал хренов». Есть ли смысл рассказывать «белым» «чё было», а «красным» – «чё не было»? По-моему, нет. Иначе о чём они будут с пеной у рта лаяться при одном упоминании имени адмирала Колчака? Скажу только читателю этого очерка-импровизации на тему «биография Колчака», у которого хватило терпения дочитать его до этих строк. Если и заработал Колчак все вышеперечисленные ярлыки, то сделал он это за какие-то неполные 15 месяцев всей своей жизни, только что прошедшей перед Вашими глазами. С появления на небосклоне российской истории Верховного правителя адмирала Колчака 18-го ноября 1918-го года по 7-ое февраля 1920-го – даты его смерти, как Верховного правителя уже России. Погибшего, кстати, не в бою, а будучи преданным и выданным красным Чехословацким корпусом из состава собственных войск и лично главой французской военной миссии союзников генералом Жаненом, гарантировавшими адмиралу его полную безопасность. Колчак был расстрелян. Жанен до конца жизни прожил под метким прозвищем «генерал без чести». Причина? Причина проста – Колчак в жёсткой форме запретил вывоз золотого запаса империи и награбленных белочехами ценностей за рубеж, совершенно справедливо объявив их собственностью России. И на беду свою открыто сделал распоряжения о подготовке ценностей к отправке в глубокий тыл. За своё предательство Жанен с белочехами поплатились российскими сокровищами – как мы уже знаем, им они так и не достались. Колчак за верность долгу и Отечеству – жизнью…

А потом был ещё 71 год беспрестанного повторения в адрес Колчака тех же ярлыков и эпитетов куда хлеще. Потом осторожная «реабилитация», которая дальше возвращения первоначальных названий Богом забытым землям в русском Заполярье всё никак не шла. И ещё недавно какой-нибудь молоденький штурманец – скорей всего, из выпускников арктического факультета Питерской высшей мореходки имени Макарова (!) – на ледовой проводке Северным морским путём вдруг упирался взглядом в надпись на навигационной карте Карского моря – «о. Колчак». И, удивленно подняв бровь, вопрошал у шкипера:

– Тот… самый?

И после утвердительного кивка торопливо прятал глаза обратно в «воды» Таймырского залива – надо же, мол, mauvais ton[1] -то какой…

А потом вышел фильм «АдмиралЪ»… и на десятые доли процента не передавший масштаба личности этого человека. Ну, да Бог им судья… Выбранными «средствами» – имея в виду решительно все из них – это и невозможно было сделать. Ибо трудно рассчитывать на «конфетку» на выходе, если на входе вложена… не «конфетка». Но ведь даже получившаяся в итоге бледная кинематографическая копия адмирала вновь поделила Россию на «белых» и на «красных».

Как и век назад…

Примечания

1

Mauvais ton (фр.) – дурной тон, дурной вкус.

Content

Сергей Смирнов
Адмирал Колчак. Неизвестное об известном

Часть первая. Враг внешний

Часть вторая. Враг внутренний

Примечания