Жила-была девочка

повесть о детстве, прошедшем в СССР

Виктория Трелина

© Виктория Трелина, 2015

© Василий Дмитриевич Безгинов, фотографии, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Предисловие

Памяти моих дорогих бабушки и дедушки посвящена эта книга.

Если скажут слово «родина»,

Сразу в памяти встаёт

Старый дом, в саду смородина,

Толстый тополь у ворот…

А что встаёт у Вас в памяти, когда вы читаете эти строчки. У меня – букварь. Тот самый – синенький с буквой «А», которую бережно обнимают девочка и мальчик в школьной форме. У кого из нас он сохранился? А ведь нам всем его дарили первого сентября…. На память.

Ах, память, память.… Стоит услышать по радио, неожиданно вновь ставшие популярными, строчки про «Комарово», или, забирая дочку из садика, вдохнуть, чудом уцелевший, запах «столовки», и вот уже перед глазами, словно кадры из фильма побежали картинки. Эта плёнка не очень старая, и даже уже цветная. Но всё же, заброшенная: кое-где потёртая временем, местами на ней не разобрать лиц. А ещё она порвана на части, да и части эти с вырезанными и затерявшимися кусочками. Но всё-таки, она хранится у всех нас в сердце. У нас – незаметно и совсем недавно повзрослевших, девчонок и мальчишек.

Я обращаюсь к поколению 80-х. К поколению, которое носило варежки и шапки на резинке. К поколению, которое брало в школьной библиотеке книжку «Ленин и дети» для урока внеклассного чтения и давало «честное октябрятское», держась за звёздочку на своей груди. К поколению, «перепрыгнувшему» четвёртый класс. К тем, у которых в левом уголке зеркала, крепившегося на открывающуюся дверцу шкафа, была наклеена «переводнушка» – девочка с мячиком или собачка в зелёной траве. К тем, чьи родители часто повторяли непонятное слово «перестройка». К тем, кто помнит передачу «Будильник», кто крутил «пятнашки» на резиночке, запутанной вокруг ног одноклассниц. К тем, кто мечтал поехать на программу «Звёздный час», и писал письма в журнал «Мурзилка». К поколению, которое собирало наклейки из жвачек с Барби и вклеивало их в жёлтую книжечку с вожделенной куклой на обложке, мечтая получить за это настоящую американскую красавицу (до мечты, как правило, не доставало два-три вкладыша). К тем, кого бабушки заставляли пить заряженную Чумаком воду. Кто хоть раз видел в небе что-то похожее на НЛО, и лепил на потные ладошки монетки с радостным воплем: «Держится», кто вызывал дух черного короля в тёмном туалете. Кто утюгом клеил на свою футболку, выпрошенные у друга, обёртки от первых «Сникерсов» и вафель «Кукуруку». К тем, кто ждал воскресенья, чтобы целый час – с пяти до шести наслаждаться приключениями Чипа, Дейла и утят. Кто на переменках пересказывал друг другу серии «Богатых…». И, забросив модные чёрные дипломаты, носил учебники в пакете с изображением Иден Кепфал и Круза Костилио. Поколению, которое, обливаясь слезами, переписывало в песенник «Ковыляй потихонечку». Которое, подставив магнитофон к радио, и приложив палец к губам, через микрофон записывало песню «Ох, Лёх, Лёха, мне без тебя так плохо». Ко всем, кто клал под подушку фото мальчиков из группы «На-на». А позже в анкете одноклассницы на вопрос: «твой любимый певец» отвечал: Андрей Губин. К тем, чью школьную форму, заменили юбки плиссировки и джинсы «мальвины» с вышивкой на заднем кармане. Кто знает не понаслышке, что такое капор и куртка Аляска. К тем, кто хоть раз зашивал дырки на чёрных в горошек тапочках и мокасинах с зонтиками, с завидной периодичностью, появляющиеся на месте больших пальцев.

Я обращаюсь к вам, девчонки и мальчишки, получившие паспорт в девяностых. Я знаю – нас очень много. Давайте вместе посмотрим картинки нашего с вами общего детства. Только ни на диске, ни в интернете. Все-таки это относительно старая плёнка. В то время была другая культура и техника: пластинки, кассеты, диафильмы и, конечно, книги. Книга, которую вы держите в руках, послужит вам той машиной времени, в которую все мы когда-то верили

Если Вы узнаете себя на этих страницах. … А, в общем-то, по-другому и не может быть.

Виктория Трелина

Маленькое начало большой жизни

Я машу ножкой, от этого колготки на коленке морщатся, а курица недовольно урчит себе под нос. Сзади хлопает дверь – это из хаты вышел дедушка. Я хочу посмотреть на его доброе лицо и густые серые брови. Почему-то мне приятно смотреть на дедушку, в такие минуты я чувствую себя спокойно и защищено. Мне очень неудобно поворачиваться, начинают звенеть погремушки, а коляска норовит опрокинуться, мама кидается поправлять на мне шапочку с пахнущими молоком извилистыми тесёмками. Дедушкино лицо возникает впереди, а его большая шершавая рука подаёт мне длинную конфету-карандаш в полосато-красной обёртке. Но тут уже мамина рука, появляясь откуда-то сзади, отбирает у меня конфету, а мамин голос говорит что-то про зубы и сладости. Я чувствую вкус собственных слёз, и слышу свой крик. Кажется, я плачу. Да, я плачу. Мне обидно. Я даже не успела пожевать шелестящий кончик обёртки. Почему взрослые всегда ведут себя так странно? Всё, я хочу спать! Я всегда засыпаю, после того, как поплачу…

Белая гора, жёлтая гармошка и розовый человечек

Район города, где живём мы с мамой, называется очень красиво – Белая гора. Заходя в большой жёлтый автобус, я громко говорю водителю: «нам до Белой горы» и с гордостью смотрю по сторонам. Я делаю так каждый вечер. Люди начинают улыбаться. Я хочу пройти на своё любимое место – на круг. Он находится прямо на полу в самом центре автобуса, и всё время легонько вращается под ногами, а на поворотах надо обязательно держаться за белую ручку или за большое колесо, которое стоит тут же – на круге. Иначе можно упасть.

Мама не любит, когда я еду на круге (она называет его гармошка) и когда объявляю всем, что мы живём на Белой горе. Я чувствую это по тому, как торопливо она тянет меня за руку по салону. Я выглядываю из-за её спины, надеясь, что свободных мест не окажется, и тогда маме всё же придётся ехать на гармошке, потому что там всегда меньше людей, а она от них очень устала за день. Это она сама всегда так говорит, а ещё она часто повторяет задумчиво: «мне кажется, что мне триста лет». Я не понимаю, почему ей так кажется. Ведь человеку не может быть столько. Ему может быть шестьдесят, как дедушке, или тридцать, как дяде Васе, а может быть три, как моей двоюродной сестре Нинке – дяди Васиной дочке. А ещё человеку может быть пять лет, именно столько мне исполнится в октябре или в ноябре, точно не помню. В общем, это будет следующей осенью, а сейчас, видимо, зима, потому, что все пассажиры в шапках, а кое-где на дорогах я сегодня видела грязный снег. Здесь в городе снег почти всегда грязный. Вот в деревне я всегда могу определить время года. Зимой там белый пушистый снег, который шапками лежит на крышах и на скамейке, осенью вместо снега везде жёлтые яркие листья, а летом вокруг всё зелёное-презелёное, бабушка каждый день лепит вареники с ягодами, а на пасеке жужжат пчёлы.

В деревне у меня есть кошка, кролики и качели. Качели сделал дедушка, которому шестьдесят лет, и бабушке тоже столько же, потому что они родились в один год. Я это много раз слышала – они всегда со мной разговаривают обо всём, и всё, что я прошу, повторяют много раз.

А мама почти всё время молчит, а «повторять всё по сто раз» тем более не любит. Сколько, на самом деле лет, маме, я не знаю, она никогда не говорила про это. Мне даже кажется, что она сама забыла. Помнит только, что она «младшая сестра дяди Васи». Значит, когда-то ей тоже будет тридцать лет. Наверное, это почти триста, потому что очень похоже звучит.

Дядя Вася – мне дядя, а Нинке – папа. Когда я бываю в деревне, он приезжает из города вместе с моей мамой на выходные. Нинку с собой берет очень редко, потому что она ещё маленькая, и плохо переносит транспорт. Я уже большая и транспорт переношу хорошо. Мы с дядей Васей играем в паровозик и подъёмный кран – он катает меня на плечах и качает на ноге. А ещё он привозит мне шоколадки в зелёной обёртке. На ней нарисован старик в лаптях и золотая рыбка в короне. Я знаю эту сказку. Мне читал её дедушка. Наверное, в городе дядя Вася возит на плечах Нинку и носит ей шоколадки, ведь она ему дочка. Но я этого не вижу, и мне кажется, что меня он любит больше, ведь у меня нет своего папы. Из-за этого меня всё время жалеет бабушка. «По себе знаю, – говорит, – плохо без отца расти». Я киваю головой, и вздыхаю, облизывая шоколадные пальцы. Зачем мне спорить с бабушкой? Это некрасиво. Да я ещё и не смогу ей объяснить, что мне очень хорошо живётся, у меня есть дедушка и дядя Вася, есть мама, бабушка и Нянька – она, кажется, бабушкина тётя, а может быть сестра. Есть маленькая Нинка, которая всегда живёт в городе, и даже есть настоящая подруга – Маринка. И ещё много-много родственников: тётя Римма – Нинкина мама, которая приезжает сажать картошку. Бабушка Маруся из Харькова, которая каждую осень собирает шиповник. Тётя Лена из Курска, она привозит мне красивые платья. Дед Вася из Ростова, он подарил мне когда-то сразу трёх кукол. Он – дедушкин брат, когда он приезжает, они с дедушкой очень долго играют в шахматы. Сидят за столом и оба молчат, подперев щёки ладонями. Ещё есть дедушка Лёня и баба Зина, есть баба Паша, два дяди: Вова и Серёжа и четыре тёти: Таня, Оля, Валя и Катя. Все эти тёти-дяди, дедушки и бабушки гостят у нас в деревне поочерёдно или все вместе каждое лето. Все возят мне игрушки и сладости, все разговаривают со мной, потому что я самый маленький член семьи. А зачем в семье нужен папа я совсем не понимаю. Мне кажется, папа – это что-то лишнее. Если бы у меня был свой папа, я бы, наверное, не смогла его любить.

Свободное место в автобусе, к моему сожалению, всё-таки нашлось, но я не долго расстраиваюсь, потому что прямо над ним висит железный ящичек с ручкой – компостер, а это значит, что я всю дорогу буду пробивать дырочки на розовых талончиках всем пассажирам. Я знаю, что такой расклад маме снова не нравится. Но ведь, я не виновата, она сама выбрала это место, поэтому я со спокойной совестью беспрерывно жму на железную ручку, и чтобы угодить маме, делаю вид, что мне это не доставляет, ни малейшего удовольствия. Вообще я заметила, что взрослым всегда не нравится то, что наиболее интересно. Например, в автобусе просто так ехать скучно, а гармошка, компостер и столько много людей вокруг для того и созданы, чтобы было веселее. Но мама говорит, что ехать на круге – опасно, пробивать талоны – утомительно, а громко разговаривать и разглядывать пассажиров – неприлично. Я верчу в руках мамин талончик, поднимаю и опускаю пробитые бумажные кружочки над дырочками – это глазки. Розовой человечек с четырьмя круглыми глазками по очереди открывает их.

– Не тереби билетик – порвёшь, – мама кладёт человечка к себе в сумку.

Раскладушка, крокодил Гена и Олимпийский мишка

На Белой горе мы живем в сарае. Так говорит мама. Я ей не верю, потому что знаю, что в сараях пахнет дровами, а на полу лежит солома, там живут коровы или хранятся всякие старые вещи в запылённых сумках, сшитых из разноцветных лоскутков. У нас в деревне много сараев. Все они по-разному называются. Два для коровы, зимний и летний – это коровники. Один для кур – курник. Один для пчёл – омшаник. Один для поросёнка – свинарник. Один для картошки – погреб. Сарай для дедушкиного москвича называется – гараж. Ещё есть сарай для угля и лопат, для зерна в бочках, для старых журналов, ненужной одежды и алюминиевых тазов. А в моём любимом сарае, который называется мастерская, по стене развешены молотки, напильники, плоскогубцы и клещи, а на бесчисленных полочках в консервных банках лежат гвозди, гайки, разные винтики и болтики. Я люблю смотреть, как дедушка работает в мастерской. Я ему помогаю. «Внуч, подай плоскогубцы», – говорит дедушка. Или «внуч, принеси из хаты очки». Он всегда называет меня «внучей». Я несу плоскогубцы, и горжусь тем, что знаю название всех инструментов, или несусь в дом за очками в треснутой оправе из жёлтого стекла. Иногда в мастерской я сама забиваю гвоздики в маленькие дощечки настоящим молотком. Дедушка никогда меня не ругает и всё разрешает. Только когда включается токарный станок, мне приходится уходить во двор. «Внуч, отойди подольше», – кричит из сарая дедушка, и нажимает кнопку. Тут же по двору разносится оглушительный трещащий звук, я стою возле погреба и заворожено смотрю на огненные салютики, вылетающие из сарая. После такой процедуры в ящике под станком появляются тёплые мягкие опилки, прошлым летом в них окотилась кошка, и дедушка не пользовался станком, пока у котят не открылись глазки. Мы с бабушкой перенесли котят на летнюю кухню в железном тазу, и пока я закрывала им ушки старым полотенцем, чтобы маленькие зверьки не испугались громкого треска, издаваемого станком, дедушка, соскучившийся по мастерской, делал им домик – ящик с большим квадратным окошком.

А наш домик на Белой горе на сарай совсем не похож, в нём чисто и мало вещей. Один стол, один стул, печка, моя маленькая кроватка и мамина большая. Мама с порога, не раздеваясь, начинает топить печку, а меня просит не путаться под ногами и не бегать по полу, потому что, если не разуваться – он будет затоптанный, а если разуться – ледяной. Поэтому, когда я дома, я всегда сижу на «большой» кровати с ногами в суконных носках. Здесь у меня целый мир: зелёный в цветочек пододеяльник – это поляна с подушкой – холмиком, синий ромбик посередине – озеро, в нём живёт крокодил Гена, в оранжевом не снимающемся свитере. Вернее, свитер снять можно, но он пластмассовый и снимается только вместе с туловищем, ещё у Гены вынимается глаз – белый кружочек с чёрным зрачком. Второй глаз давно вынулся и благополучно закатился под крыльцо ещё в начале зимы. Мама сказала, что достать не получится, но я знаю, что, маме просто лень, и когда приедет дедушка, он обязательно достанет глаз.

Правда дедушка приезжает к нам редко и ненадолго. Наверное, потому, что у нас негде спать и нечего есть. Дедушка любит есть и спать. С утра в деревне он чистит в свинарнике, отводит на луг телёнка, приносит в хату воды, и уже из сеней шумно занося вёдра, кричит, притворяясь обиженным и очень голодным: «Лида, я есть хочу». Лидой зовут мою бабушку. Она тоже вступает в игру, и, подмигивая мне, причитает: «Дед, куда ж столько-то есть? Глянь пузо уже какое», а сама между тем несёт на стол борщ, с дымящимся квадратным куском мяса, серого в мелкую ниточку и картошку, посыпанную зелёным луком. Ставит на газету большую миску, накрытую другой миской, я заглядываю вовнутрь – там ладики. Вообще-то такого названия нет, а маленькие толстые блинчики правильно называются – оладьи. Их едят со сметаной. Но это у меня в садике, а там – у бабушки в деревне со смешным названием Малояблоново, все едят именно ладики, а не оладьи, чибрики, а не пончики, и все знают, чем отличаются блины от блинцов.

После еды дедушка, шумно выдыхает «Охо-хо-хо-хо», и довольно улыбается. Я знаю, что сейчас он пойдёт отдыхать в свою комнату. Включит коричнево-жёлтый приёмник с двигающейся красной полосочкой, возьмёт газету. Потом свернёт её в трубочку и пару раз стукнет по мухам, отрывисто произнося «Оп-па». Потом уляжется на левый бок, довольно кряхтя, и только после этого обнаружит, что очки остались в мастерской. «Внуч…», – позовёт он. И мне всё становится понятно. Я бегу за очками, оставляя открытыми все сенечные двери, мне навстречу наперегонки в хату бегут три кошки, стуча лапами по дощатому полу.

Дедушка читает некоторое время, а потом откладывает газету, и закрывает глаза, громко шипит и завывает приёмник. Я прислушиваюсь, безуспешно пытаясь разобрать хоть какие-то слова. Кажется, надо настроить волну. Но мы с бабушкой ходим по хате на цыпочках и не трогаем приёмник, до тех пор, пока в очередной раз из дедушкиной комнаты не раздастся: «Внуч, выключи»…

Так бывает всегда в деревне.

А когда дедушка приезжал к нам с мамой на Белую гору, он долго рубил дрова во дворе, а потом отдыхал на стуле, и пил чай с печеньем из большой чашки с медвежонком. Эта чашка у нас одна, и поэтому мы пьём по очереди. У медвежонка на выпуклом животике пять колечек. Я знаю, что такой мишка называется «олимпийский». Интересно, почему? Я не хочу спрашивать это у мамы, потому что она и так очень устаёт на работе, я спрошу у дедушки. В этот раз я забыла спросить его об этом, потому что мне было не по себе, от того, что он так мало поел и совсем не отдохнул. Он устало улыбался и говорил маме: «посуды дома полно, а вы здесь из одной чашки пьёте», а мама говорила, что у неё и так мало места. И, что как-нибудь перезимуем и с одной чашкой. Мне было стыдно за то, что у нас «мало места». Я предложила дедушке отдохнуть на «большой кровати». Он заулыбался и погладил меня по голове.

– Почему дедушка смеялся? – спрашиваю я у мамы.

– Потому что твоя «большая кровать» – это ржавая раскладушка, – почему-то грустно отвечает она.

Райсобес, керогаз и электричка

Зимовать с одной чашкой мне не приходится

В детском саду мы репетируем танец хлопушек, танцуя в актовом зале вокруг вымышленной ёлки. Вечером воспитательница показывает всем мамам «шапочку хлопушки», которую надо сделать. «Картонный цилиндр заворачиваете в фольгу или в цветную бумагу, как конфетку», – повторяет она каждой маме, – и принесите по десять копеек на хлопушки для финального хлопка, не бойтесь, хлопушка при правильном использовании совершенно безопасна, а десять копеек – это недорого». Я не знаю, что такое хлопушка, но видимо она не совсем безопасна, а может быть, десять копеек – не так уж и «недорого», или маме просто не хочется делать шапочку, но всю дорогу мы молчим, и мама сильнее обычного тянет меня за руку

Мы подходим к дому-сараю, на крыльце нас ждёт дедушка. Я с разбега кидаюсь к нему, на ходу сбавляя скорость, чтобы не наступить на его ногу, но которую он всегда прихрамывал.

– Тише, тише, внуча, – дедушка смеётся и гладит меня по спине большой несгибающейся замшевой рукавицей на меху.

– Па, чего ты не зашёл? Ключ же есть, – видно, что мама тоже обрадовалась.

– Да, я заходил: замерз, вышел погреться, – шутит дедушка.

Мы заходим в дом, света нет, где-то перемёрзли какие-то провода, изо рта идёт пар. Мы стоим посреди комнаты, не снимая шапок, и дышим, втянув головы в воротники, как три пингвина полярной ночью.

Мама с дедушкой говорят о каком-то срочном деле, это видно потому, что разговор проходит стоя, и слова краткие и одиночные: «Да, нет, скоро, на месяц, сразу, не откладывай, поторопись, морозы». Я ловлю интонацию каждого слово и чувствую, что дедушка вот-вот закончит разговор и уедет туда, где приветливо горит жёлтый свет в окошке, где шумит приёмник и мурлычет котёнок. Туда, где уютно пахнет пирожками и по телевизору показывают мультик про почтальона Печкина, туда, где можно спрятаться в шифоньер и под кровать, и в сундук со скатертями, туда, где свет, звуки, запахи, тепло и жизнь, а я останусь здесь в тишине, темноте и холоде делать шапочку хлопушки для странного танца. Мне обидно, к горлу подступают слёзы.

– Мама, я хочу поехать с дедушкой, – робко произношу я, когда возникает пауза. Я очень боюсь, что мама скажет: «А как же садик? А танец? А репетиции?» Ведь детям нельзя не ходить в садик, как и взрослым – на работу. Так заведено. Интересно кем? Почему люди всё время должны делать то, что им не нравится? Кому от этого лучше? Мама очень устаёт на работе, и ненавидит топить печку в нашем доме-сарае, я не люблю ходить в детский сад и не понимаю, почему нельзя просто уехать в деревню, туда, где никто никому ничего не должен, где можно не вставать в пять утра, не чистить зубы, не делать картонные шапочки. Мама с дедушкой переглянулись. Мне не сказали «Нет». Я поняла, что ещё чуть-чуть и всё получится. От счастья, что сегодня я буду спать в деревне на любимой перине, у меня потекли слёзы. Но ведь плакать от счастья – это ненормально, поэтому я тут же притворяюсь расстроенной, как будто не соображаю, что взрослые уже почти согласны. Я реву. Бабушка всегда говорит мне: «Москва слезам не верит». Я не понимаю этой фразы, но знаю, что слезами можно добиться практически невозможного. А уж если всё и так складывается удачно, слёзы никогда не помешают.

– Собирайся, внуча, – дедушка не стал ждать маминого согласия. И мама, даже обрадовалась, что ей не пришлось отвечать, это заметно.

Я не могу сдержать радостную улыбку. И, понимая, как глупо выглядит улыбка вместе со слезами, изо всех сил хмурю брови, чтобы не выглядеть смешной и слишком счастливой.

Через час мы с дедушкой уже сидим в электричке на жёсткой скамейке со спинкой из тоненьких лакированных дощечек. За окном уже почти ночь. В вагоне горит лампочка, она иногда подрагивает и притухает, тогда через замёрзшие стёкла видны огоньки – это удаляется наш город. У меня в руках пирожок с мясом из привокзального буфета. Он безумно вкусный, по большей части потому, что мама никогда не покупает мне еду в дороге. То ей «руки не мытые», то «непонятно из чего эти пирожки пекут», то «денег нет». Я кладу в карман пальто промасленную белую ленточку, в которую был завёрнут пирожок и берусь за него «немытыми руками», выразительно смотрю на дедушку. Он не ругает меня ни за руки, ни за карман. Он смотрит и улыбается. Я, с набитым ртом, спрашиваю про олимпийского мишку. Дедушка рассказывает мне про спорт, про олимпиаду, про уроки физкультуры, про школьные эстафеты, про походы, про своих бывших учеников.

– Здравствуйте, Дмитрий Дмитриевич! – здоровается один из них, и садится рядом с нами.

– Здравствуй Сергей! – улыбается дедушка, – Домой?

– Да, на праздники, в родные края, – отвечает, по привычке краснея, бывший троечник Сергей – высокий дядя с чёрными усами.

Я дышу в обледенелое стекло вагона, стараясь сделать ровную чёрную дырочку, дедушка беседует с Сергеем о том, где будут строить новый райсобес. Райсобес, сельсовет, керогаз – такие непонятные и восхитительные слова. Мама не знает таких слов. Как всё-таки хорошо, спокойно и уютно и всё совсем по-другому там в деревне.

Чтобы дырочка на окне была абсолютно круглая и красивая, мне приходится дотрагиваться до стекла губами и иногда даже языком. Я чувствую, как на зубах хрустят мокрые ледяные пылинки. С мамой я никогда в жизни бы не узнала неповторимый вкус мороза на вагонном стекле.

Вот это свобода!

«Домик над рекою, в окнах огонёк…»

Из электрички мы выходим на районный железнодорожный вокзал. Здесь продаются огромные и всегда горячие булочки с маком. Мы с дедушкой покупаем целый пакет этих булочек и ещё пять бутылок лимонада с полукруглыми этикетками на стеклянном боку. Мама не покупает там много вкусного сразу. В гастрономе по дороге из садика мы с ней берём только половинку черного хлеба и треугольный пакетик молока. Мы с дедушкой медленно идём на автостанцию. Дедушка никогда не спешит и не тянет меня за руку, да у него и не выйдет – в одной руке он несёт сумку, а другой опирается на коричневую палочку, сделанную буквой «Г». Когда была война, моего дедушку ранило в ногу, и теперь он всегда ходит с этой палкой. На автостанции мы очень долго ждём автобус. За это время успеваем два раза рассказать стишок про зиму, которая злится недаром, и учимся ориентироваться по часам. Мне кажется, что уже глубокая ночь, но дедушка говорит «Восемь вечера». И правда, я вижу, как маленькая стрелка указывает на цифру восемь. Я люблю гулять по темноте. Зимой темнота наступает очень рано, даже, когда мама забирает меня из детского сада на улицах уже темно. Когда темно, весь мир кажется каким-то сказочным и добрым. Вот подъезжает сказочный автобус-невидимка, видно только два огонька. Дедушка говорит, что это «наш» автобус. Я не знаю, как он всегда безошибочно определяет «наш» автобус. Это трудно понять даже если на улице светло. Они здесь, в деревне, все одинаково пузатые, короткие и без номерков. Возле автобуса уже столпились люди, когда мы подходим, все здороваются с дедушкой и пропускают нас вперёд. Какая-то тётя в коричневом платке даёт мне конфету. Я никого не знаю, но зато все знают меня и говорят дедушке, какая я уже выросла большая.

Едем мы долго. Я даже успеваю задремать. Вообще-то я не хочу спать, а хочу посмотреть в окошко. Но там совсем темно, ни огонёчка, только белый снег на полях. В салоне автобуса тоже темно. На лица пассажиров падает еле заметный свет от снега, и всё кругом кажется чёрно-серым. Автобус покачивается и гудит, люди тихо переговариваются каждый о своём, и мне кажется, что люди гудят, как пчёлы в улье. У меня под головой дедушкина рука в сером, пахнущем прополисом пальто, а под ногами горячая печка. Мне снится наша пасека, рой пчёл на акации, и дедушка в смешной шапке с сеткой на лице. Я когда-то примерила на себя эту сетку, через неё очень плохо видно. А через дедушкины очки вообще всё становится мутным. Я мечтаю, стать взрослой, чтобы научится хорошо видеть в очках и в сетке для пчёл.

Мы выходим из автобуса где-то посреди поля. Мне немного холодно спросонья, и я не понимаю, где мы находимся. Я верчусь, пытаясь увидеть красную треугольную крышу здания с названием спецхоз. С него начинается наша деревня. Там заканчивается асфальт и в любое время года дорога становится мягкой и бугристой, потому что по ней ездят трактора, а у них очень большие колёса, выше меня ростом. Когда я в прошлый раз ехала в деревню, мы с дедушкой около спецхоза переобувались в резиновые сапоги. А свою обувь несли в красной сетке-авоське. На сапоги со всех сторон налипала грязь, и ноги были похожи на головы кучерявых тёть. Мне даже было жалко мыть их в луже. Сегодня мы идём, не переобуваясь, дедушка сказал: «На дворе морозец». Морозец заморозил грязь, а вьюга припорошила её снегом. «Ни ветер бушует над бором, ни с гор побежали ручьи, мороз-воевода дозором обходит владенья свои», – рассказываем мы с дедушкой в один голос. Я не понимаю, что такое «над бором», не знаю слов: «воевода», «дозором» и «владенья». Но всё равно стишок мне очень нравится. Я давно знаю его наизусть, хотя его учат только в школе взрослые дети с учителями. Но у меня есть свой учитель, поэтому я знаю все буквы и много стихов. «Вот моя деревня, вот мой дом родной, вот качусь я в санках по горе крутой…». Тут мне всё понятно. Это мой любимый стих, когда я его рассказываю, у меня щекочет в горле, я представляю свои санки из розовых дощечек, к которым прилипли опилки, а в носу у меня стоит запах теста, которое «подходит» на печке, такой кисленький и волнующий. У меня всегда так бывает, когда я рассказываю дедушкины стихи. Только картинки я представляю неодинаковые, и запахи чувствую разные. «Домик над рекою, в окнах огонёк, светлой полосою на воду он лёг», и вот перед глазами встаёт наш домик с синей калиткой и желтым окошком. Это бабушка включила свет, и варит манную кашу, жёлтую и густую, которую кладут кусочками в глубокую тарелку, а молоко наливают сверху. На некоторых кусочках коричневые полосочки, в этих местах, где каша чуть-чуть пригорела, она самая вкусная. Запах каши врезается в память. «Ждут и не дождутся в доме рыбака, обещал вернуться через два денька, но прошёл и третий, а его всё нет, ждут напрасно дети, ждёт и старый дед». Мне не нравится эта грустная строчка, и не нравится слово «Дед». Никогда не буду так называть своего дедушку.

Наш дом в самом конце деревни. На этом краю нет ни одного фонаря. Мы сворачиваем за угол и ступаем в полную темноту. Из-за своих заборов лают собаки. А вон вдалеке и наше окошко, «в окнах огонёк». Там нас ждёт бабушка. Я разгоняюсь и бегу по темноте, и слышу только скрип снега под ногами. Больше никаких звуков и картинок. Тишина и темнота, только мои шаги и моё жёлтое окошко. Это похоже на сказку.

Калитка у нас железная и тяжёлая, я открываю её привычным движением, она отвечает мне таким знакомым писком. Гостеприимно распахивается и бабах – ударяется о забор. Я так люблю этот звук. Его слышно отовсюду: из хаты, с огорода, из сада. Услышав его, сразу понимаешь, что кто-то пришёл, принёс гостинцев и хорошие новости.

Бабушка тоже слышит калитку, я забегаю в тёмный коридор и луплю в двери, потому что в потёмках не могу найти щеколду, и ещё потому, что прямо надо мной чердак – чёрная дыра в потолке. Я стараюсь не смотреть вверх, пока слушаю бабушкины шаги в прихожей. Вот она открывает дверь.

– Ой, ой, ой, – Лапушка моя приехала, – бабушка трясёт меня за плечи и хлопает в ладоши моими руками. В нос тут же ударяет до слёз приятный запах пшённого кулеша, об сапог уже, мурча, ласкается кошка. На табуретке у духовки сидит Нянька, опираясь на палку. Она не расстаётся с палкой нигде, потому что Нянька очень старенькая, она качала в колыбельке мою бабушку, когда та была маленькой. Наверное, бабушка тоже звала её Нянькой, поэтому это имя бабушкина тётя носит всю жизнь. Она живёт через дорогу от нас, в домике, побеленном глиной. И каждый день по четыре раза приходит к нам в гости: набрать воды в колодце, посмотреть телевизор, поговорить и попеть песни. У неё нет колодца во дворе, нет телевизора, и песни петь некому – Нянька живёт одна.

– А кто это тут приехал? – нараспев произносит она и делает нарочито-удивлённое лицо. Я вхожу в прихожую прямо в сапогах и гордо демонстрирую себя бабушке, Няньке и кошке. В этот момент я кажусь себе городской красавицей, такой долгожданной, такой любимой и взрослой.

С меня снимают пальто, варежки на резинке, и кроличью шапку в форме каски. Голове становится приятно и легко. Бабушка гребешком зачёсывает мою влажную чёлку со лба на бок. Ей так больше нравится. Я не мою после улицы руки, и не снимаю гамаши. Одной рукой глажу кошку, другой ем вкуснейшую кашу. Все на меня смотрят и спрашивают всякие пустяки: нравится ли мне в садике, как зовут воспитательницу и где лучше, в городе или в селе. Я знаю весь этот набор вопросов наизусть, потому что отвечаю на них постоянно. Взрослые любят спрашивать одно и то же. И я в который раз повторяю заученное: «Не очень. Елена Михайловна. В селе».

Дедушка достаёт из огромной сумки продукты, купленные в городе и в районном центре: булочки, лимонад, кулёк конфет «золотой ключик», розовую колбасу с белыми кружочками сала, четыре пачки печенья, пряники и бутылку с прозрачной, как вода жидкостью. Я знаю, что эта бутылка для деда-Кузьмича, который завтра будет резать и смолить нашего поросёнка.

Нянька, постукивая палкой об пол, напевает: «В потребиловку селенья, ай-люли, воз огромный с русской горькою везли». Я ничего не понимаю из Нянькиных песен, в них всегда очень много странных слов. Мне порой кажется, что она сама их выдумывает, потому что, больше нигде и никогда я их не слышу. Но я всё равно люблю её песни и смеюсь, когда немного улавливаю смысл:

«Свёкор с печки убилси, за пень за колоду завалилси.

А кады б я была Устина, я б повыше взгромоздила,

Чтоб убилси не подылси,

Чтобы гохнул, не вохнул»

Я угощаю Няньку булочкой и конфетами. Булочку она заворачивает в газету, чтобы съесть дома с молоком, а конфеты кладёт в серый носовой платок, который сначала долго ищет в кармане, а потом так же долго развязывает на нём узелки. Я знаю, что конфеты она есть не будет, а принесёт их мне в этом же платочке когда-нибудь летом. Нянька думает, что я забуду про них, но я всё помню. И давно выучила, что все лакомства, которые попадают в волшебный платок, возвращаются ко мне в нём же целыми и невредимыми, только пропитанные запахом платочка и Нянькиного дома. У неё в доме всё пахнет одинаково: и железная кровать под иконами, и полотенца, и все вещи в шкафах. В прихожей у Няньки стоит буфет, в котором всегда много засохших сладостей и водятся муравьи, а ещё у неё в доме настоящая русская печка с чугунами за зелёной занавеской. У всех остальных в домах печки маленькие, и называются грубки. У нас тоже есть грубка. Бабушка топит её старыми газетами, дровами и углем. Угольки тлеют и падают в поддувало. Я выламываю из веника прутики и трогаю раскалённые угольки, кончик прутика становится коричневым.

Нянька собирается домой, бабушка идёт с ней во двор, чтобы закрыть калитку «на глухую», я не знаю почему «на глухую», но тоже так говорю. Нянька проходит прямо под окном, возле которого я сижу. Я знаю, что ей видно меня хорошо, потому, что в доме горит свет. А мне, для того, чтобы помахать ей рукой, нужно упереться лбом в двойное стекло, внутри которого на вате, как на снегу краснеют сухие веточки рябины.

А потом я тону в нереально мягкой перине, предварительно попрыгав на ней. Я подлетаю до потолка, а подо мной скрипит кроватная сетка-батут. Часы бьют одиннадцать ночи. Громко и с эхом на всю хату. Сейчас они бьют одиннадцать раз, а в половине двенадцатого отстучат всего лишь один удар. Но этого я уже не услышу – в деревне я засыпаю мгновенно. А вот когда к нам приезжают гости из Курска, Харькова и Ростова, они не могут спать из-за этого звука. И дедушка останавливает часы, удерживая их за маятник, а по утрам снова заводит, открыв стекло и громко проворачивая ключик – Г-р-р, г-р-р.

Я закрываю глаза и улыбаюсь. Вот я и дома. Вот оно счастье. Я уже не помню, что только сегодня с утра я ехала в скучном городском автобусе с Белой горы и репетировала танец хлопушек в противном детском саду.

Дед Мороз, красный нос табуреточку принёс…

Новогодние праздники такие приятно-длинные. По телевизору по обеим программам целыми днями показывают ёлки, концерты и мультики про дедов морозов. Мультики мы смотрим вдвоём с Нянькой. А концерты все вместе. Мне очень нравится взрослая песня про «три белых коня», у меня от неё бегут мурашки по рукам, я чувствую, что новый год совсем рядом и вот-вот произойдёт что-то радостное и необычное. Я надеваю, пахнущую картонкой и клеем, маску ёжика с круглыми дырочками для глаз и подпеваю: «Иу носят меня, Иу носят меня в звенящую снежную даль…»

За окном, выходящим на дорогу, на белом снегу маячит тёмная фигурка. Нянька, забывая про палку, проворно поднимается с табуретки, торопится первой увидеть, кто же там идёт. Дедушка приподнимается на диване, опираясь на локоть. Бабушка надевает очки и всматривается в женский силуэт.

– Катечка, Зинка, – гадают они с нянькой наперебой.

– Почтальонка, – сдержанно объявляю я и угадываю, потому что, как говорит бабушка, у меня самые молодые глазки, и синюю сумку через плечо у бабы Нюры, я увидела раньше всех.

Баба Нюра-почтальонка заходит к нам в прихожую вся румяная и в мелких снежинках. Она выкладывает на стол холодные газеты «Труд» и «Сельская жизнь», комната тут же наполнятся запахом зимы и свежих газет. Я пью чай из засушенных листиков зверобоя и завороженно жду, полезет ли баба Нюра в маленький кармашек сумки. Там у неё обычно письма и открытки. Под Новый год у нас в доме их бывает особенно много. Я собираю красивые открытки с зайчиками и снегурочками от наших родственников и от дедушкиных учеников, а потом рисую таких же зайчиков в своём альбоме.

В воскресенье я с самого утра жду, когда начнётся «В гостях у сказки». Вообще-то, я больше люблю мультики, а не фильмы, но эту передачу всегда смотрю и подпеваю: «Если вы не так уж боитесь Кощея, и Бармалея и Бабу Ягу, приходите в гости к нам поскорее, там где зелёный дуб на бе-ре-гу». Иногда изображение начинает мелькать и шипеть, тогда я становлюсь на стул и бью ладошкой по коричневой крышке телевизора, так обычно делают взрослые. Мы с Нянькой смотрим сказку «Морозко», про Настеньку и Марфушеньку-душеньку. А потом с бабушкой долго ищем такую книжку в хате и на веранде на многочисленных полках. Находим, радуемся. Её вечером обещает прочитать дедушка. Но я не могу ждать до вечера, находясь под впечатлением от просмотренной сказки, я листаю книгу с начала в конец и обратно, обвожу ручкой девочку в платочке на обложке, и прошу Няньку почитать. Но она говорит, что не умеет. Я удивляюсь, как это – взрослая старая бабушка не умеет читать. И Нянька рассказывает мне о своём детстве, о том, как мама не пустила её в школу, потому что некому было ухаживать за братиками и сестричками и прясть пряжу. Эта злополучная прялка до сих пор стоит у Няньки дома. Она прядёт на ней овечью шерсть для всего села, а потом вяжет суконные носки. Я тоже пробовала прясть – это очень трудно. Бедная Няня.

Дедушка достал с чердака ёлку и ёлочные украшения в огромной пыльной коробке, перевязанной шпагатом. Ёлка у нас не настоящая, она собирается по инструкции. Дедушка в очках внимательно рассматривает ёлкины части. У меня перехватывает дыхание, когда я открываю коробку с игрушками. Сначала вытаскиваю оттуда кучу скомканных газет, кусочки ваты и спутанную мишуру, потом деда Мороза со Снегурочкой в пластмассовых белых шубах. Они ставятся под ёлку на вату – снег. Тяну за провод длиннющую гирлянду, случайно разбиваю красный шарик со снежинкой на боку. Бабушка ходит вокруг нас с веником, кошка шелестит мишурой, по телевизору рассказывают о новогоднем утреннике в Кремле и показывают детей в костюмах зайчиков. Я тоже хочу в Кремль, на утренник и в телевизор. Дедушка обещает сводить меня на школьный праздник и сшить настоящую кроличью шубу.

Шубу начинают кроить вечером. Бабушка на шкурке рисует мелом линии и полукруги, дедушка точит ножницы. Шуба будет разноцветная из белого, серого и пятнистого кролика. Я внимательно наблюдаю за процессом кройки, подбираю с пола узкие пушистые ленточки и подкладываю их под бок спящей кошке, как будто это котята. Потом до одури кручу ногами педаль швейной машинки. Мне разрешают её вертеть до тех пор, пока не наденут на колесо шнур, после этого машинку вертит бабушка, ловко вращая возле иглы зелёную ткань для подкладки. У меня слипаются глаза, и я засыпаю, кажется, прямо на стуле.

Просыпаюсь всё же в своей кровати. Моя шуба висит на крючке в прихожей. Наверное, бабушка с дедушкой не спали всю ночь. Я надеваю её и тону в мехах и тепле. Шуба мне по щиколотку, а руки скрываются в рукавах вместе с ладонями. Дедушка подпоясывает меня коричневым ремнём со звездой на пряжке и довольно причмокивает языком. В новой шубе я ему нравлюсь.

На утренник меня ведёт Нянька. Мы сидим на низенькой скамейке в просторном коридоре деревянной сельской школы. Вокруг нас бабульки с палками – Нянькины подружки. Все они улыбаются мне, суют в руки конфеты и раскрошившееся печенье. Посреди коридора огромная настоящая ёлка, возле неё танцуют большие девочки в жёлтых косынках. На щеках у них нарисованы красные кружочки. Когда приду домой – нарисую себе точно такие. В нижнем ящике стола лежит помада в белом флакончике, бабушка говорит, что это мамина. Но видимо мама про неё давно забыла. Я решаю забрать помаду себе, и весь утренник размышляю, куда бы её положить. Там же рядом с помадой лежит картонная коробка с ландышем на крышке. Это пудреница. Её я трогать не буду, потому что, если коробку открыть неаккуратно всё вокруг будет в белой вонючей муке. Этот урок я уже усвоила.

Худой дед Мороз в красном халате просит маленьких детей рассказать стихотворение. Нянька подталкивает меня в спину: «Иди, иди, Снегурочка тебе конфет даст». Мне не нравится этот дед Мороз с писклявым голосом. Да к тому же, я не очень желаю конфет: у меня их полные карманы. Да и стоять перед всеми долго мне не хочется. А все стихи про зиму длинные, поэтому я рассказываю короткое, первое, что пришло в голову:

«Дед Мороз, Красный нос, табуреточку принёс,

Табуреточка мала, деду по носу дала».

Все смеются, и дед Мороз со своей внучкой тоже.

По дороге домой мы, вместе со всеми остальными бабушками, смотревшими утренник, заходим в магазин и ждём торговую машину. Должны подвезти хлеб. Деревенский хлеб очень вкусный, он ни белый и не чёрный, а какой-то средний. Мы всегда берём много хлеба – полную сумку. В городе я не ем хлеб, а здесь обычно только по дороге домой съедаю половину буханки. Мне так нравится расковыривать корочку и вытаскивать из-под неё тёплую пахучую мякоть с крупными дырочками. А больше всего мне нравится, что никто за это меня не ругает. Меня вообще никогда не ругают в деревне.

Я не знаю, когда именно должен наступить Новый год. Бабушка говорит, что ночью. Но мы не ждём его наступления. Потому что после передачи «Спокойной ночи, малыши», которая идёт в восемь вечера, очень хочется спать. Да мне и не важно, когда он придет. Для меня новый год будет всё время пока в доме стоит ёлка, и пока не закончатся мандарины.

Магия родного дома и настоящая дружба

Я стою в валенках перед огромным сугробом у крыльца, в руке у меня большая красивая сосулька, я очень хочу её лизнуть, и у меня есть такая возможность – я во дворе одна. Но я не делаю этого, потому что знаю, что дедушке это не понравилось бы, а я люблю дедушку и не хочу его огорчать. Особенно сегодня, когда мы с ним вдвоём идём на остановку встречать мою маму. Автобусная остановка очень далеко от нашего дома, но мы пойдём туда пешком по глубокому снегу. И я буду вести себя, как взрослая. Потому что если бы дедушка считал, что я маленькая, он оставил бы меня дома, или повёз бы на санках, но он даже не предложил этого, значит, он думает, что я совсем большая и не буду капризничать, несмотря на расстояние, на тяжёлые валенки и скрипучий глубокий снег. И я, конечно, оправдаю его доверие. Я делаю важное лицо и выбрасываю сосульку в сугроб. Она бесшумно скрывается под снегом, и на нём остаётся тоненькая длинная дырочка. Мне становится безумно интересно, на какую глубину скрылась в снегу сосулька, и я ступаю чёрным валенком в глубокий тугой наст снега. Он сердито скрипит, но пропускает меня. Я опускаю в дырочку свою руку в серой вязаной варежке и пытаюсь нащупать мою сосульку, руке становится холодно и мокро. Я стараюсь вытащить руку обратно и понимаю, что серенькая, пахнущая овечками, варежка остаётся в снегу, и одновременно с этим я понимаю, что сейчас заплачу, и дедушка это увидит, потому что вот уже звучат его шаги, и тяжело хлопает дверь коридора. Я старательно тру непослушные глаза свободной рукой в такой же овечьей варежке, и отчаянно силюсь вытащить ногу из сугроба, но мне всего четыре года, и снег сильнее меня, он, как будто, насмехаясь, стаскивает с меня валенок, и я такая маленькая и беззащитная, плюхаюсь на пятую точку на глазах у дедушки, стоящего на крыльце. Я реву во всё горло от такого позора и несправедливости. На крыльце тут же возникает бабушка, в цветастой летней кофточке и синем фартуке, она ласково поднимает меня на ноги, и надевает на меня варежки, такие же, как и были, только тёплые, прямо с лежанки. Рукам становится жарко, а к горлу подступает комок, потому что мне жалко бабушку, которая стоит на морозе в кофточке с короткими рукавами и улыбается. Я начинаю капризничать и стаскивать варежки, я уже не хочу идти на остановку, и казаться взрослой. Я хочу в дом, туда, где пахнет горячими пирожками, и где возле тёплой духовки мурлычет серая добрая кошка без имени. Бабушка не спорит со мной (она вообще никогда ни с кем не спорит), и мы все втроём идём обратно в дом, гулко топая ногами по дощатому полу коридора, снег, как белая яичная скорлупа, пластами отваливается от валенок.

Уют, тепло, запахи и звуки нашего дома действуют на меня магически. Дома мне всегда становится так спокойно-спокойно, я чувствую себя здесь «на своём месте», как кубики в коробке. Почему как кубики? Потому что днём я с ними играю, и они яркими брусочками разбросаны по дому, серый котёнок пушистой лапкой перекатывает кубик с боку на бок, и, наверное, пытается понять, почему на одной стороне нарисован собачий хвостик, на другой заячье ушко, а на остальных вообще непонятно чьи глазки, ножки и ручки. Котёнку становится страшно, и он убегает в прихожую, громко барабаня маленькими лапками и поскальзываясь на паркете. Мне жалко котёнка, я беру кубики и складываю их в коробку по порядку, получается картинка: девочка с лейкой и собачка. И каждый кубик на своём месте, и всем хорошо и комфортно: и кубикам (потому, что они вместе и дома), и коробке (потому, что она заполнена, и ей не одиноко), и девочке с собакой (потому, что они встретились), и котёнку (потому, что он притих и замурчал возле мамы-кошки), и мне (потому, что всем вокруг хорошо). Я не знаю, как объяснить по-другому, я ещё маленькая для этого, я просто чувствую, что вот этот наш кирпичный дом с синей калиткой – моё место на земле, моя коробка, моя счастливая картинка жизни.

Вот я сижу на высокой жёлтой табуретке и пью тёплое молоко из большой кружки с шершавым краем. Передо мной на тарелке лежит огромный горячий, прямо из печки, пирог с фасолью. Я внимательно разглядываю его, и пытаюсь понять, почему пирожки, которые бабушка печёт на праздники, всегда маленькие и покрыты блестящей коричневой корочкой, а эти, будничные, начинённые капустой и фасолью, всегда такие огромные, невзрачные, но такие вкусные. В сто раз вкуснее, чем те – с повидлом и с яблоками. Ведь с повидлом – это совсем неинтересно, их можно купить и в нашем сельском магазине, и в электричке по дороге в город, а попробуй, купи где-нибудь пирог с фасолью. Нигде ведь не купишь. Но бабушка упорно считает, что гостям больше по душе маленькие и сладкие пирожки, как на картинке из книжки про Красную шапочку. Я пытаюсь сказать всё это бабушке, чтобы она поняла, но она не понимает, не улавливает моей мысли, а может быть, я правда непонятно объясняю. Если бы взрослые умели читать мысли детей, было бы намного проще. Хотя может быть и наоборот. Вот сейчас, например, я попросила «пить», и мне налили молоко. К тому же ещё погрели его в духовке, а мне хотелось именно пить – холодной воды из запотевшего алюминиевого ведра, которое стоит на веранде. Но я не стала сопротивляться, потому что, знаю, что бабушка старалась мне угодить, и ещё потому, что молоко – тоже очень вкусное. А если его подольше подержать в духовке, оно покроется коричневой пенкой и станет «топлёное». Я прошу бабушку сделать топлёное молоко, и бабушка с удовольствием ставит кувшин в духовку, радуясь тому, что у меня хороший вкус и аппетит. А если бы бабушка прочитала мои мысли, она узнала бы, что я вовсе не хотела молока для здоровья, а хотела ледяной воды «для простуды». Она бы тогда расстроилась, и рассказала бы мне историю про своего брата Петьку, который давно-давно, когда бабушка была маленькая, и когда была война, простудил горло холодной водой, и его на лошади везли аж до самого города в больницу. Эту историю я знаю наизусть, но каждый раз слушаю, и делаю вид, что слышу её в первый раз. Делаю я так специально, потому что вижу, что бабушке приятно вспоминать своё детство и своего маленького брата Петьку, которого потом на войне убили немцы.

Каждый раз, когда бабушка начинает говорить о немцах, мне становится до слёз жалко Петьку, я боюсь заплакать, и поэтому сосредотачиваю свой взгляд на столе, изучаю выцветшие розочки на белой клеёнке. И моментально отвлекаюсь на мысль о том, что я смогла бы нарисовать такую розочку, и на своём рисунке вернуть ей прежнюю яркость цвета, но у меня закончился альбом, и надо сказать об этом дедушке. Я знаю, он попросит посмотреть мои рисунки, чтобы понять стоит ли давать мне новый альбом, или может быть, я бездарь и зря расходую бумагу, которую делают из дерева. Но я не боюсь, что с этим у меня всё в порядке, и за мои рисунки дедушка поставит мне пятёрки на уголках страничек красным карандашом. Я горжусь этими оценками, потому что знаю, что действительно их заслуживаю, дедушка не станет просто так ставить пятёрки, потому что он самый честный, порядочный и справедливый учитель в мире. Об этом знает всё наше село. Мои дедушка с бабушкой когда-то работали в школе. И учили всех-всех: даже продавщицу – тётю Надю, даже председателя Егорова и участкового – Сергея Николаевича, и учили даже мою маму – свою дочку, которая сегодня приедет, потому что сегодня суббота.

Моя мама самая красивая. У всех детей есть мамы, но такой как у меня, ни у кого нет. Когда я смотрю на чужих мам, я чувствую, что мне несказанно повезло, потому что у всех мамы – это обычные толстые тёти с химией на волосах, а моя мама высокая, стройная в розовом плаще, с гладкими блестящими волосами шоколадного цвета. Она похожа на всех красавиц мира сразу. Точнее, это все красавицы мира похожи на неё. В журнале «Мода» все девушки одеты как мама, у дикторши из программы «Новости» такой же голос, а у певицы из передачи «Песня года» – мамина улыбка. Моя мама – яркая и красивая, как праздник. И каждый выходной я жду этот праздник. Но праздник, как говорят взрослые, не бывает каждый день. И я соглашаюсь с этим, потому что взрослые всё знают и всегда говорят правду. Видимо поэтому я не хочу с мамой жить в городе. Я знаю, что моё место здесь. И только здесь я счастлива.

Только за вот этим столом я ем самую вкусную на свете еду. Только на этой вот кровати с высоченной горкой подушек, накрытых прозрачной, вышитой крючком салфеточкой, я вижу самые интересные сны. Только в это, замёрзшее сейчас окошко, я вижу домик своей лучшей подруги – Маринки. Словосочетание «лучшая подруга» кажется мне таким «взрослым» и значительным, и я горжусь тем, что в свои четыре года знаю его значение. Ещё я знаю, что настоящая дружба – редкость, и что её надо ценить. И я её ценю. Я дарю Маринке свои рисунки, она кнопками вешает их на стену у себя в прихожей. Рядом с моими рисунками висят плакаты с певцами из журнала «Работница», у дядей-певцов длинные волосы и блестящие, кожаные костюмы. Эти плакаты вешает Анька – Маринкина двоюродная старшая сестра. Она уже очень взрослая и даже ходит в школу. Каждое утро, когда мы с дедушкой завтракаем, она проходит под нашими окнами, мы провожаем взглядами её спину с ранцем, и дедушка комментирует: «Анечка пошла учиться». И я представляю, как Анька стоит во дворе школы и ковыряется в ухе. Не знаю почему, слово «учиться» представляется мне именно так. А ещё мне очень интересно, почему у Маринкиной сестры есть зубы. Мама говорила, что в школьные годы у детей должны выпасть все молочные зубы. Это, наверное, очень неприятно. Хорошо, что в школу я пойду ещё не скоро.

Так вот, я же думала о рисунках.… Все Маринкины гости хвалят мои рисунки и мой талант. Маринке тоже хочется, чтобы её хвалили, и я самоотверженно учу её рисовать. Видимо, я тоже, как и дедушка, хороший учитель, потому что у Маринки неплохо получаются люди, только у неё все они похожи друг на друга, как родственники. А люди на моих рисунках все разные: задумчивые и весёлые, счастливые и грустные, спокойные и встревоженные. У людей не бывает одинаковых лиц и одинаковых настроений. Я умею чувствовать людей, а Маринка не умеет. Зато она умеет садиться на шпагат и делать колесо. Поэтому все взрослые говорят, что я буду художницей, а Маринка спортсменкой. Я не хочу быть художницей. Это слово кажется мне каким-то серым и тоскливым. Я рисую просто потому, что у меня в голове полно мыслей, а выражать их другим способом я ещё не умею. Очень правильную песенку поют в передаче «В гостях у сказки»: «Для того, что на словах не передашь, люди выдумали кисть и карандаш…«Взрослые не всегда понимают меня, потому, что пока я знаю не много слов. А когда тебя не понимают, это бывает очень обидно, поэтому маленькие дети так часто плачут. И вообще, я считаю, что дети от взрослых только тем и отличаются, что знают меньше слов. А способность думать даётся человеку с самого рождения. Для того чтобы думать не нужно знать слова. Мысли, они не зависят от возраста и знаний. Они просто проносятся в голове, цепляясь друг за друга. И ты либо можешь выразить их словами, либо не можешь. Вот у меня плохо получаются некоторые слова потому, что я не выговариваю букву «р. Это мне никак не мешает думать, а вот говорить очень мешает. Я чувствую, как звучит эта вредная буква, слышу, как я произношу её в уме, знаю, в каком направлении при произношении должен двигаться язык во рту. Казалось бы, что ещё нужно, но значит нужно что-то ещё, потому что никак не слетает она с языка. И, чтобы не обнаружить это, я никогда не произношу слова: деревня, город, корова, игра, горка, красота. Я просто рисую красивую снежную зиму в деревне, детей на санках, пятнистых коров на лугу. И Маринку я никак не называю, я просто стучу ладошкой к ней в калитку, и жду, когда в окошке появится её лицо с низкой чёлкой. А потом жду ещё несколько минут, пока Маринка оденется, выйдет и первая скажет «привет», тогда я смогу просто улыбнуться и сказать «пойдём ко мне», или «пойдём в сад», или «у нас окотилась кошка». Я многое могу сказать, могу сказать всё, но вымолвить слова, в которых есть эта злополучная «р», я не нахожу в себе смелости. От этого мой словарный запас кажется совсем скудным, ведь слов с «р» так много. Да, я научилась заменять выражение «идти на горку» на «идти кататься», «пасти коров» на «пасти стадо». Но, как ни крути, это всё доставляет мне множество неудобств, тем более, что у Маринки нет проблем с произношением. Я успокаиваю себя тем, что подруга старше меня на два месяца, и что это у меня временно, и я обязательно научусь произносить сложную букву, но всё равно стесняюсь. Мне кажется, что никто не замечает моего недостатка, ведь я всегда избегаю неподдающихся произношению слов. Но, видимо, хитрая Маринка что-то подозревает и нет-нет, да и попросит тоном учительницы: «скажи рыба». Тогда я очень злюсь и начинаю переводить её внимание на что-нибудь другое жестокими способами, например, ломаю её снеговика, или бросаю за забор её варежку. Всё это обычно заканчивается перепалкой и рёвом. Взрослые считают, что я виновата в наших ссорах, потому что знают только часть причины. «Зачем ты обижаешь Марину?» – все время спрашивают они, а я всегда дуюсь и молчу, как будто не знаю, что ответить, хотя понимаю, что это она меня обижает, а я просто защищаюсь. Но как я расскажу об этом взрослым, они не поймут, проблему «вредной буквы», для них это пустяк – мелочи жизни. А для меня это позор и унижение.

Утро. Мы с Маринкой палочками рисуем на снегу возле забора домики, баба Зина – Маринкина бабушка принесла из сада несколько сухих веток на растопку, положила их у забора, и пошла во двор. В это время к их дому подъехал на тракторе дядя Миша, вылез из кабины, как взрослым, пожал нам руки, дал по яблочной конфете, щурясь, спросил «дома ли Зинаида Петровна?» и исчез во дворе. Маринка, обнаружив, что ветки, принесённые для растопки, оказались скрытыми от взгляда, забеспокоилась, что бабушка не сможет их найти. Тут же в её хитрой голове созрел коварный план, она, нарочито резко повернулась в сторону скамейки, и ударилась об неё ногой. Я видела, что Маринка сделала это специально, и ударилась не больно. Но она схватилась за коленку и противно заканючила:

– Ну, вот ударилась, не могу идти.

– Ну, посиди немного, – попыталась я успокоить подругу. Я знала, что через минуту она уже будет скакать как коза, забыв о своей ноге.

– Я не могу сидеть, я должна срочно сказать бабушке что-то важное, – не унималась Маринка.

– Что ты хочешь ей сказать? – мне стало любопытно, – словосочетание «что-то важное» всегда кажется мне наполненным тайной.

– Пойди к моей бабушке и скажи ей, что дрова за трактором, – выпалила Маринка.

Я тут же почувствовала, как к горлу подкатывает комок. У меня в душе началась нелегкая борьба: с одной стороны я не обязана подчиняться Маринке и сообщать её бабушке «важные новости», с другой – я не могу «предать пострадавшего товарища», так не поступали даже на войне. Про это я слышала очень часто от дедушки и смотрела в каком-то взрослом фильме. Солдат на плечах отнёс раненого в госпиталь, а сам потом под пулями полз по земле, чтобы передать записку семье этого раненого. И я тогда думала, что поступила бы точно так же. А теперь стою перед открытой калиткой и не могу сделать несколько шагов, чтобы сказать три слова. Я бы обязательно сделала это, если бы это были другие слова. Но «тРактоР» есть трактор, и никак по-другому не скажешь. Я смотрю на стонущую у скамейки Маринку, на спину дяди Миши в серой фуфайке и на зелёный платок бабы Зины, мелькающие в конце двора, и хватаю за хвост последнюю слабую надежду:

– А ты скажи посильнее, она услышит, она недалеко.

– Как это «посильнее»? – Маринка либо действительно не понимает, что я имею в виду, либо в очередной раз пытается поставить меня в глупое положение, заставив более точно сформулировать фразу. Но я не могу этого сделать, потому что в более точном варианте фраза звучит только как: «кРикни гРомче»

Я осознаю безнадёжность своего положения. Бить и так ударившуюся подругу – подлость. Ослушаться – предательство. А выполнить её поручение, то есть произнести в присутствии двух взрослых «дРова за тРактоРом», стараясь сглотнуть вредную букву, чтобы не дай бог, не вылетело глупое детское «тЛактоЛ» – это позор. Такого стыда я не стерплю. Остаётся ещё один выход – тихо сбежать домой, туда, где ритмично тикают настенные часы, и бабушка с румяным от печки лицом, варит пшённую кашу с тыквой. Я с тоской оглядываюсь на свой синий заборчик, на тихий дымок из трубы, и вспоминаю смелого солдата из фильма. Нет, сбежать домой – это трусость. Как я буду после этого уважать себя?

Я делаю несколько шагов вглубь Маринкиного двора, некоторое время стою в нерешительности и иду обратно.

– Сказала? – подруга впивается в меня взглядом.

Мне так хочется треснуть её сейчас, но я не могу так поступить, потому что у меня есть совесть. Я отрицательно качаю головой и иду обратно во двор. Сглатываю комок и возвращаюсь снова.

– Сказала? – Маринка хмурит брови, и в её серых глазах читается презрение. – Иди и скажи, – по слогам повторяет она.

Я делаю третью попытку, продвигаюсь чуть дальше от калитки, чем в прошлый раз, останавливаюсь и гипнотизирую взглядом зелёный платок бабы Зины. Если бы она сейчас зашла за сарай, или пошла в сторону огорода, я бы смело вернулась к скамейке и сообщила бы Маринке, что не нашла бабушку. Но баба Зина не уходит, они с дядей Мишей прибивают какую-то сетку на ящик, наверное, это будет клетка для кроликов. Я набираю в грудь воздуха и громко произношу какой-то краткий звук, я выкрикиваю его так быстро, что даже сама не понимаю, как он звучал. У меня колотится сердце, так бывает, когда сильно испугаешься чего-то, потом тихо-тихо, так что еле слышу сама себя, шепчу «дрова за трактором», осторожно сглатывая «р», оставляя звуковые дырки в тех местах, где она должна была быть. Я выдыхаю скопившийся в груди воздух, и с чувством некоторого облегчения выхожу со двора. Маринка с ушибленной ногой забралась на тракторную тележку, и взирает оттуда с превосходством.

– Сказала? – спрашивает она скучающим голосом, видимо уже потеряв интерес к дровам. Теперь подругу волнует другое, произведут ли на меня впечатление её верхолазные способности.

– Да, – сухо отвечаю я и иду к своему синему забору по самому короткому пути – через самый глубокий сугроб.

На крыльце моего дома сидит добрая серая кошка, увидев меня, она довольно мяукнула и начала тереться о валенок, радуясь тому, что сейчас зайдёт вместе со мной туда, где тепло, спокойно и ни о чём не нужно волноваться. Мы с кошкой заходим в коридор, гулко стуча дверью и ногами, в лицо тут же приятно ударяет тёплый, сладкий запах варёного пшена. Я понимаю, что очень проголодалась, что безумно соскучилась по дедушке, бабушке и домашнему уюту, что до вечера ещё долго, и я буду весь день рисовать добрые картинки за столом возле тёплой печки, под тихое кошачье мурлыканье. Комок, так долго стоявший в горле, подкатывает, и мне становится совсем невмоготу. Я вхожу в прихожую и начинаю реветь с самой высокой ноты.

– Ну что такое? Опять поссорились? – бабушка снимает с меня тяжёлую кроличью шубу, сырые валенки, разматывает шарф.

Я мотаю головой из стороны в сторону и захлёбываюсь слезами. Я в очередной раз не могу объяснить, что на самом деле произошло. Нет, мы не поссорились, это было бы лучше. А то, что произошло сейчас – просто ужасно. Я обманщица. Я первый раз в жизни соврала…

Да, я сказала «дрова за трактором», но ведь баба Зина это не услышала. Поэтому это равносильно тому, что я ничего не говорила. А значит, я обманула Маринку, бабу Зину и даже себя. Я пытаюсь объяснить бабушке суть проблемы и произношу злополучную фразу… Произношу громко и чётко, со всеми «Р». Она звучит из моих уст так неожиданно, что все, включая старую кошку, на мгновенье замолкают.

– А ну, повтори, повтори, – торопливо просит бабушка.

Но я уже заматываю шарф наперекосяк и надеваю валенки «не на ту ногу», я спешу сказать бабе Зине, что «дрова за трактором», теперь я могу и должна сделать это.

Я выбегаю во двор и с самого крыльца, что есть мочи, зову подругу. Я ещё ни разу не произносила звук «Рь», поэтому опасаюсь, что выговорить мягкое «Марина» у меня не получится. А звука «РРР» я теперь не боюсь. И я кричу изо всех сил: «МаРРРына, МаРРРына, дРова за тРактоРом!!!»

Мы переезжаем

На столе много-много всего вкусного: колбаса, нарезанная полумесяцами, солёные помидоры с упругими блестящими боками, огромные и безумно вкусные конфеты Гулливер в жёлтой обёртке, компот в графине и лимонад для взрослых в бутылке с этикеткой, на которой нарисовано яблочко. «Вино крепкое яблочное», – объявляет дедушка с улыбкой и открывает бутылку. Мама, накалывая на вилку колбасу, радостно и непривычно оживленно рассказывает о том, как она «выбила общагу». Словосочетание не кажется мне весёлым, потому что я слышу в нём слово «бить», а дедушка учит меня, что бить, кого бы то ни было – это плохо. И мама, как взрослый человек, тоже должна это знать. Я смотрю на маму, пытаясь понять, шутит она или нет. Возможно – шутит, потому что такой весёлой она бывает крайне редко. Но сейчас я не хочу сильно вникать и задумываться, что так радует маму, потому что вместе с ней в деревню сегодня приехал дядя Вася и привёз с собой мою сестру Нинку. «Ниночку», как называют её взрослые. Пока они едят, я вожу её по хате и по двору, чувствуя себя здесь хозяйкой и большой девочкой. Ниночка смешная: она таращит большие зелёные глазищи на кроликов, хватает испуганных кошек за хвосты, убегает при виде коровы и пытается поймать курицу. Всё это происходит с шумом, смехом и визгом. На каждый издаваемый сестрой звук из дома выскакивает её мама – рыжеволосая тётя Римма, она также шумно спрашивает нас, «почему мы орём», потом идёт за нами, и так же странно, как Нинка, реагирует на кроликов и корову. Вообще, тётя Римма забавная: бегает за нами по пятам, не разрешает Нинке трогать животных и то и дело проверяет, не грязные ли у дочки руки и не горячий ли лоб. Я не понимаю этой излишней опеки, ведь здесь не город, где дети не гуляют одни и моют руки после каждой прогулки.

Я жду, когда тётя Римма уйдёт, и тихонько вывожу сестру со двора. Мне очень хочется, чтобы нас увидела Маринка. Мы бесцельно торчим под её окнами, в которых я пытаюсь разглядеть силуэт подруги, Нинка обсасывает какую-то сломанную ветку, вокруг рта у неё серая грязь. Я представляю, что было бы, если бы вышла тётя Римма. Почему за мной каждую минуту никто не выбегает, и не проверят, не сую ли я в рот какую-нибудь гадость? Мне хочется, чтобы за меня побеспокоились, ведь я тоже ребёнок и имею право вымазываться и шалить, я отбираю у сестры веточку и тру ею свой подбородок. В этот момент скрипит и грохочет калитка, и на улицу выходит дядя Вася с большим коричневым фотоаппаратом. Я обожаю фотографироваться, жалко, правда, что фотографии обычно бывают готовы только года через два. Сегодня он как раз привёз какие-то снимки в чёрном конвертике, на них мы с Нинкой сидим, лежим и стоим на диване. Когда это было, я совершенно не припоминаю. Ну, ничего, всё равно фотографии – это очень интересно. Я с готовностью делаю всё, что говорит дядя Вася: становлюсь у дерева, старательно держу шубку за краешки, как на утреннике, беру за ручку Нинку. Я улыбаюсь, а сестра капризнячиет и вертится.

У себя возле калитки появляется Маринка в клетчатом капюшоне. Она смотрит на нас с завистью и не решается подойти. Меня охватывает чувство собственной значимости и, неожиданно для себя, я делаю вид, что не замечаю подругу. Её замечает дядя Вася, он, улыбаясь, кричит:

– Марина, иди сюда. Будешь фотографироваться с девочками?

Маринка с непроникновенным лицом скрывается за забором и продолжает смотреть на нас уже из укрытия, в щель между штакетом.

Вечером Нинку всей семьёй долго укладывают спать. Лёжа на высокой перине, я с презрением смотрю, как из холодного коридора затаскивают в хату старую пыльную детскую кроватку с перекладинами на боках. Я уже давно не сплю на ней. И клеёнку мне под простынь давно не подкладывают. И никто со мной так не нянькается. Я, конечно, понимаю, что Нинка маленькая, но это не значит, что все взрослые, включая мою маму, должны носиться вокруг неё. Я начинаю громко всхлипывать, чтобы хоть как-то привлечь к себе внимание, на что получаю укоризненный взгляд дедушки:

– Внуча, как тебе не стыдно, ты же большая девочка.

Я обиженно отворачиваюсь к стенке и засыпаю с мыслью о том, чтобы Нинка поскорее уехала. Сквозь сон слышу, как сестра с плачем кричит, что она хочет домой. Но, по всей видимости, взрослые её не понимают и поочерёдно суют ей бутылочку с водой, горшок и мои игрушки.

Утром в хате непривычно шумно и не убрано. Тётя Римма говорит, что Нинка не спала всю ночь, что им с дочерью не подходит деревенская вода и завтракать они не будут. Бабушка расстроена, потому что она всё утро лепила вареники с творогом и жарила котлеты. Мне жалко бабушку и я хочу только одного – поскорее проводить всю эту шумную толпу за калитку и спокойно порисовать у тёплой грубки, из которой доносится уютный треск. Но неожиданно выясняется, что я тоже вместе со всеми еду в город, потому, что мы с мамой, оказывается, переехали, и мне предстоит посмотреть своё новое жильё. Я сразу перестраиваюсь и с готовностью собираю вещи. Мне очень интересно, где теперь мой дом. Дедушка сказал, что там есть лифт – кабинка, которая возит людей по этажам. Я с гордостью кошусь на Нинку, ведь у неё в доме такого нет, хотя они и живут на самом высоком – пятом этаже.

Дедушка открывает гараж и долго сидит в гудящей машине, труба возле задних колёс трясётся и выпускает серые спиральки. Во дворе пахнет машинным дымом. Это запах весны. Зимой мы ездим в город на электричке.

Дядя Вася всегда сидит впереди, а когда мы подъезжаем к городу, меняется с дедушкой местами. Дедушка говорит, что не может водить автомобиль по городу, потому, что там много машин. Но мне кажется, он говорит так специально, а на самом деле просто учит дядю Васю рулить. Сидит на пассажирском сиденье, а сам всё время повторяет: «Правее, сдай, сбавь»

Дедушкина машина очень красивая, белая – пребелая и называется красиво – «москвич». Я люблю кататься на ней и обожаю её запах. А бабушка никуда ездить не любит, она боится скорости, и у неё кружится голова. Они с Нянькой остаются сидеть на скамейке и машут нам «До свидания», Нянька машет «до свидания» палкой. Мы трогаемся с места и начинаем интенсивно махать руками каждый в своё окошко. Сегодня мне хочется поскорее доехать: до города далеко, мне тесно между моей и Нинкиной мамой, и от машинного запаха слегка подташнивает. Сестра, надувшись, сидит на коленях у тёти Риммы и пинает пыльным сандаликом зелёное сиденье впереди себя. Я кошусь на свою маму, если бы я так сделала, мне бы уже влетело. Я тоже надуваю губы и смотрю на руль, в середине которого выдавлены буквы АЗЛК, я думаю о лифте, мне представляется вагончик поезда, карабкающийся вверх по ступенькам.

«Общага» оказалась красивым девятиэтажным домом с качелями и гаражами во дворе. Я с замиранием сердца вхожу в тесный гудящий шкафчик, который тут же сам закрывает дверцы. Меня прижимают в углу, перед моим носом синий в дырочку-капельку сандалик Нинки, которую тётя Римма держит на руках. Я боюсь, что шкафчик не откроется.

– Это лифт, – поясняет дедушка.

Я уже и сама поняла, хотя представляла себе всё совсем по-другому.

Мы заходим в длинный, пахнущий супом, коридор с множеством дверей и бельевых верёвок. Откуда-то доносится шум воды, звон посуды и детские голоса. Мне, определённо, здесь нравится.

– Ты будешь спать на раскладном кресле, – мама заводит меня в просторную комнату с жёлтыми стенами. Вся мебель здесь новая. Нет ничего из домика-сарая на Белой горе. В кресле, на котором мне предстоит спать, сидит кукла-мальчик в коричневой панамке.

– Это Андрюша, – говорит мне мама. Она поворачивается к шкафу и одним движением достаёт оттуда вторую куклу-близнеца в такой же панамке, сшитой как будто, из медвежьей шкурки.

– А это Антоша, – мама даёт куклу Нинке.

Я не хочу, чтобы кукла была мальчиком. И имя Андрюша мне не нравится. У Антоши личико милее, если с него снять панамку и надеть платьице, он мог бы стать Ирочкой. Ему подходит это имя. Я уже знаю, что не буду любить своего Андрюшу, но плакать и отбирать куклу у маленьких некрасиво. Я понимаю, какое счастье, что Нинка мне двоюродная сестра, а не живёт со мной всё время.

– Нинка, дура, хвост надула и по речке поплыла, – бормочу я под нос, пока взрослые разбирают узлы и сумки.

– Я маме лассказю, – сюсюкает сестра.

– Ну и рассказывай, кино показывай, – выливая сейчас на малявку весь набор детсадовских дразнилок, я кажусь себе очень важной и остроумной, и окончательно убеждаюсь в том, что не люблю малышей.

В дверь стучат, и тут же, не дожидаясь ответа, открывают её. На пороге стоит худенькая девочка с прямыми, как солома тёмными волосами и мальчик на голову ниже меня, у него под носом розовое пятно, такое бывает, когда долго не проходит насморк.

– Знакомься, солнышко, это Римма и Слава. Будешь с ними дружить, – мама непривычно весела и гостеприимна.

Странные дети. Откуда они здесь взялись? И почему я должна с ними дружить? И имя странное – Слава. Я ещё такого не слышала. Похоже на девчачье. Если бы у меня не было тёти Риммы, и я не знала бы, что Риммами зовут девочек, и не поняла бы, кто из них кто.

Римма и Слава, молча, прошли в нашу комнату, как будто привыкли всегда ходить в гости без приглашения. Я удивилась и застеснялась. Никогда не знаю, как себя вести с незнакомыми детьми.

Жизнь в общаге и ночи без взрослых

В общаге, которую «выбила» мама, так весело! Никогда ещё у меня не было столько друзей одновременно. Мы дружим всей секцией. Секция – это длинный коридор с четырьмя комнатами, и одной общей кухней. А если точнее, секция – это: мы с мамой, тётя Лена с Римкой и Славкой, тётя Люда с Оксанкой, и семья Зубовых, у которых две дочки – Надя и Дина. Дина – Римкина ровесница, на год старше меня, а Надька учится в четвёртом классе. С Зубовыми мы не дружим, потому что у них есть папа. Он не выпускает девочек играть в большой коридор, и кричит на нас, когда мы вертимся под ногами. Я всегда не понимала роли папы в семье, и подозревала, что отцы только лишь мешают нормальной жизни. Теперь я в этом окончательно убедилась. Дядя Ваня Зубов ходит по секции в синих спортивных штанах, без майки и с вечно недовольным лицом. Его злят тазы, расставленные по умывальнику, раздражает куча санок, сваленных у кладовки, бесим мы – дети, когда громко разговариваем, а так же, когда негромко. Тётя Таня – его жена всегда вежливая, постоянно за что-то извиняется и часто плачет настоящими слезами, как маленькая. В такие моменты, мне бывает жалко маму девочек Зубовых, и я представляю, что если бы дядя Ваня куда-нибудь уехал навсегда, я бы, наконец, смогла зайти к Зубовым в комнату, посмотреть аквариум и порыться в Динкиных игрушках, а тётя Таня перестала бы плакать и вместо тихого «здравствуйте», говорила бы нашим мамам: «Привет, Танюх», или «Привет, Ленусь», или «Здорово Люська». Именно так наши мамы здороваются друг с другом. Они вместе смотрят концерты Пугачёвой у Оксанки в комнате, потому, что только у тёти Люды – большой цветной телевизор, вместе гадают на картах по вечерам у нас дома, потому, что у нас спокойно – я всё время нахожусь у Славки с Римкой, мне там интереснее. Мамы вместе готовят салаты на кухне, вместе носят бельё в прачечную на выходных, вместе ходят в кино по ночам. Эти ночные уходы я ненавижу, и люблю одновременно. Ненавижу, потому что в этом «кино» есть какая-то недоговорённость и тайна. Когда я спрашиваю: «Как называется фильм?», мама цокает языком и говорит: «Неужели, я не имею права сходить в кино, не отчитываясь ни перед кем?» Я не понимаю, чем вызвана такая реакция на невинный вопрос. Порой мне даже кажется, что мама врёт, и на самом деле ходит куда-то туда, о чём мне знать не положено. Я и не хочу, потому что боюсь узнать что-нибудь такое, с чем потом будет тяжело жить. Это взрослым кажется, что ребёнку не может быть тяжело. Очень даже может. Мне так было совсем недавно, когда к маме в гости пришёл дядька в форме. Когда он появился на пороге, я подумала, что это милиционер, который хочет посадить маму в тюрьму. Помню, как у меня затряслись ноги, и занемел язык. Я готова была сама сесть в тюрьму, чтобы не видеть испуганного лица мамы. Но мама не испугалась – она, улыбаясь, завела милиционера в комнату, сварила ему кофе. Дядьку звали Аликом, оказалось форма на нём не милицейская, а солдатская. Солдат Алик. Дурацкое имя для мужчины. У нас в саду в младшей группе был Алик Пономаренко, всегда писался во время тихого часа. Я презирала ссыкуна Алика, и солдата Алика тоже стала презирать. Не только из-за имени. Просто моя мама – только моя, и никакие мужчины не должны ходить к ней в гости. Женщины пусть ходят, а мужчины нам с мамой не нужны. Я не могу этого объяснить, но, когда вижу маму рядом с незнакомым дядькой, я, как собака, чувствую опасность. Может, у дядек и нет мыслей о том, как обидеть мою маму, но это ощущение возникает недаром. Даже по телевизору говорили, что дети всегда чувствуют опасность. А я – дети, поэтому своему чутью доверяю.

Так вот, мамы уходят в кино и велят нам ложиться спать после «Хрюши», но мы с друзьями в такие дни «Хрюшу» даже не смотрим. Надо быть круглыми дураками, чтобы никак не воспользоваться ночным отсутствием взрослых дома. Когда стихают голоса и звуки телевизора за дверью у Зубовых, когда жители соседней секции перестают хлопать дверьми туалета, и шуметь душем, когда вечная соня – Римка засыпает в халате на не разобранном диване, мы с её братом и маленькой Оксанкой идём в умывальник – пробовать соседскую пасту. На нашей стороне все пасты мятные и противные, а вот обитатели параллельной секции чистят зубы клубничными и малиновыми пастами. Мы, озираясь, едим их из тюбиков, как космонавты в полёте. Потом идём в кладовку, замок на её двери можно открыть невидимкой. В кладовке все вещи – общие. Не в том смысле, что пользоваться ими может любой, а в том, что только взрослые знают, где, чей компот и где, чей мешок картошки в этом бардаке. Бардак высотой с человеческий рост. Если быть точнее, с мой рост. Но я ведь и есть человек, хоть и не такой высокий, как мама. Мы залезаем на «бардак», прикрытый чьим-то стёганым одеялом, и смотрим из кладовки сверху вниз. Славка нащупывает под собой что-то твёрдое, тянет. Достаёт куклу без руки и без глаз. Маленькая Оксанка пугается и плачет. Мы тихо хохочем, прикрывая рты ладошками. Громко смеяться ночью нельзя, если кто-нибудь из взрослых расскажет нашим мамам, что мы не легли спать после «Спокойной ночи», нас сильно влетит.

После кладовки мы идём на балкон. Там холодно и темно. На балконе нужно быть особенно острожными, потому что с него видна остановка, освещённая фонарями, и мамы, возвращаясь из кино, легко могут увидеть нас, хоть мы и высоко. Оксанка спотыкается ногой о чью-то жёлтую коробку с копчёной или вяленой рыбой. Эту рыбу продают недалеко от нашего дома, в магазине «Океан».

– Чья? – спрашивает Оксанка.

– Не знаем, – мы со Славкой пожимаем плечами. Рыба в коробке летит с балкона, сопровождаемая нашим сдавленным смехом.

Напротив нас – на балконе шестого этажа соседской общаги стоит девочка с бантом, как у Мальвины. Видимо, её мама тоже ушла в кино. Славка швыряет в девочку луковицей. Мальвина закрывает дверь и скрывается на тёмной кухне, но мы видим её бант через стекло. Делаем вид, что ушли, а сами сидим вприсядку и выжидаем. Девочка возвращается на балкон с обсыкалкой.

– Не долетит, – шепчет Славка, – я уже пробовал.

Мы смело встаём и продолжаем обстрел Мальвины луковицами Зубовых. Девочка машет обсыкалкой и руками, но вода дождиком льётся на асфальт внизу.

– Гляди, гляди – колдует, – смеётся Славка и машет руками, передразнивая девчонку.

Оксанка капризнячиет, потому что замёрзла и хочет спать.

– Иди, давай, – говорю я грубо, потому что Оксанка – малявка, а с малявками можно не церемониться. И ещё потому, что знаю – укладывать её спать всё равно придётся мне, иначе завтра Оксанка расскажет тёте Люде и про пасту и про лук, и про рыбу, которую сама же выбросила с балкона. А тётя Люда иногда бывает очень злая, тогда она кричит и на нас со Славкой, и на наших мам. Правда, она быстро становится доброй, и даже извиняется – приносит печенье, и ириски к чаю. Наши со Славкой мамы на неё не обижаются, они называют её ласково «наша вреднюжка», и предсказывают ей на картах «ночное свидание». Оксанка тоже очень даже «вреднюжка», но мы на неё, так же, не злимся. Как можно злиться на маленькую смешную девочку, точь-в-точь похожую на Алёнку с шоколадки. Это сходство замечают все, даже незнакомцы. «Смотри, какая Алёнка пошла», – всегда говорят прохожие, указывая пальцем на нашу маленькую подружку. У Оксанки на полке стоит такая обёртка, вместо её портрета.

Как всё-таки хорошо иметь друзей, если бы не они, я бы не пережила маминых уходов. Не представляю, как бы я одна лежала в тёмной комнате, пытаясь заснуть после «Спокойной ночи».

Ветрянка, дедушка Ленин и Джоконда над креслом

Капризная Оксана, заболела ветрянкой. Нам со Славкой было велено с больной не общаться. Два дня мы послушно убегали от неё по секции, смеясь, прятались в душе под тазами и корытами, закрывали двери кухни на швабру, доводя маленькую Оксану до истерики, но несмотря на всё это, сегодня и я, и Славка и Римка – все в зелёных точках. Мы очень довольны, потому что теперь всю неделю не будем ходить в сад, а ещё потому, что остались дома без родителей, а под присмотром первоклассницы Римки. За окном дует ветер – в саду, наверное, тихий час. Как здорово остаться дома, когда на дворе не выходной, а самый обычный будний городской день.

Мы со Славкой сидим у меня под столом, он, зажав нос, гнусавым голосом тёти, объявляющей поезда, рассказывает запретный стишок:

«Внимание, внимание, говорит Германия,

Сегодня под мостом поймали Гитлера с хвостом».

Я хохочу до слёз, и хотя из взрослых никого нет, из-под стола мы не вылезаем, потому что, когда рассказываешь такие стишки или рисуешь фашистский крест с ножками, повёрнутыми в одну сторону, за тобой следит дедушка Ленин. Он хороший и добрый, но за такие проделки может наказать сильнее взрослых. Никто не знает как именно, но ведь недаром в детском саду мы поём песенку

«Ленин всегда с тобой». У нас в актовом зале висит его портрет – лысый дяденька, в жёлтом пиджаке, щурясь, следит за каждым движением. Я произношу слова песни, и мне, действительно, кажется, что «Ленин в тебе и во мне».

Хорошо, что дома у нас нет его портрета, может быть поэтому, он и не наказывает нас со Славкой.

Хотя, лучше бы на меня смотрел дедушка Ленин, чем эта странная длинноволосая тётя с каким-то лысым и фальшиво-добрым лицом. Она висит прямо над моим креслом. Я боюсь её со дня нашего переезда. И перед тем как заснуть несколько раз поднимаю голову, проверяя в том ли положении, что и обычно, находятся её руки. Мне всегда кажется, что эта Мона Лиза, как называет её мама, живая, и полноправно живёт с нами на нашей территории. В какой бы дальний угол комнаты я не пряталась от её взгляда, она постоянно следит за мной. С этим очень тяжело жить, но невозможно ничего поделать. Поэтому, когда мамы нет, я стараюсь затыкать Моне глаза канцелярскими кнопками. Но оттого, что вместо зрачков у неё теперь дырочки, взгляд странной женщины не изменился. Вот и сейчас, сидя под столом, я по привычке бросаю мимолётный взгляд на портрет. И, о, ужас! Мона Лиза подмигивает мне дырявым глазом.

Я подхватываюсь, ударившись головой о крышку стола и стремглав бегу в комнату к соседям. Вечная соня – Римка спит, укрыв ноги красным стёганым одеялом без пододеяльника. Я залезаю к ней под одеяло.

– Ты чего? – Римка испуганно открывает глаза.

В комнату входит удивлённый Славка.

Весь оставшийся день мы втроём сидим на Римкином диване и слушаем страшилки про чёрную руку, душившую детей, про шаровую молнию, которая залетает в комнату во время дождя, про то, как, выключив свет в умывальнике, с помощью зубной пасты и зеркала можно вызвать дух пиковой дамы. Я не представляю, как после всего этого буду засыпать сегодня вечером. Римка делает страшное лицо и явно издевается над нами. Поняв это, я зажимаю уши руками и ору: «Я тебя не слушаю, посолю и скушаю». Славка, как самый смелый, периодически ходит в мою комнату за необходимыми вещами: за металлическим конструктором, за кубиком-рубиком. Каждый раз я дрожащим голосом спрашиваю у друга:

– Ну что она там?

– Сидит, – отвечает он со вздохом, снимая клетчатые тапочки.

Игра в больницу

Ветрянкой мы не отделались. На наш этаж залетел какой-то простудный вирус. И мы, ещё не успев отмыть с себя зелёнку, все как один, включая малолетнюю Оксанку, стали хрипеть и кашлять. К тому же у Римки заболело ухо. Она ходит в туалет в платке с подложенной к уху ватой, и распространяет за собой едкий запах лекарств. В руке она носит чёртика, сплетённого из капельницы. Я не знаю, что такое капельница, но таких прозрачных чёртиков и рыбок имеют дома все, кто хоть раз серьёзно болел. Я тоже хочу такого, но лежать в больнице не очень желаю, а подарить мне такую игрушку никто не хочет. Я слежу за Римкой из своей комнаты, в щёлочку приоткрытой двери. Подруга идёт с важным видом, будто у неё не больное ухо, а ранение, полученное на войне за Родину. Наши родительницы взяли больничные, теперь они целыми днями дома, и не пускают нас друг к другу. А чем ещё заниматься дома в тесной городской комнате, я не знаю. Здесь у меня даже не рисуется. Потому что, у меня нет своего большого стола с белой скатертью, как в деревне. И фломастеров всего пять штук, а альбом мама никогда не покупает. Вместо него даёт мне узкие желтоватые картонки с мелкими цифрами сзади. «Рисуй на перфокартах, – говорит она, – Какая тебе разница?» А мне очень большая разница, но я не могу объяснить этого маме. Мне очень скучно, я в четвёртый раз прошу поставить мне пластинку «Денискины рассказы». Маму это злит и мешает смотреть «В мире животных». Я с сожалением кладу пластинку на место и заматываю пупсику Олесе голову платком. У неё болит ухо. Я беру настоящий стеклянный шприц без иголки с циферками на боку, набираю из баночки

воду, смешанную с краской, и делаю пупсу укол в ухо, вода стекает мне на руки, я кладу Олесе на голову кусочек ваты, заматываю платком-лоскутком. Вата промокает и по платку расплывается грязно серое пятно. Олеся выглядит больной и жалкой. Этот шприц я нашла во дворе. Им когда-то делали настоящие уколы. А потом мы с Римкой и Славкой, закрывшись в большом коридоре и выключив свет, делали друг другу этим шприцом уколы через колготки. В дверь ломилась противная Оксанка и ревела, что мы не пускаем её в игру. А потом нас отругала тётя Люда – Оксанкина мама, которая из-за нас не могла пройти в кладовку за компотом. Я мечтаю найти шприц-пистолет, похожий на тот, из которого нас делали прививки в садике. Удивительная штука. Помню своё ощущение, когда нас на тихом часе в трусах и майках выстроили в ряд, и пришла медсестра с таким чудо-шприцом. Никто не закричал, но я знаю, что все были уверены, что нам сейчас что-нибудь отстрелят. Я слышу, как за стеной стонет Римка, наверное, ей тоже делают укол. Днём Мама принесла из аптеки две пачки белых аскорбинок, завёрнутых по нескольку штук в бумажку, как конфетки. Дала мне одну таблетку. Я хочу ещё, но детям дают по одной в день. Я открываю холодильник и вижу вкусные витаминки сбоку на дверце. Стою и размышляю, заметит ли мама, если я возьму ещё одну. Я уже так делала, когда незадолго до восьмого марта случайно обнаружила в холодильнике за кастрюлями бумажный пакет конфет в синих, с медвежатами, обёртках. Мама не замечала, как я вытаскиваю их по одной или по две штучки. Когда я поняла, что могу не удержаться и съесть всё, а мама, скорее всего, о конфетах просто забыла, я спросила её, будто бы невзначай:

– А что это за конфеты у нас в холодильнике?

И она ответила, что это тётины Ленины конфеты. Я удивилась, что делают конфеты Славкиной мамы в нашем холодильнике, но таскать чужое совесть мне не позволила. А на восьмое марта мы с мамой за день вдвоём съели все оставшиеся «тётины Ленины» конфеты. Тогда я поняла, что взрослые тоже обманывают.

Вечером мама поставила мне банки на спину, и я долго-предолго лежу на животе, обмениваясь взглядом с Моной Лизой. Справа от меня за стеной, чтобы не стать двоечницей во время болезни, Римка громко и с плачем учит алфавит. Слева надрывно ревёт Оксанка. Когда же это мучение закончится? Я так хочу поиграть в коридоре, повыжигать человечков Славкиным выжигателем, наделать мыльных пузырей в умывальнике, и попускать их с балкона. А мама, вместо этого, засыпает горчицы в связанные Нянькой носки, и надевает мне на ноги. А потом несёт мне горячее молоко с мёдом. Я терпеть не могу городское горячее молоко. Я представляю его вкус и чувствую, что меня сейчас вырвет. Я плачу и говорю об этом маме. По обе стороны от меня в один голос ревут мои друзья. Видимо их тоже усердно лечат. Мама не верит, что меня тошнит от молока, и раздражённо заставляет пить его. Я пью, захлёбываясь тошнотворным запахом и слезами. Хочу в деревню!

Мне теперь не до игрушек…

Маринка стащила у себя из кухни спички. Мы жжём их в терновых кустах. Я очень боюсь, что узнает дедушка. Он тогда расстроится, потому что только недавно мы с ним читали рассказ о девочке, которая, играя с огнём, подожгла дом, и потом долго беседовали на тему «Спички детям не игрушка». Я боюсь, но ничего изменить не могу – не хочу, чтобы подруга заметила мою трусость. А, если уж совсем честно, жечь спички – весьма увлекательно. Да и вряд ли в этих зарослях кто-нибудь нас найдёт. Это место, поросшее полынью и кожушками, знаем только мы с Маринкой. Мы бегаем сюда во время игры в прятки, или чтобы покакать под лопух. Главное не дотрагиваться руками до жёлтых цветков – куриной слепоты, потому что, если потом такой рукой потереть глаза, сразу ослепнешь. Правда, я никогда не слышала, чтобы кто-то из знакомых стал незрячим по вине цветочков, но Маринка знает много таких случаев. Маринка старше меня на два месяца, и поэтому я ей всегда верю и делаю то, что она скажет. Она часто повторяет, что «старших нужно уважать», а бабушка утверждает, что Маринка села мне на шею. Я, как могу, заступаюсь за подругу, потому что она мне нравится. У неё над голубыми глазами светлая чёлка до бровей, а ногти накрашены розовым лаком. Это красит двоюродная сестра Анька. У меня нет старшей сестры, но я тоже хочу себе розовые ногти. Маринка отдирает кусочек лака с большого пальца и прикладывает мне на жёлтый от сока чистотела кончик мизинца.

В этом году Маринка станет ученицей. А моя судьба ещё неизвестна.

– Я пойду в школу в шесть лет, а через неделю мне уже будет семь, – объясняет мне подруга, – А тебе будет семь только в ноябре. Поэтому ты пойдёшь в первый класс на следующий год.

Я ничего не смыслю в этой арифметике, и не понимаю, почему Маринка, которая ниже меня на целую голову, идёт в школу, а я не иду.

– Пойдёшь ты в школу, внуча, не переживай, – дедушка гладит меня по голове, – не возьмут в городскую, пойдёшь в нашу. Дедушка называет школу «наша», потому, что работал там много лет и учил всех теперешних учителей. Я успокаиваюсь – действительно, как учителя «нашей» школы могут ослушаться дедушку.

В пятницу вечером мы на москвиче едем встречать мою маму в Прохоровку. Я люблю ездить в районный центр. Там есть магазин «Детский мир». Правда, прежде чем попасть туда, я должна терпеливо ждать в машине пока дедушка сходит на почту, в общество ветеранов, в «Хозтовары» и туда, где выдают красные газовые баллоны с белой надписью Пропан, для печки на летней кухне. Это всё тянется бесконечно долго, но зато потом в отделе игрушек мне обязательно что-то покупается: кукольная посудка или больничка или, если повезёт, новая кукла с пушистыми ресницами. Собственно из-за этих ресниц, дедушка и отказывается покупать мне кукол. Почему-то, я никогда не могу удержаться, чтобы не остричь эти блестящие ниточки ножницами. А потом заодно стригу и волосы, удивляясь, что у всех кукол они растут пучками.

– Сколько их у тебя на чердаке, и все стриженые, как солдаты, – качает дедушка головой. И достаёт кошелёк. Я радуюсь, обещаю, что больше не буду заниматься парикмахерским делом, и в том момент, действительно верю сама себе.

Мой дедушка очень добрый. По Прохоровке мы всегда ходим с большими авоськами покупок. А потом ещё полтора часа ждём электричку, и в машине пахнет свежим хлебом, которым забита белая сумка на заднем сиденье. Эту сумку бабушка сшила из мешка, а ручки обшила широкой синей тесьмой, которую нам привозят родственники из Харькова. Из этой же тесьмы я делаю кофточки пупсикам.

Я обожаю момент прихода электрички: дедушка смотрит на свои наручные часы и торжественно сообщает:

– Пора.

Пока он замыкает машину, я бегу на перрон.

– Электричка, следующая до станции Ржава, прибывает на первый путь второй платформы, – раздаётся громкий, с эхом, голос невидимой тёти.

После этого минуты идут очень медленно. И вот, наконец, из-за поворота появляется зелёная морда состава.

– Тудух-тудух, – говорит электричка, и обдувает нас ветром. Мы с дедушкой скользим взглядом по мелькающим мимо нас окнам. Вон она, мама, в красной блузке выглядывает из окошка и едет в сторону моста.

– Протянууул, – тоже протяжно констатирует дедушка.

И я бегу в ту сторону, куда вагон «протянул» мою маму.

– Ш-ш-ш, – открываются двери тамбуров и оттуда высыпаются люди. Вон тётя Тоня – Анькина мама. Вон дядя Серёжа, он живёт около магазина. А вон и моя мамочка, самая – самая красивая.

– Приняли, – объявляет мама в машине, – еле добилась, так что, ты тоже осенью идёшь в первый класс.

Я заметила, что моя мама всегда бьётся. Что-то выбивает, чего-то добивается. Конечно, это хорошая новость, но я с большим удовольствием пошла бы в «нашу» школу.

– Ты привезла мне игрушку? – спрашиваю я вместо того, чтобы выразить радость.

– Какие тебе теперь игрушки? Ты же в школу собралась, – улыбается мама.

Ну, вот тебе раз! Какие, оказывается, серьёзные последствия несёт за собой новая жизнь.

«В первый погожий сентябрьский денёк…»

В воздухе стоит запах гладиолусов, астр и яблок. На мне коричневое с белыми манжетами, которые вчера мы пришивали вдвоём с мамой, платье, белый фартук и огромные банты. Мы торжественно идём по улице, и все прохожие улыбаются мне.

– Как бы под дождь не попасть, – мама задумчиво смотрит на синеющую впереди тучу.

Мы ускоряем шаг, и попадаем под этот самый дождь, уже проходя по школьному двору. Долго давимся на крыльце среди совершенно одинаковых девочек в бантах и мальчиков в синих костюмах с пластиковой открытой книжечкой, пришитой на рукаве.

– Линейка в спортивном зале, все в спортивный зал, – громко кричит какая-то тётя с красной повязкой на руке. Мы ищем спортивный зал, вернее мама ищет, а я смотрю под ноги и на свой букет – боюсь, что толпа испортит мои босоножки с бабочкой или отломит сиреневую головку астры.

В голубом зале, с расчерченным белой краской полом, тоже шум и столпотворение. Я улавливаю, что народ стоит небольшими группами, из центра каждой кучки людей торчат таблички на палке: 1А, 1В, 1Ж. Мама подталкивает меня к табличке 1Е и теряется в толпе. Я верчу головой и чувствую, как цепляюсь за что-то бантом.

– Осторожнее, детям причёски испортишь, – хохочет сзади меня какой-то дядя в таком же, как у первоклассников костюме с книжечкой.

Мне почему-то становится за него стыдно и хочется поскорее домой. Зачем я так рвалась в эту школу? Сидела бы сейчас в деревне слушала бы Нянькины сказки про петушка, который пошёл за орехами и про грушевое дерево. От воспоминаний о спокойной, тихой жизни в деревне у меня к горлу подкатывает комок, я смотрю в спину, стоящую впереди, на ней крестиком лежат белые полосочки от фартука. А у меня полосочки лежат ровно по плечам и всё время спадают.

Посередине зала происходит что-то скучное: долго и непонятно выступают какие-то люди. У меня устали ноги от стояния, и руки от тяжёлого букета. Потом дядя, который зацепил меня за бант, берёт на руки девочку из-под таблички 1А, и сажает себе на плечо, у неё в руках колокольчик, такой же, каким мы с дедушкой играли в школу, когда он учил меня читать. Девочка машет этим колокольчиком, и все дети, мимо которых проходит эта оглушительно-звенящая пара, зажимают уши ладонями. Я тоже зажимаю и смеюсь вместе со всеми. Хотя мне совсем не хочется смеяться. Но, все так делают, наверное, так надо.

После линейки учительница в очках строит нас по парам, и ведёт по ступенькам вверх. Со мной в паре девочка с двумя хвостиками.

– Как тебя зовут? – спрашивает она.

Я называю своё имя. Получается очень тихо. Кажется, она не расслышала, но кивает и говорит, что её зовут Жанна. Я кошусь на её жидкие светло-коричневые хвостики, веснушчатый нос и решаю, что на роль подруги Жанна не годится. Моя Маринка сейчас, наверное, тоже идёт в паре с какой-то незнакомой девочкой. А вдруг эта девочка ей понравится больше, чем я?

Возле класса, в толпе взрослых, я вижу свою маму. Я порываюсь к ней, но она машет мне: «Иди, иди», и я прохожу мимо своей родной мамы за неизвестной мне учительницей с незнакомой девочкой за руку. Мне не нравится в школе. Я очень устала от этой суеты. Я не выдержу десять лет такого мучения.

В классе мы нестройным хором повторяем за учительницей:

«С чего начинается родина,

С картинки в твоём букваре…»

Я сначала повторяю вместе со всеми, а потом понимаю, что всё равно не слышу себя, и тогда я просто шевелю губами. А учительница не замечает и улыбается:

«С хороших и верных товарищей,

Живущих в соседнем дворе…»

Оказывается в школе не всё так сложно, и так легко можно перехитрить взрослую и умную тётю.

«В школьное окно смотрят облака,

Бесконечным кажется урок…»

Сегодня я дежурная в столовой. Повариха в белом, как у врача, колпаке, половником наливает суп из огромной кастрюли с красной надписью «Первое». А мы с одноклассником Вовой расставляем тарелки на длинные столы. В другой такой же кастрюле компот из сушёных яблок, а на подносе розовой пахучей горкой лежат половинки сосисок. В столовой пахнет тушёной капустой.

Пронзительно и длинно трещит звонок, и тут же сверху раздаётся топот и звон голосов. Всё это неумолимо приближается, усиливая громкость. В нашу с Вовой обязанность входит проверять на входе, все ли помыли руки. Я боюсь стоять на входе, потому что недавно одного дежурного мальчика снесла точно такая толпа. Я стою, спрятавшись за угол, и первоклассники из А-класса с немытыми руками бегут мимо меня.

– А-шки едят какашки, – слышу где-то у своего уха знакомый голос одноклассника Димки, – А Е-шки едят орешки.

Мой первый Е несётся мимо рукомойников, рискуя затоптать дежурного Вову, который пронзительно орёт:

– Р-р-руки, р-р-руки.

Троих мальчиков: Сашку, Серёжку и Антона, Вовке всё же удаётся вернуть. Но он тут жалеет об этом. Толстый Антон, сделав вид, что вымыл руки, возвращается и бросает под ноги дежурному бомбочку, только что наполненную водой из под крана. Когда приду домой, сделаю такую бомбочку из тетрадного листочка и напугаю Славку.

Он наверняка не видел таких – дети в садике их не умеют делать. Ещё в школе я научилась мастерить бумажную хлопушку – нужно определённым образом свернуть листок, так чтобы получился треугольник и резко махнуть им у кого-нибудь перед носом. Треугольник разворачивается и получается оглушительный хлопок. Но за такие вещи нас ругает учительница. Она сказала, что на сегодняшнем родительском собрании разоблачит всех хлопушечников, чтобы им было стыдно перед своими мамами. Не знаю, расскажет ли она про меня, но мне стыдно точно не будет. Что стыдного в хлопушках? Стыдно, это когда тебя обзывают бомбовозом, как Антона, или когда ты случайно пукаешь на уроке, как Сашка Дахов. Интересно расскажет Валентина Ивановна об этом Сашкиным родителям. Ведь после его поступка весь класс смеялся так долго, что мы не успели нарисовать красно-синие схемы к трём словам: марка, качели и окно.

После столовой мы идём на пение. Этот урок у нас ведёт не Валентина Ивановна, а другая, очень злая учительница. Я не помню, как её зовут. Она играет на пианино, потряхивая жёлтыми волосами до пояса, а мы хором поём:

Лес дремучий снегами покрыт,

На посту пограничник стоит…

– На посту чёрт с дубиной стоит, – тихо шепчет Владик Шумов. Я зажимаю рот рукой, чтобы не издать никакого звука. Это невыносимо смешно, тем более, что на пении смеяться никак нельзя, иначе учительница может схватить ручку с парты смехача и швырнуть её на пол. Таким образом, она уже поломала когда-то ручку Жени Мишустина. Ручка разлетелась по полу на три части: красненькую, беленькую и тоненькую соломинку-стержень. Женя потом плакал и долго бил красную половинку об белую, пытаясь выбить из неё отломанную резьбу. А потом на математике писал погрызенным карандашом, заточенным с обеих сторон.

Звенит звонок с музыки. А потом второй, третий… Мальчишки орут: «Ура». Пять звонков – означает то, все учителя идут в учительскую на совещание. А ещё это означает, что перемена будет длиннее и веселее, чем обычно.

Серёжа Гусев мочит пыльную меловую тряпку для доски и целится ею в меня. Ну, вот началось. Теперь придётся всю перемену сидеть в туалете. Девчачий туалет – самое безопасное место, когда надо укрыться от мальчишек. Они бояться его, как огня. Даже подойти близко к женской уборной – считается у них позором, а уж если кто-то из мальчиков случайно дотронется до дверной ручки, он будет считаться «заразным» до тех пор, пока не передаст свою «заразу» кому-нибудь из друзей хлопком по спине. Иногда мои одноклассники так расправляются с теми, кого не любят. Притянут всей толпой какого-нибудь бедного сопротивляющегося мальчишку к туалету и впихивают его в двери, пока тот не заревёт во весь голос. Потому что, лучше прослыть избитым или плаксой, чем побывавшим в женском туалете. В менее жестоком варианте это выглядит так – отбирают у неугодного портфель и со смехом зафутболтивают в заветную дверь. В этом случае кто-нибудь из девчонок, как правило, вышвыривает, трофей обратно. И опозоренный ученик потом долго не притрагивается к прокажённому предмету. Портфель так и валяется до конца дня в коридоре, выставив на всеобщее обозрение выпавшие учебники в измалеванных обложках.

После уроков, Валентина Ивановна произносит ставшую привычной фразу: «Берём портфели, становимся по парам и тихо идём в раздевалку. Группа продлённого дня остаётся в кабинете».

Группа продлённого дня – это я, Денис Клименко и Тимур Арсенашвили. Я терпеть не могу, моменты, когда весь класс строится в проходе, пиная друг друга мешочками со сменкой, а мы втроём остаёмся сидеть за партами. Я так завидую одноклассникам, которые идут домой сразу после уроков. А мне приходится ждать в классе Валентину Ивановну, которая отводит счастливчиков в раздевалку, а потом возвращается за нами, чтобы проводить в дежурную группу на первый этаж, туда, где розовые стены разрисованы сказочными персонажами, и где собираются все первоклашки и второклашки, у которых допоздна работают родители.

На продлёнке я делаю домашку, посыпая тетрадь крошками бутерброда с вареньем, который с утра мама запихивает мне в портфель. У меня все учебники пропитались запахом намокшего в целлофане батона и смородинового варенья. Потом мы с воспитательницей Ниной Николаевной идём в кинотеатр «Родина» и смотрим там очень интересное кино про неуловимых мстителей. Всю дорогу обратно, я думаю о цыгане Яшке, и восхищаюсь поступками отважных ребят. Мы идём через рощу, шурша жёлтыми кленовыми листьями, собираем каштаны и жёлуди для поделок.

– Нина Николаевна, а давайте завтра снова сходим на «Неуловимых», – предлагает Тимур, видимо не только меня фильм взял за душу.

– Нет, завтра у нас есть другое важное дело: во втором «Г» ученик сломал ногу, мы должны навестить больного товарища.

– А послезавтра? – навещать больного товарища, конечно, тоже очень интересно, но нам хочется ещё раз сходить в кино.

– А послезавтра мы пойдём в читальный зал детской библиотеки.

Ну, это уже совсем что-то скучное. Мы переходим дорогу, поднимая вверх разрисованные флажки на пластмассовых палочках.

В шесть часов всех продлёночных детей разбирают по домам, остаёмся только мы с Денисом, у Тимура в кинотеатре заболел живот, и за ним прямо туда приехал папа на москвиче, как у дедушки. Нина Николаевна отводит нас под двери класса и велит ждать родителей. Мы сиротливо сидим на портфелях под стеночкой, я внимательно рассматриваю свои коленки в серых колготках, с Денисом мне не о чем разговаривать. Потому что он мальчишка. А с мальчишками-одноклассниками дружить сложно, не то, что со Славкой.

В семь часов родительское собрание. Моя мама сидит за моей партой, как школьница и делает мне страшные глаза, она хочет, чтобы я отошла от двери, а не подсматривала в щёлку. Но как я могу отойти, если сейчас моя очередь. Мы все: я, Денис и Ленка Ефимова, которую не с кем было оставить дома, по очереди следим, что происходит в классе. Валентина Ивановна стоит к нам полубоком и всё время говорит, поэтому ничего не замечает. Зато все родители косятся на дверную щель, но никто нас не выдаёт. Я рассматриваю родителей одноклассников, очень легко узнать, где, чьи мамы и папы, потому что все сели на места своих детей. Но я и так бы догадалась, кто есть кто, оказывается, чужие родители очень похожи на своих чад: вот папа Юрки Быкова – моего соседа справа, откинул крышку парты, чтобы сесть поудобнее, и тут же закрыл обратно, при этом густо покраснел и покосился по сторонам, точно так же озирается Юрка, когда лепит свои сопли из носа под откидную крышку. Мама отличницы Юли Ивашевой всё время кивает головой, – хочет понравиться дочкиной учительнице. Юлька тоже всегда так делает, за это Валентина Ивановна называет её самой внимательной девочкой. Бабушка Женьки-двоечника зевает и вертится.

Валентина Ивановна пошла между рядами, строго указывая на исписанные ручками столешницы. Родители опускают глаза, будто бы эти солнышки и домики на крышках парт рисовали они сами. Я вспоминаю, что на моей парте, как раз посередине, рядом с границей, прочерченной Юркиным циркулем, нарисована кошачья мордочка. Это на математике я вспоминала нашу кошку из деревни. Теперь я делаю маме страшные глаза, мама машинально перекладывает свой блокнотик поближе к локтю Юркиного папы.

Мы с мамой идём домой по тёмному скверу. Она молчит. Моя мама умная, и не будет ругать меня из-за такой ерунды, как рисунок на парте. У неё много других проблем. Это я знаю с детства.

Мы – весёлые ребята. Мы – ребята-октябрята

Я стою в актовом зале, меня тошнит от кефира, который давали на завтрак. Я не люблю кефир, но Валентина Ивановна заставила всех допивать его, и лично проверила стаканы. Первые классы сегодня принимают в октябрята. Какая-то тётя в синем платье, видимо, директор школы, призывает нас порадоваться этому. Я не вижу для себя лично никакого интереса в этом событии, тем более, что сейчас меня волнует другое. Я боюсь вырвать прямо здесь – в зале, на глазах одноклассников, но ещё сильнее боюсь нарушить торжественность и отпроситься в туалет. Валентина Ивановна смотрит на меня внимательно и начинает пробираться по над стенкой в мою сторону.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спрашивает она, наклонившись.

– Мне плохо, – шепчу я.

Учительница выводит меня из зала, я очень боюсь, что она поведёт меня в медкабинет, поэтому делаю вид, что плохо мне «не так чтобы уж очень».

– Можно я посижу в классе? – прошу я.

– Сама дойдёшь? – Валентина Ивановна оглядывается на зал, оттуда слышатся звуки аплодисментов.

– Дойду, – я улыбаюсь из последних сил, и мчусь в туалет. Еле успеваю добежать до умывальника. Меня рвёт на белую, с синим кружочком, головку краника, на манжеты школьной формы и на кончик косы. Запираюсь изнутри на швабру и долго привожу в порядок себя и окружающую территорию. Бегу по пустынным коридорам к своему кабинету и только там перевожу дух. У меня в кармане белого фартука железная октябрятская звёздочка. А я хочу маленькую пластмассовую, как у Инки и Дениса. Я даже не знала, что такие бывают. А сегодня утром увидела, и теперь моя мне совсем разонравилась. Но делать нечего. Прикалываю сама себе на бретельку портрет маленького Ильича, и жду своих. Им, наверное, сейчас надевают звёздочки старшеклассники. Я сижу в пустом классе и думаю, не расскажет ли Валентина Ивановна медсестре, что мне было нехорошо. Я думаю об этом, заодно раскачивая языком верхний зуб. Наверное, завтра выпадет…

Дневник наблюдений и здоровый образ жизни

Жизнь второклассника в корне отличается от малявок-первачков. Мало того, что у меня появился свой ключ от комнаты, который надо носить на шее, на кожаной верёвочке, я к тому же учусь во вторую смену. И до часу дня нахожусь в пустой секции совсем одна. Все взрослые на работе, Римка в школе, а Славка и Оксанка в саду. Правда, в другой секции ссорятся дядя Вова с тётей Олей. Но они не считаются. Они никогда не ходят на нашу сторону, не смотрят телевизор у тёти Лены, и не гадают на картах, как делают наши мамы. И их дочка Аня – очень глупая и не умеет играть, хотя ей так же, как и Оксанке пять лет. Я варю себе яйцо в кружке и в сотый раз читаю плакат, висящий перед моими глазами на стене кухни: «Где овощехранилища подобны, там овощи в итоге несъедобны». На картинке нарисован дырявый валенок, из его дырки торчит морковка, две капусты, кукуруза и ещё что-то зелёное. Зачем рисовать такие плакаты? По-моему и так никто не хранит овощи в валенках.

К десяти часам я иду на акробатику в школу олимпийского резерва, крыша которой видна с балкона нашего общежития. Мне нравится прыгать там на батуте. А больше я ничего не умею, и тренер ко мне редко подходит, потому что я поздно записалась, и теперь не могу догнать девочек, которые уже делают стойку на руках и садятся на верёвочку. Сегодня схожу туда последний раз, напрыгаюсь вдоволь и больше не появлюсь. Потому что, Римка вчера сообщила новость: на следующей неделе по всем школам будут ездить зубники – зубные врачи. Они наверняка заедут и на акробатику, ведь это тоже школа. А я боюсь врачей, и тем более не хочу, чтобы мне дважды лечили зубы: в обычной школе и в олимпийской.

Я быстро делаю домашку, и, запихивая в портфель учебники, замечаю, что у ненавистного дневника наблюдений, который мы носим на природоведение, оторвалась обложка. Приходится брать клей и заодно рисовать кружочки и стрелочки, там, где нужно каждый день отмечать погоду. Я всегда собираюсь начать скрупулезно вести дневник наблюдений, и заполнять его каждый день, как Юлька Ивашева. Но всегда забываю, или ленюсь. В результате теперь мне приходится натужно вспоминать, какая погода была месяц назад. Пока я силюсь сделать это, машинально крашу ручкой глобус, выбитый на серой обложке своего обычного дневника. Этот злощастный глобус и так весь-весь закрашен синей пастой до блеска. Вод ведь странно, когда в начале года я красиво подписывала свои тетради, и бережно их оборачивала, я была уверена, что весь год все обложки у меня будут чистенькие, а все буквы ровненькие. У меня плохо получается думать о погоде, поэтому крашу кружочки наугад. Мне кажется, что чем меньше они между собой будут похожи, тем лучше. Валентина Ивановна решит, что я работала каждый день. Кстати у Юльки на дневнике такая же обложка, но она совершенно чистая. Как ей удаётся не поддаться соблазну, и не поводить ручкой по бугристой поверхности глобуса? А учебники у отличницы обёрнуты совершенно белой, без единой чёрточки, бумагой. Как это возможно? А может быть, она каждый день меняет обложки?

Я открываю дневник, с удовольствием любуюсь на сегодняшний день – пятница. Он изображён предпоследним. Ниже только суббота. Но по субботам мы не учимся. Поэтому она остаётся пустой. И своей пустотой радует глаз. Я люблю смотреть на свободные колонки субботы, понимая, что за ней будет ещё один выходной день – воскресенье, которого почему-то нет в дневниках. Я считаю, что это неправильно – разве можно выбрасывать день из официального документа, если этот день существует? Из-за такой несправедливости, у меня теперь и в мыслях беспорядок. Когда я представляю себе неделю, даже на каникулах, я мысленно вижу разворот дневника: три дня – справа, три – слева, и где-то там внизу, под правой частью, незримое, но всё же, учитываемое, воскресенье.

С этими уроками, я понимаю, что опаздываю на акробатику. Ну что же? Смотрю повторение «Рабыни Изауры», а потом, чтобы не сидеть всё утро дома и не позеленеть, за что очень боится мама, я надеваю вязаную шапочку-косынку с красными замусоленными завязками и иду на улицу совмещать полезное с …полезным. К понедельнику в школу нужно принести гербарий из засохших листочков и цветочков. В рощу одной идти не хочется, поэтому я сворачиваю в другую сторону, в надежде найти что-нибудь стоящее возле пункта приёма бутылок, или за, пахнущим рыбой, магазином «Океан».

Пройдусь перед школой по свежему воздуху, чтобы мама не беспокоилась за мой нездоровый образ жизни.

Откуда берутся дети?

На физ-ре мы ходим в бассейн в соседнюю, двадцать вторую, школу. Я не очень люблю эти уроки. По многим причинам: во-первых, у меня нет купальника, как у большинства девочек, и мне приходится расхаживать перед одноклассниками в белых с вишенками трусах. У меня есть точно такая же майка, и мы с мамой хотели обмануть тренера, выдавая комплект белья за купальник в вишенку. Но Анатолий Ильич, в первое же занятие, всё понял и направил меня раздеваться. И я пережила второй шок за день, после общего душа с одноклассницами, который обязателен перед бассейном. И где надо мыться совершенно голыми. У нас в семье не принято раздеваться перед чужими людьми. Мама даже, когда никого нет, переодевается за дверцей шкафа. К тому же после позорной процедуры мытья, незнакомая медсестра из чужой школы проверяет чистоту ног, натирая пальцем щиколотки. Тех, у кого легко образуются серые катышки, под дружный гогот одноклассников, отправляют обратно в душ. Вообще гогот – основной атрибут бассейна. Есть во всей этой процедуре оголения перед теми, с кем ты учишь стихи и поёшь песни о родине, что-то унизительно-постыдное. Мальчики всегда моются быстрее нас, и, стоя на бортике бассейна, дружным конфузливым хохотом встречают девчонок, строем выходящих из женской раздевалки. Эхо усиливает смех, а непривычный запах сырости и хлорки обостряет смущение.

К тому же в ужасных, стягивающих кожу на лбу и воняющих резиной шапочках, все выглядят очень нелепо. Волосы после шапочек прилизанные и всё равно сырые. Да и плавать Анатолий Ильич нас не учит, только заставляет класть лицо на воду, или, что ещё хуже, приседать так, чтобы не торчали макушки. Мне в нос всё время попадает зелёная вода, и потом весь день щиплет в горле. И волосы я никогда не могу досушить, потому что они у меня густые и красивые. Так говорят взрослые. Хотя я не вижу никакой красоты и удобства в волосах, которые сохнут полдня и, которые каждое утро, во время расчёсывания, мама грозиться повыдёргивать.

В общем, причин для того, чтобы не любить бассейн у меня предостаточно. Поэтому сегодня я «забываю дома» синюю холщовую сумку со всем плавательным снаряжением. Я считаюсь скромной девочкой, со средними, ближе к хорошим, способностями к учёбе. А так же не заядлой прогульщицей, и не двоечницей, поэтому уверена в том, что ругать меня не будут.

Валентина Ивановна, действительно, не ругается, но всё равно отправляет меня и двух освобождённых – Воронцову Инку и Свету Кузьмину, в двадцать вторую школу вместе со всеми.

Мы сидим на низких скамейках в, пахнущей сыростью, раздевалке, прикрыв колени коричневыми подолами, и снисходительно разглядываем голых одноклассниц, потихоньку покидающих помещение. Не знаю, почему всем троим одновременно в голову приходит один и тот же вопрос, который, как выяснилось, давно мучает не только меня.

– Как вы думаете, откуда берутся дети? – спрашивает Инка, провожая взглядом, последнюю голую девочку.

Этот вопрос волнует меня давно. Я знаю точно «дети рождаются после свадьбы», но этот ответ меня не устраивает. Очень уж много в нём неувязок. Но большего я от взрослых добиться не могу. Я полагаю, что в этой теме есть что-то неуловимо запретное и постыдное. Я сделала такой вывод, наблюдая за дедушкой и мамой, за тем как они начинают суетливо переглядываться, когда я в очередной раз завожу этот разговор. Мой дедушка, который может объяснить всё на свете, обстоятельно и с примерами, на элементарный вопрос: «Как рожают?» ответил кратко и странно: «Не знаю, внуч. Я не рожал». Это, конечно, верно, мужчины не рожают, но ведь какое-то участие в этом они принимают. Точно принимают. Иначе, откуда несмышлёный ребёнок в животе, может узнать, состоялась ли свадьба у мамы с папой. Есть какой-то сигнал, который будущий отец должен послать ещё не рождённому сыну, для того, чтобы тот начал расти у мамы в животике и потом непонятным образом появиться на свет.

– Мама говорит, что ребёнка вытаскивают из живота, – вслух размышляю я, – Значит, живот должны разрезать – делать операцию. Но я видела на пляже тётю с коляской, у неё не было никаких разрезов. Может это особенные разрезы, которые сразу зарастают.

– Я думаю, операцию не делают, это ведь больно. Может быть, ребёнок вылезает из попы, – делает предположение Инна.

Мы со Светкой задумываемся. Нет, так думать не хочется, да и ребёнок слишком большой, для такого способа рождения на свет.

– А у меня сестра беременная, – сообщает нам тайну Светка, – Я видела её пупок. Он у неё стал такой выпуклый, похоже, что скоро развяжется. Знаете, кем я ему буду ребёнку? Тётей.

Светка смеётся, призывая нас разделить её гордость.

Но я думаю о другом. Действительно, как я сразу не догадалась. Пупок. Эта, казалось бы, бесполезная дырочка, вот для чего она, оказывается нужна! Осталось узнать, как всё-таки ребёнок в животе узнаёт о свадьбе своих родителей. И ещё.… Зачем, в таком случае, пупок мужчинам?

Летний город и уютные вечера

Сегодня первый день летних каникул. И к тому же суббота. Завтра за мной приедет дедушка, а пока мы выехали всей секцией в центр. Мы со Славкой, Римкой и Оксанкой пьём по третьему стакану газировки из автомата, пока наши мамы стоят в длиннющей очереди за детскими колготками. Римка говорит мне, что на следующий год она пойдёт в пятый класс.

– Да, да, да, – с сарказмом качаю я головой, уже выучившая Римкину манеру врать с пользой и без. Меня теперь трудно обмануть, и я хорошо знаю, что после третьего класса, дети всегда идут в четвёртый.

– По колено борода, – обижается Римка, – Мам, – кричит она в сторону очереди, – Скажи, что теперь после третьего класса все будут ходить сразу в пятый.

Тётя Лена кивает головой и одновременно машет рукой. Это значит: «Правда, только отстаньте».

– Убедилась? – дерзко спрашивает подруга.

Я прекращаю спорить с вреднючей Римкой, раз даже тётя Лена считает, что лучше махнуть рукой и согласиться с дочерью.

Когда наши довольные родительницы вернулись с колготками, мы направляемся пешком на другой конец города, в магазин «Турист», чтобы купить там диски здоровья. Это такая штука, состоящая из двух приплюснутых железных блинов, лежащих один на одном. Становишься на такой диск, вертишь попой в разные стороны, и талия становится тоненькой, как у тёти, на этом диске нарисованной. У нас на первом этаже сделали спортивный зал, со шведской стенкой и настоящей боксёрской грушей. По вечерам мы ходим туда всей секцией. И вот, насмотревшись на всё это, теперь наши мамы тоже решили заняться своей талией.

У Наташки с пятого этажа есть такой диск, только она крутится на нём сидя. Я тоже пробовала – очень весело. Мы у неё на лестничной площадке играли в пьяных: крутились на диске до тех пор, пока перед глазами всё не сливалось в сплошные полосы, а потом вставали и шли, натыкаясь на мусоропровод и чьи-то санки. Я очень рада, что у нас будут диски здоровья. Теперь можно кружиться на них до тошноты.

На пути в спортивный магазин – парк имени Ленина. Там есть детский городок с бесплатными качелями-лесенками, а ещё есть аттракцион «Орбита», но на нём катаются только избранные дети, родителям которых не жалко выбрасывать деньги на ветер.

Сегодня у нас праздник. Наши мамы сидят на скамейке, водрузив туда же одинаковые пакеты с колготками, а мы летим под зонтиками орбиты. Я сижу с Оксанкой, и всё время оборачиваюсь назад. Славка выставляет ноги, делая вид, что сейчас дотянется до нас. Оксанка смеётся и машет мамам рукой. Римка равнодушно смотрит на вращающийся механизм аттракциона.

Потом мы идём пешком мимо проходной маминого завода, рассматривая фотографии на доске почёта, мимо рынка с бабушками, торгующими прошлогодней морковкой и чесноком, мимо киоска «Союзпечать», с выставленными под стекло, переливными календариками и билетиками с надписью «Спортлото». Тётя Лена покупает там журнал «Вязание» для себя и набор солдатиков для Славки. Нам с Оксанкой тоже хочется что-нибудь из киоска. Но наши мамы уже идут далеко впереди, и делают вид, что ничего не замечают. Оксанка поднимает рёв, а я дую губы. Римка безучастно вышагивает рядом со взрослыми. Она мнит себя старшеклассницей. Вчера ей прокололи уши, и в её распухших красных мочках болтаются серёжки-висюльки из бусинок и колокольчиков.

Начинается мелкий дождик, мы все прячемся под крышей магазина «Одежда, обувь». Дождик совсем небольшой и с солнышком. Бабушка назвала бы его «слепой дождь». Но тётя Люда, Оксанкина мама, рассказывает страшные истории о чернобыльских радиационных дождях, после которых люди становятся лысыми. Чтобы наверняка спасти себя от облысения, мы заходим в магазин и рассматриваем ценники на платьях, в мелкую красную клетку. Мама заставляет меня зайти в примерочную, и, через голову, цепляясь за клубнички на невидимках, натягивает на меня такое платье. Мне нравится рукав фонариком и пластмассовая мышка, пришитая на груди, но совсем не нравится длина ниже колена. Мама говорит, что это мне «навырост», и, не учитывая моего мнения, просит продавца завернуть платье в плотную жёлтую бумагу.

Дождь заканчивается, и мы, наконец, доходим до «Туриста». Там Римку, которая всю дорогу изображала взрослую леди, пробирает хохотунчик, она, прячась за спинами покупателей, пытается уложить Славку на раскладушку с ценником или посадить на пластмассовый таз. И пока родительницы стоят на кассе, мы с Оксанкой, надрывая животы, наблюдаем борьбу сестры с братом, которая постепенно переходит в драку. Продавщица с высокой причёской, качает головой из-за прилавка.

Домой мы попадаем под вечер. Закрываемся в комнате у Римки со Славкой на ключ. Включаем светильник с круглыми дырочками, от которого по потолку бегают разноцветные пятна, и телевизор с надписью «Горизонт». «Надежду дарит на заре паромщик людям», – поёт с шипящего серого экрана певица с пышными волосами. Римка моментально засыпает в кресле, хотя это была её идея – устроить дискотеку. Я расстраиваюсь, но будить подругу не рискую – когда Римка хочет спать, её лучше не трогать. Но без неё, я не знаю, как вести себя на дискотеке, поэтому сижу за столом и выковыриваю из сыра, купленного тётей Леной, синюю цифру два. Интересно, каким образом и, главное, зачем, продавцы засовывают в сыр эти цифры? Славка с Оксанкой играют в настольный футбол, звякая маленьким шариком – мячом, и постоянно обзывая друг друга всеми производными от слова «дурак». Мамы сидят в нашей комнате, смотрят «Песню года» и гадают на картах. «Ночная дорожка, пустые хлопоты», – улавливаю я тихие реплики тёти Лены, когда захожу домой, чтобы засунуть под диван диск здоровья, от которого у меня уже шумит в голове. У моей мамы на лице маска из сметаны. Я помню, что когда ею мажешься, очень долго нельзя разговаривать. Я не знаю, что произойдёт, если в этой маске заговорить, но, мне всегда кажется, что случиться что-то страшное. Поэтому я очень волнуюсь, когда по вечерам мама надевает бархатный ободок и замешивает сметану в маленькой чашечке без ручки. Я тихо стою, прислонившись к шкафу, и контролирую, чтобы мама из-за своих болтливых подруг не забыла, что у неё на лице сметана.

Когда я возвращаюсь, Славка с Оксанкой заряжают диафильмы. На обоях в цветочек дрожит кривой жёлтый квадратик света, захватывая собой спинку кресла и Римкину голову. Я кидаюсь к кучке кругленьких баночек, чтобы найти свою любимую плёнку про Мойдодыра. Римка во сне хмурит лоб, на котором чёрными буквами, плавно переходящими на стену, написано: «Одеяло, убежало…» Я, Славка и Оксанка давимся сыром от смеха. На палас цвета мокрой горчицы, падают жёлтые крошки, мы наступаем на них новыми одинаковыми колготками…

Братья, сёстры и детские обиды

Я встаю в семь часов утра. Бабушки уже нет в хате. Наверное, доит корову. Надеваю сарафан, тёплую кофту на пуговицах, повязываю косынку. Заглядываю в дедушкину комнату – он спит одетый и в очках, значит, уже почистил в сарае, принёс воды и вернулся. Я осторожно снимаю с его носа очки и кладу на стол, на цыпочках выхожу в коридор, из кучи старой обуви выбираю парные резиновые сапоги и обуваю. На дворе лето, но ранним утром в деревне сыро и прохладно. На траве роса. Дверь на летнюю кухню распахнута, оттуда веет то ли пар, то ли лёгкий дымок. Это бабушка топит грубку, чтобы в большом чугуне сварить нечищеную картошку для поросят. Там в глубине тумана кухни, я слышу Нянькин голос, вижу её руки на палке, и кошек, которые лакают из миски молоко, слитое со дна подойного ведра, а у стола бабушка в фартуке, вымазанном мукой, лепит вареники с ягодами. Я становлюсь в дверном проёме на порожек, упираясь головой в притолоку.

– Подылася? – спрашивает меня Нянька и улыбается, – А то уже сваты приходили.

Она всегда так говорит. Я смеюсь, потому что это неправда, сваты – это женихи, а мне только восемь лет.

– А молоко уже приезжало? – я беру со стола горсть чищеной земляники и запихиваю в рот.

– Нет, ещё не было. Иди, карауль, – говорит бабушка.

Я открываю калитку, на лавке стоят две банки молока, прикрытые полотенцем. Над моей головой пролетает ласточка, громко чирикнув. Лавочка сырая, поэтому я не сажусь, а прохаживаюсь взад-вперёд, наблюдая, как на носки резиновых сапог садится роса.

– Ммо-о-о-о-ло-ко, – раздаётся где-то вдалеке голос дядьки Феди, – Мо-ло-ко-о-о-о-о.

Я с готовностью хватаю со скамейки банку, вслушиваясь в цоканье копыт за углом.

– Тпру-у, – шумно останавливается возле меня серая лошадь. Дядя Федя в толстой фуфайке и шляпе неуклюже выбирается из тележки с гремящими бидонами.

– Давай, хозяюшка, – он берёт мои банки и переливает молоко, – Шесть литров, скажи матери, пусть запишет.

Жители деревни часто называют бабушку моей матерью. А иногда и сама бабушка торопясь говорит мне: «Тань». Таней зовут мою маму. Наверное, взрослые очень давно живут и иногда путаются во времени, им тогда кажется, что оно вернулось на несколько лет назад.

Я несу пустые банки с мутными от молока стенками на кухню, там, у двери на гвоздике, висит разрезанная пополам замусоленная тетрадка. В неё бабушка что-то вписывает каждое утро, когда сдаёт молоко.

– Собирайся, пойдём в Медвежье за ягодами, – говорит Нянька, поднимаясь со стула. В руках у неё палка, пустой бидончик, ведро с водой и миска с варениками. За ягодами я пойду с удовольствием. Я говорю, что уже собрана и прошу бабушку к нашему приходу сварить суп «без чего».

– Ну, это проще всего, – соглашается бабушка.

Хотя она не любит, когда просто. Обычно её суп густой с фасолью, рисом и зеленью, который тоже безумно вкусный. Но сегодня мне хочется прозрачного в жёлтом бульончике супчика без лука и морковки.

Мы с Нянькой заходим к ней во двор. Забор у бабушкиной тёти деревянный, на нём всегда сохнут какие-то банки, суконные носки и старинные кувшины. Возле низкого сарая, который Нянька называет «землянка», растёт крыжовник. Он ещё не дозрел, но я люблю именно такой – кисленький. Пока она заносит в хату воду и вареники, я напихиваю себе в рот всё, что растёт тут же под ногами: шарики крыжовника, стебли заячьей капусты, высасываю цветочки медуницы. Мы идём через огороды, погромыхивая крышками бидончиков. С Нянькой я чувствую себя взрослой и умной. Ведь она ростом с меня, и не училась в школе. Я ей сама читаю книги, которые нам задали на лето. Я не хожу в библиотеку, чтобы взять произведения из школьной программы. У нас на полках есть учебники литературы и русского языка за все классы до самого десятого. С тех времён, когда дедушка с бабушкой работали в школе, у учебников изменились только обложки.

Для того, чтобы ходить за ягодами у нас в деревне много мест: Репное, Ямное, Залес, Ярушка и Медвежье, куда мы сейчас и направляемся. Я прошу Няньку рассказать сказку про Милитрису Кирбитовну, потому что это самая длинная сказка, и можно слушать её всю дорогу.

– Жил был Кирбит Верзивулович, – послушно начинает Нянька, – У Кирбита Верзивуловича была прекрасная дочь – Милитриса Кирбитовна. Так хороша, так хороша, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Посватался за неё князь Дадон…

Я давно знаю все Нянькины сказки наизусть. Даже знаю наизусть все интонации, с которыми она произносит каждое слово, но всякий раз я слушаю с замиранием сердца знакомые фразы:

«И родился у них сын. Дали они ему званье Бува Королеевич…»

Нянька ни за что не уйдёт из лесу, не нарвав бидончик с горкой. Мне надоедает наклоняться, и хочется пить, но виду я не подаю. У нас в деревне не принято жаловаться. И я терпеливо рву землянику липкими пальцами.

Испытания силы воли я не выдерживаю только в одном случае: когда подходит наша очередь пасти коров. Коровы есть почти у всех жителей села, а у многих, даже по две. А дома стоят в ряд, называемый «порядок». И вот все хозяева по очереди, в том порядке, в котором выстроены дома, должны один раз за лето отпасти стадо. Это выглядит так: мы с дедушкой встаём в пять утра, надеваем резиновые сапоги и брезентовые плащи, берём воды во фляжке с пробкой-крышечкой, десяток варёных яиц, хлеб с салом и кнуты и идём к магазину «залучать». Бабушка в это время доит и выгоняет свою корову – Малютку (у нас всегда все коровы всегда Малютки, а их дети телята все – Лысики). А Нянька стоит с палкой возле завалившегося забора крикливой бабки Вали, у бедной старухи нет своей коровы, а чужие всё время лезут к ней на огород. Нянька отгоняет коров палкой и криками: «Гой, пошла, гой».

Это всё мне ещё нравится. Я сбегаю вниз по пригорку, хлопая кнутом по костлявым бугоркам у коровьих хвостов, и сосу сливовую конфету. Но когда заканчивается порядок домиков с треугольными крышами, и начинаются бескрайние просторы лугов и садов с мухами и оводами, мне становится тоскливо. Я смотрю на маленький силуэт дедушки на другом конце поля, на бабушку, сидящую в стогу сена, и начинаю думать. Мне нравится мечтать о чём-нибудь приятном, например, как мама купит мне маленькую, красную мебель для пупсиков из городского Детского мира. Как я расставлю её в коридоре на сундуке, и как удивиться Маринка, когда придёт ко мне в гости. Маринкина мама – тётя Света, сильно похожа на Маринку, у неё такое же детское лицо с чёлкой, к тому же она очень добрая и всегда привозит из города необычные игрушки. Сама привозит – Маринка даже не просит, потому что она никогда не бывает в городе. Тётя Света живёт там с новым папой. Иногда они приезжают вместе. И он дарит Маринке игрушки. Но Маринка папой дядю Колю называть отказывается, тогда тётя Света становится не очень доброй и не выпускает дочку гулять. Я без толку стою на тропинке перед её окнами, пока не выглянет старшеклассница Анька, закутанная в длинный платок. Она очень взрослая и красивая, и тётю Свету – свою тётю, называет Светкой и на «ты». А я вот не знаю, как называть Аньку на «ты», как ровесников, или уже на «вы». Поэтому всегда стесняюсь её.

– Марина сегодня не выйдет, – взрослым тоном оповещает меня Анька, – К ней мама приехала.

Голос у Аньки звенящий, точь-в-точь, как у тёти Тони – её матери. Тётя Тоня тоже живёт в городе, только одна. Она приезжает на выходные к Аньке и к своей маме – бабе Зине. Дедушка рассказывал, что у бабы Зины много детей, пять или шесть, точно не помню. Но все они, кроме двух дочек, живут далеко в разных городах. Дедушка их учил в школе. Тётя Света из детей – самая младшая. Когда-то эти дети съехались на выходные все разом, захватив своих детей и жён. Маринка тогда два дня не обращала на меня внимания, потому что дом у неё был полон двоюродных братиков и сестричек, которые кричали во дворе, а иногда, голые по пояс и в больших комнатных тапках, выбегали на улицу погоняться за котятами. Я тогда сидела с нянькой на скамейке с зарёванным лицом и ждала, что Маринка сжалиться надо мной. Но подруга смеялась веселее, чем обычно, и упорно делала вид, что меня не знает. Тогда я возненавидела всех этих её Ленок, Наташек, Женечек и Алёшек.

– Я никогда её не прощу, никогда – плача говорила я своим на веранде. Мне казалось, что Маринка предала нашу дружбу.

– Ничего внуч, это детские обиды, всё забудется, – улыбался дедушка.

А я про себя думала, что взрослые меня не понимают, и что я уже не ребёнок, и что за такое не забывается.

И, конечно, Маринку я бы не простила. Но как раз в тот день, когда её родственники шумной толпой шли к спецхозу на автобус, а я наблюдала за этим из-за забора, из-за пригорка появился дядя Вася с Нинкой. Ух, и отыгралась же я тогда. Весь вечер, оставшаяся одна, Маринка перед моим двором взад-вперёд каталась на новом двухколёсном велике красного цвета с надписью «Орлёнок», который ей привёз дядя Коля. Само собой, мне было завидно, но я невозмутимо играла с сестрой у колодца, и даже не смотрела на подругу. Только если она поворачивалась спиной. А на следующий день, дедушка достал с чердака настоящий взрослый чёрный велосипед, отпилил на нём высокую раму, а чуть ниже подставил синюю дощечку. Кататься я научилась за одно утро. Я сажала Нинку на багажник, и мы ездили от своего дома к Нянькиному и обратно. Маринка выехала на своём «Орлёнке» и так задирала нос, что упала под ракиту, ободрав коленку. С тех пор она невзлюбила Нинку, и теперь всегда, когда я сообщаю, что приедет моя сестра, подруга обиженно поджимает губы:

– Понятно, придётся сидеть дома одной.

Я уже давно не таю на неё зла, и подолгу объясняю, что Нинкин приезд ничего не меняет, что я выйду гулять, что будем играть втроём, но Маринка всё равно обижается и уходит домой. Она вообще часто обижается из-за ерунды. А Нинка стала очень даже хорошая. Она выросла, и тоже в этом году пойдёт в школу. Она уже не боится коров и кроликов, и вполне по-взрослому играет в пупсиков. К тому же она очень ловко лазит по деревьям и знает много дворовых игр. Я рассказываю ей смешные истории из школьной жизни, она звонко хохочет и просит рассказать ещё раз. Мне с ней интересно, даже интереснее, чем с Маринкой. Потому что, та никогда не слушает меня, а говорит только о себе. Всё-таки чувствуется, что Нинка моя сестра, хоть и не родная. У нас с ней даже волосы одинаковые…

Апельсиновые жУвачки и дядька с магнитофоном

Я вожу Славку в первый класс, потому что он младше, а я третьеклассница, и уже даже не хожу на продлёнку. После третьего класса я пойду сразу в пятый. А после десятого пойду ещё и в одиннадцатый. Странно придумали эти взрослые. Дедушка тоже считает, что странно.

Славку я тоже с продлёнки забираю, потому что одной скучно сидеть в пустой секции. Мы идём мимо мусорных баков и доедаем столовскую запеканку, которую этот балбес с утра таскал в портфеле, прямо незавёрнутую.

– А в гастрономе продают мятные жУвачки, – говорит Славка, вокруг рта у него крошки, – По шесть подушечек в зелёненькой упаковке.

Я молчу, потому что не умею есть жвачки, и денег у меня всего двенадцать копеек. На пирожок или мороженное.

– Я куплю себе пять упаковок, нет – шесть, – Славкины слюни летят на мою запеканку, – Из жУвачек можно дуть пузыри.

– Лучше бы ты уроки учил, – говорю я обиженно первое, что пришло в голову, одновременно потихоньку разжимаю пальцы, кусочек запеканки падает на асфальт.

На прошлой неделе к маме в гости приходил дядя-грузин. Может быть, он и не грузин, конечно, но очень похож, и имя у него какое-то незапоминающееся. Обычно я не люблю, когда к маме приходят гости-мужчины. Я неожиданно для себя начинаю плакать и грублю им. Но дядя Грузин мне нравится. Он очень весёлый и приходит больше ко мне, чем к маме. Он приносит настоящий магнитофон и записывает мой голос. Я слушаю «Катюшу» в своём исполнении и смеюсь от удивления. Как можно было придумать такую штуку?

Так вот, дядя Грузин на прошлой неделе принёс мне жвачку, пластиночку в оранжевой, с Незнайкой, обёртке. Я вышла с ней в коридор, но в секции, как назло, никого из друзей не было. Пришлось лакомиться этим чудом в одиночку. Я глотала апельсиновые слюни, пытаясь наконец-то сжевать угощение. Но белый комочек даже не становился меньше. К концу дня у меня уже болели скулы. Решив, что правильно жевать жвачку – недоступная наука, я проглотила резинку, предварительно скатав из неё серый шарик. Ну не выбрасывать же такое сокровище в мусоропровод.

Крутые перемены

Я набралась смелости и рассказала маме, о том, как сильно и за что, я ненавижу Мону Лизу. Мама долго смеётся:

– Ну вот, весь мир восхищается, а ты…, – она сворачивает портрет Джоконды в трубочку, – Что же ты раньше не сказала?

Мама в хорошем настроении, и мы решаем сделать перестановку. Я убираю книги из полки, а мама переносит тумбочку и цветной телевизор с красными светящимися кнопочками, купленный на прошлой неделе. В дверь кто-то скребётся.

– Ты выйдешь? – спрашивает Славка.

Мама недовольно чертыхается и опускается на диван.

«На вернисаже как-то раз, случайно встретила я Вас», – поёт радио.

– Нет, не выйду, – я тоже злюсь на Славку. Всё было так хорошо, мы с мамой так редко занимаемся чем-то вместе. Я обнимаю маму, она держится за спину.

Вечером к нам приезжает врач в обычной одежде вместе белого халата. Я пережидаю его визит в умывальнике. Я боюсь врачей и мысль о том, что сейчас этот дядька с чемоданчиком осматривает мою мамочку, вызывает комок в горле. Что бы чем-то занять себя, я ковыряю ногтём переводную картинку на зеркале, старательно приклеенную вчера Оксанкой.

Ночью сквозь сон, я вижу тётю Лену, она делает маме массаж, в комнате воняет мазью-звёздочкой из маленькой круглой коробочки.

Я понимаю, что случилось что-то серьезное, и тихонько всхлипываю во сне, но окончательно просыпаться не рискую, боюсь узнать что-либо ужасное.

Утром мама, как обычно, включает в розетку кофейник и режет батон.

– Сегодня я лягу в больницу, ненадолго, – мама, прихрамывая, идёт к холодильнику, – А ты побудешь с дедушкой.

– Здесь? – я готова расплакаться, мне очень жалко маму, но спросить, что случилось, я опять не осмеливаюсь. Вдруг она скажет мне что-то страшное.

– Здесь. Он приедет электричкой на одиннадцать и заберёт тебя из школы, – мама смотрит в телевизор, там идёт немой мультик про крота.

– А когда тебя выпишут? – я чувствую, как дрожит у меня голос, и как щекам льются слёзы.

Мама поворачивается, и её взгляд становится тёплым.

– Скоро, очень скоро, не переживай.

Я иду в школу, а мама в розовом халате провожает меня до дверей. Поверх халата на пояснице у неё намотан платок. Чёрный, с красными цветами. Бабушка заматывает им ведёрко с яйцами и передаёт нам в город.

Я сижу на уроке, и посматриваю на белую дверь. Вот прямо чувствую, что сейчас кто-то придёт. Только бы не медсестра. Я никогда не забуду день, когда она, громко постучавшись, вошла прямо на математике, и, водя ручкой по своему блокнотику, произнесла три фамилии, включая мою. В тот день мне в первый раз в жизни делали прививку под лопатку.

«Только комарик укусит», – говорила медичка и трясла перед моим носом полинялым резиновым поросёнком. Мне тогда показалось, что моя спина съёжилась и стала толстая. Так бывает в ноге, когда её пересидишь. Интересно, маме тоже будут делать уколы в спину?

Дедушка не стучался в дверь, он ждал меня в коридоре. Я знала-знала, что он здесь! Я чувствовала это весь урок.

– Еле нашёл тебя, – улыбается он, – зашёл в соседнюю школу, нашёл третий Е, а мне говорят «не учится у нас такая».

– Да ты же в двадцать вторую ходил, – смеюсь я, – она точно как наша, только полоски на ней синие. Ты что не отличил полоски?

Я безумно рада видеть дедушку. И даже не страшно то, что мама в больнице.

– Положили? – спрашиваю я в раздевалке, разыскивая свою шубу под толщей чужих вещей на крючках.

– Положили, – вздыхает дедушка, – так что сейчас едем в деревню.

– В деревню?! – я подпрыгиваю на месте, – А школа?

– Походишь пока в нашу, – дедушка смотрит на часы, – Электричка в шестнадцать сорок. Едем сразу на вокзал.

Я не верю своему счастью.

– А долго я там буду?

– Думаю, как раз до зимних каникул, – отвечает дедушка, – У мамы остеохондроз, месяц будут лечить.

Вот здорово, сегодня двадцатое декабря, вспоминаю я надпись на доске, поверх строчки «Классная работа». А третья четверть начинается после нового года. И слово «Остеохондроз», такое красивое и совсем не страшное.

– До января, – машу я Инке Воронцовой, – Я буду учиться в деревне.

– До января, – Инка грызёт баранку и завидует мне.

Новенькая

О том, что я месяц поучусь в деревне, дедушка договорился как-то быстро и без проблем. Хотя мама говорила, что переводить ребёнка в другую школу – очень сложное дело. Ещё по дороге с автобуса, мы встретили директора, точнее директоршу. Она была в платке и мужских сапогах. Как должны выглядеть директора школ я не знаю, в городе я ни разу не встречалась с ним. Директором пугали хулиганов, но на деле, по-моему, туда никогда никого не отводили. Один раз разъярённая Валентина Ивановна повела куда-то Женьку Мишустина, а когда мы вышли на перемену, он сидел на подоконнике живой, невредимый и даже смеялся.

– Где ты был? – спрашивали его мальчишки.

– У директора морковку ел, – закатывался Женька. Было видно, что он очень доволен собой.

Я не знаю, была ли про история про морковку шуткой, и где на самом деле весь урок пропадал Женька, но директора всегда принято бояться. А эту деревенскую тётю в платке я не боялась, и она мне нравилась. Такая обычная, с ведром. Простая и уютная, как, впрочем, и всё в деревне.

– Ну, приходи, приходи, – дружелюбно сказала она мне, – Портфель-то у тебя есть?

Портфель-ранец со светофором на коричневой, сделанной под крокодила, коже, висел у меня на спине. Я покрутилась, демонстрируя его директорше.

– Какая шуба у тебя красивая, – она оценила не только ранец.

– Это дедушка с бабушкой мне шили, ещё в четыре года, – радостно отозвалась я. Шуба была моей гордостью. Все очень удивлялись, когда узнавали её историю.

– А что? – как взрослая пожимала тогда я плечами, – Всего-то пять лет прошло.

В свои девять лет я выгляжу на все двенадцать. Римка, которая уже в пятом классе, мне по плечо. На физкультуре я стою сразу после Димы-Длинного. Всё это не очень приятно, поэтому я хвастаюсь своей шубой, как доказательством того, что я всё же ещё маленькая. Выросла я как-то незаметно для себя. Просто глянула в зеркало, висящее на стене, и увидела там своё отражение по пояс. А, казалось, только вчера, в нём была видна моя макушка а, если встать на носочки, глаза. Зато сейчас шуба приняла на мне нормальный вид, она уже не волочится по земле, как раньше, а красиво открывает колени. Бабушка не довольна, а мне нравится, когда одежда короткая. В длинном ходят только взрослые тётки. А рукава шубы и вовсе надшили новым мехом. Получились серые манжеты почти от локтей. Но об это я никому не рассказываю.

В общем, знакомство с директором школы было приятным.

– Её ты тоже учил? – спросила я у дедушки, когда мы отошли.

– А как же, – дедушка улыбался.

Это было вчера вечером. А сегодня мне предстоит быть в роли новенькой. Больше всего мне приятна мысль о том, как удивится и обрадуется Маринка. Вчера мы приехали уже по темноте, и подруга вряд ли могла увидеть меня в окно.

Я сижу на стуле, рассматривая коврик с оленем над кроватью. От него веет каким-то спокойствием и уютом. «Это тебе не Мона Лиза», – думаю я. Здесь в деревне вообще всё по-другому. Даже косички бабушка плетёт не больно и не торопясь. К тому же она разрешила мне сидеть во время плетения. Даже заставила сидеть. И стул сама принесла. Мама всегда плетёт мне косу на бегу, больно цепляя волосы.

И позавтракала я сегодня не булкой с чаем, как обычно утром, а, как полагается, толчёнкой с квашеной капустой, солёными помидорами и яичком. Одеваюсь я медленно, ведь никто не подгоняет. Между делом успеваю перегладить всех кошек и нарисовать девочку с санками.

Со двора выходим вдвоём с дедушкой. На улице уже стоит Маринка в коричневой искусственной шубе с капюшоном, и в красном шарфе на пол-лица.

– Здрасте, – скромно здоровается она с дедушкой.

– А я буду у вас учиться, – кричу я восторженно. Я всё утро ждала этого момента.

– Я знаю, мне вчера моя бабушка сказала, – спокойно говорит подруга, шарф мешает Маринке радоваться и разговаривать. К тому же она стесняется дедушку.

Вот в деревне всегда так, все всё знают раньше чем надо.

Дедушка идёт впереди по свежевыпавшему снегу, оставляя следы: два больших от сапог и один круглый от железной коричневой палки. На улице ни души. Из-за заборов хат слышны голоса людей и лай собак. Мороз пощипывает щеки, и воздух свежий-свежий.

– А в каком ты классе? В «А», в «Б» или в каком? – уточняю я у подруги, чтобы наверняка учиться с ней вместе.

Маринка смотрит на меня из-за заиндевелого шарфа и, кажется, не понимает вопроса.

– Здесь, внуч, классы без букв. Один первый, один второй, а шестого и вовсе нет, – объясняет дедушка.

– Как это? – смеюсь я, – Так ведь не бывает, чтобы не было целого класса.

– Ну почему же не бывает? Нет в селе детей такого возраста.

– Уже есть, – робко вставляет Маринка, – Игорь. Он в Плоту переехал из Авдеевки, теперь один в классе учится, точнее в коридоре – Маринка хихикает.

– Вот невезуха, – соображаю я, – и списать не у кого, и каждый день к доске выходить приходится.

Дедушка смотрит на меня укоряющее. Я понимаю, что зря сказала про списывание.

– А в третьем классе, сколько человек? – спрашиваю я у Маринки, чтобы отвлечь дедушку.

– У нас класс самый большой, – с гордостью говорит подруга, – одиннадцать человек. Пять мальчиков и шесть девочек.

– Семь девочек, – уточняю я, одновременно демонстрируя дедушке свои математические способности, – Теперь будет семь девочек, а всего двенадцать человек.

Дедушка не оценил моё сложение. Правильно, складывать однозначные цифры в уме умеют даже первоклассники. А я, честно говоря, в математике как-то не очень. Зато я рисую лучше всех, и почерк у меня красивый.

За зелёным забором в окружении голых яблонь расположилась школа. Вернее школы. Здесь их две. «Большая» – для старшеклассников, и «маленькая» – начальная. Маленькая школа – точная копия Большой, такая же деревянная, покрашенная зелёной краской, только ниже и короче. Смотрит двустворчатыми окошками, как дочка своей мамы. Рядом с крыльцом памятник Лёне Джусу. Он жил в нашем селе, недалеко от магазина, бабушка знала Лёню лично. Он погиб на войне, закрыв собой своего командира.

Эта история меня очень трогает, но сейчас я напускаю на себя равнодушие, и захожу в школьный коридор. Маринка косится на меня, пытаясь сдержать улыбку. Она гордится, что учится здесь, и сейчас на правах хозяйки, будет знакомить меня с достопримечательностями и с классом. Она уверена, что мне здесь понравится. Здесь не может не нравится. По правую сторону две двери. Всего три класса. Один проходной. В конце коридора стоит самая настоящая грубка. Крючки для одежды прямо возле кабинетов. Сменная обувь кучкой свалена в углу.

От удивления я открываю рот. Я не верю своим глазам, это не школа – это уютный добрый домик.

– Раздевайся, – командует Маринка, пытаясь стащить с меня шубу. Дедушка скрылся в кабинете, видимо разговаривает с учительницей. Из-за первой двери выглядывают два мальчика. У одного из них большие красные уши, а второй – очень даже красивый: высокий и темноволосый.

– Подожди, – я почему-то начинаю стесняться, – Может, меня ещё не примут.

– Ну как хочешь, – говорит Маринка и пронзительно взвизгивает. Лопоухий мальчик, шкодливо улыбаясь, ткнул ей в спину огромным, видимо учительским, транспортиром.

Маринка кидается на него с кулаками, не прекращая визжать и смеяться.

– Королёва отстань, Батя, помоги, – тоже смеясь, кричит он, защищаясь транспортиром.

Красивый мальчик, по кличке «Батя» подбегает к Маринке, и просто машет руками, видимо не зная, как именно спасать товарища.

Я чувствую, что этот спектакль для меня. Мальчишки хотят привлечь внимание, а Маринка – показать себя знаменитостью маленькой школы. Ещё на каникулах, она рассказывала мне, что все мальчики класса в неё влюблены. Мне непонятна такая фраза. Влюбляются женихи и невесты. А мальчишки вообще презирают девочек. Они даже не общаются с нами. Ну, по крайней мере, у нас в городе. А здесь, и в правду, всё совсем по-другому. Кажется, им всем троих очень нравится бороться на транспортирах. И клички у них здесь странные, и совсем не обидные. Даже наоборот.

«Почему так мало учеников? Где все остальные?» – думаю я, и тут же слышу топот и шум на крыльце. За окном, гудя, разворачивается белый с синими полосами автобус.

– Плотавцев привезли, – объясняет Маринка, отвлекаясь от мальчишек.

Я не знаю кто такие «плотавцы». Но, похоже, это и есть ученики школы. Они влетают в коридор, давясь в дверях, занося с собой холод и ветер, топоча ногами и отряхивая шапки от снега.

Я прижимаюсь к стенке. Мне жарко в шубе, но я не раздеваюсь. В одежде я чувствую себя более защищённой.

Плотавцы, между тем, в три слоя развешивают на крючках свои тёплые вещи. Чьи-то варежки упали на заляпанный подтаявшим снегом пол, по ним топчутся ногами. Уличная обувь разбросана по всему коридору.

– Это новенькая, – улавливаю я сквозь гул разных голосов, – В третий класс пришла.

Возле меня снова возникает Маринка.

– Раздевайся, – тянет она меня за рукав шубы, – Сейчас уже звонок будет.

Рядом с ней стоит худенькая девочка с маленьким глупым личиком, как у куклы.

– Да, меня может ещё не примут, – громко повторяю я для кукольной девочки и для остальных, собравшихся вокруг меня. Надо же мне как-то объяснить им тот факт, что стою здесь в углу одетая.

– Примут, – медленно тянет девочка-кукла, и, не мигая, разглядывает меня.

Я и сама знаю, что примут. Но как-то страшно раздеваться и идти в новый класс. И куда я дену свою шубу – все крючки завешаны так, что их даже не видно.

– Ну, всё внуч, – дедушка выходит из кабинета, надевая рукавицы, – Я пошёл, обратно сама дойдёшь?

– Дойдёт, – обещает Маринка, – Я её доведу.

Чего меня вести – дорогу от школы до дома я помню до каждого деревца. Не такое уж у нас большое село.

Я наконец-то раздеваюсь и захожу в класс.

– А вот и наша новенькая девочка, – улыбается мне красивая молодая учительница. Сразу видно – очень добрая.

Класс здесь просторный, как в городской школе. Парты стоят в три ряда по четыре штуки. Все одиннадцать человек сидят по одному. Вот это да! И одна парта впереди свободна, как раз для меня. Я не очень люблю сидеть впереди, но ничего. Здесь так здорово, что можно потерпеть и первую парту.

– Садись пока здесь, – говорит Антонина Митрофановна, а потом я всех пересажу немного по-другому.

В классе начинается гул.

– Ну, Атытрофанна, – шумят мои новые одноклассники, – Ну, нам так удобно.

– Тихо, тихо, – улыбается учительница, – Всё равно ведь будет по-моему. А если хочешь, – обращается она ко мне, – Садись пока с Мариной.

Конечно, хочу. Какая удивительно добрая здесь учительница. Интересно, откуда она знает, что мы с Маринкой подруги? Хотя, конечно, я забыла, – это же деревня.

Посреди урока у нас физкультминутка:

«Мы писали, мы писали, наши пальчики устали…» В городе мы тоже проводили такую паузу, один раз – первого сентября.

Я не перестаю восхищаться своей новой школой. Как хорошо, что мне ещё целый месяц учиться здесь. Украдкой рассматриваю одноклассников – пять мальчиков и все совершенно разные: по росту, по цвету волос, по характеру. Впереди, этот лопоухий, который бил Маринку транспортиром. Он и сейчас весь урок вертится, выхватывая у неё ручки и линейку. Его зовут или Саша Алёшин, или Алёша Сашин. Что-то я не разобралась. Справа от меня Батя – Рустам. Сразу ясно – он отличник. На первой парте худенький мальчик с очень дружелюбным взглядом. Его всё время толкает в спину карандашом кукольная девочка – Лёля. На крайнем ряду высокий Миша, с взрослыми электронными часами на правой руке. Впереди него белобрысый Серёжа, он сидит вполоборота и смотрит по сторонам как-то отрешённо. Кроме моей подруги, в классе ещё две Марины. С полуодинаковыми фамилиями – Муртазаева и Неманихина. Да нет, в общем, ничего одинакового, но обе фамилии такие длинные и необычные. Ещё есть две похожих девочки Аня и Юля. Кто из них кто пока не пойму.

Следующий урок – пение. Мы не идём в музыкальный класс, а вместо учительницы, к нам приходит седой дяденька с гармошкой. Которую он называет баян. Он растягивает этот странный инструмент, прикрыв глаза, а мы поём:

«Запах тополиный и сиреневый,

Над Москвою майскою поплыл,

Встретились весною дети с Лениным,

Ленин с ними долго говорил…»

Мне так нравится звук баяна и мотив этой песни, что я пою громко, старательно покачивая головой.

На переменке мы идём в столовую. К моему удивлению, столовая находится в другом здании, и чтобы дойти туда, мы переобуваемся и надеваем верхнюю одежду.

– Дойдёшь сама? – точно, как дедушка с утра, вдруг спрашивает Маринка и бежит вперёд за ручку с Лёлей.

Я как-то не ожидала такого поворота, хотя я понимаю, зачем подруга так делает – хочет показать мне свою важность и общительность.

Я иду сама. Точнее бегу, потому что бегут все.

– Вы что, с голодного Поволжья? – слышится откуда-то сзади сквозь топот ног.

Кажется, здесь не только наш класс. Две малюсенькие девчонки забегают вперёд и бесцеремонно рассматривают меня. Я понимаю, что это первоклашки.

– А как тебя зовут? – спрашивает одна из них.

Я называю своё имя. И спешу сообщить, что я здесь временно. Не знаю, зачем я всем это рассказываю, но, кажется, это удваивает ко мне интерес.

– А почему? – спрашивает, догоняя меня, мальчик, которого Лёля пихала карандашом, – Меня, кстати, Вова зовут.

– У меня маму в больницу положили, – рассказываю я, – У неё остеохондроз.

Я догадываюсь, что никто из детей не знает, что такое «остеохондроз», но вопросов они не задают. Наверное, я кажусь им очень умной.

Мы входим в столовую – белый кирпичный домик с треугольной крышей. Там темновато и тесно, в довольно холодном воздухе вкусно пахнет какими-то травами. На деревянных столах в алюминиевых мисках налит борщ. А рядом расставлены дымящиеся кружки разных цветов и размеров. Похоже, в них чай из травок, из таких же, какие Нянька собирает летом на лугу и сушит на чердаке.

Повариха – тётя Клава с румяными щеками, не в белом халате, как принято, а в фуфайке и красном платке.

За столы все лезут прямо в одежде. Шапки кладут на колени. Я сажусь рядом с темноволосой Юлей или Аней, которая почему-то заняла для меня место. Наверное, я ей понравилась, а я даже не запомнила её имя. За столом тесно. Все толкаются локтями, со словами «Передай другому». Я сижу с краю – передавать мне некому. Да и что передавать, я плохо понимаю, в городе мы в это не играли. Все притихли и смотрят на меня – ждут. Я протягиваю руку в кроличьей шубе и молча «передаю» Рустаму-Бате, сидящему напротив. Я поняла одну вещь, здесь мальчики не считают позором разговаривать с девочками. И девочки их не бояться. Здесь все дружат. А как иначе, если тут все локтём к локтю пьют чай из липы и вишнёвых веточек. Если вешают одежду на крючки в пять слоёв. Если в самом большом классе двенадцать человек, а вся начальная школа поместилась за двумя дубовыми столами в побеленной изнутри столовой.

Я ехидно смеялась, когда в городе учительница по пению пытались вдолбить нам, что школа – это второй дом. Теперь я вижу, что такое бывает на самом деле.

«Плотавцы» и другие неясные моменты

Наше село называется Малояблоново, и школа, поэтому, у нас Малояблоновская. У меня теперь так и написано на всех тетрадках: «…ученицы Малояблоновской неполной-средней школы». Школа «неполная», потому что дети в ней учатся только до девятого класса, а потом переходят в Шумовскую школу-интернат. Там сейчас учится Маринкина Анька. В понедельник утром она уезжает в Шумово на автобусе, а возвращается в пятницу вечером. Мне кажется, не очень приятно, неделю жить в школе, какой бы хорошей эта школа не была. Но Маринка говорит, что Аньке в интернате очень нравится, и у неё там есть жених. У самой Маринки тоже есть жених – Мишка Чистяков из нашего класса. Он уже целовал её в щеку, и говорил, что женится на ней. Кстати Маринку все в классе называют по фамилии – Королёва. Я, например, не люблю, когда меня называют по фамилии, моя фамилия, будто нож вонзается мне в мозг, и меня сразу охватывает страх. Страх получить двойку, если этот нож вонзает рассерженный учитель, страх, что у меня найдут какую-нибудь болезнь, если ножом выступает голос врача из кабинета. А кроме злых учителей и врачей, меня по фамилии, собственно, никто и не звал. Все взрослые меня зовут «Вита», некоторые «Вика», потому что это имя кажется им более привычным, а ровесники называют «Витка». Такой вариант мне нравится больше всего. А Маринке нравится – Королёва. Фамилия у неё, конечно, красивая. Как и сама подруга. КоролЁва – королЕва. Королева класса, королева школы, первая красавица села. Даже двух сёл. Одного нашего Малояблонова для Маринкиной красоты маловато. У нас здесь бабулек с дедульками больше, чем всех остальных. Зачем дедулькам Королёвская красота? «Из Малояблонова вся молодёжь в город поразъехалась», – так дедушка говорит. А вот в соседнем селе, в Плоте, молодёжь осталась, потому что там магазин больше, и клуб есть, и медпункт, и почта, и детский сад. Только школы нет. Но дедушка говорит, что школа будет, вроде ещё в прошлом году фундамент под неё заложили. Так что скоро Королёву с Рустамом будет автобус в Плоту по утрам возить. Автобусу легко будет, ведь в Малояблоново детей мало: во всей школе человек восемь наберётся, остальные – плотавцы. Они все даже в автобус не помещаются, некоторые пешком два километра топают или на великах едут. В Плоте большую школу строить будут, трёхэтажную, как в городе. Зря, думаю. В деревне должно быть всё по-деревенски. Да и дедушку мне жалко: ведь с Малояблоновской школой у него столько воспоминаний связано. Сколько лет эта школа служила людям. У дедушки на всех фотографиях она, а рядом с ней дети в валенках и платках. Старинные такие дети, смешные. А раньше учеников ещё больше было, и не только из Плоты ходили, а изо всех близлежащих сёл: из Жимолостного, из Новосёловки, с хутора Львова. Сейчас в этих сёлах по три хаты осталось. Я сама видела, когда мы с дедушкой кому-то туда мёд возили. Три старых дома стоят, и даже магазина нет – село Жимолостное. Смех, да и только.

Мне-то что, я немного тут поучусь и снова в город. А вот Маринка мечтает в Шумовский интернат попасть, как Анька, а если в Плоте школу построят, я думаю, там хватит места и для десятых классов и даже для одиннадцатых. Теперь ведь есть одиннадцатые классы. Никак не могу привыкнуть…

«Взвейтесь кострами синие ночи» и разные страшилки

«Я, ФИО, вступая в ряды всесоюзной пионерской организации перед лицом своих товарищей, торжественно обещаю: горячо любить свою родину, жить, учиться и работать, как завещал великий Ленин, как учит коммунистическая партия…» – Учу клятву, написанную на листочке, вырванном из тетрадки в косую линию, весь вечер, не понимая, что такое «Я. ФИО». Завтра нас принимают в пионеры. Я третий раз глажу свой первый галстук, мне нравится, как он меняет цвет от прикосновения горячего утюга. Я рада, что, наконец, стану пионеркой, и смогу давать «честное пионерское», салютуя при этом правой рукой. Недавно я прочитала «Тимур и его команда». Я хочу быть, как Тимур. Он мне очень нравится. Почти, как Вовка из класса моей новой школы. Я уже чуть ли не полгода учусь в деревне, а до сих пор считаюсь «новенькой». Маму давно выписали, но мы с дедушкой решили, что начальную школу мне лучше закончить здесь. Жаль, что на следующий год я уже не увижу Вовку. Таких мальчишек в городе нет. Вовка такой добрый, такой маленький, ниже всех в классе. Он так весело смеётся. Он дружит с девочками, и дарит всем стеклянные шарики загадочного происхождения. У меня уже три таких: белый, зелёный и даже синий, который у Вовки был всего один. Эти шарики не бьются, а внутри них в беспорядочном хаосе – волшебные пузырьки воздуха. Я показала шарики дедушки, он сказал, что они из банок с краской. Что-то я никогда не видела в краске такого чуда.

Наверное, Вовка – моя первая любовь. От которой, как известно, страдают. Но я не страдаю. Чего страдать, если Вовка меня не дразнит, а, наоборот, дружит и дарит шарики. А вот Маринка страдает. Она влюбилась в Мишку Чистякова, на уроках он пишет ей записки на скомканных бумажках и на крышке парты, а на переменках – забирает линейки и пахучие ластики, прячет её куртку. Ну, никакой дружбы не получается. Маринка делает грустное лицо и говорит, что только она одна из класса уже по-настоящему влюблена. Я киваю головой, потому что не хочу признаваться в своей любви к Вове. Мне, кажется, что о таких чувствах никто не должен знать, даже подруга.

Когда я приехала в деревню учиться, дедушка выписал для меня журнал «Мурзилка» и газету «Пионерская правда». «Мурзилку» я с нетерпением жду всю неделю, но он приходит очень редко – раз в месяц. А вот «Пионерка» лежит в почтовом ящике почти каждый день. Мне она не нравится. Там чёрно-красные картинки и длинные статьи. Но сегодня мне хочется почитать эту газету. Всё-таки я завтра повяжу галстук. Мне попадаются на глаза адреса для переписки с детьми из других городов. Я выбираю девочку Таню из Ленинграда, и пишу ей письмо про школу, про свои оценки и про сбор макулатуры. А о чём ещё писать незнакомой пионерке?

Пока я пишу, в хату забегает Маринка.

– Я тебе сейчас тако-о-о-е расскажу, – Маринкины глаза бегают от предвкушения моей реакции на «тако-о-о-е».

Я прикрываю неоконченное письмо учебником математики, думаю, о том, что я собираюсь подружиться с Ленинградкой – Таней, Маринке тоже лучше не знать.

– Моя тётя Тоня вчера видела привидение, – выдаёт Маринка. По спине у меня бегут мурашки.

Новостей такого рода я побаиваюсь. Я и так испытываю страх каждое утро по дороге в школу. Недалеко от неё живёт одинокая старая-престарая бабка Дуся. Она никогда не выходит на улицу, а «гуляет» у себя на крыльце. В такие моменты её синий платок видно из-за перекошенного забора. Бабка Дуся стоит там очень долго, а потом по селу раздаются звуки молотка – уходя, она забивается изнутри на гвоздь. Говорят, что она – ведьма, поэтому, по дороге в школу и обратно, мы с Маринкой держим в карманах скрученные дули. Иногда забываем о них, и раскручиваем только в школе. Маринка рассказывала, что бабка Дуся ведьмачит уже давно, ещё со времён детства её мамы. Вроде как, в те времена, бабка ходила по улицам в образе кошки и свиньи. Я спрашивала об этом у дедушки, но он

только посмеялся. Мои дедушка с бабушкой не верят ни в ведьм, ни в приведений, а вот баба Зина, напротив, верит во всё. В домовых, чертей, гадания и предсказания. Каждое утро Маринка рассказывает ей свои сны, и спрашивает: «К чему это?». Баба Зина всегда отвечает одинаково: «Это по тебе кто-то бьётся». Но Маринка довольна, она думает, что бьётся по ней Мишка Чистяков.

То, что тётя Тоня видела привидение, в общем-то, неудивительно. Вот если бы его увидел мой дедушка, тогда – да. Я бы тогда окончательно поверила в их существование.

– Где она его видела? – сглотнув страх, спросила я.

– Возле бабы Дуси, – Маринка рассказывает страшным шёпотом, – она ночью пошла встречать Аньку с «улицы»…

Ну, это понятно. Я знаю, что Анька по ночам ходит на «улицу» – гулять с женихами, а бабка Зина не спит – ждёт её до одиннадцати, а потом идёт за внучкой, чтобы «пригнать её палкой». Сегодня суббота, и, видимо, была очередь тёти Тони, гнать дочь палкой. Странная Анька, зачем ходить гулять по ночам, когда надо спать? Я, например, никогда не буду ходить на «улицу».

– Ну, и как оно выглядело? – я пытаюсь сделать насмешливый вид, но в интонации своего голоса слышу жутковатое любопытство.

– Всё в белом и на велосипеде.

– Так, может это Иван-Лапоть, – я поражаюсь Маринкиной недогадливости, ведь сосед бабы Дуси дед Иван, которого все зовут Лаптем, когда не пьяный, всегда ездит по селу на велосипеде.

– Нет, – шепчет подруга, – оно стояло, не касаясь земли, и трава под ним не шелестела.

Ну, ясно. Тёте Тоне со страху и не такое привидится. Я делаю вид, что верю Маринке, всё-таки она хотела меня удивить.

Я не знаю, есть ли на самом деле всякие аномальные явления? Сама я никогда ничего подобного не видела, и людей, которые видели, тоже не встречала. Все рассказчики подобных историй всегда слышали их от кого-то.

Надо выбросить из головы эту чепуху, ведь завтра я стану пионеркой, а значит, не должна уподобляться невежеству необразованных односельчан.

Взвейтесь кострами синие ночи, мы пионеры – дети рабочих,

Близится эра светлых годов. Клич пионера – всегда будь готов.

Гостья из будущего

Уже совсем тепло. В палисаднике зацвели тюльпаны. Мы сидим у Маринки на погребке. Из хаты подруги доносится песня про белые розы.

– Анька с ума сходит, Сейчас загадаю, чтобы её Юра Шатунов замуж взял – хохочет подруга, жуя цветочек сирени с тремя лепестками. Вообще-то, чтобы загаданное желание исполнилось, есть надо пятилепестковые. Но они попадаются намного реже, поэтому мы едим тройные цветочки, которых нарвали целую пригоршню. Маринка уже загадала все, что хотела про Мишку, и теперь дурачится:

– Загадаю, чтобы Лёнчик Сащин в тебя влюбился, и Русик тоже, – подруга, смеясь, перебирает всех одноклассников, кроме своего Чистякова, не зная, что я уже сама загадала про Вовку. Хотя это для меня не очень важно, больше всего я хочу, чтобы мама согласилась оставить меня учиться в старшей деревенской школе. А ещё, чтобы на летние каникулы дядя Вася привёз мне Нинку. Он обещал ещё в прошлом году, но тётя Римма не согласилась, сказала, что «Нина должна готовиться к школе». Надеюсь, она не заставит её готовиться и ко второму классу?

– А какое самое заветное желание ты загадала? – неожиданно спрашивает Маринка. Ну, всё, теперь не отстанет. Надо придумать что-нибудь, что её бы устроило.

– Чтобы вы с Чистяковым поженились, – говорю я.

– Правда? – Маринка радуется, но не очень верит, – Клянись сердцем матери.

Вот этого я и боялась.

– Этим клясться грех, – цитирую я Нянькины слова.

– Тогда скажи «честное пионерское».

Так я тоже сказать не могу. Надо Маринку отвлечь.

– Скажи «полотенце», – делаю я слабую попытку.

– Твоя мама любит немца, – отвечает Маринка, – клянись.

Не получилось. Но тут на помощь мне приходит баба Зина:

– По второй программе про Алису кино, – говорит она, подходя к погребу с ведром.

Мы с Маринкой переглядываемся и, сломя голову, несёмся к ней во двор, потому, что у подруги телек лучше показывает, и потому, что «Гостья из будущего» – наш любимый фильм.

Юрка-дурачок

К соседке с Маринкиной стороны – толстой бабе Марусе Кузьмичёвой на лето приезжают дети: Тётя Лена и тётя Таня. У тёти Тани есть дочка – Маринка, мы называем её Кузьмичёва. Я заметила, что раньше девочек называли сплошь Танями и Ленами, а сейчас – кругом одни Маринки. По крайней мере, у нас в деревне. Королёва – Маринка, Неманихина и Муртазаева – тоже Маринки, это в только классе. А здесь, на порядке, летом собирается: целый полк Маринок: Кузьмичёва Маринка, Маринка Сонюшка (приезжает к бабке и деду по фамилии, а может и кличке – Сонюшкины), Маринка бабкина Улина. Все эти три Маринки на три года младше нас с Королёвой. Поэтому играем мы с ними только в крайнем случае. Этот крайний случай наступает обычно тогда, когда мы с подругой ссоримся. А если эти малявки приходят к нам в другой день, мы вежливо смываемся от них в нижний сад или за скирд соломы, накрытый толем, с перевешенными на нём кирпичами на проволоке. А если смыться от навязчивых подружек не удаётся, делаем так, чтобы те ушли сами. Например, когда-то Маринка-Сонюшка очень хотела в туалет, а я говорила, что дедушка не разрешает пускать во двор чужих. В итоге Сонюшка описалась прямо возле моей скамейки на глазах у меня и всех Маринок, включая ехидную Королёву, которая смеялась громче всех и даже прикусила язык от смеха. Сонюшка, в мокрых колготках, пулей понеслась домой и не приходила всю неделю. А потом Королёва первая пошла к ней, потому что со мной была в ссоре.

Сейчас подруга тарабанит мне в окно, как будто начался пожар.

– Что? – киваю я из хаты, так как мне не терпится узнать, почему Королёва такая оживлённая?

– Выходи, – учащённо машет она рукой

– Что? – я выбегаю с крыльца босиком.

– Обувайся, Юрка приехал, – Маринка аж взвизгивает от радости.

– Ура-а-а! Юрка! – ору я, засовывая ноги в шлёпанцы, которые когда-то были босоножками.

Это, действительно, потрясающая новость. Теперь будет по-настоящему весело.

Юрка – сын тёти Лены Кузьмичёвой. Он старше меня на четыре года, а умеет считать только до десяти и плохо разговаривает. Юрка – дурачок, учится в специальной школе. Он приезжает в деревню очень редко. Когда он был здесь прошлый раз, я выгодно обменялась с ним колясками: я ему свою старую детскую с порванным синим сиденьем, а он мне новую кукольную, как настоящую, только маленькую. Не знаю, где он её взял, но я была счастлива: такой коляски не было ни у кого из девчонок. А как радовался Юрка! Он катал мою коляску по селу с утра до вечера, губами изображая мотоцикл и разбрызгивая слюни. А потом, Юрка уехал, и дедушка вернул Кузьмичихе кукольную коляску, а мою – рваную прикатил обратно в сарай с хламом. Мне было до слёз обидно… Было это лет эдак пять назад.

Мы с Королёвой направились к Кузьмичёвым, размышляя, узнает ли нас Юрка? Кузьмичёва Маринка сидела на калитке палисадника, как на жёрдочке.

– Привет, – сказала она, – я учусь летать, уже почти получается. Маринка спрыгнула на землю, часто размахивая руками.

– Ага, молодец, – снисходительно отозвалась моя Королёва, – Брат твой где?

– Какой он мне брат? – разозлилась Маринка, видимо, повзрослев, она стала стесняться Юрку, – Придурок, а не брат. Кузьмичёва – девочка не по годам резкая, и знает много ругательных словечек, – Ему до сих пор бабушка ноги моет.

В этот момент со двора вышел Юрка в синей куртке на голое тело. Раньше он тоже ходил полуголый, и говорил всем, что у него три соска. На самом деле, сосков у Юрки два, а третий, маленький, больше похожий на родинку посередине. Ещё он не стеснялся писать при нас и делал это очень часто, снимая шорты до земли. Тогда я первый раз увидела, как выглядит это у мальчиков.

Я вспомнила всё это сейчас, видя повзрослевшего Юрку, который уплетал что-то прямо из алюминиевой кастрюли ложкой. Вспомнила, и смутилась, почему-то представив, что там, у Юрки тоже выросло. Мы с Королёвой остановились у куста смородины и переглянулись. Юрка был совсем взрослый и чужой.

– Не узнает, – шёпотом предположила Маринка.

– Привет, – картаво отозвался Юрка, не прекращая жевать, – А где ваша коляска?

Похоже, память у него не дурачковая, а вполне себе нормальная память. Только, почему он сказал «ваша». Ведь коляска была моя, Маринка здесь совсем не причём, хотя она и просила у меня на день поиграть ту – кукольную, которая всем очень нравилась. Я, конечно, не маленькая девочка, чтобы думать о таких пустяках, но всё же неприятно. Почему, когда мальчишки видят Королёву, я отодвигаюсь на второй план? Даже Юрка-дурачок туда же…

Репортёр Шрайбикус и откуда всё-таки берутся дети?

Наконец-то я дождалась перехода в старшую школу. Завтра первое сентября. Сегодня мы с Маринкой ходили получать учебники. На стене нашей школы появилась странная надпись: «Цой жив». Я стесняюсь смотреть на неё при учителях. Я не знаю значения слова «Цой», но, видимо, это матерное слово. За лето я узнала несколько таких слов, от которых загорались щёки.

Видели всех наших. Лёлька Гаранина подстриглась почти под мальчика, но это её не портит. Сащин немного подрос и почти перестал заикаться. А по большому счёту, все такие же, как и были. Совсем на старшеклассников не похожи. Внешне. А вот поведение у многих изменилось. Когда мы с Маринкой подходили к крыльцу школы – Вовка нам улыбался и кричал «Шухер, Малояблоновцы». Я подумала, о том, что они, плотавцы, там в своей Плоте летом и так все виделись, поэтому нам он рад. Но не успела я улыбнуться в ответ, как Вовка кинул нам под ноги огрызок яблока. Что это с ним? И что такое «Шухер»? Вообще после лета плотавцы принесли с собой много странных словечек и непонятных шуточек.

– Что? Кого позвать? – отвечала Неманихина на любое обращение к ней. И все смеялись. Я лично не вижу в этом ничего смешного. А когда я сказала, что кончила считать учебники, полкласса полегло под парты. И Маринка тоже. По дороге домой я спросила её о причине всеобщего смеха?

– Не знаю я, – отмахнулась подруга, – но лучше говори «закончила».

Я поняла, что слово как-то относится к вопросу человеческого размножения. Только эта тема могла вызвать такой дикий приступ смеха. Видимо за лето все одноклассники узнали страшную тайну, которую мне поведала Римка, когда я с дедушкой приезжала в гости к маме. Эту тайну я доверила только Маринке и сестре Ниночке, которая, кстати, мне не поверила, и долго смеялась, давясь шелковицей. Ну, ничего, она ещё совсем малая для таких знаний. Я в её возрасте, кажется, ещё верила, что дети рождаются из пупка.

А ещё сегодня все смеялись, рассматривая учебник немецкого языка. Там на каждой странице нарисован страшненький мальчик – репортёр Шрайбикус с фотоаппаратом. Серёжка Чернов весь день звал Муртазаеву Шрайбикусом.

Мне очень интересно поучить немецкий язык. А ещё теперь у нас будет история и биология. А математика будет называться алгеброй. И все предметы будут вести разные учителя. А Антонина Митрофановна останется в маленькой школе, и в наш бывший класс придут малявки-первоклшки

Новую свою классную руководительницу мы сегодня видели. Ирина Владимировна молодая, только после института. Маринке она показалась доброй. А я даже не знаю, мне жалко расставаться с Антониной Митрофановной.

По секрету всему свету

Ирочка (так мы называем нашу классуху), пообещала пересадить нас. В старшей школе мы сидим по двое. Первого сентября нас рассадили по принципу мальчик-девочка. Только Муртазаеву с Неманихиной оставили вдвоём. Во-первых, потому, что мальчиков им не хватило. Во-вторых, с Мариной Муртазаевой сидеть никто не хотел. От этой маленькой, худой девочки всегда воняет лошадьми. У неё дома их три, и ещё семь сестёр и братьев, все старше друг друга на год и все учатся в нашей школе, в каждом классе есть какой-нибудь Муртазаев. Пахнут все Муртазаевы одинаково. Видимо они катаются на своих лошадях, не снимая формы, а может быть, даже в форме спят. Поэтому и выглядят все такими помятыми и грязными. Ходят слухи, что они моются раз в год, и то стиральным порошком, потому что у них нет мыла. Антонина Митрофановна не обращала на Маринкин запах внимания. А Ирочка с первого же дня начала её поучать. Вызовет к доске и позорит:

– Марина, ты же девочка, – начинает она всегда с одной и той же фразы.

– Это не девочка, это Шрайбикус, – закатывается Чернов (кличка из учебника немецкого к ней всё же прицепилась), и мы все его поддерживаем дружным смехом. Чернов вообще очень смешной, над его шутками невозможно не смеяться.

– Ты же будущая жена и мать, – продолжает Ирочка. По-моему, она делает это специально, неужели не понятно, что такие вещи нельзя говорить в нашем классе, ведь мы уже всё знаем о жёнах и будущих матерях. Весь класс представляет вонючую Муртазаеву в этой роли и ложится на парты в приступе хохота.

Муртазаева смущённо улыбается у доски, а что ей ещё делать?

Так вот, Ирочка обещала пересадить нас. Весь день мы ведём себя примерно, потому что, того, кто отличится не с лучшей стороны, классуха дала слово посадить с Муртазаевой. Особенно этого боится Чистяков. Один раз он уже подвергался такому наказанию. Пришлось Мишке целый урок сидеть тогда в проходе, чтобы не провоняться и не стать новым изгоем общества.

А вот Маринка Неманихина сидит с Муртазаевой по собственной воле. Неманихина двоечница, но авторитетом в классе пользуется. У неё есть старший брат, который состоит на учёте в милиции, поэтому Маринке ничего не страшно. Не сказать, что она дружит с Муртазаевой, скорее оберегает, если её сильно достают. А если не сильно, то Неманихина достает её сама. Да ещё похлеще Чернова.

Классы в старшей школе маленькие, проходные. Вот у нас за стеной занимаются шестиклассники, самый отвратительный класс, как говорит Ирочка. Там всего четыре человека. Мальчиков и девочек поровну. Одна из девочек, Мила Муртазаева – сестра нашей Маринки. Она тоже воняет конями и не гладит форму, но уважение к ней от этого не падает. Я догадываюсь, почему: Мила ходит по школе в обнимку с самой отъявленной хулиганкой села, своей одноклассницей – Лабыниной, и повторяет за подругой все её повадки и проделки. У Лабыниной на голове взрослая химия, и галстук она не носит. Она хамит учителям и пропускает уроки без уважительных причин. Так что, нашей Неманихиной до неё далеко. А мальчишки-шестиклассники уже курят за школой и иногда, когда нет учителя, даже ругаются матом. Я сама слышала, как Витёк Чуев сказал тако-о-о-е, от чего даже наш Чернов покраснел.

Ирочка запрещает нам общаться с «шестым», а Лабынину вообще называет «конченым человеком», безусловно, вызывая этим наш дружный смех.

Ирочка часто ведёт себя смешно и странно, как девчонка. Вот и сейчас, она попросила всех написать на бумажках, кто с кем хочет сидеть. «Мальчик-девочка» – обязательное условие.

Я не знаю, стоит ли посвящать учительницу в ту тайну, которую я не доверяю даже лучшей подруге? Но с другой стороны вечно сидеть с Русиком-Батей мне тоже не хочется. Пусть с ним сидит Лёлька, у которой нет своих мозгов. Она целыми днями находится в позе «спиной к учителю», и смотрит не в свою тетрадь, а в наши с Рустамом.

Я вывожу на промокашке «С Вовой Лифановым» и сворачиваю её в плотный конвертик. Надеюсь, классуха сдержит своё слово, о том, что «никто ничего не узнает». Ирочка собирает наши признания, еле сдерживая улыбку.

– Я буду учитывать пожелания девочек, – говорит она, завороженно помешивая маленькие бумажные квадратики на своём столе.

Зачем она это сказала? Теперь всем всё будет понятно. Боже мой, хоть бы меня не посадили с Вовкой. Хоть бы с ним захотел сидеть кто-нибудь ещё. Я не хочу, чтобы о моей тайной любви узнал весь класс.

Ирочка берёт в руки первый конвертик. Розовый. Это мой. Только я писала на промокашке. Я вжимаю голову в плечи, всё конец.

– Вова сядет с Витой, – говорит Ирочка, широко улыбаясь. Какой позор. Она даже не просмотрела другие пожелания. Все же видели, что это моя бумажка. Все всё поняли. Какой ужас!

Вовка бросает на меня недовольный, почти убийственный, взгляд и нехотя собирает свои вещи с парты.

– Марина Королёва – с Серёжей, – Ирочка сияет, кажется, ей нравятся наши пожелания.

Молодец Маринка, не стала писать имя своего настоящего любимого. А я припозорилась, так припозорилась. Вот и Чернов, пересаживаясь за парту к моей подруге, взглянул на меня как-то укоряющее. Теперь будет дразниться изо всех сил.

Лёлька и правда села с Рустамом. Сбылась её мечта. Глядишь, в отличницы выбьется. Муртазаева осталась с Неманихиной. Аньку посадили с Чистяковым, а Юльку – с Сащиным. Хотя сомневаюсь, что их желания здесь учлись. Видимо, девчонки тоже хотели сесть с Вовкой. Я давно догадывалась, что он им обеим нравится. Но Вовки на всех не хватило. Лучше бы я написала имя ушастого Сащина. Перед ним мне не было бы так стыдно.

Интересно, чьё имя написала на своём листочке Муртазаева?

– Вова, я хочу тебя обрадовать, – голос Ирочки перебил мои мысли, – почти все девочки класса захотели сидеть с тобой.

– Угу, – пробурчал Вовка себе под нос, теряя все остатки своего дружелюбия, за которое его так любили девчонки. Я почувствовала, что даже голос у Лифанова в пятом классе стал грубее.

Предательство

Чистяков назвал Маринку «овцой». Весь урок она пишет мне записки со второго ряда, и передаёт через Вовку.

«Я не переживу этого. За что он меня так? За что?» Это двойное «за что?» в Маринкином стиле. Она обожает всякие трагедии, и даже дома в бытовых ситуациях, подруга с надломом в голосе произносит: «Почему я должна полоть эту картошку? Почему?»

«Не переживай», – пишу я сухо. Я не умею отвечать на такие романтические жалобы.

«Но как? Как мне жить после этого?» – не унимается Маринка. Мне, честно сказать, уже надоело читать эту ерунду. Я делаю вид, что увлечена переводом немецкого текста о семье девочки Моники.

Маринка видит, что отвечать я не собираюсь, но молчать она не может. Она передаёт новую записку Вове, и шепчет ему: «Это тебе».

Я настораживаюсь. Какие это у них могут быть общие темы? Вовка что-то пишет на зелёном листке, оторванном от обложки тетради, закрываясь от меня локтем. Я уже жалею, что не написала подруге, о том, что после овечьей трагедии ей просто необходимо утопиться.

Маринка коситься на меня, и вдруг в её глазах промелькнули чёртики. Я знаю, этот взгляд подруги: ничего хорошего теперь ждать от неё не придётся. Она быстро-быстро строчит что-то на том же зелёном листочке и ловко кидает его Вовке на учебник. Я чувствую, что лицо заливает краска. Естественно, подруга выпытала у меня заветную тайну любви, в тот же день, когда Ирочка посадила меня с Лифановым. И теперь эту тайну она раскрыла Вовке. Конечно, он и сам догадывался, когда недовольно перетаскивал свой портфель за мою парту, но уже через день это как-то забылось. Да и вообще, одно дело догадываться, и совсем другое – получить письменное тому доказательство.

Вовка казался взбешённым. Он резко повернул на меня своё покрасневшее лицо и сунул мне зелёный листок.

– Посмотри, что из-за тебя обо мне пишут, – неопределённо и сумбурно сказал он.

Я посмотрела.

«Хочешь, открою секрет?» – писала Королёва своим круглым почерком отличницы.

«Хочу», – это Вовкины наивные каракули.

«Ты Т. Витке нравишься»

«Т. Витка» – это я.

Вот как просто предаётся дружба.

Шьём фартук

На уроках труда мы шьём фартуки и косынки. Все. И девочки и мальчики. Говорят, в городских школах, мальчики работают в мастерских. Самым весёлым из всего процесса шитья было снятие мерок. Мой новый сосед – Серёжка Чернов, измерил мне не только пояс и рост, но и голову, руки и даже расстояние между глазами. Кстати, после того, как Маринка рассказала Вовке о моих к нему чувствах, Лифанов самовольно поменялся с Черновым местами. Кажется, всех это устроило. Ирочка не стала возражать. Чернов рисует на моём карандаше рыбьи кости и меняет в моих ручках новые стержни на исписанные. Я пытаюсь обидеться, но его неожиданный юмор меня смешит. Вовка мне по-прежнему нравится, но я даже не смотрю в его сторону. Он сам поворачивается и одаривает меня упрекающим взглядом, когда нам с Серёжкой особенно весело. Конечно, мне бы хотелось снова сидеть с Вовкой, но только с прежним Вовкой, который смеялся по пустякам и дарил девочкам стеклянные шарики.

Фартук почти готов. К нему осталось пришить карман. Мы рисуем на своих фартуках карандашом квадратик, Чернов толкает меня под руку. И мой карман получается кривым. Галина Сергеевна – учительница по трудам, задаёт на дом – карман вырезать.

Домашнюю работу я всегда делаю быстро, чтобы осталось время сходить к Маринке, порисовать и поиграть с дедушкой в шахматы. Учусь я хорошо, несмотря на то, что не особо стараюсь. В сельской школе хорошо учиться не сложно. В городе я была средненькой ученицей. А здесь я третья, после Русика и Королёвой. Маринка всегда и во всём на шаг впереди меня. В учёбе, в общении с одноклассниками, в красоте. И то, что высокий рост и густые волосы – красиво, это кажется только моей бабушке. А мальчишкам в школе нравится светлая чёлка Королёвой и её голубые глаза.

Я прихожу к Маринке и вижу, что та вырезает квадратик из розовой в цветочек ткани. Из такой ткани она шьёт фартук на трудах.

– Зачем это? – спрашиваю я, подавляя в себе смутные сомнения.

– Карман. Ты что ещё не вырезала?

– Вырезала, – говорю я, – конечно, вырезала. И бегу домой. Сама не знаю, о чём я думала, когда вырезала карман прямо из фартука. И теперь мой, почти сшитый, фартук в синий кружочек зияет квадратной дырой на правом боку. Я забегаю в хату. Бабушка с Нянькой ухахатываются в прихожей, примеряя на свои фуфайки моё творение.

– Чего смеётесь? – злюсь я, – сказали карман вырезать, я и вырезала.

Весь вечер бабушка шьёт новый фартук. Я предложила просто вшить вырезанный квадрат на место, но она снова подняла меня на смех.

И снова про это…

Наконец-то дядя Вася оставил Нинку в деревне на каникулы. В нагрузку к ней, он привез две сумки вещей, гамак, стопку журналов «Весёлые картинки» и настольную игру с кубиком и фишками. Гамак вешают в саду. Дедушка тщательно расчищает место, обрубает веточки груши, и закручивает верёвочки. Как только всё готово, и он с инструментами скрывается во дворе, Нинка, всё это время сидевшая на макушке яблони, пулей спускается вниз и шепчет:

– Я сейчас расскажу тебе страшную тайну. Её знают уже все в моём дворе. Ты тоже должна это знать.

Я догадываюсь, что нашего прошлогоднего разговора Нинка не помнит, потому что тогда она не восприняла его всерьёз. А сейчас сестра поведает мне эту, давно известную, тайну, как непосвященной деревенской дурочке. Ну что ж, придётся подыгрывать и удивляться. Значит, наконец, моя сестрёнка выросла. Я делаю вид, что в первый раз слышу о процессе, происходящем между женихом и невестой, и даже, для верности, давлюсь привезённой дядей Васей шоколадкой «РотФронт».

Умная или красивая?

По радио поют «ламбаду», кажется, уже в десятый раз за день. Я знаю, как она поётся на русском языке. Нинка привезла из города песенник, разрисованный фломастерами. Там всего три песни: «Ласточка», «Синие лебеди» и «Ламбада». Первые песни совсем взрослые, про «этого мальчика в его восемнадцать лет», и про девчонку, которая в шестнадцать лет «поверила в счастье, которого нет». Не знаю, зачем Нинке, в её девять, эти песни. Видимо просто переписала у старших девочек во дворе. В «ламбаде» слова хорошие, не плаксивые: «Ветер нам принёс песню из далёких жарких стран,

Там где море грёз, пляжи и бескрайний океан…»

Я напеваю её постоянно, потому что эта песня сейчас самая модная. А я хочу казаться классной девчонкой, а не просто примерной хорошисткой.

Мы с Нинкой на веранде сочиняем тайный язык. Такой, чтобы был понятен только нам. Тайн у нас с ней много. Вот, например, сегодня в буфете мы нашли нашатырный спирт, теперь нюхаем его по очереди. В ноздри бьёт режущая струя, и текут слёзы. От спирта и от смеха.

За окном жаркий полдень, слышно, как гудят пчёлы на пасеке. По стене, рядом с Нинкой ползёт гусеница. Она, не долго думая, берёт её в руки. Меня передёргивает. Никогда не беру в руки всякую гадость, вроде всевозможных жучков и лягушек.

– Хочешь, стишок расскажу? – Нинка вскакивает и бежит проверять, нет ли кого за дверью.

– Хочу, – я уже знаю, что стишок будет неприличным. Стыдно сказать, но неприличные мне нравятся больше, чем хорошие.

– По стене ползёт червяк, Все колени обосрал, Ну и пусть себе ползёт, Может там его гнездо.

– И не складно, у тебя в трусах прохладно, – говорю я. Такие дурацкие стишки я не люблю.

– Всё складно, – обижается Нинка.

– Что тут складного? – я пытаюсь доказать сестре, что складно – это когда окончания у слов одинаковые.

– Умная, умная – по горшкам дежурная, – Нинка не хочет слушать мои объяснения.

Да, я умная, я и сама это знаю. Но показывать это всем, наверное, правда, не стоит. Умных не любят. Вон, у Русика даже друзей нет из-за этого. Отличником быть стыдно. Хорошо, что отличник у нас в классе уже есть, а мы с Королёвой вроде как – после него. Хотя Маринку все любили бы, независимо от того двоечницей она была бы или отличницей. Красота – страшная сила. Я тоже стану красивой, приду в шестой класс другим человеком. Надо загореть и попросить бабушку подстричь мне волосы. Эта коса мне уже надоела. Хотя бабушка вряд ли согласится, попрошу об этом на выходных маму. Всё, в этом году Вовка в меня, обязательно, влюбится.

Я закатываю рукава футболки и иду в сад подставлять руки солнцу. Нинка обиженно разбирает калейдоскоп. Кажется, за лето мы с сестрой малость поднадоели друг другу.

Морковка на стуле

На трудах, биологии, рисовании и физкультуре мы убираем школьный участок. Чернов откапывает дождевых червей и кидает ими в меня и Юльку, оказывается, мы с ней больше всех боимся этой гадости.

– Ребятки, посмотрите – это патиссон, – показывает нам Галина Сергеевна какой-то странный овощ.

– Юлька, ты патиссон, – шепчет Чернов. Юлька замахивается на него тяпкой.

Мы дружно гогочем.

У Муртазаевой на вязаной шапке лежит гнилой листочек. Это Неманихина снова издевается над подругой.

– Марин, у тебя голова мёрзнет? – с серьёзным видом спрашивает она.

– Отстань, – пищит Муртазаева, уже готовясь к позору.

– Давай я тебе капюшон сделаю, – Неманихина вынимает из граблей коричневые листья с землёй и пытается украсить ими голову своей соседки по парте.

Дура, Муртазаева, сама виновата. Не надо ото всех отличаться. Зачем она напялила на себя шапку, как маленькая? Мы работаем на участке без курток и шапок. Хотя в школу ходим уже одетыми. Похолодало рано. Конечно, шапки мы с Маринкой снимаем около магазина, и до школы несём их в кармане. Ходить в шапках – детство. За это могут опозорить.

Мы приходим в класс, сейчас у нас алгебра. Анна Николаевна задерживается, у нас пасётся Витёк Чуев из седьмого. Кажется, они с Черновым, несмотря на запреты Ирочки, стали друзьями. Я краем уха слышу, как они договариваются покурить после уроков. Какой кошмар, мой сосед по парте курит. Я смотрю на него осуждающе.

– Что ты, Витка? – кажется, Серёжке даже нравится, что я услышала их разговор, – иди, доказывай.

«Доказывать» – значит ябедничать. Это в нашей школе – самый страшный позор. С доказулями никто не дружит. Им даже могут объявить бойкот. Я не доказуля, и Чернов об этом знает, поэтому и не боится говорить при мне о курении. Я ведь ни разу не пожаловалась, что он ломает мои ручки и запихивает в мой портфель огрызки. Я не рассказала об этом даже бабушке, когда та, отмывая обложки моих учебников, обещала сходить в школу и разобраться. Хорошо, что она тогда не пошла, иначе я стала бы в классе кем-то вроде Муртазаевой.

– Шуба! Ирочка идёт, – кричит от дверей Лёнчик Сащин.

Наша Ирочка проходит в седьмой класс, окликнув Чуева и выразительно взглянув на Чернова. Серёжка делает лицо попугая Кеши: «А я что? Я ничего».

Через полминуты Ирочка пулей вылетает в коридор. За стеной – в седьмом стоит дружный гогот. Мы притихаем. У классухи было такое лицо, видимо произошло что-то из ряда вон выходящее.

Возвращается Ирочка с директором Надеждой Дмитриевной. Нам не слышно, что происходит в соседнем кабинете, потому, что Анна Николаевна объясняет нам новую формулу.

– Я отказалась от этого жуткого класса, – поведала нам Ирочка на литературе, – если кто-то из вас будет общаться с этими выродками, я буду расценивать это, как предательство, – учительница посмотрела в нашу с Черновым сторону. Я почему-то подумала о том, что теперь Чернов не будет курить. Меня это порадовало. Я не хочу, чтобы мои одноклассники становились такими, как Витёк Чуев.

На перемене из своего класса вывалились в обнимку Лабынина и старшая Муртазаева:

– Здравствуйте, Ирина Владимировна, – нарочито вежливо начала Лабынина, – как у Вас дела?

– Вы же нас больше не учите, – добавила лохматая Мила, демонстративно, будто в знак презрения, ставшая задом к своей сестре.

Ирочка быстро вышла из класса. Лабынина оглушительно захохотала, потряхивая своей пышной причёской.

Какая отвратительная девочка. Неужели она не видит себя со стороны?

Вышел Чуев, выглядел он немного присмиревшим. Чернов встал и пошёл в коридор. Молодец!

– А что я сделал? – виновато сказал Витёк в пространство, – Всего лишь морковку на стул подложил.

Если это, действительно так, тогда мне не понятно, чего Ирочка так завелась. Ну, убрала бы морковку и села. Хотя может она и села? Тогда, да. На морковку можно сесть по-разному…

Конец света и контакты с пришельцами

Я собираюсь в школу. У меня в руках капроновые колготки с лайкрой. Их мама привезла ещё давно. Я их берегла на новогодний праздник. Но сейчас надену, а, то вдруг, больше не будет случая. Сегодня будет конец света. Об этом целый месяц говорят все вокруг. Конечно, я не верю в это. Но, честно сказать, маленький страх сидит во мне. Я собираю доказательства того, что это всё слухи. На столе лежит программа на следующую неделю. В «Мурзилке» пообещали сюрприз в новогоднем номере. Значит, газетчики уверены, что следующая неделя и новый год всё же будут. По телевизору тоже ничего не говорят о сегодняшнем дне, я смотрю все новости в программе «Время» вместе с дедушкой. Там всё только о Ельцине. Да и Чумак, зарядив с экрана, очередную трёхлитровую банку воды сказал: «До завтра».

Конечно, всё это бред. Такой бред, что мне даже стыдно признаться дедушке в том, что я боюсь сегодня идти в школу. Я тяну время сборов, вспоминая, из-за чего в прошлый раз мне позволили остаться дома. Вспомнила. Накидываю старую дядину Васину куртку и иду во двор. Долго стою в туалете. Из его щелей сквозняком тянет по моим ногам в тонких колготках. Надо было надеть гамаши.

– Чего ты там так долго? – спрашивает со двора бабушка.

– Кажется, я отравилась колбасой, – говорю я и краснею от собственного вранья.

– А я говорила, надо пожарить, – бабушка всегда не доверяет колбасе.

Розовый кусочек докторской летит в кошачью миску. Я снимаю колготки и заваливаюсь на диван с журналом «Воспитание школьника, 68», их у нас в сарае – две полки. Я вырезаю оттуда чёрно-белых пионеров, или обвожу их ручкой. Наш класс уже почти не носит галстуки. Если раньше забывчивых отправляли домой, то сейчас учителя не обращают на это внимания. Первой галстук сняла Неманихина. А потом и все остальные. Кроме Русика, Королёвой и Аньки Губановой, которая с недавних пор затесалась в хорошистки. Я тоже пока не снимаю, потому что дедушка считает, что страна окончательно развалится, когда не станет пионеров и комсомола. Он выписал себе «Комсомольскую правду», и каждый день поражается, почему в ней пишут про контакты с пришельцами и другие бредни. Мне, по большому счёту, всё равно, будут пионеры или нет, но чтобы страна разваливалась, я не хочу. Хотя, почти каждый день слышу, что она и так уже развалилась. Мама на выходных жалуется, что талоны на мыло и сахар перестали отоваривать, а в магазинах пустые полки. В журнале «Крокодил» теперь любимая карикатура – длинноносая продавщица у прилавка, затянутого паутиной.

Не знаю, на какой планете живут художники журнала и моя мама, (тем более, что планет с живыми существами теперь стало много), но у нас в сарае стоят мешки пшена и гречки, в кладовке бидон мёда с пасеки, в магазин каждый вторник привозят мягкий хлеб, и на столе всегда и огурцы, и помидоры, и компоты. Правда куда-то исчезли шоколадные конфеты, но вместо них появились сладкие плитки грязно-серого цвета, их вполне можно есть. А недавно Нянька принесла мне пять конфет «Школьные», завёрнутые в неизменный носовой платок. Эти конфеты мы плавили в классе на батарее, они становились мягкими и вкусными.

Сегодня пятница. Завтра (если, конечно, оно будет) приедут наши. Дядя Вася увлёкся историями об НЛО, а тётя Римма всем рассказывает, что ей снятся вещие сны. Недавно мы с Маринкой тоже видели в небе какой-то неопознанный объект. На фоне вечерней зари он выделялся особенно ярко, так, что я заметила его боковым зрением. Он был точь-в-точь таким, как описывают НЛО в газетах: непонятной формы с тремя огнями. Правда, Маринке показалось, что огни были внутри объекта, а мне почудилось, что они слегка мелькнули сверху. Это «нечто» довольно быстро растворилось в небе, смешавшись с зарёй, а мы с Королёвой побежали к бабке Паше, у которой смотрели «Марианну» баба Зина, моя Нянька и Нюра-почтальонка. Бабульки подняли нас на смех, сокрушаясь по поводу того, что инопланетяне не забрали нас с Маринкой на свою планету. Обиженные таким недоверием, мы пошли ко мне в хату. Дедушка улыбнулся и сказал, что то, что нас не забрали всё же хорошо. Было обидно. Тем более, что после «контакта с пришельцами» я не могла уснуть всю ночь, мне мерещились мелькающие огни и странные звуки. Зато, когда приехал дядя Вася, мы с Маринкой почувствовали себя героями. Мой дядька детально выспрашивал у нас все подробности увиденного, делал зарисовки в блокноте и рисовал какие-то схемы. Бабе Зине тоже захотелось славы, и она поведала дяде Васе, что в туже ночь тоже видела что-то, летящее над хатой. Теперь по вечерам я боюсь ходить в туалет. Хотя дедушка и убеждает меня, что всё это – сказки и на самом деле, НЛО выпускают американцы на секретных заводах, чтобы пугать, и без того разваливающуюся, Россию.

Вот если переживу сегодняшний день, окончательно поверю дедушке.

…

В понедельник Лёнчик Сащин, которого отец привёз из Плоты раньше автобуса, дурачась, обнимал всех на входе:

– ты жив, Батя? Королёва! Живая! Шрайбикус, и ты выжила?

А я даже забыла, что обещали конец света, потому что в субботу мама привезла мне новые белые кроссовки с надписью «Адидас».

– За шиповник достались, – довольно сказала она, – а ты собирать не хотела.

За шиповник всегда дают дельные вещи. В прошлом году нам дали за него стиральную машину. Правда бабушка не хочет ею пользоваться, и стирает бельё в большом сером корыте.

Первым мои кроссовки заметил Чернов.

– Кто носит фирму Адидас, тот завтра родину продаст, – сказал он.

Я посмотрела на свои ноги в серых гамашах и ярких кроссовочках, подумала и …сняла галстук. Всё равно в пионеры принимать больше никого не будут, а страна и так уже развалилась.

Вкладыши

В воскресенье ездили отвозить маму прямо до города. У неё в комнате вместо огромного серого проигрывателя появился настоящий магнитофон. «Электроника» – прочитал дедушка, тоже обратив внимание на изменения.

– Записывает? – спросила я, вспомнив дядьку Грузина с его апельсиновой жвачкой.

– Не знаю, я не пробовала, – сказала мама и полезла на антресоли.

Я проследила взглядом за её руками, заметив, что она достала что-то маленькое красного цвета.

– Это тебе. Жвачка, – мама раскрыла ладонь, на которой лежал яркий квадратик с английской надписью «Дональд».

Вот это да! Как всё в жизни повторяется. Только теперь и магнитофон и жвачки – наши, а не чужого дяди. А говорят, страна развалилась. Разве раньше я могла мечтать о таком. Теперь у меня будет мой первый вкладыш. У нас в школе вкладыши есть только у Вовки Лифанова. Он носит их в специальной серой книжечке, с прозрачными кармашками. На обратном пути я прошу дедушку купить мне такую книжечку на почте. Целый вечер открываю её, любуюсь на мелких Микки-Маусов, изображённых на моём единственном вкладыше, и снова закрываю.

Сегодня я несу книжечку в школу. Достаю, как бы случайно. Выкладываю рядом с учебниками. Не замечают. При первой же выходке Чернова, ударю его ею по башке, чтобы привлечь внимание.

План срабатывает. Ударенный Серёжка отбирает у меня книжечку, рассматривает Микки-Маусов. Подходит Вовка:

– У меня похожий есть, – говорит он, – могу поменяться.

– Давай, – говорю я. Здорово! Теперь у меня будет Вовкин вкладыш. Любимый трогал его своими руками.

У Вовки семь вкладышей. С надписями LAZER, TURBO и FINAL. Все они с машинками и футболистами. Мне нравится тот, который он назвал «похожим». На нём смешной человечек с лицом в форме груши.

– Такие в Прохоровке на базаре продают, – говорит Лёля, рассматривая человечка из-за моего плеча, – Мне тоже купят на каникулах.

А может это любовь?

По телевизору в середине всех передач стали делать паузы для рекламы. Так необычно: смотришь себе кино, и вдруг на самом интересном месте: Стиморол! Марс! Баунти! Одно за другим. Говорят, это всё в Москве уже, правда, можно купить. Я завидую дядьке из рекламы, откусывающему внушительный кусок от необычного шоколадного батончика в чёрной обёртке с иностранными буквами. Мне бы такую обёртку. Я отдала бы за неё несколько вкладышей. О самом батончике я даже не мечтаю. Сегодня Маринкин дядя Коля привёз ей клубничную шоколадку в яркой необычной обёртке. Рядовая плитка, только с жидкой розовой начинкой внутри. Вкуснотища неимоверная. Жалко, что мне достался один кусочек. А ещё подруга угостила меня американским лимонадом из большой мягкой бутылки. Это что-то! На вкус настоящий апельсин, и даже язык от него оранжевый. Завтра Маринку забирают погостить в город, потому, что там у неё родился братик.

– Что я тут без тебя делать буду? – сокрушаюсь я. Каникулы только начинаются. Нинка приедет аж в июле, потому что весь первый месяц у неё в школе практика.

– А к нам сегодня дядь Паша приезжает, с Украины – говорит Маринка, – с моим двоюродным братом – Лёшкой. Вот с ним и погуляешь.

Издевается. Помню я этого Лёшку, маленький, белобрысый и разговаривает по-деревенски, как моя Нянька.

– Не по-деревенски, а по-украински, – поясняет Маринка.

Дядя Паша приезжает вечером. Я наблюдаю из-за забора, как он обнимает бабу Зину, и затаскивает во двор сумку на колёсиках. Видимо, приехал надолго. Лёшка и девочка лет четырёх, приехавшая с ними, шумно ловят кошек за хвосты. Почему все городские так странно реагируют на кошек? Маринка стоит тут же у калитки, снисходительно разглядывая брата. Лёшка раздет по пояс. Таким я помню его в детстве. Голым, в больших тапках, и с котом в руках. Но теперь Маринкин брат немного подрос и похудел, и от того, что он без рубашки, мне становится неудобно.

– Ну, всё, и этот влюбился, – объявляет Маринка вечером, прыгая «в десяточки» на скакалке.

– Как влюбился? – поражаюсь я, – он же твой брат.

– Это Ира мне сестра, ну девочка вот эта маленькая, а Лёшка – дяде Паше неродной. Просто сын его жены, – объясняет Маринка и наступает на скакалку, – стратила.

Я начинаю с семёрочек – на одной ножке:

– А как ты поняла, что он это… ну, влюбился? – выстукиваю я босоножками по пыли.

– Он так смотрит на меня, – загадочно улыбается подруга.

Ну, ясно, у неё всегда один аргумент – смотрит. Мало ли что? Есть глаза и смотрит. Лёшка выходит на улицу и кидает ножичек в песок – привлекает Маринкино внимание. Влюблённый…

Маринка уехала рано утром. Я сижу на лавке с Нянькой, слушаю частушки про «Милёнка». Что я буду весь месяц делать здесь одна? У меня в руках пяльцы. Я не люблю вышивать, но надо чем-то себя занять.

– Нынче праздник, – говорит Нянька, – ничего нельзя работать.

– У тебя каждый день такой праздник, – говорю я, как дедушка, – в церковь поедешь?

– У субботу, – Нянька всегда говорит «У субботу, у школу, у церкву».

– Я Нинке письмо передам, – объясняю я и протыкаю палец иголкой.

– Говорила я табе, – Нянька срывает из-под ног пыльный подорожник, подаёт мне, – а ты неслух.

– Давай за ягодами, что-ли, сходим? – я слюнявлю листок, чувствуя песок на зубах.

– Какие табе ягоды? Нету их ещё. Рано, – Нянька рисует палкой на пыли свою фамилию «Маслова». Это единственное слово, которое она умеет писать. Этому её учили в «Ликбезе». О ликбезах я узнала в этом году из учебника истории.

Во дворе Королёвой мелькает Лёшкина голова, кажется, он тоже томится бездельем и следит за мной, но подойти при Няньке не рискует.

– Ну ладно, я пошла «Санту» смотреть, – говорю я.

– А я по воду, – Нянька поднимается, напевая что-то про коромысло.

Я хлопаю калиткой и возвращаюсь на лавку, прихватив с собой двух котят, для компании.

Лёшка реагирует мгновенно: полминуты крутится у своего забора, ловит котёнка и направляется ко мне.

– С китами сидишь? – спрашивает он вместо приветствия.

– Ага, – отвечаю, одновременно догадываясь, что киты – это коты.

– А я своего принёс. На, подывись, – Лёшка сажает котёнка на мою лавку, тот тут же, взъерошившись, даёт дёру. Я смеюсь не столько с кота, сколько с украинского языка. Я догадываюсь, что Лёшка хотел сказать: «посмотри», но на «подавись» это было больше похоже.

Из-за ворот выглядывает Ира, та, которая настоящая дочка дяди Паши.

– Це моя сестра, – говорит Лёшка, – Ира, иди до нас, не бойся.

Либо украинский язык такой лёгкий, либо Лёшка говорит на смешанном русско-украинском, но понимать Маринкиного брата я начинаю сразу.

Лёшка младше меня на два месяца и ниже на полголовы. На голой спине у него шрам.

– Это мне операцию делали – шишку вырезали, – рассказывает он. Мне делается неприятно от его слов, но уважение к этому мальчишке растёт. Во-первых, человеку делали настоящую операцию. А во-вторых, любой другой мальчик, будь он на месте Лёшки, сказал бы, что это-след от фашистской пули или бандитского ножа. Они все такие хвастуны.

Ира похожа на брата, хотя и мамы у них разные: такая же белобрысая и голубоглазая, разговаривает на украинском, как маленькая бабёнка. Заметно, что Лёшка сестру любит. Он запрещает ей есть зелёные вишни, и целовать кошек. Хотя сам ест и целует. И её – Ирку тоже целует и щекочет. Тогда она закатывается в смехе и писке и кричит: «Лёшка, ласкотно!»

Мне с ними весело. Веселей, чем с Маринкой. О ней я всё знаю, и ничего нового она рассказать не может, только про своего Чистякова. А про Мишку мне слушать неинтересно. Потому что о нём я тоже всё знаю, и мне он не нравится. Хотя, когда Мишку расписывает Королёва, мне кажется, что речь идёт о каком-то другом мальчике. Уж очень он получается хороший и интересный. Хотя интересного там – ничего. Длинный и вечно грустный. Вот Лёшка, действительно, интересный. Он умеет рисовать многоугольные звёздочки, и красить так, что они кажутся объёмными. А ещё он очень похоже рисует Чипа и Дейла из воскресных мультиков. И вообще, разговаривать с Лёшкой о чём бы то ни было намного приятней, чем с Маринкой о Мишке. Мне вообще не интересны беседы о мальчиках и о любви. А Маринка даже в пупсики теперь играет так, что все у неё там влюбляются. Как ей это не надоело? Я вот тоже люблю Вовку, но это ж не значит, что я всё время должна о нём думать. Тем более, что сейчас каникулы.

С Лёшкой не попрыгаешь в десяточки, и не поиграешь в пупсики. Зато мы с ним ходим в Красный ров, собираем «чёртовы пальцы», а потом обтачиваем их на дедушкином станке, из гладких песочно-коричневых пальцы становятся белыми и шершавыми. Ира всё время крутится рядом и всячески развлекает нас. Она совсем маленькая, и очень смешная. Однажды она зачем-то сняла трусы и, повернувшись к нам задом, наклонилась. Как мы тогда хохотали!

– У тебя там резьба сбилась, – смеялся Лёшка, потом брал себя в руки, и старался сыграть старшего брата, – надень штаны, не балуйся. Но не сдерживался и заходился хохотом.

Мне было весело и стыдно одновременно. Почему-то Иркина попа запомнилась, как нечто запретное, чего в присутствии Лёшки не должно было бы быть. Но оно было. И теперь я краснею, вспоминая дома этот случай.

Я заметила, что с Иркой всегда веселее. Поэтому, если сестрёнка исчезала во дворе, Лёшка тут же тащил её обратно. Словно наедине со мной ему неловко. У меня, кстати, такое же чувство: при Ирке общение идёт легко и непринуждённо, а стоит остаться вдвоём, я начинаю Лёшку слегка стеснятся, и не могу придумать тему для разговора. Но, к счастью, Ирка всегда рядом. Хотя, иногда, особенно вечером, мне хочется побыть с Лёшкой вдвоём. Наверное, потому, что вечером нам есть чем заняться.

По вечерам мы обычно играем в бадминтон, играем до тех пор, пока не прогонят мимо нашего порядка коров с пастбища. После этого дедушка закрывает калитку, и строго зовёт:

– Внуча! – это значит, что надо идти домой.

– Иду, – отзываюсь я и продолжаю играть до тех пор, пока в темноте становится не видно валанчика.

– Внуч, – говорит дедушка откуда-то из-за забора, – бабушка уже подоила, я замыкаю дверь на глухую.

– Ну, деда Мить, – вступается Лёшка, – ну можно ещё чуть-чуть?

– Всё, разговор окончен – дедушка идёт в глубь двора. Но я по голосу чувствую, что он, на самом деле, не сердится.

С утра, едва проснувшись, я выбегаю на улицу. И жду друга на скамейке.

– Внуча, ну некрасиво так, – качает головой дедушка, – Иди в хату, не показывай, что ждёшь его, как жениха.

Я, честно, не понимаю, почему дедушка так говорит. Почему с Маринкой красиво, а с Лёшкой – нет? При чём тут жених? Почему с Лёшкой нельзя заходить в хату? Странные все кругом. Помешались на этой любви и женихах. Неужели с мальчиками нельзя просто дружить. Я всё детство в городе дружила со Славкой, и мысли не могла допустить, что «Славка – мой жених». А вот Королёва сразу так решила, когда я ей рассказала про то, что мы вместе ходили в школу и обратно.

С утра шёл дождь, сейчас распогодилось, и ласточки летают высоко. Мы с Лёшкой сняли обувь, и топчемся в скользкой дорожной грязи, она сочится между пальцами и хлюпает. Ира не с нами, она спит. Я не понимаю, как можно спать днём.

– Когда я уеду – напишешь мне письмо? – спрашивает Лёшка.

– Зачем? – я никогда не переписывалась с мальчиком, только с девочками и с редакцией «Мурзилки». Девочки мне отвечали. Редакция нет.

– Ну, покажешь, как ты научилась рисовать Дейла.

Дейла, с его двумя передними зубами, мне рисовать очень нравится. Хотя я всегда предпочитала рисовать людей. А у Лёшки люди получаются длиннорукие и широкоплечие, как орангутанги.

– Хорошо, а как раз побачу, как ты людей рисовать научишься.

Я уже не понимаю на каком языке мы оба говорим. За то время, что Лёшка здесь я выучила весь украинский, а он – весь русский. Я уже не слышу разницы между этими двумя языками. Сначала я вставляла украинские словечки в свою речь специально, чтобы удивить Лёшку. Но он не удивлялся, и я привыкла.

Вечер. К нам на низ пришла Маринка Сонюшка. Мне не хочется, чтобы она гуляла с нами, и я по привычке хочу спрятаться от малявки. Делаю Лёшке знаки, но он не понимает. Более того, ему, кажется, нравится, что она пришла. Они разговаривают о Харькове, где у Сонюшки, оказывается, есть родственники. Я чувствую, что злюсь на Лёшку. Встаю и иду в сторону дороги. Молча.

– Ты далеко пишла? – кричит Лёшка.

– Гулять, – говорю я раздражённо.

– А, – Лёшка удовлетворённо кивает головой и поворачивается к Маринке.

Зачем она припёрлась сюда со своими разговорами? Так было всё хорошо. Хоть бы она уехала. Не хочу никого здесь видеть. Лёшка только мой друг.

Вдруг почти у меня из-под ног что-то выскальзывает, шурша травой.

– Змеёныш, – воплю я, – не успевая испугаться.

Прямо у моих ног маленькая серебристая змейка. Я в ужасе. Я никогда не видела змей, несмотря на то, что живу в деревне. Да и дедушка говорил, что они у нас не водятся.

Лёшка, забыв про Сонюшку, несётся ко мне со всех ног. Наряду с зарождающимся испугом, я чувствую радость.

– Где? – Лёшкины глаза бегают, как перед охотой на мамонта, – Ух ты! – он моментально улавливает шелест в траве, замахивается ракеткой от бадминтона и, бах.

Змея не успевает уползти в кусты.

Потом мы, всё на той же ракетке, гордые и смелые, несём мёртвую змею моему дедушке. Он сильно удивляется, говорит, что это – медянка и выбрасывает её на навоз.

Сонюшка больше не приходила, наверное, боялась змей. Но произошло нечто похуже – приехала Королёва. Время с Лёшкой прошло так быстро и интересно, что я даже забыла о подруге, и совсем не ждала её так скоро.

Утром я, как обычно, дожидалась Лёшку на скамейке. Из-за угла послышались голоса. Маринка в новом платье вяло помахала мне рукой, и прошла во двор вместе с дядей Колей, тётей Тоней и Анькой.

– Выйдешь? – спросила я из вежливости, на самом деле, мне хотелось, чтобы вышел Лёшка. Я сидела на скамейке долго, из Королёвской хаты никто из друзей не вышел. Потом я видела их обоих на огороде в горохе. Лёшка размахивал руками, а Маринка хохотала, как дура.

Только вечером, когда уже садилось солнце, соседи всей семейкой вышли на лавку. Я наблюдала в щёлку. Лёшка сидел на пеньке и выстругивал что-то ножичком. Я вышла из калитки, сделав вид, что смотрю почту в ящике. Маринка, заметив меня, встала. Подошла с уставшим и загадочным видом.

– Привет, Ну как ты тут без меня?

«Отлично», – хотелось сказать мне, но я, как вежливая подруга, ответила, что скучала, и спросила, что нового в городе? Зря я это спросила. Маринка подробно начала рассказывать мне о мальчике – Алёше из соседнего подъезда, влюблённого в неё по уши. Он подошёл к ней в первый же день её городской жизни, и сказал, что никогда не встречал подобной красотки. Потом Алёша познакомил её с друзьями, и все они вместе ходили в кино на взрослый фильм «Обнажённая в шляпе». Его реклама идёт по телевизору. Вообще-то, туда не пускают до шестнадцати.

– А потом, – Маринка мечтательно смотрела вдаль, – потом мы ездили к нему на дачу, на шашлыки.

– И тебя отпустили? – я недоверчиво смотрела на Маринку, подозревая, что она мне просто пересказывает услышанную от Аньки, а может и выдуманную, историю, а на самом деле красотка Королёва весь месяц нянчила маленького брата.

– Отпустили. Я сказала, что еду в гости к подруге, – сказала Маринка, и я окончательно поняла, что она всё врёт. Как же отпустит тётя Света свою двенадцатилетнюю дочь, которая и в городе ни разу не была, к какой-то новой подруге. Мне стало скучно, и я начала думать о своём Лёшке. Почему он не подходит. И вообще ведёт себя совсем не так, как вчера. Сидит грустный, причёсанный. Рубашку надел. Неужели, он, правда, влюблён в Королёву? Но ведь за всё это время мы даже не разговаривали о ней. Ведь всё было так хорошо.

– А в меня твой брат влюбился, – неожиданно для себя, ляпнула я, перебив тараторящую подругу. Мне почему-то захотелось поругаться с ней.

– Ты что? – Маринка засмеялась. Мне показалось это оскорбительным, – он в меня влюблён, разве не видно?

К сожаленью, это было видно…

В первый раз, Маринкина самоуверенность не вызвала у меня смех.

Утром я встала в боевом настроении, и надела новый, ждущий особого случая, костюм, который мама назвала «сногсшибательным». У сногсшибательного костюма была короткая обтягивающая юбка, которая сильно меня смущала. Я думала, что не рискну надеть этот костюм ещё года два, точно. Но сегодня, мне показалось, что юбка могла бы быть и покороче.

Я смотрю на себя в зеркало. Красивая ли я? Как-то никогда об этом не задумывалась. Тёмные густые волосы до плеч, серые глаза, уже почти выросли зубы, которые называются клыки. Почему они так медленно расту? Уже год хожу без зубов. Как сильно у меня выделяются косточки ниже шеи, я раньше их не замечала. По-моему, это очень красиво, как-то элегантно. Никогда не пользовалась словом «элегантно». Но, по-моему, именно оно здесь подходит. Я стройная и высокая. На ногах небольшие, но тёмные волосы. Это уже не очень. Тоже раньше не обращала внимания. Когда они успели вырасти? Мне всегда хотелось выглядеть младше своих лет. Я завязывала два хвостика махровыми резинками ядовито-зелёного цвета. Их привезла мама ещё зимой, и они у меня до сих пор не растянулись, потому что я надеваю их на обычные аптечные. Я ходила в дурацкой детской юбке в цветочек и в старой футболке с надписью «спорт». Я улыбалась, выставляя напоказ отсутствие зубов, которое казалось мне милым. Какая же я дурочка. Вот Королёва, когда у неё не было клыков, вообще перестала улыбаться «с зубами». Зубы выросли, а у неё так и осталась привычка высокомерно ухмыляться уголками рта.

А я такая малышка-переросток. Только сейчас я это заметила. Не удивительно, что Лёшка влюбился в Маринку, а не в меня. Ну, ничего, сейчас я всё исправлю. Я снимаю, уже довольно замусоленные, резинки с хвостов и распускаю волосы по плечам. Закалываю чёлку заколкой-листиком. Такой он меня ещё не видел.

Сижу на скамейке, рассматривая свои ноги, загоревшие до колен. Волосы с непривычки лезут в лицо. Во дворе у бабы Зины хлопает дверь. Маринкина светлая макушка, мелькнула за забором. Она направляется ко мне, всё с тем же надменно-уставшим выражением лица, появившимся после города.

– Привет, – осматривает меня подруга с ног до головы, – ты знаешь, что у тебя колхозный загар?

Вот тебе раз, приехали. Побыла Марина один раз в городе, называется. Мне хочется напомнить Королёвой, что я, вообще-то, девочка городская. И почти три года училась в городской школе. А она даже в детский сад никогда не ходила. Всю жизнь с бабкой Зиной в деревне просидела. Но я молчу, потому что если сейчас поссорюсь с подругой, могу не увидеть сегодня Лёшку. Да и ничего хорошего я от неё не ждала услышать. Королёва думает только о себе, и ни о какой другой красоте знать не хочет.

– Убирала сейчас в хате, еле полы отмыла, – вздохнув сказала Маринка, и стала похожа на тётю Свету, – эти украинцы босиком и по улице, и по хате… Грязи нанесли. Так хочется в город. Я скучаю по Алёшке.

Маринка быстро переключилась и принялась сочинять новые приключения о своей выдуманной любви. Я слушала вполуха, думая, как бы побыстрее уговорить подругу пойти к ней домой. Видимо Лёшка выходить не собирался. Боже мой, зачем всё так быстро закончилось? Ещё два дня назад всё было совсем по-другому. Так по-детски просто. А сейчас я вдруг резко выросла. Если бы всё повторить, я бы вела себя совсем иначе. А ведь он любил меня. Любил. Тогда я не думала, а теперь понимаю. Ведь он просил написать ему письмо. Я буду писать, обязательно. Надо взять у него адрес. Вот она настоящая первая любовь. Никакой Вовка Лифанов не сравнится с тем, что творится у меня в душе сейчас. Мне хочется видеть Лёшку, мне хочется думать и говорить только о нём. Мне хочется поцеловать его. Ведь влюблённые целуются. А поцеловать Вовку мне не хотелось. Мне даже противно думать об этом. С Лифановым я хотела просто дружить. А Лёшка… У него такие крепкие руки. На них мышцы и венки выделяются, как у взрослых мужчин. А ведь мы с ним держались за руки, когда катались по скользкой дождевой грязи. Его прикосновение до сих пор на моей ладошке…

– Пойдём ко мне, – неожиданно предлагает Маринка, – полы теперь высохли, чисто, свободно. Харьковчане, утром, уехали…

Я чувствую, как в бок, прямо в самое сердце вонзается нож. Вот почему символ любви – сердечко со стрелой. Ну и зачем мне теперь жить дальше?

Я сижу у Королёвой в хате, мы играем в морской бой. Я бью Маринкины корабли, не задумываясь, наугад. Мне не хочется думать и говорить ни о чём, кроме Лёшки. Но Королёвой я не скажу, ни слова. Она поднимет меня на смех.

Я проигрываю, понимая, что Маринка, схитрила, и свой последний однопалубный корабль подрисовала в самом конце игры. Но мне всё равно, я переворачиваю свой листок, сзади на нём Лёшкиной рукой нарисована широкоплечая и длиннорукая, но очень милая девочка в окружении объёмных звёзд. На ней юбка в цветочек и спортивная футболка, а на голове два хвостика…

Анкета для друзей

У дедушки в ящике стола рядом с лампочками, запакованными в коробочки из жёлтого картона, лежат четыре общих тетради. Я разрабатываю план, как бы попросить одну, потому что дедушка в свой стол мне залезать не разрешает. Там у него документы, старые фотографии и подшивка журналов «Роман-газета». Дедушка замыкает свой стол на ключ, который висит в его комнате на гвоздике. Я прекрасно знаю этот ключ, с железным потёртым брелочком. Тем более, что свою половину стола, там, где лежат мои не школьные тетради: гадалки и песенники, я замыкаю этим же ключом. Я уверена, что дедушке никогда не заглядывает в мою половину, а он, видимо, уверен, что я не лажу в его тумбу. Поэтому, попросить у него толстую зелёную тетрадь, которая хорошо подошла бы мне для анкеты – это значит признать, что я в его стол иногда заглядываю. Но анкету мне очень нужно завести именно сегодня. Вчера Королёва приносила в школу свою анкету, и её заполняли все в классе: и мальчишки тоже. Кстати, делали они это с удовольствием. Чернов даже расстроился, когда вопросы закончились. И попросил заполнить что-нибудь ещё. Я пообещала принести завтра ему свою тетрадку. Которой, на самом деле, у меня не было. Вернее, была, конечно, но она совсем детская и вопросы там такие смешные: «любимый цвет, любимый цветок», и даже – «любимый мультик». Позор просто. Вот у Королёвой вопросы совсем другие: «кто нравится из класса? Умеешь ли ты целоваться?» Не знаю, рискну ли я написать такие откровенные вещи, но спросить: «как ты относишься к хозяйке анкеты?» и «с кем хотел (а) бы встречаться?» задам обязательно. Интересно, что написал Чернов у Королёвой? Сегодня с четвёртого урока её забрали на олимпиаду по биологии, и Маринка уехала в Прохоровку вместе с заветной тетрадкой. Я очень хочу себе на память почерк Серёжки Чернова. Этот листок, заполненный его рукой, будет просто счастьем для меня. Я люблю, когда что-то напоминает мне о Серёжке, потому что всё время о нём думаю. Я собираю его записки с дразнилками, колпачки от его ручек, и складываю дома в свою половину стола под ключ. Мне приятно доставать это всё по вечерам, зная, что эти вещички держал в руках самый лучший мальчик планеты. Я не понимаю, как можно любить кого-то кроме Чернова. Сейчас я со смехом вспоминаю свои чувства к малому Лифанову. Вовка ещё совсем ребёнок. Как я раньше не замечала этого? Наверное, это и не было любовью. Или это была детская любовь, которую мне помог забыть этим летом Лёшка – брат Королёвой. В общем, не знаю, что за чувства я испытывала к мальчишкам раньше, но сейчас – к Чернову, это что-то совсем другое. Я не хочу дружить с ним, обмениваясь вкладышами и не горю желанием побегать вместе босиком по дождю. Мне хотелось бы посидеть с ним на скамейке. Вечером. Молча. Касаясь друг друга плечами. Я представляю, как он поднимает с травы велосипед, и смотрит мне в глаза. Долго и грустно. А потом уезжает в темноту, а я захожу домой и ставлю в банку букет ромашек, привезённый им. Так было у Маринкиной Аньки с её Сашкой, которого она сейчас ждёт из армии. Я бы тоже ждала Чернова из армии, и обязательно бы дождалась, не то, что неверные девчонки из песен. Я плакала настоящими слезами, переписывая в песенник «Солдатскую любовь»:

Весеннею порою, под грустный шум дождя,

На службу провожала девчонка паренька,

Дождаться обещала, целуя горячо,

А он смотрел с тревогой в красивое лицо…»

Интересно, Серёжке нравится моё лицо? Мне кажется, что я красивее многих девчонок из класса, почти у всех них в этом году лица покрылись прыщами, а лбы и носы блестят, как будто, намазанные кремом. У меня всего этого нет. Правда, у Королёвой тоже. Но, к тому, что подруга – неизменно первая красавица школы, я давно привыкла.

Чернова я заметила на первое сентября: по привычке я искала глазами Лифанова, но мой взгляд непроизвольно останавливался на Серёжке, таком повзрослевшем за лето. Он здоровался с другими пацанами за руку, как настоящий взрослый мужик. А прошлогодний серый, его парадный, пиджак, казалось вот-вот треснет по швам на широченных плечах

Чернова. Именно плечи врезались в моё сознание, растоптав там последние остатки любви к Вовке и Лёшке. Как можно было любить пацанов, которые ниже меня ростом? С ними даже обниматься неудобно. Хотя, раньше меня и не тянуло обниматься с мальчишками…

Белобрысый, немного толстоватый, Чернов, который два года сидел со мной за одной партой, колол циркулем в плечо и портил школьные принадлежности, вдруг стал для меня самым, что ни на есть, настоящим мужчиной: самым красивым, самым умным, самым смелым, самым-самым…

На первой странице анкеты я вывожу красным фломастером, как у Маринки:

«Писал не писатель, писал не поэт. Писала девчонка тринадцати лет».

Получается красиво. Рядом с надписью – зубастая мордочка Дейла и объёмные звёздочки (Лёшкина школа), я хочу нарисовать сердечки, но, наверное, это будет слишком откровенно. Над вопросами размышляю долго. Оценивая каждый и примеряя его к Чернову:

«Встречаешься с кем-нибудь?» – Так было у Королёвой. Глупый, на мой взгляд, вопрос. У нас в классе ещё никто ни с кем не встречается, кроме Лёльки. И то, я полагаю, что это лишь слухи или выдумки самой Гараниной.

Можно пойти хитрым путём – завернуть листок уголком и написать сверху «Секрет». Обязательно ведь все полезут в этот конвертик. На первом развороте будет надпись «Не открывай, себя погубишь…» А на втором «Теперь пиши, кого ты любишь». Я видела такое у девчонок, но, как правило, внутри таких секретиков обычно лишь, непонятно чьи, инициалы в сердечках. А ещё некоторые девчонки пишут огромными буквами загадочное «ЕГО», а потом сидишь – гадаешь, кого это – «его» может любить страшненькая девочка, которую никто не замечает. Да и мальчики в эти секреты могут и не заглянуть – больно правильные.

«Была ли в твоей жизни настоящая любовь?» – это можно оставить. А вдруг, Чернов тайно влюблён в меня, и хочет сделать признание именно в моей анкете.

«Какие парни (девушки) тебе нравятся?» – Делаю вид, что анкета составлялась исключительно для подруг, поэтому слово – девушки, пишу в скобках. Долго раздумываю, не написать ли «мальчики (девочки)», но у Королёвой было имен так, по-взрослому, «парни». Никто не засмеялся.

«Любимое имя» – ответ на этот вопрос о многом скажет. Три года моим любимым именем было – Вова. А «Серёжа» казалось обычным и невзрачным. А сейчас всё изменилось. Хотя в анкетах, я всегда писала нейтральное и модное – Андрей. Но я думаю, что Чернов будет честным. Мальчишки всегда более прямолинейны. Они же первые признаются в любви. Вот Чистяков Королёвой уже признался. Правда, после этого избегает её всеми способами. А Маринка снова страдает. По-моему, ей нравится роль измученной красавицы. Я вот считаю, что проявлять свои чувства на людях – стыдно.

«Сможешь ли ты изменить любимому?» – очень нужный вопрос – сразу расскажет о порядочности человека. Я не понимаю, как это возможно, но ведь столько фильмов и сериалов про измены. Наверное, есть люди, которым зачем-то это нужно.

«Сможешь встречаться с двумя одновременно?» – если бы я не знала, что Маринкина Анька именно так и делает, я бы сочла вопрос сущей глупостью. Но, оказывается, возможно и такое. Интересно было бы узнать, зачем Анька так делает? Но она с нами не общается, видимо, считает нас детьми. А мы ведь уже совсем не дети? Боже мой, если бы взрослые знали, что нам, в тринадцать лет, жить намного сложнее, чем им.

…

Мою анкету заполнил весь класс, кроме Него. Я постеснялась дать её Серёжке. К тому же, прочла его ответы у Королёвой. Он любит какую-то О. Б. Никогда ей не изменит. Встречаться с двумя не может. Из класса никто не нравится. Любимое имя – Ольга.

Всё! Моря жизнь кончена!

…Интересно, кто такая эта О. Б.? Наверное, приезжает к ним в Плоту на каникулы.

Первая ревность, или Подруга моя, подруга…

Почему, стоит мне рассказать Королёвой о своих чувствах к парню, она тут же начинает мне всячески вредить? Хихикает и намекает при посторонних, при каждой мелкой ссоре, обещает рассказать обо всём объекту моей любви, или, как в этот раз – пристаёт к нему сама.

Я не знаю, о чём переписывалась Маринка с Черновым всю химию, потому что даже боялась узнать. Ведь Серёжка – это не Вова Лифанов. Тут всё серьёзно. Это Настоящая любовь. И если Королёва посмела бы поступить так, как тогда в пятом классе, я бы не простила её ни за что.

Сегодня не было физика, и урок вёл Рустам. Естественно, никто его не слушал, и физикой не занимался. Неманихина с Черновым по очереди вслух читали газету про Это. Мне было стыдно смотреть на Серёжку. И ему видимо тоже, потому что он сидел, отвернувшись к другому ряду, весь красный. Может быть, он правда стеснялся произносить глупости, а может Королёва всё-таки написала ему что-то обо мне. К тому же уже третий урок подряд, Маринка лезет к Серёжке сама: отнимает готовальню, пинает его дипломат своей красной туфлей-лодочкой. Чернов смеясь, заламывает ей руки за спину, наклоняясь низко-низко к лицу Королёвой. Почему мне так больно на это смотреть?

Королёвой ничего не стоит влюбить в себя Серёжку. Всё-таки она – первая красавица. Но ведь, он сам писал в её анкете, что не изменяет, с двумя не может, любит О. Б. Пусть он и дальше любит эту неизвестную О. Б. Только не Королёву! Этого я не переживу. Фу. Начинаю, замечать, что мыслю, как Маринка. Что значит «Не переживу»? Переживу, конечно, просто так говорят все влюблённые. Некоторые, действительно, умирают из-за любви, как девушки из песни про хулигана: «Убила Галка Риточку-блондинку, Убил и Галку Сашка-атаман». Красиво, конечно, умереть из-за любви. Я бы тоже смогла, если бы умереть – это не было навсегда…

На перемене Маринка сказала, что лезет к Серёжке назло Чистякову. Хотя, зачем ей злить Мишку мне не понятно.

– Я хочу, чтобы он приревновал меня, – говорит подруга.

Я совсем недавно узнала значение слова «ревность», а прочувствовала только сегодня…

Жестокая жизнь и жалостливые песни

Ирка Швецова учится на класс младше нас и тоже живёт в Малояблоново, только на верху села. Раньше мы редко с ней общались, как и со всеми малолетками. Но в очередную нашу с Королёвой ссору, Швецова оказалась в гостях у Маринки. Конечно, вскоре мы с подругой помирились, но Ирка не исчезла из нашей жизни. Да, в общем-то, я и не жалею. Не такая уж она и малолетка. Всего-то на год младше. К тому, же мне так надоедает Королёвское нытьё о любви, что я рада появлению третьей подруги, которая смотрит на вещи более реально и даже несколько приземлено.

– Ой, – корчит рожу Ирка, покачивая ногой в розовой мыльнице – зачем тебе этот Чистяков нужен? Он же страшён, как моя жизнь.

Я хохочу. Во-первых, из-за фразы «страшён, как жизнь», во-вторых, от злорадства: кто бы ещё так обломал Маринку? Кстати «облом» – сейчас, самое популярное слово. Все стараются друг друга обломать. Только я ещё не научилась этого делать – мне неприятно унижать людей, а «обломанным» быть унизительно.

Ирка Швецова обламывает всех, кроме меня. Меня не за что обламывать, потому что я слишком добрая и мягкая. Так все говорят. И ещё говорят, что мне будет трудно жить с таким характером. Я уже сама начинаю в этом убеждаться. Мне порой кажется, что Королёву и Лёльку Гаранину любят вовсе не за красоту, а за вредность. А меня дедушка учил, что доброта, честность, справедливость и взаимовыручка – это хорошо. А сплетники, лицемеры и всевозможные злюки – плохо. Дедушка сам добрый и справедливый. И жить ему на свете очень даже легко, потому что его все уважают. И бабушка у меня добрая и мягкая: никогда в жизни не кричит и не ругается, и настроение у неё всегда хорошее. Я похожа на дедушку и на бабушку вместе. Но не внешне, а по характеру. Внешне, я похожа на маму. А мама у меня красавица. Это замечают все вокруг. А вот моей красоты одноклассники не замечают. Нет, они меня, конечно, не ненавидят, и относятся вполне нормально, но, ни одной любовной записки мне никто никогда не прислал. Только Королёвский брат – Лёшка летом рисовал мой портрет и предлагал переписываться, и то, стоило появиться Маринке, он тут же переключился на неё. Я не знаю уже, всегда ли взрослые бывают правы? Видимо – нет. И моя доброта меня часто подводит. Интересно, какой бы я выросла, если бы осталась учиться в городе. Наверное, если бы меня воспитывала мама, я бы добилась звания первой красавицы. Ведь, моя мама всегда всего добивается. А я похожа на неё… Внешне.

Как сложно всё в жизни. Почему в сказках всегда побеждает добрая Василиса Премудрая, но интереснее смотреть на вредную Ведьму? Почему фразу из мультика про чертёнка «Люби себя, чихай на всех, и в жизни ждёт тебя успех» все осуждали? Вот Королёва любит только себя, ну ещё немного Мишку. И всё у неё, у вредной красавицы, отлично. А на меня она чихать хотела. Она и ссорится со мной постоянно, и в моей анкете на вопрос «дорожишь ли ты дружбой?», немедля написала «нет». Я была в ужасе от такой правды. Тогда я впервые подумала, что иногда врать просто необходимо. Хорошо, что появилась Ирка. Буду дружить с ней. Зачем мне подруга-эгоистка?

Я открываю яркий, в наклейках, песенник Швецовой. Когда поближе знакомишься с какой-то новой девочкой, обязательно нужно взять у неё песенник, вдруг там что-то такое, чего ещё нет у тебя. У грубоватой Ирки вряд ли будет что-нибудь душевное. Но я и не хочу сейчас плаксивых песенок. Буду себя перевоспитывать. На первой странице вполне подходящий стишок, в Иркином духе:

«Если ты плачешь, а парень смеётся,

Плюнь ему в рожу – пускай захлебнётся».

Перечитываю несколько раз и улыбаюсь. Молодец Швецова. Правда, потом идёт «мудрое» высказывание, такие очень любит Королёва:

«Любить одного – гордость, двух – подлость».

Я листаю тетрадь дальше, натыкаюсь на незнакомую песню. Читаю:

«В океане средь могучих волн,

Где дельфины нежатся с пелёнок,

Как-то раз попался под рыбацкий борт, под рыбацкий борт,

Маленький попался дельфинёнок…»

Я плачу, торопливо переписывая «Дельфинёнка» в свою тетрадь после песни о том, как «Судили парня молодого». Всё-таки, быть доброй лучше. И мягкий характер – это плюс. Ведь дельфинёнок – такой добрый и наивный. Ну и что, что он погиб? Зато его помнят, и жалеют. Ведь, красивый парень из песни, сделавший в жизни много злого, на самом деле оказался хорошим человеком, любящим своих близких. И Ирка, на самом деле лишь претворяется жестокой. И Королёва, скорее всего, совсем не такая эгоистка, какой хочет казаться. Иначе, почему они ревут над красивыми песнями про «Шута и Королеву» про «Ковыляй потихонечку»? От этого открытия у меня печёт лицо, я подставляю к щеке холодную ладошку и листаю ту часть тетрадки, где разноцветными буквами написано: «Икалка. Чихалка. Значение взглядов. Горит лицо…». Нахожу колонку «Вторник». Мечтает. Ура! Чернов обо мне мечтает! А почему бы и нет? У меня нет оснований не верить своей гадалке.

Три мужских туалета

Маринка Муртазаева, которая три года была Шрайбикусом, стала Лёней Голубковым. Просто она – Муртазаева Марина Мухтаровна – МММ. А Лёня Голубков – такой смешной дядька, который это самое «МММ» рекламирует. А ещё МММ – это три мужских туалета. Ну, потому что на них пишется буква М. На наших школьных деревянных туалетах тоже синей краской написано «М» и «Ж». В стене, разделяющей, мужскую и женскую половину, как раз на уровне пояса – небольшая круглая дырка. Её приходится закрывать ладошкой. Обычно, это делают девочки, которые ходят туда по двое. Мальчишки, видимо, уверены, что за ними не будут подсматривать, или просто не стесняются. Я стараюсь ходить в туалет только, если никого из мальчиков нет рядом. А вот им совершенно всё равно. Когда-то, я сопровождала в «Ж» Аньку Губанову, заодно закрывая спиной дырку в стене, в это время в «М» зашёл Лифанов. И пока они с Анькой делали каждый свои дела (это было хорошо слышно), я узнала два новых анекдота на туалетную тему. Мы с Губановой и Вовка за стенкой хохотали так, что директриса, которая вышла на крыльцо – разогнать тех, кто плюёт там семечки, заподозрила неладное. И стояла во дворе, пока мы не вышли. Видимо, чтобы убедиться, что мальчики и девочки ходят в разные туалеты. С тех пор туалетная тема у нас в школе стоит остро. Даже девочкам запрещено бегать туда по парам. Королёва очень переживает по этому поводу, потому что сегодня у неё первый раз «пошло». Как и во всём, Маринка снова оказалась первой из класса. Как ей одной теперь справится со всем этим делом у себя в синих спортивных штанах «Пума»? Кто будет закрывать рукой дырку в стене? Ведь теперь её просто необходимо закрывать. Я с ужасом и радостью жду, когда у меня тоже «пойдёт». Наверное, после этого девочка становится настоящей девушкой. Я хочу стать девушкой, чтобы нравится парням, чтобы попробовать по-настоящему поцеловаться, чтобы по субботам ходить в клуб в Плоту, как Маринкина Анька. Кстати, наша Гаранина с Неманихиной уже ходят в клуб на дискотеку. А Неманихина летом даже целовалась уже с двумя взрослыми парнями. Это мне рассказала Губанова по большому секрету. Я ей поверила, ведь девчонки сильно изменились в этом году. Лёлька Гаранина ходит в школу в юбке резинке, подворачивая её под свитером в несколько раз, чтобы было короче, и с накрашенными ресницами. Каждое утро Ирочка входя в класс и, уже даже не смотря на Лёльку, произносит вместо «Здравствуйте»:

– Гаранина, пойди, смой глаза.

Лёлька гордо встаёт и идёт к умывальнику, в котором мы мочим тряпку для доски. Минут десять весь класс наблюдает, как Гаранина умывается холодной водой.

– Всё? – шепчет она, повернув маленькое курносое лицо с чёрными кругами вокруг глаз.

– Да, – ухахатывается Неманихина с первой парты, – можешь садиться.

Лёлька послушно идёт на место, и начинает внимательно изучать пустую доску, хлопая недосмытыми кукольными ресницами. Ирочка кричит, что Гаранина – хамка и выставляет её из класса. Все мечтают оказаться на Лёлькином месте – в коридоре, но вести себя так дерзко никто не решается. Королёва бы решилась, но у неё не тот имидж. Слово «имидж» я услышала вчера в рекламе, и сразу поняла его смысл. Заодно сообразив – моя проблема в том, что у меня этого самого имиджа нет. Я обычная. А это неинтересно. Вот Лёлька – хамка, Неманихина – юмористка, Королёва – вечно влюблённая красавица. Это всё имидж, который привлекает. Поэтому, именно эти девчонки пользуются в классе наибольшей популярностью. С этого года у Чернова, Чистякова и Сащина появилось новое увлечение – зажимание девчонок по углам. «Зажимают» именно эту троицу: Лёльку и двух Маринок. Больше никого не трогают. Конечно, я не очень-то хочу, чтобы какой-нибудь Сащин навалился на меня своим животом и пытался ухватить за те самые места, но в том, что меня не зажимают, есть что-то обидное.

– Девочки сами дают повод, – рассуждает Ирочка, – почему не трогают Виту, Аню, Юлю? Потому что мальчики их уважают.

Мальчики давятся смехом, то ли от смущения, то ли Ирочкины слова их так веселят.

Я не хочу, чтобы меня уважали. Я хочу нравиться парням. Что я говорю? Слышал бы меня сейчас дедушка…

Твои зелёные лосины…

Сегодня воскресенье. Мы с дедушкой едем в Прохоровку – отвозить маму, и заодно купить мне пушок. Я не могу поверить, что завтра пойду в школу с такой красотой на голове. Пушок есть у всех, даже Муртазаева носит на заколке чёрный мохнатый шарик с золотистыми ниточками.

– Вижу, вижу твой пушок, через драный лопушок, – шипит на уроках Неманихина, разглядывая причёску соседки через дырявый исписанный листок. Звучит это очень двусмысленно, поэтому все гогочут, но пушки всё равно носят. Его можно надеть и не на заколку, а просто спрятать в него все волосы, будет пучок, как у балерины. Это не очень красиво. Хорошо, когда из под пушка сзади висит хвост из волос, а впереди залакированным трамплинчиком стоит чёлка. Лак для волос мне вчера привезла мама вместе с тенями в красной коробочке. Тени внутри синие, розовые и зелёные, блестящие и пахучие. Хорошо, что мама догадалась привезти мне косметику, потому, что просить об этом дедушку, как-то неловко. Всё-таки он мужчина. А мужчина не должен знать, как создаётся женская красота. Так говорит Ирочка. Правда краситься я пока боюсь, да мне и некуда. Может быть, сделаю это на «Осенний бал», чтобы очаровать Чернова. Думаю тогда, Ирочка не будет ругать нас за макияж. Всё-таки, это наш первый «Осенний бал», с настоящей дискотекой. Это на «День урожая» в прошлом году мы все тайно красили губы Неманихинской помадой, и так и не решились выйти из класса в таком виде. А теперь мы уже совсем взрослые, почему бы и не накраситься в такой день? Королёва вон даже уши собралась прокалывать, и жатый спортивный костюм ей уже купили к празднику. У меня тоже лежат в шкафу новые джинсы «Мальвины», которые даже на моих длинных ногах нужно подворачивать. Мне это очень льстит, значит, я не совсем «дылда», и двойной подворот подчёркивает это. А вот наверх мне надевать нечего. Конечно, есть широкий синий свитер – летучая мышь, с надписью «Бадминтон», но я его уже два раза надевала в школу под юбку-плиссировку. Ещё есть олимпийка от спортивного костюма «Адидас», с тремя разноцветными полосами, которые так не нравятся Няньке. «Залатанная кохта» – называет она эту модную вещь. Но на свой первый бал мне хочется надеть что-то более романтичное, что-ли. Например, чёрные блестящие лосины с длинной полосатой футболкой под пояс-резинку с бабочкой вместо застёжки. Но дедушка никогда не позволит мне выйти из дома в таком виде. Ведь ему кажется, что лосины – это что-то типа колготок, и сверху обязательно должна быть юбка до колена. Даже мама, которая вроде всегда придерживалась моды, выдала на прошлой неделе, что лосины – это безвкусица, и привезла мне юбку-варёнку на кнопках. Даже не «Мальвину», а какую-то непонятную и необычную. Такой, нет ни у кого. И на рынке её не купишь. Как я её надену? Буду выделяться, как дура. Мама сказала, что одеваться нужно не в китайское шмотьё, а в хорошее и редкое, которого ни у кого нет. Такой теории я от неё такого не ожидала. Я в корне с этим не согласна. Мало того, что на меня итак не обращают внимания парни, а если я буду одеваться не как все, меня и девчонки засмеют. Даже малявка-Нинка приезжала в начале осени в бейсболке «USA» и в юбке резинке на худых ножках, которую она потом надевала и как топик без плечей. Тогда я почувствовала себя полным колхозом в своём синем «Бадминтоне».

Мы с дедушкой заходим на Прохоровский рынок. Прилавки, за которыми в моём детстве бабульки торговали луком и квашеной капустой, пестрят всеми цветами радуги: блоки жвачек в жёлтых и красных упаковках, сникерсы и марсы, вафли Кукуруку с наклейками внутри, МилкиВэй, который не тонет в молоке (интересно было бы попробовать), печенье с клубничной начинкой в круглых пачках (наша Ирочка говорит, что если кусочек такого печенья поджечь, он горит синим пламенем). Тут же продаются книжечки для наклеек, яркие махровые резинки для волос, заколки, в форме прямоугольников, овалов и бабочек, и чёрная газировка в больших бутылках.

– Бабушка хотела такую бутылку под молоко, – напоминаю я дедушке, – давай, может, купим этого лимонада?

Дедушка долго вертит бутылку в руках, разглядывая этикету и подозрительное содержимое.

– Давай лучше вон ту апельсиновую купим, – показывает он на такую же бутылку, только ярко-оранжевого цвета, – а то, это непонятно из чего сделано, и написано здесь только по-английски.

На апельсиновом лимонаде тоже всё по-английски, но круглый аппетитный апельсинчик на этикетке внушает дедушке доверие.

Мы покупаем два лимонада: апельсиновый и клубничный, Кукуруку, Баунти и две жвачки «Барби» и «На-на». Эти жвачки твёрдые и невкусные, но зато внутри есть наклейки, которые нужно собрать все. Нанайцев я клею на трюмо в зале, а «Барби» в специальную жёлтую книжечку.

Чуть дальше, тепло укутанные, женщины разложили на раскладушках одежду: мужские свитера с орлами и байковые рубашки в клетку. Блестящие спортивные костюмы, с яркими вставками, толстые пуховики то ли горчичного, то ли гамнистого цвета, из которых торчат настоящие перья, фиолетовые ветровки с вышивкой на груди. На другой стороне рынка – обувь: разноцветные мокасины с зонтиками и чёрные тапочки в белый горох, к которым прямо здесь можно купить такую же повязку на голову. Рядом раскладушка с ангорскими вещами – капоры, длиннющие пушистые шарфы. Здесь же кофты с люрексом и тёплые вязаные лосины с узором. В палатках расположились узкоглазые нерусские дядьки с джинсами. Дядьки сильно шумят и пристают ко всем покупателям. Одна тётка даже не заметила, что у «Мальвин», которые она меряет, штанины разные по ширине. По рынку ходит грязный и пьяный мужик с шапкой, просит денег на хлеб. Какой кошмар! Как ему не стыдно? Хотя, может быть, и правда, человеку нечего есть?

– Дадим ему? – я трогаю дедушку за рукав.

– Это бизнесмен, – говорит дедушка, произнося мягко все согласные, – я в газете читал, что люди теперь так зарабатывают, а на самом деле они богаче нас и всех этих спекулянтов.

Я разглядываю пьяницу: никогда не думала, что знаменитые бизнесмены и брокеры выглядят так. По телевизору они все в малиновых пиджаках и с цепями на шее.

Я уговариваю дедушку на тапочки в горох, тёплые лосины и фиолетовый капор. Золотистую кофту с жар-птицей и гипюровую юбку он покупать отказывается:

– У тебя много свитеров, а юбка эта слишком короткая и детская.

Как ему объяснить, что в таких юбках ходят все старшеклассницы, а мои свитера, хоть и новые, но на праздник их не наденешь? Видимо, на осенний бал мне придётся идти в немодной юбке на кнопках и чёрном свитере с двумя собаками, под которыми английскими буквами написано «Скотиш». По-моему тут даже переводить ничего не нужно. Правильно говорит бабушка: американцы эти напишут на одежде «Я дурак» и шлют в Россию. Куда мама смотрела, покупая мне этот свитер?

Осенний бал и тайна О. Б

Сегодня Чернов забрал у меня с парты учебники и закинул их на шкаф. Почему именно мои? Если бы я была ему безразлична, он бы этого не сделал. Ещё сегодня он несколько раз смотрел на меня, я чувствовала это, но глаза на него не поднимала. Попробую поднять вечером на Осеннем бале. Мне кажется – это мой шанс. Именно сегодня, когда обстановка будет такая не школьная, когда за окнами будет уже темно, именно на Осеннем бале, может произойти что-то сказочное. Всё-таки, это первый взрослый праздник в моей жизни.

Я надеваю юбку на кнопках, которую бабушка вчера прострочила на машинке, «чтобы мальчишки, балуясь, не расстегнули». Наверное, в бабушкиной молодости тринадцатилетние мальчишки тоже зажимали девочек. Хотя, вряд ли кто-нибудь попытался бы расстегнуть на мне юбку, разве что Сащин. Он ещё с третьего класса любил задирать девочкам подолы. Но тогда это было детством: чем-то вроде дёрганья за косички. Мы ни капли не стеснялись таких шуточек и дружно кричали: «Кто не видел трикотаж – детский мир, второй этаж». А Неманихина говорила: «Трусы не краденные, жопа не алмаз», и сама задирала свою юбку.

Волосы я хочу распустить, но, так же, хочу показать всем новую заколку. Поэтому делаю «дюймовочку»: и волосы по плечам распущены и заколка-бабочка на затылке. Кручу в руках тени, раздумывая, накрасить глаза, или всё же не надо. Интересно, все девчонки будут краситься? Лабынина со старшей Муртазаевой сегодня с утра пришли в школу в бигуди, несмотря на строгий запрет директора. Значит, к вечеру у Лабыниной на голове будет «Пугачёва». Я не понимаю, какой смысл утром приходить страшной и в бигуди, а вечером красивой, с новой причёской? Королёва тоже накрутила бигуди на концы хвоста, но это было совсем незаметно – Маринка умело спрятала их под малиновый пушок. Подруга никогда не предстанет перед своим Чистяковым в неподобающем виде. Хотя, в последнее время Маринке сильнее, чем Мишка, нравится парень-девятиклассник. Они пишут друг другу записки, а на переменках Королёва громко хохочет возле кабинета, где учится этот Юрка Карасёв. На сегодняшний вечер у неё героический план: Маринка хочет, чтобы Юрка пошёл её провожать.

– А если за тобой бабушка с палкой будет идти? – спрашиваю я, зная повадки бабы Зины.

– Да ну её, – огрызается Королёва, – мне уже не десять лет.

Да, в десять лет всё было намного проще…

Школьный коридор, выполняющий сегодня роль актового зала, украшен гирляндами из жёлтых кленовых листьев. Их запах настраивает на праздично-романтичный лад. В нашем кабинете распахнуты все окна, в воздухе висит лёгкий липкий дымок от лака для волос. Девчонки ставят чёлки.

– Почему ты не накрасилась? – набрасывается на меня Неманихина, у неё до самых бровей, плотный голубой слой теней, – пойдём со мной.

Маринка ведёт меня в соседний пустой кабинет, и открывает потёртую коробочку с косметикой. Я не хочу, чтобы она меня красила. Я читала, что голубые тени не идут кареглазым. Да и Неманихиной, с её зелёными, такая клоунская раскраска, по-моему, не очень подходит. Хотя, ей виднее – она уже была на дискотеках. Скорее всего, это я ничего не понимаю.

– Девочки, цвет теней должен гармонировать с цветом глаз и одежды, – слышу я голос Ирочки за стеной

– Ага, как же? – усмехается Неманихина, сильно надавливая на мои века наслюнявленной кисточкой, – это только у лохушек всё гармонирует.

Я вижу, что Маринка красит мне глаза серым цветом. Слава богу, что не синим.

– Всё! – выдыхает Неманихина, – ты такая классная стала.

Я проскакиваю мимо классухи к зеркалу в коридоре. Смотрю на себя. Теперь я похожа на нашу кошку, но мне это нравится. Глаза стали огромные, а взгляд загадочный.

– Да, красива, красивая, – слышу я сзади голос Лифанова.

– Я знаю, – отвечаю я, как и принято, в этом случае, хотя я ничего не знаю. Зачем мне Вовкино мнение, если бы Чернов сказал мне это, тогда я поверила бы в себя окончательно. Вовка в пиджаке и галстуке выглядит очень даже ничего. Он еле заметно улыбается и рассматривает моё непривычно-новое лицо. Какие же мы всё-таки уже взрослые! Даже низенький Лифанов вполне себе красивый паренёк. Если бы он был таким в прошлом году, если бы тогда хоть раз сказал мне, что я красивая, пусть даже шутя, как сейчас… А сегодня мне не нужны слова Лифанова. Я смотрю в зеркало на открывающуюся входную дверь, каким-то шестым чувством осознаю, что это Серёжка. Он входит, галантно пропуская вперёд Лёльку в ярко-малиновых лосинах. На нём новые джинсы-трубы и светлый узорчатый свитер.

– Здоров, – Серёжка протягивает руку Лифанову. Мы все уже виделись сегодня утром на уроках, но сейчас – вечером в коридоре, пахнущим осенними листьями, все выглядят такими повзрослевшими и необычными, что не мешало бы заново знакомиться, не то, что здороваться.

– Привет, Витка, – Чернов окинул меня немного удивлённым, оценивающим взглядом. Он ничего не сказал, но я поняла, что понравилась ему.

Я чувствую, как колотится у меня сердце, и горят щеки. Неужели сегодня произойдёт что-то, чего я так давно хочу. Хотя, я не знаю, чего хочу. Я даже в мечтах краснею, когда думаю о поцелуе с Черновым. Я же не умею целоваться. Я умру от стыда. Когда-то у нас был день самоуправления, и Королёва вела урок в первом классе. Одна первоклашка – Алка – соседка Чернова, сообщила Маринке, что у Серёжки есть невеста, и будто бы она, Алка, сама видела, как Серёжка с этой невестой целовался. Королёва тогда долго подкалывала Чернова, а он так наивно улыбаясь, говорил: «Я вообще ни с кем никогда не целовался». Не знаю почему, но тогда я поняла, что он врёт. Те, кто ни разу не целовался, наоборот, кричат на всех углах о своих победах. Витёк Чуев из восьмого вообще всем рассказывает, что спит с половиной школы. Как с ним можно спать? Как вообще можно спать с парнями? Голову даю на отсечение, что в нашей школе нет таких девчонок. Даже бесшабашная Неманихина, даже развязная Лабынина не могут спать с парнями. Ну не верю я в это. Разве такое возможно в тринадцать-четырнадцать лет? Ведь тогда тебя совсем перестают уважать. Я читала об этом в журнале «Ровесник», который тайно от дяди Васи, Нинка привезла летом на дне чемодана. А ещё от этого можно забеременеть. Один раз в передаче «до шестнадцати и старше» показывали девушку, которая покончила жизнь самоубийством из-за того, что боялась признаться родителям в том, что беременна. Так ей было уже семнадцать.

Чернов крутится за моей спиной. Кажется, он хочет подурачиться как на уроках, например, забросить мою сумку в мусорную корзину, но что-то ему мешает. А общаться со мной иначе он не привык. Я тоже не знаю, как вести себя в обстановке вечерней романтики. Вот Королёва умеет строить глазки и заигрывать, а я – нет. Мне стыдно, потому что я чувствую фальшь. А пацаны не чувствуют и ведутся на Маринкины улыбочки и взгляды. Я же боюсь даже поднять глаза на Серёжку. Так и стою, спиной чувствуя, как тот приближается ко мне.

«В этот вечер снова ждёт тебя другой…», – доносится из магнитофона «Протон», который принёс из дома Чистяков. Это медляк. Так говорит Королёва. От Аньки она знает все дискотечные словечки, хотя сама ещё не разу не была на танцах. Но это не помешало Маринке сейчас танцевать с Юркой-девятиклассником на глазах у учителей. И никто не догадывается, что у подруги это в первый раз. Я смотрю на её ноги. Маринка танцует так, будто всю жизнь только этим и занималась. Усатый Юрка улыбается. А вдруг Чернов сейчас пригласит меня? Эта мысль поражает меня своей реальностью и невозможностью одновременно. Вряд ли, конечно, Серёжка сделает это, ведь я для него просто одноклассница, которую можно толкать локтем на уроке, когда становится скучно. А если? А вдруг я ему давно нравлюсь, но он не может в этом признаться. Вдруг этот момент настал именно сейчас. Боже мой! Я же не умею танцевать. Конечно, ничего сложного в этом нет: просто положить руки на плечи парню… Как? Неужели, я смогу дотронуться до этих широких плечей. Я не могу, я хочу убежать. Исчезнуть. Как исчезли из зоны видимости все мальчишки при первых звуках «медляка». Кроме Королёвой и Карася, танцуют только две пары: учитель истории с нашей Ирочкой и Лёлька Гаранина с пышноволосой Лабыниной, которые сошлись сегодня по принципу одинаковых лосин. Почему я сразу не вышла на крыльцо, как все нормальные люди. На ватных ногах я иду в сторону выхода, стараясь обойти танцующих, как можно дальше.

– Куда ты направилась? – Чернов хватает меня за руку выше локтя, – а ну зайди в класс.

Его поведение немного отличается от обычного, но так на танец, точно не приглашают.

– Отстань, – говорю я привычным школьным тоном, и тут же ругаю себя за это, потому что сама превращаю ожидаемую романтику в обычные будни. Чернов понимает, что кроме серых теней на глазах во мне ничего не поменялось, и радуется. Видимо, ему скучно на дискотеке и хочется поиграться.

– Что? – шутливо угрожающим тоном говорит он, и тянет меня в открытые двери кабинета. Я для вида упираюсь.

– Чернов! Дурак! Пусти! – я слышу свои слова и злюсь на себя: ну почему я не умею вести себя, как Королёва. Зачем я всегда скрываю свои истинные чувства.

Он буквально вдёргивает меня в класс, и отпускает мою руку. Я бегу к окну. Серёжка медленным тараном идёт на меня, предполагается, что я должна убегать. Интересно, что бы он сделал, если бы я осталась стоять на месте. Скорее всего, растерялся бы и ушёл. Я не могу этого допустить – мне приятно находится с ним вдвоём в полутёмном кабинете, поэтому я продолжаю эту детскую игру в «дёрганье за косички».

– Я направляюсь к двери, ведущий в следующий проходной кабинет, чтобы увести Серёжку как можно дальше от людей. Не знаю, зачем мне это, но знаю, что это надо сделать так, чтобы он ни о чём не догадался. Он ни за что не должен понять, что нравится мне.

– Там Анна Николаевна, – угрожающим, и одновременно весёлым шёпотом, говорю я, как бы предупреждая, что сейчас математичка отругает Чернова, за то, что он обижает девочек и наконец-то освободит меня из плена. На самом же деле, я знаю, что Анны Николаевны вообще нет сейчас в школе, и Чернов об этом тоже знает. Поэтому, смеясь, он вталкивает меня в следующую дверь, и, обращаясь к пустому учительскому столу, говорит:

– Здравствуйте, Анна Николаевна.

Я смеюсь, как дурочка. От радости такой близости с любимым и от удачной шутки. Хотя, его шутки всегда удачные. Или это просто мне так кажется?

Чернов приближается ко мне, я вжимаюсь в шкаф, в предвкушении какого-то контакта.

– Чё ты хочешь? – произносит он, потряхивая головой и смотря в упор смеющимися глазами.

Конечно, он не поцелует. Он просто схватит за рукав, или легонько пнёт в плечо, но он дотронется до меня в темноте, в пустом кабинете, наедине. Как это классно!

– Чернов, ты даже сегодня её мучаешь? – недовольная Неманихина с зеркальцем и расчёской нажимает на выключатель. Яркий свет бьёт в глаза, а противный голос одноклассницы – в уши, нарушая всю романтику.

– А ты чё хочешь? – поворачивается Чернов к Неманихиной и наступает на неё. Маринка визжит, из недовольной сразу превращаясь в счастливую.

– Убегай! – кричит она мне. Благодетельница нашлась! Зачем она припёрлась сюда? Всё так хорошо шло. Мне досадно до слёз. Но я не должна показывать обиды, ни ей, ни Чернову. Я быстро выхожу из класса, делая вид, что только об этом и мечтала. В коридоре идёт конкурс заданий, написанных на кленовых листочках. Снова участвуют одни девчонки. Я не хочу позориться и пробегаю на крыльцо. Там в полной темноте курит Витёк Чуев с Королёвским Юркой. Все остальные пацаны стоят на шухере, дёргаясь на каждый хлопок двери. Я не вижу среди курящих своих одноклассников, и потихоньку радуюсь этому. Я ненавижу Чуева, и не хочу, чтобы мальчишки, с которыми я училась много лет, становились такими, как он.

От школьной калитки отделились несколько тёмных фигурок и движутся по направлению к крыльцу. Я узнаю Маринкину Аньку и двух её подруг: Ольгу и Наташку. Они учатся в городе, в институтах и в училищах, а на выходные приезжают в деревню. Сегодня пятница. Значит, они пришли с вечернего автобуса прямо в школу – на наш праздник. Мне кажется, что восемнадцатилетним не место на школьном балу. Девушки кажутся мне старыми и неинтересными. Анька вообще весной собралась замуж, а у Ольги во рту уже два золотых зуба.

– Привет, молодёжь, – визгливо здоровается Наташка на деревенский манер, – Витёк угости-ка сигареткой.

Мне становится противно. Никогда не буду курить, никогда не буду так нагло улыбаться вставными зубами, никогда не пойду на дискотеку в таком возрасте. Анька с Ольгой проходят мимо меня в здание школы. Ольга перед дверью достаёт из кармана пальто помаду и наугад проводит ею по губам. Пальто у неё бабское и причёска тоже. Когда-то Ольга мне нравилась. Она приходила к Аньке в гости, и, стреляя в нас с Маринкой узкими синими глазами, говорила, как взрослая:

– Здравствуйте дети.

А мы смеялись, потому что тогда, в её четырнадцать, Ольга была маленькая, худенькая и подвижная, как мы. Я хорошо помню её попу в спортивных шортах, которой она вертела под песню «Вернисаж». Сейчас от прежней Ольги остались только лисьи глаза и кривая ухмылочка: фигура её стала похожа на грушу, и в коротеньких шортах она сейчас выглядела бы смешно.

Я кошусь на Наташкину сигарету и наблюдаю за реакцией пацанов. Ведь это их фраза, что лучше облизать пепельницу, чем поцеловать курящую девушку. Но никто Наташку не осуждает, а Витёк Чуев весь подтянулся и разговаривает с ней вполне человеческим тоном, без единого мата и издёвок. Я со своей кошачьей раскраской чувствую себя лишней и ненужной. И если, я могу сомневаться в том, что я уступаю в красоте Королёвой и Гараниной, то в том, что я лучше этих старух – я уверена. Как понять мальчишек? Как? Скорее всего, они не смотрят в мою сторону, потому что я не доступна. Я не курю, не вешаюсь на шею, не строю глазки. Я гордая, красивая девчонка. Я в сто раз лучше Королёвой. Просто парни меня боятся. И Серёжка боится признаться в своих чувствах. Может быть, он хотел сделать это сегодня, когда загнал меня в класс. Зачем туда вошла Неманихина? Ну, ничего, я всё исправлю…

Я захожу в тёмный зал-коридор. Меня охватывает теплый, немного спёртый, воздух и какая-то волнующая темнота. Снова медленный танец. На этот раз пар в кругу намного больше. Я протискиваюсь между танцующими, ощущая странное волнение, идущее от их безмолвных, неторопливо качающихся в полумраке, тел. Я ищу глазами Серёжку. Кажется, сейчас я бы смогла пригласить его сама. Я знаю, что красива. Я не могу, не нравится ему. Вот он… Танцует… С кем? С кем-то из учителей? Как низко лежат его руки на крупной фигуре напарницы. Нет. Так не танцуют с учителями… И так не смотрят на обычных напарниц в танце… Это Ольга. Девятнадцатилетняя толстая Ольга. Её серое пальто, её старомодная причёска. Очень странно. Меня, красивую и юную он шутливо шлёпает по плечам, а старую Ольгу – обнимает за талию и так серьёзно смотрит ей в глаза. Конечно, Серёжка всегда тянулся к более взрослым. Он сам старше меня как раз на год. У него и друзья все – старшеклассники. И сейчас он просто танцует с ней, как со старшей сестрой. Как с учительницей. А что? Я же не ревновала Серёжку к Ирочке, когда та, не скрывая, говорила, что «Чернов – её любимчик». Ольга вполне могла бы быть нашей учительницей. Олечкой. Ольгой Ивановной. Ольгой Ивановной Бондаренко. Олечка Бондариха… О. Б.

«Эта музыка, музыка, музыка…»

Мама отдала мне свой магнитофон и кассету с песнями Патрисии Каас. Эта певица мне не нравится. Я записываю себе музыку сама, подставляя магнитофон микрофоном к радио. Так я записала «Младшего лейтенанта» и «Инопланетянку». Больше ничего не поймала. По радио обычно поздравляют пенсионеров и просят поставить для них какое-нибудь старьё. Иногда крутят хорошие песни, но я не успеваю записать их сначала, а с середины – неинтересно. Королёва засмеёт. Ей от Аньки достался магнитофон и аж семь кассет. Теперь, когда мы сидим у Маринки дома, мы не играем в морской бой, не рассматриваем журналы и фотографии Анькиных женихов – мы слушаем музыку.

«Дева-дева-дева-девАчка моя», – поёт красивый мужской голос.

– Это Сергей Крылов, – просвещает меня Королёва, – я видела его по телеку: такой толстяк.

Я не хочу думать, что у обладателя такого сказочного голоса есть недостатки.

Кроме Крылова, мы часто слушаем Сергея Чумакова, группу На-На и Фристайл. Ещё у Маринки есть кассета с пошловатыми песенками. Никому не известный певец, с необычной фамилией Осмолов поёт про попу Поп-звезды и про «кассеты с фильмами про это». Когда в комнату входит баба Зина, Маринка делает звук тише.

– Да она всё равно ничего не поймёт, – говорю я, потому, что уже уяснила: бабушки с дедушками не знают, что значит выражение «про это», не понимают, кто такие поп-звёзды, и без задней мысли говорят: трахнул по голове, и кончил медучилище.

Сегодня Маринка придёт со своим магнитофоном, чтобы записать мне своих песен. Я кручу кассету на карандаше, потому что у меня сломалась «перемотка назад».

– Ба, мы будем записывать музыку, так что, ходите по хате тихо. И Няньку предупреди, а то зайдёт и подпевать начнёт, как обычно, – говорю я, оборудуя рабочее место для записи, – Дедушка, у нас есть удлинитель?

Я знаю, что существуют двухкассетные магнитофоны: просто вставляешь две кассеты и переписываешь с одной на другую, и не нужно молчать, чтобы в микрофон не прокрались лишние звуки, но мне такой техники не видать. Взрослые не понимают, насколько в жизни важна музыка.

Маринка приносит технику и пакет семечек. Я нажимаю две кнопки на своей «электронике», Королёва одновременно со мной жмёт одну на своём «протоне».

«Ну что красивая, поехали кататься», – кричат мальчики из группы На-На, а мы на диване щёлкаем семечки, чтобы чем-то занять себя во время процедуры записывания. В сенях дедушка грохочет вёдрами. С лежанки спрыгнула кошка. Все эти, ранее незаметные, звуки раздражают и смешат одновременно. Мы давимся беззвучным смехом, надеясь, что микрофон не зафиксирует наши всхлипывания и вспрыскивания. Я смотрю на часы, чтобы понять, сколько ещё нам мучиться и не могу удержаться от гогота – доля секунды и будет, ровно семь. Я не успею ничего исправить.

«Биммм-боммм, – раздаётся на всю хату, – бимммм-бомммм». Мы с Маринкой валяемся по полу и корчимся от раздирающего хохота.

– Здравствуйте вам, – в хату заходит Нянька, – а я пришла кино глядеть.

Бедный Вадим Казаченко, его песня «Золушка» с тех пор стала нашей любимой. Этот шедевр, на фоне щёлканья семечек, смеха, боя часов и вступительной песни сериала, со словами: «Мариииия, вафлёр». Этот «Вафлёр» и так всех смешит. Я не знаю, что значит это слово, но его родственная связь со всякими «кончить» и «трахнуть» – очевидна.

Ссора

На Новый год мне надо попасть в клуб. Я смогу добиться внимания Серёжки, только если перестану быть «забитой». Все мои одноклассники уже давно гуляют по ночам, ходят на дискотеку и целуются, а мы с Королёвой сидим тут на отшибе в своём Малояблоново и уроки учим. Позор! Маринка хоть красивая. Ей простительно, а я, если ничего не изменится, рискую стать изгоем, как Муртазаева. Я – наивная девочка, думала, что этим летом мои сверстники, как и раньше, играли в классики и гоняли на великах. А они в это время ходили на улицу по вечерам. Чернов, оказывается, всё лето приезжал на отцовом мотоцикле к нам в село, и проводил вечера с Ольгой, пока я дома смотрела «Санта-Барбару». Теперь я поняла – он уже совсем взрослый: он по ночам ходит на улицу, встречается с девчонками, ездит на настоящем мотоцикле. В прошлом году я этого не замечала. Против него, я малолетка. Зачем я ему такая? На уроках побеситься для забавы? Кому же я буду нужна? Кто воспримет меня всерьёз, если я в свои почти четырнадцать, всё ещё слушаюсь дедушку и ложусь спать ровно в десять? Сегодня мы ходили вверх к Швецовой. Рядом с ней живёт Виталик из девятого. Я всегда его побаивалась, а сегодня мы так легко поболтали. Королёва расспрашивала у него про Юрку, а я про всякие запретные вещи. Когда темнеет, обстановка больше располагает к общению. Может быть потому, что в темноте не видно глаз, а может ночь просто романтичнее дня. Виталик сказал, что спит с девчонками с двенадцати лет. Может, хвастается, как все мальчишки, а может быть и правда. Он такой красавчик, и такой взрослый. Курит в открытую прямо у себя на скамейке и матерится громко, не боясь, что услышат родители. Но всё это его не портит. Такой смешной! Да, и вообще, сейчас все матерятся. Ничего в этом такого нет. Не маленькие уже.

Уходить домой очень не хотелось: там, вверху, с наступлением темноты жизнь только начинается. Выходят гулять взрослые девчонки, приезжают Плотавцы, со спецхоза приходят молодые гуцулы. Швецова тоже иногда сидит с ними на скамейке. Её мать понимает свою дочку, хотя Ирке ещё нет и тринадцати.

Маринка хотела дождаться Юрку, но Виталик сказал, что Юрка сегодня пьяный. Я сначала удивилась. Но потом посчитала: Юрке уже шестнадцать. Вполне взрослый дядька. Ну, выпил немного. Видимо был повод, может быть день рожденья матери или брата. Маринка заплакала, но не всерьёз, а как обычно для имиджа.

– За что он со мною так? – вопрошала она, заламывая руки.

Ирка смеялась, как лошадь, обвиняя Королёву в излишней романтичности. Подруга обиделась и пошла на низ, не оборачиваясь. Я догнала её почти у Нянькиной хаты.

– Марин, стой! Я-то причём? – кричала я, запыхавшись.

– Вы не понимаете меня, – плакала Королёва растирая по щекам невидимые слёзы, – никто меня не понимает.

Домой мы в итоге вернулись в семь часов. Это совсем рано. Летом в это время ещё светло. Но, тем не менее, дедушка разорался, сказал, что я рано «заженешилась», и что вверх больше меня не пустит. Ну как можно так относиться к собственной внучке? Что значит «рано»? Ведь в восемнадцать будет уже поздно. Там и зубы повыпадают, и замуж пора выходить. Да мне и не надо в восемнадцать. К тому времени, если я не вмешаюсь, Чернов уже женится на Ольге. А кроме него мне никто не нужен. Рано! Поздно уже, а не рано. Упустила я возможность. Если бы я раньше знала, что Чернов был здесь каждым летним вечером, он бы сейчас не «О. Б.» любил, а меня. У Королёвой вон полно женихов с первого класса: все записки пишут и в любви объясняются, а позавчера вечером к ней Юрка приходил. Её бабушка аж на двадцать минут к нему выпустила. Правда каждую минуту выскакивала и проверяла, никуда ли Маринка не отошла от скамейки, но это не важно. Важно то, что человек понимает, что внучка уже взрослая. А мои не понимают. Не понимают, что сами портят мне жизнь своими запретами. Как я потом верну потерянный авторитет среди друзей?

– Авторитет? – дедушка первый раз в жизни так кричал, – это у этих потаскушек авторитет? Которые не учатся, а по улицам с такого возраста бегают? Да их не уважает никто! Над ними смеются просто! Авторитет у тебя сохранится только, если ты гордой и умной девочкой будешь.

Да, про «не уважают» я много раз слышала. И верила, что мальчишки не уважают тех, кто с ними целуется и тех, кого можно полапать. Так говорил дедушка, так пишут в журналах. А бабушка убеждала меня, что красота Королёвой скоро всем надоест, и женихи все от неё отстанут, что любят не за красоту. Ну, в общем, во всю эту ерунду я больше не верю. Королёва по сей день – первая красавица, Лабынина пользуются популярностью у мальчишек обоих сёл, Неманихина ведёт блокнот с именами тех, с кем целовалась, Гаранина встречается с городским мальчиком, который по выходным возит ей «Твиксы» и «Натсы». А я? Как сидела под строгим присмотром, так и сижу. Так и просижу до старости.

Больше всего меня волнует то, что я не умею целоваться. Без этого навыка – нет смысла добиваться Чернова. Что я ему скажу, когда он полезет ко мне? Что я – забитая малявка? Королёва тоже ещё ни с кем не целовалась, поэтому с Юркой она пока только стоит в обнимку. Но у неё есть план – Маринка хочет попросить урок у Виталика. Тем более, она считает, что нравится ему. Мне кажется, Виталику уже никто не нравится, но услышав такую просьбу, он не удивится и не откажет. Если он спит с девушками с двенадцати лет, то всякие поцелуйчики для него уже точно ничего не значат. Я бы и сама не прочь, чтобы меня научил Виталик. Он красивый, изо рта у него не воняет, и с ним как-то не стыдно. Для него – я глупая малолетка, и такой статус меня устраивает. С помощью такого статуса я узнала сегодня много интересного.

– Внуч, покажи мне свой дневник, – доносится строгий голос из дедушкиной комнаты.

Началось! Это он взялся меня воспитывать. Можно подумать, погуляв вечером, я враз стала двоечницей. Что за дурацкая теория, что гуляния как-то отражаются на учёбе?

Воспитатель нашёлся. Что-то раньше никогда его мой дневник не интересовал. Я даже расписываюсь там сама. У дедушки простая подпись: закорючка с петелькой. Любой может подделать. Он, в общем-то, и не против. Всю жизнь я – третья в классе по успеваемости. Все об этом знают. И сейчас ничего не изменилось ни в дневнике, ни в моём отношении к учёбе. Зачем эта наигранность? Театр! Я швыряю дневник на стол.

– Возьми в руки, и положи аккуратно, – дедушка сверлит меня глазами. Меня не надо сверлить – я не боюсь. Никогда он не сделает мне ничего плохого, и орать сильно он не умеет. А даже если и заорёт, бабушка вступится. Никогда в жизни у нас в доме никто не ссорился. Что ж, пора это исправить! Как ещё доказать им, что я уже взрослая? Пусть скажут «спасибо», что не веду себя, как некоторые подростки из их воспитательных журналов. Сколько я перечитала этих рассказов. Я лучше любого учителя знаю, как нужно относиться к подросткам. Подростков уважать нужно. Уж своего ребёнка я буду понимать, никогда не стану запрещать ему гулять. Запретами можно только навредить. Была бы здесь мама, она бы меня поняла. Ведь она сама молодая, и возможно, тоже гуляет по вечерам в своём городе. Хотя, так думать не хочется. Вдруг она найдёт себе жениха и выйдет замуж. Нет. Глупости. Моя мама любит только меня. И сейчас моё время для гулянок. У меня настал тот самый возраст, когда девочка становится девушкой. Эти горе-педагоги даже не могут понять, что такое «переходный возраст». Мне надоели эти взрослые с их устаревшими взглядами. Я хочу быть, как все. Хочу гулять, целоваться, сидеть с Черновым на скамейке, хочу научиться произносить маты, не краснея, как Неманихина. Ерунда это, что девушка должна быть скромной. Кому я нужна со своей скромностью? Никто меня не любит, и не уважает, и не понимает…

Я беру дневник в руки. Мне очень хочется швырнуть его ещё сильнее. Я представляю, как он, выпадая из обложки, летит деду в лицо, как удивлённо и испуганно тот смотрит на меня, роняя очки…

Боже мой! Какая я дура! Это же мой дедушка, мой самый родной человек на свете, мой лучший друг, мой старший брат и отец. Это он вёл меня маленькую по глубокому снегу, рассказывая стихи о зиме, это с ним мы, вдвоём лёжа на узком диване, смотрели первый выпуск «Поля чудес», это с ним долгими уютными вечерами мы играли в шахматы, он рассказывал мне, как на костылях возвращался с войны через заминированное поле. Дедушка мой, любимый, прости. Никогда в жизни я не буду с тобой ссориться, никогда не стану называть тебя грубым словом «дед», никогда не усомнюсь в твоей правоте.

Я чувствую, что слёзы катятся по моим щекам, и радуюсь этому. Я хочу быть маленькой. Я боюсь вырастать и вступать в самостоятельную жизнь.

– Прости меня, пожалуйста, – всхлипываю я, переходя на рыдания. Я плачу, и мне становится легче. Ничего, ничего мне надо, кроме вот этого дома на окраине Малояблонова, кроме этих побеленных стен, звука швейной машинки, запаха тушёной картошки из чугуна, кроме стука калитки, и Нянькиных шагов в сенцах, кроме морозного узора на заклеенных жёлтой бумагой оконных рамах. Я не хочу расти. Мне не нужны эти пацаны, с их ранними матами и пьянками, мне страшно вступать в такую жизнь, где нужно целоваться и встречаться с парнями. Никакой Чернов ни сравнится с моими самыми дорогими людьми. Пусть Королёва целуется с хвастливым Виталиком и с алкашом-Юркой, пусть Швецова сидит да одиннадцати ночи с грязными гуцулами, пусть зазнавшийся Серёжка любит развязную матюкашку Ольгу. Я не хочу так жить, и не буду повторять за всеми, у меня есть своё мнение. Я верчу в руках, мокрый от слёз дневник. Я хочу обнять дедушку, но не могу – всё-таки мне не пять лет для таких нежностей.

– И ты прости меня, – дедушка берёт мою голову и неловко целует куда-то в бровь.

Дела семейные и первый поход в клуб

– Подымайся, там ужо жАних воротА обосрал, – Нянька, как обычно, не стесняется в выражениях, она произносит «жАних» на деревенский манер и «воротА», с ударением на последнюю «а». Её голос звучит весело и бодро. С утра это очень злит.

Я раздражённо натягиваю одеяло на уши, этот её юмор меня бесит. Нет у меня никакого жениха, и не предвидится даже. Вчера на школьном новогоднем празднике, Чернов весь вечер таращился на свою О. Б. В начале дискотеки, пока Ольги ещё не было, он сидел с грустным лицом, и подпевал Вадиму Казаченко: «Отболело, отгорело, наше счастье улетело…» А когда она появилась, сразу оживился и завыделывался: сел рядом, взорвал на неё хлопушку, курил на крыльце с девятиклассниками. «Но я хочу, чтоб ты узнала – мы можем всё начать сначала. Всё сначала, всё сначала-а-а», – это, собственно, продолжение песни. Ольга вест вечер танцевала с Королёвскими женихами: с Юркой и с нашим Чистяковым. Маринка изображала безразличие, а потом ревела за туалетом, придерживая пальцами накрашенные ресницы. С Серёжкой Бондариха не танцевала и не разговаривала. Кажется, они в ссоре. И провожать он её не пошёл. Да какая разница. Не пошёл провожать О. Б., но и на меня, ни разу не взглянул. Вообще ни разу, такого ещё не было. Я считала, что, всё же, нравлюсь Серёжке, пусть самую малость, но нравлюсь. Не зря же он сам пересел ко мне ещё в шестом классе. Да и балуется он только со мной. Сейчас, он даже Гаранину зажимать перестал. Боится, наверное, что О. Б. узнает.

Впереди зимние каникулы. Я не увижу любимого целую неделю. Сегодня мой последний шанс. Вечером мы с Королёвой и Швецовой идём в клуб. Как долго я об этом мечтала, но сейчас почему-то не могу радоваться в полную силу. Наверное, потому что вчерашний день не удался. Да, я и не верю до конца, что сегодня попаду на настоящую взрослую ночную дискотеку. У меня вечно так, в последний момент что-нибудь измениться к худшему. Вроде уже всё решено: с дедушкой всё обсудили, маму я предупредила. Бабушка сразу была не против. Одежда готова: светлые джинсы, новый розовый пуховик с зелёными вставками, синий ангорский шарф до пола. Швецова обещала принести лак для ногтей. А всё же, здорово – мы сами ночью пойдём в соседнее село на дискотеку! Вот это свобода!

Я встаю с кровати, потягиваюсь. За окном ярко светит зимнее солнышко, пуская зайчиков на скатерть стола и на горку моих учебников. Нянька, молча, смотрит «Утреннюю почту», видимо обиделась, что я не встала сразу, и ей самой пришлось включать телевизор в розетку. А она очень боится всякой техники.

– Ну, что? Где была? Какие новостЯ? – мне не хочется, чтобы Нянька обижалась.

– У Васильчихи была, – с готовностью начинает она, – дед Федя помёр, а у Марьюшки корову украли.

Я слушаю сельские новости, гремя тарелками: сегодня бабушка сварила рассольник, рис с мясом и напекла блинов. Моя бабушка всегда готовит, как на роту солдат. «Кормит на убой», – говорит дядя Вася. Только недавно я узнала значение этого выражения. На убой кормят свиней – откармливают, то есть, чтобы убить. Чем больше свинья ест, тем быстрее её «убой» настанет. Но бабушка придерживается иного мнения, по крайней мере, насчёт людей: если человек много ест, значит, человек он хороший. Ну а если мало… С таким бабушка даже разговаривать не захочет. С дядей Васей она, конечно, разговаривает, потому что он её сын. Но ест он очень мало, это даже я вижу. Приезжает, и всегда с порога: «Я дома поел». А бабушка обижается, ведь она и вареников с творогом налепила, и компот из сушёных яблок сварила, и борщ с фасолью на грубке парится. Неужели, думаю, дядя Вася не понимает, как важно для бабушки, чтобы её старания оценили? Ну не ешь ты дома, в конце концов, или уже заливай в себя бабушкины харчи, хоть из вежливости. Моя мама, правда, тоже мало ест. Но её манера еды меня не злит, а лишь веселит: мама вылавливает из борща только мясо и фасоль, а капусту горочкой на краешке тарелки складывает.

– Таня, ну что ты то-то поела? – вздыхает бабушка. И мне становится так смешно, оттого, что моя мама такая красивая и взрослая сидит, поджав под себя ноги в джинсах, и по-детски ковыряется в тарелке.

Бабушка с дедушкой любят и дочь и сына одинаково. А Нянька дядю Васю любит больше. Она всегда ездит к нему на новый год и на всякие божественные праздники, чтобы сходить в городскую церковь. К маме она не заезжает.

– Я у вас там плутаю, – говорит она, – к Ваське дорогу мне лЯгко запомнить.

Для Васьки ей всё легко и ничего не жалко. Тащит в свои семьдесят восемь, тяжёлую сумку с куриными яйцами да с осмоленным петухом, в электричке трясётся. А потом приезжает и всю неделю: «Васька, да Васька…»

Мне немного обидно, что Нянька так откровенно выражает свои чувства к внукам. (Да, мама и дядя Вася теоретически Нянькины внуки, а я и Нинка – правнучки). Но на Няньку, как на ребёнка, невозможно обижаться.

Когда-то, за общим семейным столом, моя мама имела неосторожность сесть возле стенки, где обычно сидит дедушка, или, когда приезжает, дядя Вася.

– Это Васькино место, – тут же поджала губы Нянька.

– А можно сегодня здесь посижу я? – вступила в игру мама.

– Нет, – Нянька была непреклонна, – это Васькино место, а вы иде зря сядете.

«Иде зря» – сугубо Нянькино словосочетание, означающее «Где попало». Как мы тогда смеялись! Это «иде зря» у нас в семье стало крылатой фразой. Теперь, когда мы хотим подшутить друг над другом, то повторяем: «вы иде зря сядете».

А вообще Нянька, конечно, молодец. Всю жизнь одна в своей хате пряжу прядёт, да песни поёт, и всё у неё всегда хорошо. Спросишь её:

– Как дела, Нянь?

– ЛуЧЧЕ всех, – отвечает весело, и частушку заводит.

На праздники (а праздников у Няньки много, почти каждый день – праздник какого-нибудь святого) она ходит к подругам: к Марьюшке, к Васильчихе, к Кузьмичихе или к Сонюшке. Они вместе сериалы смотрят, и друг другу сельские новости рассказывают. Иногда эти новости на правду вовсе не похожи, но слушать их в Нянькиной интерпретации всегда интересно.

Летом Няньку дома вообще трудно застать – придёт утром по воду, а потом исчезает до вечера: за ягодами, за шиповником, за подсолнухами, за зверобоем и душицей. Ходит себе с палкой по горам и лесам, напевает про «девку красную», и счастлива.

А зимой она чаще у нас сидит: телевизор смотрит. Она у нас в доме не считается гостем – приходит в любое время и всё. И никого собой не напрягает. С ней даже общаться не обязательно, мы с бабушкой и дедушкой ходим – своими делами занимаемся, а Нянька сидит тихонько – гарбузовые семечки ест.

Эх, хорошо у меня дома. Спокойно так и тепло. Не хочется даже думать, что когда-то замуж выходить придётся. Правда, Нянька говорит, что меня «ниХто не возьмЕ», потому, что я ленивая. Я не спорю и не расстраиваюсь, потому что знаю, сейчас замуж берут не за то, что ты вкалываешь, как лошадь, а за красоту и за богатый внутренний мир. В своём внутреннем мире я не сомневаюсь, как, впрочем, и в красоте. Просто, и то и другое вижу только я. Пора выносить мои достоинства на общее обозрение, а то и, правда, «ниХто не возьмЕ».

Я начинаю готовиться к походу в клуб с самого утра – подпиливаю ногти Королёвской пилочкой. Маринка первая в классе стала отращивать ногти. Вернее ноготь. Один, на безымянном пальце. Отрастила длиннющий – довольна была. А потом пришла Инна Филипповна – медичка из Плоты, которая нам прививки делает, и ноготь этот увидела.

– Ооо, – запричитала она, – посмотрите, что я нашла.

Врачиха трясла Маринкиной рукой. Мы все обернулись, заподозрив, что у чистенькой красивой Королёвой завелись вши. Маринка смущённо улыбалась и постепенно заливалась краской.

– Я не буду больше, – по-детски оправдывалась она.

– Срочно состричь, – вынесла приговор Инна Филипповна, – ноготочки должны быть аккуратненькие и красивые. А ты чего смеёшься? Сейчас у тебя руки проверю, – пошла она на Лёшку Сащина, по совместительству являющимся ей сыном.

Это было в прошлом году, а в этом – Королёва бессовестно отрастила ногти на всех пальцах, подпиливает их пилочкой и красит светло-розовым лаком. Ногти у неё выглядят и впрямь аккуратно и красиво, да и Инна Филипповна перестала проверять у нас руки и искать вшей. Видимо, поняла, что мы уже взрослые.

У меня ногти коротко постриженные, и подпиливать их не обязательно, но я подпиливаю, потому что сегодня вечером хочу быть совершенной. Голову я мыла позавчера, поэтому, сегодня волосы у меня как раз такие, как надо – не пушатся и не кудрявятся. Я не люблю первый день после мытья головы, потому что становлюсь похожа на Филиппа Киркорова. Все девчонка спят на бигудях, мечтая о кудряшках, а я не знаю, как свои непослушные кудри вытянуть. По телевизору рекламируют шампунь «Органикс»: у модели из рекламы такие красивые блестящие волосы. Но к нам в магазин такой шампунь пока не привозили. Поэтому мою «Сансилком». Он тоже хороший, не то, что старая «Фея» или «Лопух». Когда-то вверху мы с Виталиком и Иркой разговаривали о средствах гигиены:

– Я мою голову только «Пантином», – сказала Швецова.

– А я «Вашинголом», – оповестил Виталик.

Оказывается, мальчишки тоже следят за модой.

– А я «Ромашкой», – выдала я, потому что, действительно, тогда мыла волосы «Ромашкой». И еще, потому что хотела развеселить ребят. Мне это удалось.

– А я «Ромашкой» ноги мою, – заржал Виталик.

Хорошо, что придумали, наконец, шампуни, влияющие на структуру волос. С «Сансилком» даже моя пушистость на третий день после мытья превращается в более-менее гладкую волну.

У Королёвой есть щипцы для завивки, которые она называет «локон», этим «локоном» мы ставим чёлки. С чёлкой у меня, слава богу, проблем нет. Она, отрезанная собственной рукой, стоит и без дополнительных средств укладки, потому что волосу у меня, густые и жёсткие. Маринке же приходится выливать на свою чёлку полфлакона лака «Прелесть». Классно ставит чёлку Ирка Швецова, она вообще мастер по макияжу и причёскам. У неё дома целая тумбочка лаков, помад и духов. Это потому, что она живёт с мамой, которая хоть и старомодная, конечно, но не настолько, как наши бабушки. Моя, например, считает, что «красота должна быть естественной», и никакие крема-помады мне вообще не нужны. Косметику мне привозит мама, но не новую, а свою, которой уже не пользуется. Я крашу ресницы полузасохшим брасматиком и вижу, как они на глазах удлиняются и распахивают взгляд.

– Нянь, я красивая? – спрашиваю я не потому, что меня интересует её мнение, просто «Утренняя почта» закончилась, и Нянька, видимо, заскучала.

– ХорошА, – прицокивает она. Конечно, что она ещё может сказать.

Под окном появляется голубой капор Королёвой, он сильно топорщится в стороны, видимо Маринка снова спала на бигудях. Я машу ей рукой: «Заходи».

– Привет, – в раздавшемся в стороны капоре и с морозным румянцем Королёва выглядит толстоватой, – ну как тебе?

Она скидывает пуховик, под ним на подруге оранжевая мини-юбка. Из такой ткани платье было когда-то у её Аньки.

– Классно, где ты взяла? – спрашиваю я, потому что Королёву нужно всегда только хвалить, и потому что юбка, правда, ничего.

– Сама сшила, – Маринка сияет, – теперь. Этот точно будет мой.

– Конечно, – заверяю я, даже не уточняя, кто такой «этот». Я начинаю скучать: сейчас подруга заведёт старую песню о своих бесчисленных мальчиках. По-моему, Маринка, правда, начинает полнеть. Её ноги из-под оранжевой мини торчат, как две упругие сардельки. Бабушка говорила мне, что Маринкина красота скоро уйдёт, и все женихи от неё отлипнут, тогда и настанет моя очередь. Может, сейчас и начинается увядание Королёвской красоты.

– Моя Анька замуж за Кольку выходит, – сообщает подруга, – я на каникулах к ней на свадьбу еду, она меня познакомит со своим свидетелем – Женей. Этот Женя видел мою фотографию, и влюбился с первого взгляда.

Да-а-а, до Маринкиной самоуверенности мне ещё далеко…

То, что Анька выходит за Кольку меня радует. Колька прикольный, симпатичный мотоциклист, не то, что второй жених Маринкиной сестры – Артём. Такой нудный, серьёзный верзила. Анька сделала правильный выбор. И как только Колька вернулся из армии, сразу бросила верзилу, хотя уже собиралась за него замуж. Даже день свадьбы был назначен.

……..

Мы выходим из дома в семь часов. От Маринки несёт духами «Шалунья» и лаком для волос. У меня дома из запахов только тройной одеколон, поэтому я надухарюсь у Швецовой.

На всём нашем порядке всего два фонаря: возле Сонюшкиного дома и возле Бондарихиного. Мы скрипим сапогами по снегу, деревенские собаки сопровождают нас надрывным лаем. Мне немного жутковато от пустынной темноты села, чтобы заглушить страх, я говорю громко:

– Меня до двенадцати отпустили, представляешь?

– Везёт тебе, а меня до одиннадцати, – Маринка дышит паром на свою торчащую вперёд чёлку, – надеюсь, обратно будем идти не они. Если этот козёл не пойдёт меня провожать, я знаю к кому обратиться.

Опять эта кокетка что-то замышляет. Я чувствую, что Королёва хочет мне рассказать какую-то новость, но её женихи мне не интересны, я думаю о Серёжке. Как он удивиться, увидев меня в клубе, такую обновлённую, накрашенную и благоухающую. Сегодня я постараюсь показать ему, что уже не малолетка-одноклассница, а взрослая девушка, с внешней и внутренней красотой, с богатым внутренним миром и интересным имиджем. Как я буду это доказывать, я ещё не придумала, мне кажется, Чернов поймёт это сам, при одном взгляде на меня. Почему в Королёву можно влюбиться с первого взгляда, а в меня нет? Чем я хуже? Сто раз задавала себе этот вопрос. Ну что в ней такого, чего нет у меня? Я покосилась на подругу, тараторящую что-то про Юрку и его друга Асика Муртазаева. Этому Асику, она тоже уже задурила голову. Когда-то, когда Карасёв в очередной раз перестал появляться в школе, подруга передала записку его однокласснику, попросив, чтобы тот уделил ей время для разговора. Маринка хотела поговорить о Юрке, но получилось по-другому. Асик пришёл к её дому в субботу днём, мы как раз играли в пупсики. Признаться, я грешу этим периодически. Теперь, когда мы выросли, естественно игры наши не в дочки-матери. Мой неизменный пупсик Олеся влюбляется, целуется, ходит на дискотеки. И у неё все отлично с парнями. Могу я хоть таким образом учиться общению с противоположным полом? Естественно, дедушка о моём тайном занятии ничего не знает, иначе он не отпустил бы меня сегодня в клуб, решив, что внучка ещё не доросла до взрослых забав. Чаще я играла с Ниночкой, которой ещё простительны такие развлечения. А потом мы стали баловаться и с Королёвой. В общем, к Асику Королёва вышла раскрасневшейся девочкой с пупсиками в кармане пальто, а вернулась такой роковой красоткой. Девятиклассник Муртазаев подлил масла в огонь Маринкиного самолюбия, рассказав ей о своей тайной любви к ней с самого детства. Теперь Маринка встречается с двумя друзьями по очереди. Юрка приходит к ней на лавочку по пятницам, а Асик передаёт любовные письма через свою сестру – нашу Маринку Муртазаеву. Для обучения искусству целоваться, Королёва приглашала к себе Виталика, под предлогом «учить геометрию». Этим самым, оранжевым с цифрами семь-восемь через чёрточку, учебником геометрии они и прикрывались, сидя на бабки Зининой фуфайке, подстеленной на скамейку. Я смотрела через щель забора, но ничего романтического не увидела, только сдавленный смех и мышиную возню.

– Научилась? – спросила я подругу на утро.

– Конечно, легкотня, – с деланно-равнодушным видом махнула рукой Королёва.

Но пока, насколько я знаю, ни с Юркой, ни с Асиком, Маринка свои навыки не закрепляла.

Мы подошли к дому Швецовой. Ирка встречает нас в ярко белых ангорских перчатках и таком же пушистом шарфе, покрытым на голове, вместо капора.

– Ир, духи, – напоминаю я, испугавшись, что подруга уже собралась, и мне не удастся подкорректировать свой внешний вид при помощи её косметики.

– У меня всё с собой – в кармане, – от Швецовой пахнет чем-то цветочно-огуречным, – пойдёмте к Оксанке, она просила зайти за ней.

Ничего себе, взрослая Оксанка – подруга Королёвской Аньки и Бондарихи, попросила за ней зайти нашу Швецову. У Ирки, конечно, больше возможностей добиться авторитета. Вверху всё-таки жизнь кипит сильнее, это у нас, на низу – одни бабки.

Оксанка перед зеркалом, открыв рот, раздирает накрашенные ресницы иголкой, по телевизору идёт фильм про Гардемаринов.

– Сейчас, девчонки, проходите, – говорит нам Оксанка, как старым подругам, – какие вы красивые все.

Конечно, мы красивые, потому что молодые, а зачем переться в клуб, когда тебе восемнадцать лет, я лично не понимаю. Никакие пушистые ресницы не украсят Оксанкино носатое лицо со старушечьей химией на осветлённой чёлке. Чем Серёжке могла понравиться такая же старая Ольга. А ей, неужели не стыдно, встречаться с малолетками? Нет, понятно, что Чернов, высокий и широкоплечий, понятно, что для меня он – взрослый. Но ей каково? В паре девушка всегда должна быть младше, чтобы уважать своего парня, и быть за ним как за каменной стеной. Так я уважаю дедушку. И именно таким должен быть мой парень. Смелым, сильным, умным и справедливым. А Серёжка такой справедливый, он даже Муртазаеву защищал, когда Ирочка свалила на неё его – Чернова вину. Уже не помню, что именно произошло, но он тогда так и сказал: «Ирина Владимировна, она не виновата, это сделал я». С таким парнем, как и с дедушкой – спокойно и уютно.

Да-а-а,…а дедушка-то мой на год моложе бабушки…

Мы идём в Плоту мимо спецхоза, мимо автобусной остановки. Какой-то взрослый парень остановил свой мотоцикл прямо у наших ног, при этом, чуть не сбив Оксанку.

– Подвезти, Ксюха? – обратился он к ней, противно подмигивая.

Оксанка захихикала. Мы с девчонками пошли вперёд.

– Ксюш, Ксюш, Ксюша, юбочка из плюша, – донеслось до нас сквозь треск мотора. Мотоцикл светящимся пятном пронёсся мимо нас. В центре пятна развевался Оксанкин коричневый шарф. Как взрослым девчонкам не страшно кататься с пьяными парнями, ведь они и изнасиловать могут.

– Думаешь, она будет против? – цинично усмехнулась Швецова.

Я в очередной раз поразилась грубоватой мудрости малолетней модницы Ирки.

Мы завели неприличный разговор о любовных отношениях между нашими сельскими девицами и их парнями.

– А у твоей Аньки было с Колькой? – вообще я не задаю подобных вопросов, но сейчас любопытство победило.

– Вит, – Маринка посмотрела на меня с упрёком, – естественно, она же замуж выходит.

– Ничего естественного, – я попыталась заткнуть Королёву за пояс своей порядочностью, – это должно быть после свадьбы.

– После свадьбы бывает у таких, как ты, – неожиданно грубо ответила Маринка, – ты даже целоваться ещё не умеешь.

Всегда она бьёт по больному. Я и сама знаю, что отстала от одноклассниц, зачем мне об этом напоминать? Ведь Королёва сама, несмотря на свою популярность, целоваться научилась позже Гараниной и Неманихиной.

– Фу, целоваться ещё – чужие слюни глотать, – скривилась Ирка, – я даже пробовать не хочу. Я поблагодарила Швецову мысленно и успокоилась.

– Никакие слюни не чувствуются, – разъяснила Королёва, – конечно, ничего приятного, но по крайней мере, противно мне точно не было.

Видимо, Маринка поняла, что перегнула палку, пытаясь показаться совсем взрослой и распущенной.

– А у Оксанки было с нашим Виталиком, – сообщила Ирка, – он сам мне рассказывал.

– Они что, встречались? Она же старше, – кажется, я раскрыла рот от удивления. Что они сбесились все что-ли? Что за развращение малолетних. И вообще, как можно спать с кем попало, если ты этого человека не любишь?

– Чтобы трахаться, не обязательно встречаться, – снова сумничала Королёва, – и, причём здесь возраст? На своего Чернова посмотри.

У меня загорелись уши под капором. Мы же никогда не обсуждаем моих чувств к Серёжке, неужели Королёва ещё помнит, что он мне нравится. Зачем она говорит это при Ирке? Сейчас начнётся обсуждение моих вкусов.

– Тебе нравится Чернов? – Ирка начинает смеяться в открытую, – он же с детства за Бондарихой бегает. Ещё прошлым летом, когда около Оксанки улица собиралась, мы с матерью телёнка вели – а Чернов ваш с Ольгой в обнимку стоял.

Так значит, всё началось ещё прошлым летом! Когда я ещё мечтала покататься с Вовкой на горке и подарить ему модный карандаш с резинкой на конце, мой Чернов уже обнимался со взрослыми девушками. Как много я упустила в жизни! Завтра же попрошу Виталика, чтобы тот научил меня целоваться! Сижу тут – в сказки верю, порядочность берегу, так скоро надо мной все смеяться начнут.

Под навесом возле клуба горит свет, на подоконнике и рядом, толпы пацанов в одинаковых чёрных куртках и шапках, натянутых до бровей. Видимо курят, пережидают медляк. Мы подходим ближе. Первый, кого я различаю среди чёрной пацаньей толпы – Вовка Лифанов. Я начинаю улыбаться, собираясь поздороваться, но Вовка отворачивается от меня с безучастным видом. В руке у него сигарета. Что это с ним? Вовка никогда не курил, и всегда здоровался. Или, здесь, в клубе другие порядки?

На втором подоконнике наши девчонки: Неманихина с блестками по всему лицу и волосам, Гаранина в обнимку с Лабыниной и с Катькой из класса Швецовой. Катька «выбилась в люди» в этом году, потому что за лето у неё выросла грудь третьего размера. Рядом с ними ещё несколько девочек, которые выглядят, как прислуга этой четвёрки. Одноклассницы высокомерно кивают нам и тут же отворачиваются, я слышу ядовитый Лёлькин смех и обсуждения чьих-то «старинных» сапог. Невольно смотрю на свои ноги – сапоги у меня хорошие, старомодными их не назовёшь. Правда, без каблука, потому, что носить каблук при моём росте – совершенно не нужно. И чего это девчонки так враждебно настроились. Даже Юлька, которая в школе тише воды, ниже травы, смотрит с презрением из-под надранной на правый бок чёлки. На правый бок зачёсывают свои чубы мальчишки, а для девочки – это позор. Наверное, лжеподружка, Гаранина, специально не рассказала Юльке об этом: не хочет растить конкуренток.

Мы проходим незамеченными в тёплое фойе клуба. Несколько мальчишек из шестого играют в бильярд с Асиком Муртазаевым и с незнакомым усатым парнем. Королёва начинает суетиться, и натянуто смеяться. Мне хочется её одёрнуть, потому что подруга выглядит глупо. Но Асик уже заметил нас и одарил Королёву таким взглядом, что Маринкина глупость стала каплей в море глупой влюблённости почти взрослого дядьки – Асика. Подруга враз приободрилась и освоилась, скинув пуховик и оставив нас с Иркой у зеркала, Маринка, завиляв попой в мини-юбке прошла на улицу, чтобы влиться в более продвинутую компанию девчонок. Я почему-то не могу придумать, куда деть руки. Из зала доносится музыка и смех. Но при мысли о том, что нужно будет танцевать, меня вообще парализует конечности. Как представлю насмешливый взгляд Неманихиной и ехидный шёпот Гараниной. А вдруг я и танцевать не сумею. Ведь этому меня тоже никто не учил. Надо спрятаться куда-нибудь в подсобку и отсидеться до конца. Зачем я сюда пришла? Все такие другие. Почему люди считают, что в клубе нужно общаться как-то иначе, чем в обычной обстановке?

Ирка исчезла внезапно, её оттащила за руку вбежавшая в фойе, присыпанная снежинками, Оксанка под предлогом «посмотреть, не размазались ли глаза?» Я, собрав в кулак остатки смелости, гордо иду в зал, только не в большую дверь, а в обход, по узкому коридору, чтобы потянуть время, и привести в порядок сбившееся дыхание. Навстречу мне с таким же, искусственно горделивым видом, идёт одинокая Анька Губанова.

– Привет, – радостно кричит она, хотя в школе мы особыми подругами никогда не были.

Я понимаю, что Анька в клубе, как и я, впервые.

Весь вечер мы с моей подругой по несчастью занимаемся ерундой. В зал я так и не попала. Зато была за сценой, била барабанной палочкой по гремящим тарелкам, нажимала на белые клавиши ионики, отнимала у шестиклашек бильярдный шарик. Такое времяпрепровождение мне милее, чем обсуждать чьи-то наряды, и неуклюже танцевать, тушуясь под взглядами язвительных девчонок. Тем более, что выделываться мне не перед кем – Чернова в клубе нет. Видимо без Ольги он сюда не ходит. Интересно, где она? Почему не пришла? Ведь Бондариха не пропускает ни одной молодёжной тусовки.

Маринкин Юрка стоит за углом клуба с какой-то девицей в синей длинной куртке. Я видела их, когда мы с Анькой бегали в туалет. Там у туалета курят шестиклассники – малявки, которые мне по локоть. Королёва с Асиком Муртазаевым сидит в самом тёмном углу зала, я вижу их через щель в полуоткрытом дверном проёме. Кажется, Асикова рука лежит на Маринкиной коленке. Мы с Анькой бежим по узкому коридору, почти наперегонки. Школьные забавы намного интереснее зажиманий по углам. Хотя, если бы у меня было с кем зажиматься…

– Добрый вечер, – высокий взрослый парень в норковой шапке перекрывает нам путь.

Я узнаю его, это Сашка Ломов из нашего села. Последний ученик моего дедушки. Я вижу его иногда в магазине, и здороваюсь с ним «на Вы». Конечно, Сашка не совсем дядька, но при самом лучшем раскладе – Ломов старше меня лет на десять.

– Кто это? – смеясь, шепчет мне Анька, ни капли, не стараясь казаться кокетливой девушкой. Дурёха! Ведь с нами знакомится парень. Настоящий взрослый парень обратил на нас внимание. Теперь мне будет, что рассказать Королёвой.

– Александр, – взрослый парень снял перчатку и протянул мне руку.

– Виктория, – в тон ему ответила я. Губанова прыснула в кулак:

– Аня.

– А почему Вы не танцуете? – спросил Александр, язык его заплетался. Что за привычка у парней пить на дискотеках?

– Сейчас пойдём, – как можно более ласково ответила я, напомнив самой себе Королёву.

– Я Вас приглашаю, – Сашка Ломов всё еще не отпускавший мою руку, потащил меня за эту самую руку в зал.

В зале играла медленная нерусская музыка, если, конечно, музыка может быть нерусской. Нерусской бывает песня. Сейчас входит в моду группа «Айсофбейс». Никто не знает, как правильно произносится её название, и слова песен, но все пишут в песенниках: «О, медчибойс, изо мара быбэ, чисбонтэ ноу, о медчибойс, изо маара быбэ, е-е». В общем, под одну менее популярную песню этой невыговариваемой группы мы с Александром Ломовым, высоким дядькой, дедушкиным учеником, танцуем медляк вокруг ёлки. Это мой первый танец. Да, не таким я его представляла. Всё первое должно происходить с любимым человеком, а не со случайным знакомым. Ну, ничего, всё же, ничего, танец – это не поцелуй, не секс. Буду считать это черновым вариантом. Зато в следующий раз – с Черновым мне не придётся переживать – получится ли у меня правильно переставлять ноги. Танцевать, оказывается, совсем нетрудно. Зря я так боялась медляков. Я переступаю ногами, кружась на одном месте. Мои руки расположились чётко на плечах высокого Александра. Вокруг танцуют взрослые парни и девушки, из наших в кругу только Лёлька с каким-то лысым узкоглазым полупарнем-полумужчиной. Через плечо своего партнёра я смотрю на, то и дело открывающуюся, входную дверь зала. Вот в её светящемся проёме появляется чёрный силуэт, который очень напоминает силуэт Сергея Чернова. Почему-то в атмосфере всеобщей взрослости, мне хочется называть Серёжку – Сергеем. Я всматриваюсь в очертания вошедшего парня, но цветомузыка слепит глаза, к тому же, все мальчишки в своих одинаковых куртках-алясках и шапках, надвинутых на глаза, так похожи друг на друга. Я очень хочу, чтобы Сергей увидел, что я танцую со взрослым парнем, чтобы увидел наконец во мне девушку. Да, это он. Подходит ближе. Грустный. Мне не видно его глаз, но я понимаю его настроение по вялой походке и опущенным плечам. Конечно, ведь Ольги нет, а без неё ему невесело. Стоит в проходе между креслами – смотрит куда-то в мою сторону. Я отворачиваюсь – мне нет до него никакого дела.

Музыка заканчивается, Александр галантно расшаркивается передо мной, целует руки и отводит к сидячим местам. Я сажусь на мягкое сиденье, локтем чувствуя, что на соседнем со мной кресле – он, Чернов. Решаю, что не буду поворачивать голову. Интересно, поздоровается ли он со мной? Слушаю своё дыхание, почему-то мне кажется, что Серёжка тоже его слышит. Пытаюсь дышать потише. Определённо, я слышу не только своё дыхание, кто-то наклоняется к моему уху с заднего ряда. Я чувствую запах мужчины. Перегар – так, кажется, называет его Королёва. Её Юрка часто дышит на неё перегаром.

– А сколько тебе лет? – видимо Александр Ломов решил продолжить наше знакомство.

– Пятнадцать, – отвечаю я, прибавляя себе два года.

Кресло справа от меня издаёт лёгкий скрип – Чернов поднимается и идёт к выходу, слегка задев мои колени шуршащей тканью своей куртки. Ну вот, теперь он подумает, что у меня роман с Ломовым, и совсем перестанет обращать на меня внимание. Зачем я ему после лап этого старого дядьки? Ведь, наверняка, он подумает, что я уже целовалась с этим Александром. Фу! Не надо было мне с ним танцевать. Сама себе испортила первый танец. Для чего этот старый хрыч привязался ко мне?

– А сколько времени? – Ломов пытается продолжить разговор.

Я смотрю на часы. Какой кошмар! Пятнадцать минут второго. А меня отпустили до двенадцати. Даже если выйти прямо сейчас, домой из Плоты я дойду минимум за полчаса. Какой смысл торопиться, если всё равно уже влетит? Я глубже прячу руку в рукав, скрывая под ним циферблат детских часиков с лисичкой и, дребезжащим у неё на носу, колобком.

– Час, пятнадцать, – объявляю я Ломову и встаю.

– Домой идёте? Я провожу, – мой кавалер-переросток поднимается с кресла.

– Нет. Не иду, – я думаю о том, что надо бы найти Королёву, которая вряд ли сейчас следит за временем.

– Ну, как хотите, – неожиданно легко соглашается Александр. И хотя ухаживания «старика» мне неприятны, я чувствую лёгонький ударчик по самолюбию. Если бы я сильно понравилась ему, вряд ли Ломов так легко отстал бы.

Анька Губанова видимо уже ушла домой. Не видно и остальных одноклассников. В зале и в фойе остались одни взрослые незнакомые парни и девушки-ровесницы Бондарихи. Ирка Швецова на сегодняшний вечер сдружилась с Оксанкой, так подруги последней в клуб сегодня не пришли. Я иду в дальний угол тёмного коридора, там, около чёрного входа на сцену, на печке Емели, предназначенной для декораций, Королёва и Асик отрабатывают искусство поцелуев.

– Марин, – кричу я издалека, чтобы не попасть в неловкое положение самой и не поставить подругу, – уже половина второго.

– Я здесь, – хрипло отвечает Королёва, – ещё пять минут.

– Не мешай, – голос, раздавшийся сзади, очень похож на голос Чернова. Я поворачиваюсь – Серёжка со смеющимися глазами грозит мне пальцем, как ребёнку.

– Я не мешаю, – отвечаю я, почему-то тоже хрипло, и откашливаюсь.

– Вот и иди в зал, танцуй, – Чернов явно в приподнятом настроении, – ты зачем аборт сделала? Лом уже жениться собирался.

Боже мой, что это за юмор? В школе Серёжка никогда себе такой пошлятины не позволял. Конечно, шутка, как, впрочем, и все Черновские шутки, смешная и неожиданная, но… Я заливаюсь краской, кажется до самых пяток. Хорошо, что темно. Надо бы что-то ответить. Что-то лёгкое и остроумное. Но на ум ничего не идёт. Значит, всё-таки, заметил меня с Ломовым. И, кажется, слегка приревновал. Иначе зачем, ему идти за мною по тёмному коридору и отпускать скабрезные шуточки? С другой стороны, чего это он такой довольный? Ведь только недавно на нём лица не было.

– Серега-а-а, – слышу я протяжный шёпот откуда-то из-за сцены, – ты там скоро?

– Вот он я, уже иду, – Чернов довольно нежно берёт меня за плечо, подвигает в сторону и скрывается в темноте закулисья.

Теперь понятна причина его веселья – явилась разлюбезная О. Б. Нибось, накаталась с кем-нибудь на мотоциклах, нагулялась в клубах соседских сёл, водочки вмазала и припёрлась с малолеткой поразвлечься. Фу! Ну, неужели он не видит, какая она? Неужели не понимает, что она над ним просто смеётся?

– Вит, – в конце тёмного коридора появляется Швецова, голос её звучит удивлённо и насмешливо, – Вит, за вами бабки пришли.

Я кидаюсь к Ирке, чтобы заткнуть её. Не хватало ещё, чтобы эту новость услышал Чернов. Это будет позор века.

– Где? – шепчу я, выталкивая подругу в фойе. Там взрослые пацаны по-прежнему играют в бильярд.

– Там, на улице.

Я бегу к выходу, и буквально выпихиваю бабку Зину, уже входящую в здание клуба со своей неизменной палкой. Сзади замечаю коричневое пальто моей бабушки.

– Вы что? С ума сошли? – кричу грозным шёпотом. Я даже не боюсь, что мне влетит. Влетит в любом случае дома от дедушки, а с бабушкой можно не церемонится, пусть знает, что нельзя так позорить взрослую внучку.

– А мы шли, шли потихоньку вам навстречу, и не заметили, как дошли, – кажется, бабушку саму смешит эта ситуация.

– А иде моя Марина? – бабка Зина неумолимо норовит проникнуть в светлое фойе.

– Сейчас приведу, сейчас, – я, озираясь по сторонам, увлекаю их за угол, – подождите тут.

Возле подоконников стоят какие-то незнакомые парни. Хорошо, что из одноклассников никто не видит моего позора.

Бегу по тёмному коридору, подбегаю вплотную к Королёвой. Не знаю, стоит ли говорить при Асике, но выбора нет:

– Пошли скорее. За нами бабки пришли, – сообщаю я таким тоном, каким, наверное, зовут на пожар.

– Блин, – Маринкино лицо становится злым и некрасивым, – сейчас я приду, иди.

Иду. А что мне ещё делать? Я помешала Королёвой, я принесла ей плохую весть. Раньше горевестникам рубили головы, хоть они ни в чём не были виноваты. Конечно, идея – пойти навстречу нам в плоту, принадлежала бабе Зине. Это она – любительница разыскивать своих загулявших домочадцев. Моя бабушка никогда бы сама не вычудила такое.

……

– Как, как можно было да такого додуматься? – визгливо возмущалась Королёва по дороге из Плоты.

Взвинченная, она почти бежит, таща меня за руку. Наши с ней бабушки постепенно отстают. Они не обращают внимания на Маринкин психоз, разговаривают, наверное, о своей молодости.

……

– Ну что, внуч? Бабушка тоже побывала на «ёлке»? – дедушка сидит на своей постели в трусах и фуфайке, видимо недавно выходил во двор. Я думала, он разозлится, а он улыбается. Видимо за три часа моего опоздания его гнев успел смениться на милость. Значит, в клуб сегодня я сходила не в первый и в последний раз…

Весна, весна…

На леваде расцвели подснежники. Мы с Королёвой ходили за ними каждый год, а этой весной не идём – Маринка целыми днями слушает магнитофон и страдает: никак не может выбрать между Мишкой и Женей. Мишка – уже не Чистяков. Тот с зимы встречается с большегрудой Катькой. У нового Мишки смешная фамилия – Хмыз. Он – друг и одноклассник Асика Муртазаева. Влюблённый Асик ходил к Королёвой по вечерам из Плоты, а чтобы не было скучно брал с собой друга. И как-то так получилось, что вскоре друзья поменялись местами. И теперь Мишка Хмыз ходит к Королёвой в качестве жениха, а робкого Асика иногда берёт с собой за компанию. С тех пор, как Маринка начала целоваться, я её не узнаю. Она и раньше разговаривала только о пацанах, а сейчас её вообще понесло. Теперь она не только разговаривает, но и закрепляет слова делами: бабка Зина выпускает её каждый день к лавочке на полчаса. Всю неделю Маринка целуется с Мишкой и доругивается с Асиком. А на выходные вместе с поженившимися Анькой и Колькой к Маринке приезжает боксёр Женя, тот самый, который влюбился в фотографию Королёвой, а потом, на свадьбе, и в саму Маринку. Жене восемнадцать лет. Маринка пользуется популярностью у взрослых парней.

– Марин, пойдём за подснежниками, – с надеждой вставляю я в паузе между песнями группы «Фристайл».

– Мне завтра Михон принесёт, – Королёва томно прикрывает глаза, – а Женька привезёт белые розы. Я люблю белые розы. А ты?

Я не знаю, что ей ответить. Мне никто никогда не дарил цветов. Я хочу получить их от Серёжки, ведь первые цветы – это очень важно…

«…Первые цветы дарят лишь однажды, пусть они завянут навсегда. Но таких не будет никогда». Это тоже строчка из песни с Королёвской кассеты. А у меня по-прежнему ничего хорошего из музыки нет. Недавно, на выходных, мама привезла мне плеер с наушниками. В деревне тогда была Нинка. Мы дико радовались. Такой штуки не было ещё ни у кого. Можно слушать на всю громкость даже ночью, и музыка никому не помешает. Мы с сестрой расположились на диване. В плеере уже была вставлена какая-то кассета.

– Мам, а это что? – спросила я. У мамы дома не могло быть лишних кассет – она все их отдала мне вместе с магнитофоном ещё давно.

– А это Славка что-то вставил, я не слушала.

У них там, в общаге, прежняя жизнь, где всё общее. Кстати, мама последний месяц живёт в общаге – в мае ей дают квартиру. В новые квартиры уже переехала Оксанка с тётей Людой, уехали Зубовы. Только Славка с Римкой остались, на каникулах я ездила в город, но общение со старыми друзьями стало каким-то натянутым. Римка теперь красит глаза чёрными тенями, как ведьма, и носит кожаный браслет с железными заклёпками. А её брат ежеминутно плюётся сквозь зубы и говорит слово «обоснуй».

Я решила послушать, что за кассету вставил Славка в наш плеер. Нинка первая надела наушники, а я нажала синюю кнопочку. И без того большие глаза сестры стали медленно округляться.

– Ты чего? – засмеялась я.

– Послушай, – Нинка медленно сняла наушники и передала их мне.

Такого я никогда прежде не слышала. Частушки с матами-перематами принадлежали группе «Сектор газа», о которой я много слышала от пацанов. Наши мальчишки вообще увлекаются подобными вещами. Однажды Сащин притащил в класс целую книжку с короткими стишками, типа: «Девочка Маша в лифте каталась, ноги уехали, попа осталась». Но по сравнению с тем, что я услышала сейчас, «девочка Маша» – просто добрая детская сказка.

Затаившись в углу дивана, мы с Нинкой, держа по одному наушнику у щеки, слушали запретные песенки, краснели и надрывались беззвучным, смущённым смехом.

Затишье насторожило маму.

– Что это вы там слушаете? – она вошла в зал, видимо собираясь, присоединиться к нам.

– А что привезли, то и слушаем, – не растерялась Нинка.

Теперь мы часто вспоминаем со смехом эти её последние слова.

В общем, всё это было и прошло, когда ещё лежал снег, а сейчас весна в самом разгаре. Каждый вечер на школьной площадке Малояблоновкие пацаны и девчонки играют в лапту. Иногда туда приходит и Ольга-Бондариха. В эти дни на мотоцикле приезжает Чернов. Вчера, он привёз ей букет подснежников. Она стояла с цветами возле турника, когда Королёва спросила:

– Оль, это тебе Серёжка подарил?

– Да, от Серёжки дождёшься, – насмешливо сказала О. Б. и посмотрела на Чернова, бьющего палкой по мячу.

Но я уверена – это подарил он.

Сейчас мы даже как-то сдружились с Ольгой. То есть, не то чтобы сдружились, просто она перестала презирать нас, как обычно старшие презирают малолеток. Больше с ней общается Маринка, а я слушаю их беседы. Ольга часто говорит о Серёжке. Мне начинает казаться, что она его тоже любит. Кстати, О. Б. не такая уж и старая. Оказывается ей семнадцать лет. А Чернову четырнадцать. Три года разницы. В общем-то, ничего страшного. Не знаю, почему я вдруг стала относиться к их любви нормально. Может быть, моя любовь кончилась? Может это уже просто привычка? Или я люблю Серёжку просто потому, что больше некого. Сейчас, весной, мне особенно хочется любви. Чтобы парень дарил мне тюльпаны, чтобы держал меня за руку и нежно смотрел в глаза. И, представляя себя с парнем, я замечаю, что в моих мечтах в роли парня не всегда Чернов. Серёжка, конечно, классный: широкоплечий и весёлый. Но я хотела бы, чтобы мой парень был выше меня где-то на голову, тогда я рядом с ним чувствовала бы себя маленькой и хрупкой. Мне хотелось бы, чтобы он был брюнетом. Тёмный цвет волос кажется мне более мужественным. Ещё хотелось бы, чтобы моего парня звали Алёшкой. Ни Лёхой, ни Лёшей, ни Лёнчиком, а именно Алёшкой. Не знаю, откуда во мне эта блажь, но высокий, тёмненький Алёшка – это мой принц на белом коне. Но где я встречу такого принца? В наших сёлах выбор невелик. Недавно я ездила на олимпиаду по литературе в район, но там тоже не увидела никого подходящего. Скоро летние каникулы, надо бы съездить в город на недельку. Может быть, в новом районе города, там, где теперь живёт мама, я встречу свою судьбу. Когда уже, наконец, у меня появится парень?

Гитара и гитаристы

Несмотря на то, что в клуб я ходила уже четыре раза (на новый год, на двадцать третье февраля, восьмое марта и первое мая), на улицу по вечерам дедушка меня не пускает. Видимо он считает, что в клубе я просто смотрела концерты самодеятельности, а на улицах по ночам молодёжь творит беспредел. Может быть, это и так. Потому что звуки этой самой «улицы», собирающейся возле Бондарихиного дома, слышны даже у нас в хате. Мне и хочется и не хочется туда, где орёт музыка и ржут пьяные парни. В общем, сильно я не расстраиваюсь. Летом мне и так весело. Здесь моя Нинка. Два раза в день мы с ней смотрим «Дикую розу», ходим на гороховое поле, записываем песни в своём исполнении на магнитофон, ездим на велике в Плоту и на пруд. Один раз в Плоте мы видели Чернова. Он насмешливо оглядел мой велик, с деревяшкой вместо рамы, и сообщил мне последние новости: наша Ирочка из школы уходит, а на практику в июле надо приходить в Плоту – работать на новой школе. В девятом классе мы будем учиться в большом трёхэтажном здании. Школу строили несколько лет. С одной стороны, интересно поменяться с плотавцами местами – каждое утро ездить на автобусе, а обратно ходить большой весёлой толпой. Но с другой… Всё меняется, всё усложняется. В большой школе – большие проблемы. Вместо Ирочки, пришлют нам какую-нибудь старую мымру, которая будет весь год твердить о предстоящих экзаменах. Зачем в девятом выпускные экзамены? У нас никто не собирается уходить после девяти классов.

Мы с Нинкой наполняем винные бокалы из серванта напитком «Юпи», чокаемся и загадываем желания. Я загадываю, чтобы детство продолжалось подольше. Не хочу взрослеть, сдавать экзамены, поступать куда-то. Раньше я обо всём этом не задумывалась, а сейчас, когда узнала о новой школе вдруг поняла, как мы выросли, и стало так жаль уходящего детства. Я пью «Юпи» и «Инвайт» за продолжение детства, за взаимную любовь, за свою счастливую дальнейшую жизнь. От вишнёво-клубнично – кокосовых напитков язык становится серо-буро-малинового цвета. Дядя Вася привозит нам чудо-лимонады в пакетиках каждый выходной. За день мы с сестрой выпиваем литров по десять «Юпи» и съедаем по килограмму гороха. Сейчас мы почти не ссоримся, мы стали понимать друг друга с полуслова. Кажется, что мы не двоюродные, а даже больше, чем родные сёстры. Иногда к нам приходят Маринки: Сонюшка и бабкина Улина. Девчонки выросли, поумнели, с ними тоже вполне можно общаться. А вот Королёва со Швецовой от нас отдалились. К Ирке приехала троюродная сестра из Саратова – Нелька. Она настоящая красавица, сразила наповал и бывшую любовь Королёвой – Юрку, и нашего Виталика, и всю шайку городских пацанов, которые приезжают в наше село на каникулы. Я их не знаю, но Неманихина, Лабынина и ещё парочка девчонок сохнут по этим приезжим уже год. Так вот, наша Ирка теперь тоже ходит на улицу, вроде бы как под присмотром старшей сестры. Королёва, узнав о появлении серьёзной конкурентки, закатила бабке Зине истерику, и та стала отпускать внучку вверх до половины одиннадцатого. Маринка отбила у Нельки одного городского мальчика и осталась довольна. Теперь у неё с обеими Швецовыми – общие темы, совершенно далёкие от наших с Нинкой. Я бы, конечно, тоже могла закатить скандал дедушке, слёзно убедить, что уже взрослая, и что все мои ровесники гуляют по ночам уже не первый год. Думаю, он отпустил бы меня на улицу. Но Ниночку вряд ли. Ведь ей ещё рано гулять. А я сестру бросать не собираюсь. Потерплю ещё годик. Научусь ставить чёлку и красить ресницы, как Нелька, проколю уши, куплю джинсы, как у Королёвой, а потом уже появлюсь во всей красе, может быть, знаменитые городские красавцы влюбятся в меня. Говорят, среди них, есть Алёшка, высокий, но правда, светленький. Ну и ничего, главное, чтобы человек был хороший…

После «Элен и ребята» мы с Нинкой идём к Сонюшке на скамейку, там иногда собирается такая маленькая дневная «улица». Напротив Сонюшкиного дома живут два брата-близнеца: Сашка и Димка. Вернее, не живут, а приезжают из района к тётке в гости. В общем-то, мальчики абсолютно обычные, и не очень красивые. Но плотавские девчонки и на них давно глаз положили. Вообще мне кажется, что дефицит парней в сёлах сказывается губительно на девчачьей гордости. И, так называемые красавицы, готовы встречаться с любым новым мальчиком. Я так не хочу. Девушка должна иметь чувство собственного достоинства. Так, кажется, красиво называется моя несовременность. Да, конечно, я завидую… Завидую девчонкам, умеющим целоваться, и обольщать парней. Завидую Королёвой, которая в синих джинсах и с малиновыми губами выходит на улицу, когда мой дедушка уже замыкает калитку «на глухую». Завидую Швецовой, которая, в свои неполные тринадцать, возвращается домой в три часа ночи. Но зависть – это плохо, а от плохих качеств я решила избавляться.

Так вот, я о близнецах. Серёжка ничем особенным не выделятся, а Димка умеет играть на гитаре. Он накняет голову, так что не видно лица и тихо-тихо поёт «Холодный ветер бродит у окна, поднимет вверх листву и снова бросит, проходит мимо окон почтальон, но писем от любимой не приносит…» Я усиленно напрягаю слух, чтобы проникнуться песней. И проникаюсь. Снова какая-то неверная не дождалась солдата из армии. Димке самому скоро в армию, и, видимо, он переживает, что девушка его тоже не дождётся. Я бы дождалась, если бы Димка предложил мне быть его девушкой. Только ради песен бы дождалась. Я по-прежнему, наверное, всё ещё люблю Чернова, но, когда Димка склоняется над гитарой, я теряю голову. «Дрожит рука, сжимая автомат, холодной пеленой глаза покрыты, никто не знает, как грустит солдат, обманутый девчонкой и забытый». Я пытаюсь представить поцелуй с Димкой. Не противно. Может быть, я влюбилась? Представляю, как целуюсь с Виталиком, с Димкиным братом-Серёжкой. Боже мой, меня тянет к пацанам… ко всем. Надо что-то делать, иначе уподоблюсь тем самым красавицам, кидающимся на всех подряд.

Димка учит меня играть «В траве сидел кузнечик», зажимая аккорды моими пальцами, я наслаждаюсь его прикосновениями. Серёжка рассказывает Нинке о вчерашней попойке в клубе. Виталик задумчиво курит, наверное, страдает по Нельке. Маринка-Сонюшка сворачивает лист лопуха в трубочку. Бабкина Улина Маринка чертит на песке палочки в четыре ряда и зачёркивает по три – гадает. Отличник Рустам стоит над душой и ревностно следит за каждым моим движением, негодуя на мою непонятливость.

– «Аэм» жми, – плюётся он, – ну, блин, неужели трудно запомнить.

Я не хочу ничего запоминать, главное, что Димка, полуобнявший меня за плечи, дышит в макушку и тёплыми ладонями направляет мои пальцы. А может, я нравлюсь Рустаму? Чего он так разнервничался? Но целоваться с Рустамом мне не хочется, и его чувства, если они вообще есть, никаких эмоций не вызывают. Как интересно! Видимо, Рустам – не мой тип. А Димка, Виталик и Серёжка – мой. Почему меня так тянет к парням? Что со мной? Я ведь люблю Чернова. Я окончательно запуталась. Не знаю, что со мной происходит. Настроение меняется ежеминутно. Если час назад, я мечтала о том, чтобы детство не заканчивалось никогда, то сейчас я готова в пух и прах разругаться с дедушкой, только бы выйти сегодня вечером на улицу и почувствовать тепло Димкиных рук в романтичной атмосфере летней тёмной ночи…

Я так не хочу!

Вверху, возле спецхоза расположилось огромное здание кормоцеха. Год назад кормоцех функционировал, там что-то перерабатывали и изготавливали. Сейчас огромный шиферный сарай с бочками, лестницами и люками никому не нужен. В нём поселились голуби. Наши пацаны с воздушками – самодельными ружьями из велосипедных насосов, ходят в кормоцех – охотится на бедных птичек. Мы с Нинкой и Королёвой сидим на трубах возле здания, слушая устрашающие хлопки.

– Давайте зайдём, посмотрим, – предлагаю я.

Мне давно хочется пролезть в щель между шиферинами, и посмотреть изнутри на этот огромный сарай-завод.

– Да ну, на фиг, – устало отзывается Королёва.

– Нет, ты что? Я боюсь, – Нинка привычно округляет глаза.

Я люблю Нинку за откровенность, она никогда, как Королёва, не станет изображать безразличие, за которым на, самом деле, скрывается робость.

В кормоцех заходить страшно. Мало того, что можно получить под глаз пластилиновым шариком из воздушки (Швецова уже ходила в школу с фингалом – Виталик неверно прицелился), так ещё атмосфера заброшенного завода, с отзывающимся эхом криком голубей, навевает мысли о привидениях и призраках.

Там внутри сейчас Рустам с Димкиным Серёгой палят, как дети. Мальчишки вообще странные, вроде взрослые уже, по дискотекам ходят, а детские забавы никак оставить не могут. Что там говорить, даже Виталиков отец – бородатый дядька, как-то полдня бегал по кормоцеху с самодельным ружьём.

– А давайте над пацанами приколемся, – предлагает Королёва.

«Приколемся» – это словечко из её лексикона.

– Как? – я отзываюсь неохотно. Маринкины приколы мне не нравятся. Сейчас она предложит признаться кому-то из мальчишек в любви, пригласить на свидание, или что-нибудь в этом роде.

– Они подойдут, а мы молчать будем, и ни на что не реагировать.

Молчать, это, пожалуйста, я и так в обществе парней чаще молчу. Нинка тоже поддерживает идею. Я чувствую, что сестра с большим удовольствием поиграла бы сейчас в пупсики, а ради меня она сидит здесь, возле страшного здания, на ржавых трубах.

Рустам с Серёжкой выходят минут через пятнадцать на балкончик, соединяющий здание с двумя огромными серыми бочками, в которых раньше, видимо, хранилось зерно.

– Ну что вы, женщины? – кричит Серёжка и прыгает к нам на трубы.

Мы все молчим, с отсутствующим видом.

– А они глухие, – не смешно шутит Рустам.

– Эй, девушки, – Серёга трясёт нас с Королёвой за плечи, Нинка прячется за круглую железку.

– Ну, пусть молчат, – сдаётся Рустам, – мы домой пойдём.

– Никуда мы не пойдём, – улыбается его товарищ, – сейчас они заговорят, как миленькие.

Серёжка хватает сидящую Королёву за плечи и наклоняет назад. Маринке угрожает опасность упасть на асфальт, ударившись спиной, но она, молча, поддаётся Серёгиным рукам. Эти самые руки ползут под Маринкину футболку. Подруга пищит и вырывается, но не произносит ни слова. Я кошусь на свою Ниночку, которая чуть ли не с низкого старта готова сейчас рвануть домой, в наш сад за забором, на самое высокое дерево. Видимо, она такого ещё не видела. Я вздыхаю, мне приходилось наблюдать, что Витёк Чуев зажимает своих одноклассниц подобным образом.

– Батя, давай этих, – командует Серёжка, указывая на нас.

Нинка смотрит на меня умоляюще, но я знаю, что ботаник-Рустам никогда не позволит себе такого. Он неловко хватает меня за шею и, оглядываясь на Серёгу, наклоняет куда-то вбок. Я луплю бывшего соседа по парте коленями в живот, и локтями в грудь.

– Блин, ты, дура, – кричит Рустам, – Серёга она бешенная.

Я чувствую, что сопротивляться стало труднее, Серёжка оставляет Королёву и цепко впивается мне в плечо рукой, своё колено он ставит на мои ноги. Я понимаю, что не могу пошевелиться. Моя блузка ползёт куда-то наверх, твёрдая и влажная Серёгина рука на моём животе, я кричу: «Отстань, козёл», пытаюсь подпрыгивать всем телом, и, кажется, даже плююсь. Я вижу, как свирепеет мой мучитель, понимаю, что игра кончена, началась серьёзная борьба. Мне не важно, как я сейчас выгляжу, я не хочу, чтобы меня лапали, я не позволю этого даже ценой собственной жизни.

Я вырываюсь чудом, бью Серёгу под живот ногой и бегу через школьную площадку вслед за Нинкой. Домой, домой, туда, где все думают, что я маленькая, что не знаю ни единого мата, и думаю, что детей находят в капусте. Лучше бы всё это было так. Какая пошлятина кругом. Как всё это мерзко. Никогда не буду целоваться с кем попало, никогда не позволю класть руки себе на грудь. Фу! Как противно всё это. Как стыдно! Дедушка, прости меня!

….

Королёва заходит к нам, в хату спустя час:

– Ну и чего вы подвели меня? Трудно было помолчать? Прикололись бы…

От лиловой помады весь день украшающей Маринкины губы, не осталось и следа. Может быть, стёрла, а может поведение Серёжки ей настолько понравилось. Мне противно это выяснять.

Большая, пустая Плотавская школа

Белый с синими полосами автобус ждёт около магазина. В восемь пятнадцать все должны быть на месте. Я, Королёва, Рустам, Швецова и Виталик занимаем самое козырное место – заднее сиденье. Впереди сидит малышня и учителя. Теперь мы каждое утро будем так ездить. Сегодня – открытие новой школы. Вместе со школой у нас меняется директор, классный руководитель и вся жизнь. Мы теперь старшеклассники, почти выпускники. Может быть, кто-то и правда уйдёт после девятого поступать в какое-нибудь училище. Сейчас все училища стали называться лицеями и колледжами.

– Ну что вы, мартышки, учителей своих новых видели? – спрашивает Виталик. После лета он всех девчонок называет «мартышками».

– Говорят, директор молодой, после института, а его жена – наша новая классуха, – поведала Королёва.

– А ещё физрук будет новый и историк, – вступил в диалог Рустам.

– И географичка, – вставила бывшая шестиклассница, а теперь ученица седьмого класса – Юлька, с впередистоящего сиденья. Она расположилась полубоком к нам, претендуя видимо на место около Швецовой.

– Учитель пения был женат, – запел Виталик, – и вёл роман с географичкой.

У меня по телу пробежал приятный холодок – эту песню летом Димка пел под гитару. Ах, лето, лето. Я, кажется, даже была немножко влюблена в Димку. Интересно, что я почувствую сейчас, когда после долгого перерыва увижу Чернова?

Мы выходим около клуба. Днём, он выглядит маленьким домиком с низкими окнами. «Приглашаем посетить нашу библиотеку», – читаю объявление на входе. Оказывается клуб – простой уютный домик с библиотекой, сценой и доброй заведующей. Почему ночью всё воспринимается иначе? От клуба видна школа, выстроенная в форме буквы «П». На крыльце какие-то фигурки. Я узнаю Неманихину и Муртазаеву, кажется, девчонки ссорятся. Больше никого не видно, несмотря на то, что сегодня первое сентября – шумный, как правило, день. Все затерялись в большом здании, рассчитанном, наверное, на несколько сотен учеников. Наши пятьдесят четыре человека вместе с десятиклассниками в этой школе будут просто не видны. Одиннадцатый класс остался доучиваться в Шумово. Королёва расстроилась, очень уж ей хотелось продолжить свою игру с троицей Юрка-Мишка-Асик. Виталик тоже расстроился, он надеялся поучиться в интернате, познакомиться с новыми девчонками, но школа у нас теперь «полная средняя» и десятый класс решено было оставить в Плоте.

– Не нужна нам утечка мозгов, – пошутила Антонина Митрофановна ещё в автобусе, – зато в следующем году вы станете первыми выпускниками новой школы.

– А у кого там мозги? – грустно вздохнул Виталик, – А выпускники первые вот они сидят (он показал на нас с Королёвой), сваливайте отсюда после девятого, девчонки. Быстрее станете городскими, быстрее замуж выйдете.

– Вот ещё! Замуж! – засмеялась Королёва, – Хомут на себя надевать.

Все засмеялись. Мне стало стыдно за подругу. В последнее время она строит из себя слишком взрослую.

…..

– Дорогие товарищи! Уважаемые господа! – волнуясь, новый директор смешал всё в кучу. Хотя сейчас многие теряются на выступлении, обращение «товарищи» устарело, а «господа» звучит как-то неестественно и смешно. Мой дедушка на митингах, девятого мая, всегда говорит «товарищи», и не стыдится этого. Да и перед большой аудиторией он не волнуется. Потому что у дедушки грандиозный опыт, а у молодого директора опыта нет. Надежда Дмитриевна – прежняя директриса пришла на помощь своему приемнику, и практически всю линейку провела сама.

– Посмотрите, какой симпатичный у нас физрук, – громко шепчет Неманихина, – просто картинка, а не мужик.

Я рассматриваю нового учителя физкультуры и ничего особенного в нём не замечаю. Низенький, коротко стриженный, стоит – хрустит костяшками пальцев. То ли дело – Серёжка Чернов. За лето он вытянулся и похудел. Теперь, пожалуй, он и впрямь выше меня на голову. Он с серьёзным видом слушает торжественные речи учителей, а потом помогает перерезать ленточку, символизирующую открытие школы. Не нужен мне никакой принц-Алёшка, и гитарист-Димка мне ни к чему. Чернов – идеал мужчины, он самый сильный, самый умный, самый-самый красивый парень мира.

Нашу новую классную руководительницу зовут Наталья Михайловна. Она, действительно, жена директора. Так же как и Ирочка, Наталья – литератор. Маленькая, большеглазая, падающая в обморок при слове «дурак», классуха сама похожа на тургеневскую девушку. Она мне нравится. Мне кажется, такие женщины привлекательны для сильного пола. Их хочется защищать. Мгновенно я понимаю, на кого хочу учиться. Ведь, моя бабушка тоже учитель русского и литературы. Литература делает женщину более утончённой и романтичной. А в моей жизни так не хватает романтики…

Этика и психология семейной жизни

В девятом классе ввели непонятный предмет «Этику», правильно он называется «этика и психология семейной жизни».

– Что вы там изучаете? – допытываюсь я у Виталика по дороге из школы.

– Да ни фига не изучаем, парты таскаем или снег чистим, – Виталик смеётся, – какой идиот придумал такой предмет? Что в семейной жизни может быть непонятного?

Дальше следует тирада пошлостей. У пацанов семейная жизнь равна сексуальной. Причём, сексом, по их мнению, можно заниматься не только с женой.

– Странно ты рассуждаешь, – я хочу выяснить, почему большинство парней считают измену – нормальным явлением, – если ты любишь жену, зачем изменять? Разве приятно заниматься любовью с нелюбимым человеком?

Виталик всю дорогу идёт в обнимку с Королёвой, Маринка периодически хлопает его по рукам, норовящим сползти ниже талии, или наоборот – подняться выше.

Неожиданно в глазах его вспыхивает шальной огонёк. Он поворачивается к моим девчонкам:

– Подержите-ка ей руки, а я её поцелую.

Ирка с Маринкой с готовностью хватают меня за рукава пуховика, они в восторге от такой идеи. Вот предательницы! Конечно, я не злюсь. Тем более, мне самой интересно, что из этого всего выйдет. Ясное дело, я не подам вида, и буду сопротивляться. Главное делать это не очень активно, чтобы Виталик не передумал. Я начинаю пищать и вырываться. Швецова хохочет и валит меня на обочину в снег. Далеко позади нас домой идут учителя, надеюсь, они не поймут, что происходит.

– Дура, пусти – ору я на подругу, – нет, нет, не хочу-у.

На самом деле я очень хочу первый раз в жизни ощутить на своих губах губы парня. И не важно, что парень не тот, которого я люблю. Чёрт, мне даже самой себе стыдно в этом признаться.

Виталик, смеясь, наваливается на меня сверху, я чувствую, что снег попал мне за шиворот.

Активно верчу головой, размышляя, догадаются ли девчонки удержать мою голову в одном положении. Сама ведь я этого не сделаю, иначе всё станет понятно.

Догадались. Королёва крепко зажимает в тиски мои уши, тем самым лишая меня слуха.

Я чувствую тепло чужих губ на своих замёрзших. Пытаюсь уловить важность момента. Как-никак, это мой первый поцелуй. Запах сигарет от лица парня, влажность тёплых губ. Никаких неприятных ощущений, никаких «слюней». Я бесстыдно замираю, на мгновение, перестав оказывать сопротивление. Думаю, этого никто не заметит. Кажется, Виталик пытается просунуть свой язык мне в рот. О, нет, это уже перебор. Это как-нибудь в другой раз. Я начинаю уворачиваться, брыкаться и хватать целователя за капюшон куртки. Он вскакивает на ноги, смеясь и почему-то краснея.

Я отряхиваюсь, обзывая друзей дураками и дурами.

– Ну как, Вит? Приятно? – хохочет Швецова.

– И ты хочешь? – закатывается Виталик, – девки, держите её.

Я чувствую что-то похожее на ревность: человек, только посвятивший меня в таинство поцелуя, хочет сделать это и с другой девчонкой. Но ничего не поделаешь, моя очередь держать Ирку. Я, делая вид, что очень рада отомстить подруге, гонюсь за ней по дороге. Швецова убегает со всех ног, видимо, её сопротивление искренне.

– Я убью тогда, только подойдите, – орёт Ирка, практически не улыбаясь.

– Да ну её, она дура, – машет рукой Виталик и поднимает из сугроба свой пакет с книгами.

Я иду и боюсь поднять глаза на человека, так легко нарушившего непорочность моих губ. Интересно, ему понравилось? Может быть, он захочет повторить? У меня в носу стоит тонкий сигаретный запах, а на губах тёплая влага поцелуя. Мне не было противно. Мне было приятно. Чертовски приятно. Что это значит? Ведь я люблю совсем другого человека. Кажется, я начинаю понимать природу измен. Боже мой, что я говорю? Дедушка, дедушка, хорошо, что ты этого не видел…

Так бывает…

– А Ольга Бондаренко замуж выходит, – я даже не поняла, в каком контексте прозвучали эти Маринкины слова. До этой фразы я слушала подругу вполуха, а после неё – перестала вообще что-либо слушать.

Вот и всё. Прошла любовь – завяли помидоры. Это назревало давно. Последний месяц Чернов метался, как полоумный. Не приходил в школу, пропускал уроки, ездил кому-то бить морду, с кем-то выяснять отношения. Я подозревала, что всё это как-то связано с О. Б. Когда они ссорятся, Серёжка обычно немножко сходит с ума. Но, что всё настолько серьёзно, я и подумать не могла. Наверное, я должна обрадоваться, но ничего кроме обиды за Чернова не испытываю. Ведь он любил Ольгу пять лет. Да ещё как любил! Вот ведь, как бывает… Наигралась и забросила, а же я почти поверила, что Бондариха тоже любит Серёжку. Для меня Чернов – полубог, а для Ольги – глупый влюблённый мальчишка. Интересно, на кого она его променяла? Что теперь будет? Как он переживёт эту потерю? Ведь его любовь была самой, что ни есть, настоящей. Кого теперь полюбит Серёжка? И полюбит ли после такого удара? О. Б. была такой привычной. Я даже не ревновала его к ней, надеялась, что эти длительные отношения постепенно перейдут в привычку, и медленно сойдут на «нет». А они оборвались так резко и болезненно. Я знаю, что болезненно. Рубить по живому всегда больно. Вряд ли Чернов сразу оправится. Теперь он перестанет шутить и прикалываться в школе. Вряд ли в ближайшее время он захочет каких-то отношений. Ведь любовь не выгонишь из сердца в одночасье. Нет, я не желала такой судьбы своему любимому человеку…

Всё рушится, всё меняется. Мы так быстро взрослеем, кажется, ещё вчера Королёвская Анька с Ольгой и Оксанкой прятались от нас с Маринкой в шалаше, который они сделали сами в нижнем саду. А сейчас, Анька уже беременная, Оксанка вышла замуж и развелась, уложившись в два месяца, теперь вот Ольга бросает Серёжку ради построения семьи. Я не успела вовремя добиться его любви, а теперь уже поздно. На следующий год он, вместе с Чистяковым, будут поступать в какой-то колледж. Это уже точно решено. Мишкина мать разговаривала с Натальей об этом. За три оставшихся месяца Чернов не сможет забыть О. Б. и впустить в своё сердце новую любовь, тем более ко мне. Ведь меня он знает с девятилетнего возраста, мы с ним четыре года – соседи по парте. Трудно полюбить человека, к которому привык, как к мебели в доме.

Тяжело переживать крушение надежд, тяжело осознавать, что любимый человек никогда не станет твоим. Чернов так и не подарил мне моих первых цветов, не с ним танцевала я первый танец, не он первый раз поцеловал меня в нецелованные губы. Трудно чувствовать, как уходит счастье. Нелегко понимать, что заканчивается детство.

Как странно устроен человек – судьба избавила меня от соперницы, а мне хочется плакать. Свои замужеством О. Б. сожгла все мосты. В том числе и мои мосты, ведущие к сердцу Серёжки…

Мне больно. Но ему, наверное, в сотни раз больнее.

«Я люблю тебя Серёжа», – пишу я на листочке в клетку.

Но ты никогда уже не узнаешь об этом… Никогда.

Как много мальчиков хороших…

Мы с Нинкой при полном параде, с губами, накрашенными одной помадой, сидим на летней кухне и вслушиваемся в тишину. Сегодня в первый раз мы выйдем на настоящую «улицу».

– Кажется, свистнули, – вздрагивает сестра.

Я приоткрываю дверь: на улице темно и жутковато тихо, только стрекочет ночной сверчок, да яркими звёздами смотрит вселенная.

– Нет. Послышалось, – я закрываю дверь на щеколду и с опаской смотрю на чёрный квадрат окна.

Как всё-таки страшно ночью во дворе. Если через пять минут не раздастся свист, мы пойдём в хату, на тёплую уютную перину. Думали ли мы, с таким трудом отпрашиваясь сегодня на улицу, что во дворе ночью настолько неприятно. И как Королёва не боится сидеть полночи под луной на скамейке? Хотя с Маринкой мне, пожалуй, было бы не так жутко. Сестра сама нагоняет страх. Она вообще всего боится: цыган, темноты, переходить дорогу. И сейчас вот сидит в застывшей позе, разговаривает шёпотом, озирается по сторонам. Я пытаюсь разрядить обстановку:

– Классно, что дедушка отпустил тебя, – говорю я громко, – я даже не надеялась, он же привык, что ты маленькая.

– Не кричи, – снова шепчет сестра, – он ведь и тебя раньше не отпускал.

– Да я и не просилась особо, – я изображаю безразличие, просто потому что боюсь, не смогу сдержаться и запрыгаю от счастья. От осознания того, что дедушка, наконец, признал, что его внучки – уже не дети. Он понял это так неожиданно, что я не успела разобраться, что именно послужило причиной его прозрения. Ещё вчера, когда под нашими окнами раздался короткий пронзительный свист (вообще-то пацаны шли к Королёвой, но она накануне уехала на каникулы к матери), дедушка уверял, что, ни за что не выпустит меня к этим «свистунам». Он разрешил мне выйти «на минуточку», просто предупредить, чтобы больше не свистели, мол, бесполезно. Я, накинула ветровку и вышла во двор.

– Как её хоть зовут? – услышала я голос главаря этой шайки городских – Лёшки Белого.

– Маруся, – заржал другой, незнакомый голос.

– Витка её зовут, – узнала я бас Виталика.

Хоть один наш человек среди них, я выдохнула и направилась к калитке. Это они не знают моего имени, а я давным-давно заочно знакома со всей их командой. Королёва все уши прожужжала этими городскими, с одним из них – Игорем она встречалась ещё прошлым летом. Да и Неманихина частенько рассказывала о неописуемом обаянии Белого и восхитительном юморе Макса. А Лабыниной нравится Денис, который славится среди девчонок своей почти божественной красотой. Я открывала скрипящую калитку, не веря в то, что, наконец, увижу этих «звёзд сельской улицы».

– Опа, какие люди и без охраны, – в коренастом пареньке, с длинным светлым чубом, я сразу узнала Белого.

Так вот он какой – этот знаменитый сердцеед: маленький, кривоногий и задиристый.

– Я не выйду сегодня, вы, пожалуйста, не шумите, – попросила я вежливо.

– Значит, со второй сестрой мы не познакомимся? – Белый потушил сигарету о мой забор, и улыбнулся младенчески невинной улыбкой, – А водички тоже не принесёшь?

– Водички принесу, – я поразилась тому, как улыбка меняет человека и поняла, что именно Неманихина называла обаянием.

Пока шла на летнюю кухню и разыскивала в темноте ковшик, размышляла, кто есть кто, и удивлялась, откуда пацаны знают про Нинку. Хоть было и темно, да и находилась я с ними всего минуту, я успела рассмотреть всех. По описанию Королёвой я сразу признала Игоря по большим губам и бейсболке. А тот высокий качёк, в белых кроссовках, видимо и есть – красавец Денис. Кроме кроссовок и широкого торса, к сожалению, ничего не рассмотрела.

Я вынесла воду и подала ковшик Белому. Он шумно глотнул один раз, а потом с криком «Фу» выплеснул воду на траву.

– Там что, молоко было? – обиженно протянул он.

Все пацаны, включая Виталика, громко заржали.

Я растерялась. В первый же день так опозориться. Неужели, ковшик был вонючий?

– Ну ладно. Мы пойдём тогда? – снова дружелюбно спросил Белый и подал мне руку.

– Да. Идите, – я не успела пожать его ладонь, Белый отдёрнул руку, выставив указательный палец в небо:

– Во-о-он полетела, – протянул он.

Молчаливая толпа снова зашлась смехом.

Когда они ушли, я первым делом понюхала ковшик – ничем не пахнет. Видимо, это просто какой-то прикол. Как и с рукой, поданной на прощанье. Сволочь, конечно, редкая это Белый, но, чёрт возьми, какой же он хорошенький.

…..

– Они хотят с тобой познакомиться, – громко сообщила я Нинке, когда вошла в хату.

– Ещё не хватало Ниночку туда вытащить? – развозмущался дедушка.

– Они ушли уже. Можно мы завтра выйдем, пожалуйста? – я готова была на всё, лишь бы снова увидеть эту улыбочку, и послушать весёлый гогот красивых городских пацанов.

– Всё. Спать, – дедушка выключил свет в прихожей.

Ещё час, лёжа в кровати, в темноте, я убеждала Нинку, какие эти парни классные. Сестра слушала затаив дыхание. А потом неожиданно спросила:

– Хочешь, я тебе анекдот расскажу?

У Нинки есть такое качество характера – если она сильно переживает или волнуется, она начинает смеяться. Истерично, до икоты. То, что сестре захотелось анекдотов, свидетельствует только о том, что мой рассказ о пацанах её зацепил. Нинка рассказала короткий анекдот:

– Доктор у меня провалы в памяти.

– И давно они у Вас.

– Кто?

– Провалы.

– Какие провалы?

Я хохотала до слёз, зажимая себе рот подушкой. Нинка, поскуливая, сползла с кровати.

– Девочки, спите, – мягко, но настойчиво попросил дедушка из своей комнаты.

А на следующий день, он неожиданно легко согласился отпустить нас до одиннадцати.

Сейчас на часах уже без пятнадцати, мы торчим на кухне второй час, а готовиться к выходу начали вообще в шесть вечера. Кажется, никто и не собирается приходить к нам сегодня. С чего я вообще взяла, что они придут? Поприкалывались мальчики вчера и думать о нас забыли, а мы вырядились, как невесты, сидим, ждём. Стыдобище!

– Пошли спать, – командую я, – зря только отпрашивались.

……..

Примерно в десять минут двенадцатого я приподнимаюсь с подушки и слышу за окном короткий свист и гул голосов.

– Блин, надо было ждать, – ругаю я себя.

– Пойдём, – подскакивает Нинка.

– Всё. Сходили уже. Нас до одиннадцати отпускали, – я чуть не плачу от обиды.

Почему все нормальные люди гуляют чуть ли не до утра? Кто к нам будет ходить, к таким послушным? Как в следующий раз отпрашиваться? Как дальше вести себя с этими приколистами? Этот чёртов ковшик они долго будут вспоминать. Почему у меня всегда всё через задницу? Когда я уже, наконец, получу паспорт, стану самоуверенной и самостоятельной?

Мы объявляем вам войну

«Городские» ходят к нам на низ редко.

– Приветствую Вас, живущие на отшибе, – театрально здоровается Белый в эти нечастые визиты.

Чаще мы сами ходим вверх, хотя дедушка думает, что мы сидим на своей скамейке. Улица собирается около кормоцеха, а во время дождя внутри самого здания. Таперь войти туда можно не только через дырку в шифере. Сельчане разобрали одну стену по кирпичику, таким образом, сделав большой вход в сарай. Вверху улица всегда большая: кроме нас троих «с отшиба», Швецовой и городской четвёрки, во главе с Белым, на кормоцехе тусуются Тихоновы – три сестры, приезжающие к деду Тихону, Юлька-семиклассница, сдружившаяся с Маринкой-Сонюшкой, Виталик, Юрка и Рустам.

Девчонки Тихоновы – наши главные конкурентки. Непонятно откуда в этом году свалились на нашу голову эта странная, вечно шепчущаяся троица. Неясно, чем могут нравиться парням их постоянно недовольно-удивлённые рожицы?

– Лё-ё-ёш, – тянет Ленка Тихонова, – проводи нас до дома, а то там, возле кладбища страшно.

Белый посмеивается, но встаёт и ведёт Тихоновых домой. Возвращается, он, как правило, не скоро.

– Он, наверное, со Светкой встречается, – делится своими догадками Королёва.

– А мне кажется, с Танькой, – вступает в дискуссию Ирка.

– Таньку вчера Виталик провожал, – я готова отдать Тихоновым нашего Виталю, который в свете городских, кажется неотёсанным мужиком. Белого мне жалко. Какая-то доля ревности к трём сёстрам во мне сидит. Нет, я не влюблена в главаря шайки. Наверное, я обязательно бы влюбилась, будь Белый сантиметров на двадцать повыше. Но пока, нет – я не влюблена. Вернее, так: я влюблена во всех сразу. Все они: и Дэн, и Игорь, и Макс – такие интересные и непохожие на наших, сельских. Я не могу сделать выбор в пользу одного из них. Меня смешат приколы Белого, хотя они иногда довольно обидные. Мне приятны прикосновения Игоря, у которого вчера я сидела на коленях. Я не могу налюбоваться на смуглое лицо Дэна. А Макс, который как-то в шутку пригрозил мне, что «зацелует до смерти», с тех самых пор стал для меня просто секс-символом.

Нинке нравится красавчик – Дэн. Королёва выбирает между Игорем и Максом. Ирка, как обычно, ни к кому не питает симпатий, она всегда и во всём находит изъяны. У Белого, говорит она, нос как у орла, Дэн кажется Швецовой слишком женственным, а Макса с Игорем она назвала – «невдалыми». Я ещё очень долго смеялась над этим словом. А я обожаю их всех. Видимо со мной что-то не то, но прояви ко мне хоть капельку внимания кто-либо из городских, я с любым бы начала встречаться. Но парни внимания к нам не проявляют, а только прикалываются.

– Они же издеваются над вами, – доказывал когда-то нам с сестрой дедушка. Однажды вечером он вышел во двор (мы как раз были на нашей скамейке) и услышал, как Белый приставал к Нинке:

– Жена, ты меня любишь?

Хорошо, что дедушка услышал только это. Обычно шуточки Белого, куда более язвительные, а уж, сколько многоэтажных матов я узнала за это лето…

Вообще Белый – очень жестокий и нас он, по-моему, совсем не уважает, даже Королёву:

– Молчи, умнее выглядишь, – частенько говорит он ей.

– Ты подумал, прежде чем это сказать? – злится Маринка, – или, думаешь, тебе всё с рук сойдёт?

Это Королёва намекает, что у неё куча защитников.

– А ты думаешь, что в сказку попала? – ржёт Белый и отворачивается.

Королёва подскакивает и уходит.

– Марин, ты куда? – кричу я ей вслед.

Подруга не оборачивается, будто бы это я её обидела.

– Ну, мы пошли, – прощаюсь я со всеми, как бы извиняясь за поведение Маринки.

– А-а, – тянет Белый, – ну глядите, чтоб я не волновался.

Я не могу понять, когда этот человек серьёзен, а когда прикалывается. Поэтому и не знаю, стоит ли на него обижаться. Ещё случай с ковшиком при первом знакомстве посеял во мне это отношение к шуткам городских. Ведь, я так до сих пор и не поняла, правда ли ковшик был не очень чистым, или это такой специфический юмор. У Белого есть ещё одна подобная шутка-непонятка, при встрече он протягивает человеку руку, а когда тот пожимает её, Лёшка брезгливо морщится, и, вытирая ладонь о чёрные спортивные штаны «Монтана», громко объявляет:

– Фу, у тебя руки влажные.

И понимай, как хочешь, то ли руки здоровающегося действительно потные, то ли Лёшка так развлекается.

Чтобы не попасться на этот прикол, я, завидя издалека, синюю бейсболку Белого, начинаю судорожно тереть руки о джинсы.

Остальные пацаны из шайки всегда поддерживают своего главаря дружным смехом, но сами так шутят нечасто. Может быть, без своего кумира, они были бы совсем безобидными. Но без Белого мальчишки не ходят.

Особенно сильно их неуважение проявляется по отношению к Маринке бабкиной Улиной. Ох, и невзлюбили они её.

– Это что за лошадка? – спросил Белый, когда Улина в первый раз вышла на улицу.

Прозвище крепко прицепилось к Маринке. Белый вообще специалист по кличкам, он даже своим пацанам их даёт, каждый день новые.

– Сегодня ко мне Юра-угловой приходил, – рассказывает Белый Максу.

– Кто? – Макс смеётся, и уже приготовился слушать новую прикольную байку.

Оказалось, заходил к Белому Карась – бывший Королёвский ухажёр. Он живёт на углу между магазином и школой, поэтому Иваниха – бабка Белого сказала внуку, что к нему пришёл Юра-угловой. Боюсь, что теперь Карасю долго придётся носить это прозвище.

А когда Игорь у костра опалил брови с ресницами, и вообще заработал ожог второй степени, его жалели все, кроме Белого.

– Жжёный, – определил он, встречая друга, ковыляющего с медпункта.

– Копчёный, – тут же подхватил Макс,

– Заговорённый, – заржал Дэн.

Игорю ничего не оставалось, как поддаться всеобщему веселью, и уже в этот же день он был на улице, напрочь забыв о своих волдырях на щеке.

В тот день мы играли в «колечко», и Королёва целовалась с копчёным Игорем, ни капли не брезгуя его ожогами.

Мне выпало целоваться с Максом, в общем-то, я была не против, но Макс завёл меня за яблоню и, смачно простонав оттуда на публику, повёл обратно. Я расстроилась. Неужели никого из парней совсем не тянет ко мне. Моя Нинка уходила за деревья с Дэном. Вышла оттуда смущённая, и именно в тот вечер влюбилась в него.

Так хочется, чтобы пацаны были вежливыми, чтобы уважали нас, чтобы не издевались, чтобы не бегали к Тихоновым и к Плотавцам. Я бы встречалась, например, с Максом, Нинка – с Дэном. Сидели бы на скамейке, тихонько болтали и обнимались.

Но нет же, сейчас вот Белый снова «чмырит» Маринку-лошадку, так и говорит:

– Фу, лошадь, у тебя изо рта воняет, зачмырю.

Маринка Улина никогда не психует и не уходит, она старается парировать все приколы, тренируя своё остроумие. Зря, по-моему. Куда ей до Белого.

– Это у меня паста такая, – честно объясняет она.

Взрыв хохота.

– Белый, отвали от неё, – Королёва сама задирается – привыкла, что мальчишки ею восхищаются.

Но эти ведь не такие.

– А ты лучше лицо попроще сделай, глядишь – люди потянуться, – бросает ей Белый и отворачивается ко всем спиной.

– Ты куда? – смеётся Дэн.

– А я тут сейчас буду втихаря что-то кушать.

Снова дикий смех.

Хотя, что такого сказал сейчас главарь шайки – ничего ведь смешного.

Стелятся все перед ним, да и только.

– Надоело мне что-то у вас, – начинает выделываться и Макс, – сколько уже времени?

– А сейчас бабка-кукушка выглянет – скажет, – лениво отзывается Белый.

Теперь смеюсь и я. Действительно, Королёвская бабка Зина каждые полчаса выглядывает из хаты, словно кукушка из часов:

– Марина-а, половина двенадцатого, – протяжно кричит она.

Королёва злится:

– Знаю я, ба. Иди, спи.

Но через некоторое время бабулина голова снова высовывается из дверного проёма:

– Марина-а, начало первого.

И как я раньше не замечала этой схожести бабки Зининых выглядываний с настенными часами. Всё-таки Белый такой остроумный. Просто кладезь юмора. Я тоже хочу научиться так реагировать на жизнь. Буду записывать его приколы в тетрадь.

…….

– Надо их как-то проучить, – негодует Маринка, – со мной никто никогда так не обращался.

– Надо, – соглашаемся мы с Нинкой, – только как?

– Не будем с ними общаться некоторое время.

Нет уж, несколько дней не видеть прикольных красавчиков, не чувствовать их запах. (Они все душатся одной туалетной водой, и если пару раз за вечер, балуясь, дотронуться до Дэна или Игоря, ладони начинают пахнуть этим одеколоном и их сигаретами. Уже дома – в кровати мы с Нинкой долго обнюхиваем свои руки, пахнущие всеми мальчиками сразу). Я слишком долго сидела взаперти, и сейчас, когда наконец-то каждый вечер нас выпускают на улицу, добровольно отказаться от этого удовольствия? Нет уж, лучше я буду терпеть их невинные шутки до конца лета. Ведь новый учебный год не сулит ничего интересного. Из мальчишек в классе останутся только Лифанов, и Сащин с Рустамом. Любить некого, а очень хочется. Разве что в Виталика влюбиться. Может быть, когда уедут городские, он и понравится мне. На безрыбье, как говорится…

…..

Мы сидим возле кладбища, и следим за домом Тихоновых. Все пацаны сегодня там. Ленка с Танькой визжат и смеются. Их развлекает Дэн. Макс и Игорем курят. Нам хорошо видны огоньки от их сигарет. Светка с Белым стоят чуть поодаль – у скирда сена. На душе довольно паршиво. Чем эти три дурочки лучше нас? Почему, к ним вся шайка относится нормально. Видимо, Белому нравится губастая Светка, и он не позволяет прикалываться над остальными двумя сёстрами.

– В августе девки уедут на море, – сообщает Королёва, – так что эти станут бегать к нам, как миленькие, только будет поздно…

– Почему поздно? – уныло спрашивает Нинка, она не спускает глаз с Дениса, весело размахивающего руками.

– Завтра ко мне приедет городской парень – Андрей, – улыбается Маринка, – меня познакомил с ним Женя.

Я заметила, что у Королёвой всегда так получается: все её бывшие женихи между собой – друзья.

– Ты его любишь? – спрашиваю я неохотно.

– Он мне нравится, – поправляет меня Королёва, – сильно. А любовь – это слишком громкое слово.

Она снова начиталась какой-то романтики. В последнее время Королёва увлеклась женскими книжками серии «Анжелика», и все её высказывания, как будто из любовной пьесы.

– На чём же он приедет? – недоверчиво спрашиваю я, только потому, что надо о чём-то разговаривать. Её Андрей меня не интересует, прежде всего, потому, что его интересует Королёва, а, следовательно, я – снова не в его вкусе. Когда только парни поймут, что Маринка – фальшивая?

– На мотоцикле. Он приедет с другом – с Сашкой. Хочешь, я тебя с ним познакомлю?

Вот это другое дело.

– Познакомь, – я пытаюсь скрыть заинтересованность, чувствующуюся в голосе.

– Только ты ресницы накрась, и спортивные штаны не надевай, – поучающим тоном наставляет меня Королёва.

Меня бесит это в ней. Я считаю, что достойна любви в любом виде, и если я кому-то не нравлюсь ненакрашенной, вряд ли этот кто-то создан для меня. У меня и без туши выразительные карие глаза, не то, что у Королёвой, её светло-голубые.

Маринке я этого всего, конечно, не говорю. Я вообще ничего не отвечаю, тем более, что Белый со своей командой, проводив Тихоновых, направляется в нашу сторону.

– Что у меня на голове? – начинается суетиться Нинка.

– Волосы, – отвечаю последней шуткой месяца, и остаюсь довольной собой.

Главное, и пацанов сейчас встретить беззаботно и с юмором.

– Ну что, вы, ракухи? – Белый начал отпускать свои шуточки ещё издалека, – почему я не вижу радостных лиц?

Значит, он считает, что мы им всегда рады. Какая самоуверенность! Хамство!

Хотя, почему? Ведь это – правда. Мы, как последние подхалимки, сидели здесь – ждали их, делая вид, что просто балдеем от кладбищенских пейзажей.

– Начинается. Пошлите отсюда, – сквозь зубы процедила Королёва.

– Нет, девушки, сегодня никто никуда не уйдёт, пока не поцелует нас, каждого, – Макс широко улыбается, показывая симпатично выпирающие клыки.

– Ага, щ-щас, аж два раза, – огрызнулась Маринка.

– Почему же два? Пять. Каждого из нас вы целуете по пять раз, – Белый наклонился к сидящей на корточках Нинке, – согласны?

– Нет! – выкрикнула Королёва, – Что за отношение, я не понимаю? Вы не парни, вы не умеете обращаться с девушками. Вы недостойны наших поцелуев.

Боже мой, Марина, откуда ты набралась этих цитат? Неужели думаешь, что твоё выступление кого-то тронет за душу? Я отворачиваюсь от подруги, чувствуя, что сейчас грянет, ставший привычным, гогот.

– А чего ты кипишуешь? – почти нежно спрашивает Белый, – вон Тихоновы не возмущались: поцеловали всех, и домой потопали.

– А ты не сравнивай нас с Тихоновыми, – не унимается Маринка.

– Да, ну что ты? Я и не думал об этом, – успокаивающим тоном доктора-нервопатолога отвечает Белый.

У меня по коже прямо мурашки побежали, что-то такое ядовитое было в его голосе. Он даже не берётся сравнивать нас с Тихоновыми: то есть, они ни в какое сравнение с нами не идут. Они – супердевочки, а мы, значит, – полный отстой.

Игорь корчится в приступе смеха, держась за живот. Виталик усмехается, жуя спичку.

Сволочи! За что они так с нами? Я бы, может быть и согласилась на поцелуи. Чёрт возьми, мне самой этого очень хочется! Но не в такой ситуации. Я резко поворачиваюсь спиной и направляюсь на низ.

– Вит, – кричит мне в след Нинка.

Я оборачиваюсь. Сестру за руку держит Белый. Нежненько так держит, улыбаясь.

– Иди, иди, – кивает он мне, – а Ниночка со мной останется, правда солнышко?

Ясное дело, что без девчонок я никуда не уйду. Что я скажу дедушке и бабке Зине?

– Белый, а давай я ей засос поставлю? – Макс хватает Королёву за широкую котоновую куртку и притягивает к себе.

– Нет! – пищит Маринка, и смеётся то ли от щекотки, то ли идея Макса ей пришлась по душе.

Я понимаю, что уйти нам, правда, будет тяжело. Ёщё и потому, что мы сами, кажется, этого не очень хотим.

Эх, мальчишки, какие же вы все замечательные и обаятельные, но почему вы относитесь к нам так несерьёзно? Ведь могло бы быть всё совсем иначе.

Хотя, если бы городские были вежливыми джентльменами, вряд ли они были бы так дороги нам. Почему девичья психика так устроена? Ведь эта мальчишки нам и нравятся именно за то, что они такие… Такие недоступные, вредные и крутые.

«Как же мир бестолково устроен,

Не могу я смириться с ним:

Кого любишь, тот недостоин,

А кто любит – тобой нелюбим».

Такое стихотворение у меня в гадалке написано на первой страницы. Это немного из другой оперы, но тоже очень верно подмечено.

Как всё сложно в этом мире. Вот стою сейчас и не знаю, как себя вести. Можно гордо уйти, поссорившись с этой компашкой навсегда, чтобы они пожалели, что так обращались с нами. Но ведь не пожалеют, им всё по барабану. Они же от скуки к нам ходят. А для нас, первый год вышедших «в свет», эта шайка – смысл жизни.

– Ну что, будете целовать? Или вас сегодня бабушки до утра отпустили? – продолжает потешаться Макс.

По-моему, Максу и впрямь этого хочется? Да и вообще, вряд ли они выдвинули бы такое требование, если бы сами не желали этого. Почему, мы решили, что они издеваются? Просто их тянет к нам, но подойти по-другому парни стесняются.

– Может, согласимся? – шепчу я Королёвой.

– Никогда, – патетично и громко заявляет она, тем самым подставляя меня.

– Ну и будешь сидеть здесь всю ночь, – Белый подкуривает, освещая свои пальцы красным светом. На мизинце у него кольцо. Такое я видела у Светки Тихоновой. Интересно, она добровольно отдала его?

Белый уже никого не держит, только командует:

– Жжёный, не пускай их. Макс дай спички.

Кажется, настроение у главаря падает. Я знаю, если, Белый перестал ухмыляться, игра может перейти в серьёзную войну. Однажды в таком настроении, он залепил Улиной по щеке. Нам это не грозит, всё же Маринка Улина у него на особом счету. Но Лёшкина серьёзность, заражающая остальных, меня пугает.

– Лёш, можно мы пойдём? Ну, правда, хватит прикалываться. Проявите хоть каплю уважения. Уже третий час, – я пытаюсь договориться нормально.

– А здесь никто не прикалывается, – очень серьёзно отвечает Белый, – мы к вам нормально обратились – вы отказались. Это вы нас не уважаете.

Он произносит это так, что мне становится неловко. А с чего это мы завелись? Ведь, ничего страшного пацаны от нас не потребовали. Почему бы сразу не согласиться, не подыграть им? Тем более, это было бы приятно обеим сторонам. Но теперь уже поздно давать заднюю.

– Нин, пошли, – зову я сестру.

Всё равно ничего хорошего из сегодняшнего вечера уже не выйдет. Белый злой. Виталик вообще заснул на расстеленной на траве байковой рубашке. Дэн задумался, положив голову на кулак.

– Идите, – Макс с Игорем держат Королёву с обеих сторон, – а она будет заложницей.

Я смотрю на Маринку, и по её лицу понимаю, что быть заложницей она вовсе не против. А ведь больше всех возмущалась вначале.

Мы с Нинкой идём на низ одни. Когда мы с ней вдвоём, меня охватывает страх. Около бабки Дуси – ведьмы, виден чей-то силуэт.

– Пойдём обратно, – шепчет сестра.

– Да тихо ты, может это кто-то из наших, – я всматриваюсь в тёмную фигуру.

– Марин-а-а, – бабка Зина тоже нас заметила.

Нинка облегчённо вздыхает, а я напрягаюсь ещё больше, что я скажу Маринкиной бабке? Что её внучка осталась целовать пацанов?

– Баб Зин, это мы, – кричу я в темноту.

– Вита, а где моя Марина? – голос Королёвской бабки дрожит, – Мне сказали, что её милиция забрала.

– Кто вам сказал? – смеюсь я.

– Да там, у верху, Юрка Карасихин, на лавке сидел, он и сказал.

Ну, Карась и приколист. Мы с Нинкой закатываемся со смеху. И идём с бабкой Зиной выручать Королёву. Хотя, вряд ли она сейчас обрадуется такой поддержке.

……

Загадочный Андрей вместе с другом Сашкой приезжает к Маринке в девять вечера. Ещё светло, и мы с Нинкой рассматриваем парней через щель калитки. Оба высокие, темноволосые, в кожаных куртках, разговаривают тихо, не матерятся.

– Классные, – выдыхаю я.

– Ага, – шепчет сестра.

– Выйдем?

– Давай. Только пойду, переоденусь.

Мы подходим к Маринкиной скамейке, здороваемся, садимся. Мальчики вежливые, симпатичные, рассказывают о спортивном ориентировании и борцовских соревнованиях. Королёва горделиво поглядывает на меня, типа: «Ну как тебе?». Хотя, на моём лице и так всё написано. Вот это парни! Мотоциклисты, спортсмены, не курят, не грубят, не отпускают пошлых шуточек. Вот какими должны быть настоящие мужчины. Я в восторге. Саша нравится мне внешне и на характер.

– Ты умеешь ездить? – спрашивает он у меня, кивая на свой мотоцикл.

– Нет, – признаюсь я, – я даже сзади не сидела ни разу.

– Так давай прокачу, – улыбается Саша.

Я сажусь на мотоцикл смело, я уверена, что этот парень никуда меня не завезёт и не причинит зла. Это наши, деревенские, катают девочек с определённой целью.

– Только медленно, – прошу я.

– Как скажешь, – мотор ревёт, и мы трогаемся.

Я обнимаю Сашу за спину, но сквозь чёрную кожанку не чувствую тепла. И вообще ничего, что возникает обычно при малейшей влюблённости, не чувствую. Чёрная спина впередисидящего парня даже ничем не пахнет, всё же запах сигарет придаёт мужественности парням. Мы проезжаем фонарь Бондарихи, дом Сонюшки со светящимися окнами, магазин, школьную площадку, около кормоцеха заворачиваем назад, освещая фарой лица команды Белого. Интересно, увидели ли они меня? Вот здорово получилось! Теперь-то они забеспокоятся. Сами виноваты, им бы поучиться у нормальных парней, как надо вести себя с девушками.

– Ну, куда ты пропала? – Нинка встречает меня у скамейки Королёвой с наездом, – я боялась, что дедушка выйдет, а тебя нет.

– Понравилось кататься? – спрашивает Королёва.

– Ага, – я приземляюсь на скамейку, – Классно. Хочешь?

– Да что я никогда не ездила что-ли? – небрежно бросает Маринка.

Вот мартышка! Я-то знаю, что она не ездила. Просто боится показаться неумехой. Почему она с парнями всегда ведёт себя так неестественно? Может быть так и надо? Вон как восхищённо на неё Андрей смотрит, да и Сашка улыбается Маринке как-то по-особому. А со мной только о спорте разговаривает, да о бывшей девушке, что называется, без искры в глазах. Хотя у меня эта искра тоже не вспыхнула. Вот, пожалуйста, то, о чём я говорила: странное свойство женской психологии. Ведь Саша – высокий и такой положительный, почему бы мне не начать с ним встречаться. Нет, ведь. Не тянет. Вот ни капельки не хочется поцеловать его. И всё тут!

…

– Как тебе мальчики? – спрашиваю я у сестры дома под одеялом.

– Супер, – отвечает Нинка, – вот бы наши были такими.

– Я видела их, когда на мотыке каталась, – сообщаю я.

– Да? Классно! А они тебя видели? И Дэн там был?

Я понимаю, что сестра, на самом деле, чувствует то же, что и я. Не нужны нам эти правильные Сашка с Андреем. Свои мальчишки нам больше по душе. Пусть они курят и матерятся, пусть их приколы бывают обидными. Зато с ними всегда интересно, никогда не знаешь, что они выкинут на этот раз. Нам другие не нужны. Только бы они не обиделись на нас. Начнут ещё в Плоту ходить, или к Тихоновым на весь вечер. Эти мотоциклисты приедут и уедут, а нам целое лето что делать?

Белое братство

– Пойдёмте на горох, – предлагает Белый. Он лежит на скамейке Швецовой, закинув ногу на ногу, мы вчетвером сидим напротив на дровах.

Оставшись один среди девчонок, Лёшка как-то присмирел. Зачем ему выделываться, когда вся публика ушла домой. Странно. Обычно пацаны никогда не расходились так рано и тем более по отдельности. А сегодня Игорь в самом начале вечера объявил, что уйдёт в десять, потому что по телеку «Бангкок Хилтон», Макс поддержал его в киношных пристрастиях. А Дэн покинул улицу чуть позже, сославшись на расстройство желудка.

– Может, вернусь? – объявил он, уходя.

– Только помойся, чтоб не воняло – пошутил Белый и улёгся на лавку.

Вот теперь, он вполне миролюбиво предлагает нам идти на горох.

– Пойдёмте, – вполголоса говорю я, смотря на Королёву. Почему-то так повелось, что за Маринкой всегда последнее слово.

– Да пошли, всё равно скучно, – Королёва встаёт с пенька, отряхивая джинсы.

На пути нам встречается вторая улица: Маринка-Сонюшка с Юлькой, Лошадка и Рустам.

Рустам говорит, что не уважает Белого, но на самом деле, он его просто боится. Вернее не самого Лёшку, а его неожиданных шуточек и подколок. Но сегодня Белый не настроен прикалываться:

– Давайте с нами на гороховое поле, – предлагает он, здороваясь с Рустамом за руку.

Батя польщён таким вниманием главаря к своей персоне, и поэтому охотно соглашается.

Мы идём мимо пруда, по над оврагом. Тихо переговариваемся, никто не ржёт, как конь, и никто не ссорится. Даже странно. Белый расспрашивает Швецову про её сестру Нельку. Оказывается, в прошлом году он с ней встречался.

На гороховом поле темно, мы ищем и открываем стручки на ощупь.

– Переспел уже, – плюётся Рустам.

– Да ты не там рвёшь, – объясняет Маринка Улина, – подальше зайди, вон у меня какой сочный.

– Ты, главное, Лошадка, не пукай потом сильно, а то мы все задохнёмся.

Ну вот, рано радовались – Белый взялся за старое. Я обернулась и увидела Дэна, приближающегося к нам.

Ну, тогда всё понятно – публика на месте.

– Как ты узнал, что мы здесь? – удивляется Королёва.

– Вот такой я умный, – отмазывается Денис и что-то шепчет Белому на ухо.

– Посмотрите, – слышу я голос Маринки-Сонюшки, – что это?

Я поворачиваю голову туда, куда она показывает пальцем. Там, посреди горохового поля в свете луны возвышается что-то огромное и белое.

– Ох, ё, – Рустам выбрасывает свои горох и пятится в сторону села.

– А-а-а, Русик, подожди, – неожиданно бурно реагирует Ирка Швецова и, путаясь, в зарослях бежит к дороге. Я смотрю на свою сестру. Честно сказать, я опасаюсь за её психику. Итак, нервная и пугливая, она может не выдержать такого напряга. Нинка хватает за руку Дэна и стоит не шевелясь. Я понимаю, что так она чувствует себя под надёжной защитой, и даю волю своему страху.

Я много слышала о привидениях, но никогда не видела их сама, поэтому до конца не верила в существование этого явления. А сейчас, я не знаю, что и думать. То, что стоит сейчас посреди поля, слишком большое и слишком яркое, чтобы быть человеком. Но что это тогда? Инопланетянин? Призрак? Да какая разница! Надо бежать, и поскорее! Я слышу собственный визг, который сливается с визгом Королёвой. За годы дружбы мы научились визжать одинаково. В общем-то, это единственное, чем мы с Маринкой похожи. Сонюшка с Лошадкой не пищат и не паникуют, они даже горох не выбросили.

– Да, чего, вы? Это кто-то прикалывается, – кричит нам Маринка Улина, – хотите я подойду – посмотрю.

– Нет, ради бога, не надо, – Королёва хватает её за руку, – ты уже один раз подошла.

Улина всё время на что-то нарывается, когда-то она, действительно, подошла к пьяному Карасю, пытаясь поднять его с асфальта, за это Юрик покрыл её матом, а потом облевал Лошадке руку и мокасины.

Мы матерящейся толпой бежим, вздымая пыль на дороге. Матерятся, естественно, пацаны, включая Рустама. Притом бегут они впереди нас.

– Ты, погляди на них, женихи называются, – Ирка оправилась от шока, и теперь смеётся на бегу.

– Берегись, – кричит Белый, решив видимо, что народ не достаточно напуган. Он кидает камень в лопухи на обочине, вызывая эти новую порцию нашего визга и ускорение хода.

Останавливаемся только у скамейки Швецовой. Дышим, как табун загнанных лошадей.

– Блин, у меня, кажется, от страха температура поднялась, – Ирка трогает свой лоб, – что это было-то?

– Да это кто-то из пацанов прикалывается, – не унимается Лошадка.

– Кто? – я тоже хочу верить в это, но ничего не сходится: Виталик сегодня гуляет в Плоте у кого-то на проводах, Белый с Дэном с нами, а Макс с Игорем ещё в десять часов ушли смотреть фильм.

– Это Матвей, – страшным голосом объявляет Белый. Накануне в селе умер алкоголик – дед Матвей.

– Белый, хватит, – кричит Швецова, – я сейчас в обморок упаду.

Надо же, как испугалась Ирка. Я её такой никогда не видела. До сих пор стоит, к Рустаму прижалась. А тому, похоже, нравится, нибось ещё ни разу с девчонкой не обнимался.

– Ладно, не ссыте, – Белый поправляет козырёк бейсболки, – пошлите на кормоцех.

– Нет уж, – Швецова непреклонна, – я больше от дома никуда.

Рустам, похоже, тоже не собирается двигаться с места, по крайней мере, пока Ирка стоит, завернувшись в полы его олимпийки.

– Я тоже никуда не пойду, – уверенно говорит моя Нинка, хотя Дэн активно уговаривает её послушаться Белого.

Видимо страх у моей сестры всё же сильнее любви к Дэну.

– Мы домой, – решает за всех Королёва. Правильно, что ей делать сегодня на улице, ведь ни Игоря, ни Макса нет. А никому из присутствующих строить глазки Маринка не хочет.

– Да ладно тебе! – Белому почему-то очень сильно хочется отвести всех к кормоцеху, по-моему, даже слишком сильно.

– А что там, Лёш? Может быть тоже привидение? – осторожно спрашиваю я.

В моей голове рождается догадка. И все события начинают приобретать последовательность и ясность: Макс с Игорем ушли рано, хотя никогда прежде с ними такого не было. Белый остался с нами один, чего раньше, так же, за ним не замечалось. Дэн, сходил в туалет, а потом пришёл сразу на гороховое поле, хотя не мог знать, что мы там. К тому же он что-то шептал Белому на ухо. Всё понятно, пацаны договорились напугать нас ещё в начале вечера. А высоким это чудо-юдо было потому, что худой Игорёк сел на плечи крепкому Максу. Я смотрю на лица моих девчонок: неужели никто из них ещё не догадался, что всё это было просто хорошо спланированным розыгрышем.

……

– А Макс с Игорем на кормоцехе с белой простынёй ждали-ждали пока все явятся, а потом сами очканули и убежали, – рассказывал Рустам нам с Нинкой утром около магазина, пока мы ждали торговую машину.

– Да я сразу догадалась, – доказывала я ему, – слишком уж настойчиво Белый звал туда всех.

Вообще, мы с девчонками ещё вчера по дороге домой всё обсудили, я убедила их в отнюдь не загадочном происхождении призрака на поле.

А Белый всё ещё верит, что мы не в курсе, усмехаясь, спрашивает сейчас:

– Ну что? На кормоцех пойдёте, или очко играет?

– А Макс уже там? – острю я, – простыню не забыл?

– Дура, – огрызается Белый.

Я не обижаюсь, мне понятно его зло, ведь я раскусила их замысел.

Сегодня весь состав кроме Макса и Виталика на месте. Опустим Виталю, его и вчера не было. А Макс? Где он? «Бангкок Хилтон» смотрит?

– Пойдёмте, девочки, на кормоцех, – я продолжаю издеваться, – а то Максу там страшно одному.

Я вообще собой довольна, ведь это именно я догадалась, кто вчера скрывался под простынёй в горохе. И сегодня снова я так обламываю план шайки Белого. Конечно, он злится на меня. Ну, и пусть. Не всё же ему одному всех обламывать и прикалываться.

Мы толпой идём к заводу. Разбредаемся по нему, в поисках Макса. Пусть выскакивает и пугает. Его никто не боится. Я заглядываю за огромные бочки и в люки, там только голуби.

– А вот и Максимка, – слышу я голос Белого с улицы, – а они там тебя ищут.

Я выбегаю из здания, Макс идёт со стороны своего дома, в красной рубашке навыпуск, белой простыни нигде не видно.

– Что же я, дурак, там лазить? – смеётся Макс, – я дома ноги мыл. Эх, хорошо-о-о стало.

«Часто» же он моет ноги, если так рад сейчас этому событию.

Мы сидим на холодных металлических трубах. Вообще-то для девушек это не полезно. Но места на скамейке заняли пацаны. Одна Нинка устроилась удобно на коленях у Дэна. Я рада за сестру. У неё всё так быстро. Только весной играла в пупсики, и тут в одно лето на тебе – всё сразу: первая улица, первая любовь, первый поцелуй. Конечно, Денис с Нинкой просто играется. Ну и что? Ей же не замуж за него идти. Просто это приятно: посидеть на коленях у классного парня, подержаться с ним за руку, поцеловаться во время игры в «колечко» или «бутылочку». Я бы тоже не отказалась, чтобы кто-нибудь со мною так поигрался. Но что-то желающих как не было, так и нет. Не везёт мне в жизни с мужским вниманием.

– О, гляньте, кто-то в белом, – спокойно говорит Маринка Сонюшка. Снова она первой заметила фигуру, стоящую возле бочек, неподалёку от нас.

В отличие от вчерашнего вечера, сейчас никто даже глазом не моргнул.

– Давайте его кирпичом, – предложил Рустам и потянулся к внушительной кучке камней.

Белый человек пошевелился и спрятался за столб.

– А кто это? – услышала я шёпот Белого, – Виталя что-ли?

Да, похоже, тяга к белым простыням грозит Малояблоновцам эпидемией.

Видно, нет любви…

Видно не судьба, видно не судьба,

Видно нет любви, видно нет любви,

Видно надо мной, видно надо мной,

Посмеялся ты…

Так поёт Натали с экрана телевизора. Это летняя песня. Она напоминает мне беззаботное время, когда здесь была Нинка, когда каждый вечер мы ждали новых приколов Белого.

Теперь все песни, которые стали популярными летом, навевают мне приятную ностальгию.

Это и «Сэра» Меладзе, и «Семь тысяч над землёй» Сюткина. В общем все песни летней «Горячей десятки». Как классно было летом. И чего мне тогда не хватало? Всё казалось, что проблем куча. Разве это проблема – Белый не так посмотрел? Фигня это всё! Детство. Вот сейчас действительно всё отвратительно. Школа, уроки, любви нет. Последнее хуже всего. В первый раз за много лет моё сердце свободно. Ужасное чувство – нет смысла жизни. Чернов учится в городе. Я так и не видела его больше, после окончания девятого класса. А «с глаз долой, из сердца вон» – правильно говорят. Может быть, я и не забыла бы его так скоро, если бы летом не ходила на улицу. Но городские напрочь выбили из моей головы все прежние «любови». Теперь я не понимаю за что я столько времени любила Чернова. Ведь у меня с ним не было ни единого романтичного момента. Мы даже в шутку за руки ни разу не держались. Я же всё познала без него: провожал домой меня не он, целовал мои губы Виталик, на танец приглашал вообще какой-то старый пень, на коленях я сидела у Игоря, под ручку держала первым, кажется, Макса. Все эти события я записываю в специальную тетрадь. Может быть, Неманихиной, коллекционирующей поцелуи, это показалось бы глупым, но для меня это важно. Правда, я всегда считала, что всё это должно быть испробовано с одним – любимым человеком.

– А кого ты любишь? – спрашивает Неманихина.

В десятом классе я сижу с ней. Она сама так захотела, объясняя свой выбор тем, что я «классная», да и мой бывший сосед по парте поступил в колледж. В чём заключается моя «классность» для Маринки, я примерно представляю. Во-первых, я даю списывать; во-вторых, умею слушать; в-третьих, смеюсь над её шутками. Всё это труда мне не доставляет, потому что учёба даётся мне легко, слушать о Неманихинских похождениях – интересно, а её приколы, действительно, смешные.

Моё многолетнее соседство с Черновым было волнующим и беспокойным: каждое случайное прикосновение локтем, или ногой под партой расценивалось мной, как знак любви. Каждый его взгляд, каждая улыбка грели душу несколько дней после этого. Я летела в школу, как на крыльях. А теперь ничего не остаётся, кроме как развлекать себя Неманихинскими байками и шутками. Я хочу любви. Очень хочу! А её всё нет. Я ведь даже не научилась целоваться. Поцелуй на снегу с Виталиком не в счёт. У меня у одной из класса никогда не было настоящих отношений. В чём же причина, если сама Неманихина признала, что я «классная».

– Ты слишком высокая, – сказала мне как-то соседка по парте.

– Но ведь это считается красивым. Все модели высокие, – не согласилась я.

– А парни у нас все низкие, они комплексуют рядом с тобой.

Эта мысль мне понравилась. Парни просто бояться померкнуть в моём свете. Хотя, с другой стороны, Белый же встречался с Нелькой и Светкой, которые гораздо выше него. Белый вообще – коротышка, но он не комплексовал, командуя своей шайкой. А Дэн с Игорем, которые выше меня на голову? Почему они не пытались построить со мной отношения? Нет, видимо, причина в чём-то другом. Я слишком хорошая. Дедушка дал мне коммунистическую закваску: «парень должен быть один на всю жизнь, секс только после свадьбы, ни убий, ни укради». Ой, нет, последнее – это уже что-то из Нянькиных заповедей. В последнее время мне хочется исчезнуть на время, и вернуться другим человеком. Полностью измениться, создать свой имидж, стать интересным собеседником, воспитать в себе чувство юмора. Ведь, я теоретически, умная девочка. Я прочитала десятилетнюю подшивку журналов «Воспитание школьника», я обожаю Макаренко, я пишу дневник. Я постоянно копаюсь в себе и в людях. Я даже вижу все свои недостатки со стороны. Почему же я не могу изменить себя?

Разочарование

Газеты к новому году рисую всё время я. И, как правило, наша газета всегда занимает первое место. Жаль, что парни любят девушек не за умение рисовать…

Уроки закончились. Все разошлись по домам мы с Натальей вдвоём в классе. Я раскрашиваю деда мороза акварелью, потом посыплю его блёстками, чтобы создать праздничный настрой.

В класс заходит Надежда Дмитриевна.

– Наталь Михална, вы сдали деньги?

– На что? – Наталья явно не в духе.

– А я знаю, Ваш же муж и собирает.

– Да вы ни хера ни знаете, – Наталья швыряет ручку на стол. Надежда Дмитриевна уходит, стуча каблуками по пустому коридору.

Я в шоке! Мне послышалось? Это слово – полумат произнесла наша Наталья? Наталья Михайловна, хрупкая девушка – мой образец для подражания. Наталья, которая рассказывает нам о Достоевском и о Толстом, Наталья, которая не признаёт выражения «на фиг».

Я готова провалиться сквозь землю. Что происходит? Вся жизнь – сплошной фальшь и притворство. Как жить дальше в мире, где нарушены все законы, где нет ничего святого? Как доверять людям? Как верить в идеалы?

Я докрашиваю газету, разбрызгивая краску, и заступая за границы. Я боюсь, что Наталья снова забудется, и скажет что-нибудь такое, после чего я совсем перестану понимать правила этого мира.

Как сложна и обманчива жизнь!

«Надежда – мой компас земной…»

Этот год прошёл незаметно, как в книге. Именно прошёл… мимо. Влюбиться мне так и не удалось. Я честно искала любовь: я ездила в Прохоровку на конкурсы, соревнования и олимпиады, я ходила в клуб, я гостила у мамы в городе. Кстати, моя мама встретила своё счастье. Теперь она живёт с мужчиной. Помню, как она боялась признаться в этом нам с дедушкой. Думала, что я, как в детстве буду плакать и психовать. Нет, мамочка родная, ты просто не заметила, что дочь уже выросла! Теперь я знаю, что жить без любви – невозможно. Будь счастлива, ты это заслужила. А я ещё встречу свою судьбу. Обязательно встречу! Мне осталось только год продержаться. Закончу школу, поступлю на филологический, выщипаю брови, научусь танцевать и флиртовать. Всё у меня ещё будет. А пока я отдохну. Это лето – последнее в моём детстве. На следующий год – экзамены, поступление, новая городская жизнь. А сейчас я расслаблюсь – буду делать, что хочу, вести себя, как умею, буду наслаждаться свободой и детством. Осенью мне исполнится шестнадцать. Шестнадцать лет – это уже не шутка. Это время романтики и любви, время исполнения желаний и воплощения надежд. А пока я подожду…

Невыносимо…

Сегодня выпускной у одиннадцатиклассников. Виталя – лучший друг, родной человек, свой пацан, в этом году заканчивает школу. Не знаю, любила ли я его. Вряд ли! Но какие-то чувства были. Всё-таки, первый поцелуй… Первый, и пока единственный. Первые откровенные разговоры о сексе… А когда-то он, дурачок, даже показал нам с девчонками своё «хозяйство». Пьяный был, что-ли. Взял и снял штаны. «Смотрите, – сказал, – ведь вам интересно». Нам было интересно, но потом неделю я не могла поднять на него глаза. Я видела это у Юрки-дурачка, у Славки в общаге, но то, что открылось мне тогда, на горке, во время катания на лыжах, меня поразило. Как можно заниматься сексом, когда у парней там такое? Сейчас впечатление подстёрлось, улеглось. Но эмоции, который подарил мне этот парень навсегда останутся во мне. Я не верю, что он уедет в город, что больше никогда не будет сидеть с нами в автобусе на заднем сиденье, никогда не скажет «привет, мартышки», никогда не прокатится на велике мимо моего дома.

– Виталик, не пригласил нас в лес, – жалуюсь я Белому, – он позвал Гаранину, Юльку и Катьку, а нас – тех, кто живёт по-соседству, тех, кого он знает с детства, не пригласил.

– А зачем вас звать? С вами же «каши не сваришь»? – усмехается Лёха.

Да, с нами каши не сваришь. Мы не спим с кем попало. Ни я, ни Королёва, ни Ирка, ещё не потеряли своего достоинства. Хотя, насчёт Ирки, я не уверена. С тех пор, как она начала встречаться с Рустамом, Швецова сильно изменилась. Она не рассказывает нам подробностей своих отношений. Она практически перестала с нами общаться. Целыми днями и ночами Ирка с Рустамом. Она покрасила волосы в чёрный цвет, и стала холодной и жёсткой.

– Зря она так доверилась ему, – рассуждает Королёва, – бросит он её. Все они такие.

– Марин, я не верю – Ирка не могла, – я, правда, отказываюсь верить в то, что прагматичная реалистка Швецова в свои пятнадцать переспала с парнем. Ведь, так не должно быть. Это очень рано. Я скучаю по прежней Ирке, по её пофигизму, и равнодушию к парням.

Мы сидим на кормоцехе. Юлька из восьмого, жуёт жвачку, надувая огромные пузыри, Маринка чертит на песке чьи-то инициалы. Белый с малолетками играет в «квадрат» с мячом.

– Виталя идёт, – говорит Королёва.

Я поворачиваю голову – Виталя не идёт, он ковыляет, цепляясь за столбы и стены завода.

– Пьяный, – констатирую я, – хорошо выпускной отметил.

– Здорова, мартышки, – гнусавит Виталик, – о, Юлия, любовь моя.

– Веталь, кореш, – Белый отбрасывает мяч в сторону, – хорош, красава!

– Белый, ты мой друг, – Виталик глупо улыбается и садится на сырую траву, – Белый, ты не представляешь, как я тебя уважаю.

– О-о-о, алкоголик – тяну я, – не стыдно?

– Не стыдно, – Виталик пытается встать, – представляешь, мне не стыдно. Ты знаешь, что такое закончить школу? Не-е-ет, не знаешь. А я знаю. Знаю. Это невыносимо тяжело. Не-вы-но-си-мо.

Белый с Веталем хватают под руки Юльку и волокут её за кормоцех.

– Будешь сосать, дура? – кричит Виталик.

– Надо выручать Юльку, – вскакиваю я.

Кто ещё заступится за дочку алкоголиков? Почему они так грубо обходятся с ней. Ведь Юльке ещё нет и четырнадцати. Я в её годы даже на улицу не ходила.

– Вит, не надо, – Королёва смотрит на меня с жалостью, – они давно с ней так.

– Тем более, надо это прекратить, – я бегу за угол, – отстаньте от неё.

– Иди домой, – Виталик смотрит мне в глаза пьяным, невидящим взглядом, – Иди, а она останется.

– Отпусти Юльку, – я бесстрашно иду на Виталика. Я даже хочу поссориться с ним сейчас. Пусть он ударит меня, набьёт фингал. А потом слёзно просит прощения, а я буду упираться, вырывать руки и уходить.

– У, сука! – Виталик идёт на меня, его взгляд мутно – ненавидящий пронзает насквозь. Сейчас вмажет – чувствую я.

– Иди, домой, овца, – Белый вырывается вперед и толкает меня в грудь. Не больно, но сильно. Я чувствую вкус собственных слёз.

– Козлы, вонючие. Как вы все меня достали! – я плачу от обиды и несправедливости. Почему все парни, которые созданы, чтобы защищать и любить девушек, такие подонки?

………..

– Зачем ты к ним лезла, – Королёва вытираем мои слёзы своей рукой, – зайка, ты ещё не поняла какие они все?

…

Мы отмечаем выпускной одиннадцатиклассников. Или окончание своего десятого. Или не знаю что. Мы в лесу. Пацаны принесли водку. Я выпиваю глоток, а остальное незаметно выливаю в траву.

– Девки, идите ко мне, – Сащин высовывается из палатки. Он пьяный. Мне смешно. Я заползаю к нему, там Катька и Анька Губанова. Спят.

– Кошмар, – не выдерживаю я, и ползу обратно.

К нам на лошади приехал Белый. Не знаю, как он нашёл нас.

– Наливай, Вован, – приказывает он Лифанову.

Водка – это ужасно невкусно. Зачем они все пьют её? Почему наши девчонки курят в кустах, спрятавшись от пацанов. Какой смысл во всём это? Почему я во всём ищу смысл? Когда-то Ирка Швецова сильно припозорила меня с этим смыслом.

– Почему ты во всём хочешь найти какое-то значение? Что за старомодные установки? – допытывалась она, – ты похожа на свою бабушку.

Я очень люблю свою бабушку, но, чёрт побери, я не хочу быть такой как она в свои пятнадцать.

Белый сидит рядом со мной. По правую руку от него Королёва. Около меня – Неманихина. Белый пьёт. Нюхает огурец.

– Я сижу между двумя Маринками, – говорит он, – надо загадать желание.

– Ты сидишь между Маринкой и Виткой, – поправляет его Гаранина.

– Витки не существует, – выдаёт Лёшка.

Он зол на меня. За что? Это я должна обижаться, что он назвал меня «овцой» и грубо толкнул тогда возле кормоцеха.

Я встаю и иду вглубь леса. Меня шатает. Какая гадость эта водка.

…

– Бестолочь, я же защищал тебя, ты же видела, что он пьяный, он бы пере… ал тебя в сто раз сильнее, – Белый обнимает меня рукой, в которой держит стакан с прозрачно-мутной жидкостью. Это самогон – узнаю я. Не-вы-но-си-мо. Невыносимо тяжело взрослеть…

Обливание

Обливание – типично деревенский праздник, символизирующий начало купального сезона. Мы со Шевцовой, Нинкой, Оксанкой и её вторым мужем льём друг на друга колодезную воду кружками. Мои адидасовские спортивки насквозь мокрые, волосы прилипают ко лбу.

– Девки, ну вы и дуры, – Виталик набирает ведро воды и несёт во двор, крутя пальцем у виска.

– Ага, мы, дуры, – пищит Оксанка и, вырывая у него ведро, окатывает Веталя ледяной водой.

Я помню, что мы в ссоре, но смеюсь, будто бы ничего не было.

– Ах, вы так, – Виталик усердно крутит ручку колодца, – ну берегитесь.

Мне холодно и весело, как никогда. Виталик, миленький, давай помиримся, прежде чем ты уедешь в город.

– Давайте, подходите, – ругается он беззлобно, – мартышки хреновы.

Мы миримся так страстно и бурно, обливая друг друга холодной водой. Я счастлива…

«Чандрики»

Этим летом «улица» значительно изменилась и помолодела. Возле Маринки-Сонюшки собирается новая компания: младший брат Рустама – Костик, Алёшка – внук почтальонки Нюры, гостивший у неё на каникулах, приезжий мальчик Ромка и Юрка-Карась, сбежавший из армии. Королёва вновь испытывает к нему какие-то чувства.

– Эти «чандрики» уже замучили, – рассказывает мне Ленка Тихонова, – ходят к нам каждый день, надоели уже. Скучаю по нашим пацанам, не могу. Светка стихи пишет про Белого, ей мать запретила с ним встречаться. А я Макса люблю. Такой классный…

Болтушка всё-таки эта Ленка. Наивная ещё девчонка. Я тоже скучаю по прежней улице. Но её уже не вернуть: Игорь с Максом в этом году поступают в институт, Дэн уехал в далёкий город Ейск, собирается стать военным. Белый ждёт осеннего призыва, тусуется в деревне – пасёт овец за сто рублей в месяц.

Теперь чандрики провожают нас домой. (Чандрики – это такое общее прозвище, которое ещё прошлым летом дал всем малолетним пацанам Белый) Они младше нас на пару лет, я знала их совсем детьми. Маринка-Сонюшка довольна. Она теперь самая популярная девчонка в Малояблоново. А я, вроде как, уже не котируюсь. Женихи-то все молодые. Но почтальонкин Алёшка так искренне ко мне относится. Вчера принёс мне «Натс» и довёз домой на велосипеде. Он такой робкий – боится слово лишнее сказать, смотрит в глаза так ласково. Я отрабатываю на нём свои «женские приёмчики».

– Не ходи за мной, – прошу я и гордо иду вперёд. Но Алёшка идёт за мной до калитки и стоит на улице, пока я не войду в дом.

– Он любит тебя, – говорит Нинка.

– Знаю, – вздыхаю я.

– Будешь встречаться?

– Буду.

– Зачем?

– Надо же когда-то начинать.

Нинка встречается с моим одноклассником – Сащиным. Он как-то случайно заехал к нам на улицу, и теперь приезжает постоянно.

– Я люблю его, – говорит Нинка.

– Это здорово, – соглашаюсь я, хотя не понимаю, как можно влюбиться с лопоухого Сащина.

– Всё так изменилось по сравнению с прошлым летом – рассуждает сестра.

У неё всё изменилось за один год, а я ждала этих изменений целую вечность. Меня любят. Искренне, по-настоящему. Теперь я королева. Я подарю этому мальчику Алёшке первый поцелуй, первый танец, первое разочарование. Я пока не пойму, что это. Игра ли? Чувства ли? Но мне это нравится. Я взрослая, мудрая девушка, и я любима…

Любовь нечаянно нагрянет…

Вчера на истории Неманихиной стало плохо

– Сергей Викторович, можно мне уйти, – Бледная Маринка ледяными руками собирала со стола свои учебники.

– Марина, может медсестру позвать? – историк растерялся, – ты же не дойдёшь до дома.

– Не надо медсестру, – Неманихина, пошатнувшись, направилась к выходу, – это скоро пройдёт. У меня такое уже было.

Сегодня Маринка в школу не пришла, видимо – не прошло.

– И не пройдёт, – язвительно сказала Лёлька, – беременность сама не рассасывается.

Бессердечная всё-таки эта Гаранина: ведь человеку действительно плохо, а ей только бы сплетни сводить…

Сегодня пятница, а значит приедет мой Алёшка. Весь этот год я живу от пятницы до пятницы. А всю неделю вспоминаю выходные, проведённые с ним. Алёшка учится на первом курсе в колледже, он поступил туда после девятого класса. Он младше меня на год. Даже на несколько месяцев. Ну и что? Мой дедушка тоже… Я уже говорила об этом. Но так уж вышло: я во всём равняюсь на дедушку даже теперь, когда мне уже исполнилось шестнадцать, и я получила паспорт – символ свободы и независимости. Несмотря на это, решаясь сделать какой бы то ни было ответственный шаг, я всегда думаю: а понравится ли это самому мудрому и справедливому человеку на свете – моему дедушке? Поэтому ничего лишнего Алёшке я не позволяю, да он и не настаивает. Он никогда не обидит меня, потому что ЛЮБИТ. По-настоящему. Теперь я знаю, что это такое.

Конец двадцатого века

На моём выпускном не было водки. Мы пили шампанское и танцевали вальс. Всё было, по-настоящему красиво. Расставаться со школой было жаль, но я не плакала. Это было бы фальшиво. Даже наша Наталья на «последнем звонке» не проронила ни слезинки.

– Прошло десять лет… – читала она по бумажке

Лёшка Сащин – кавалер моей сестры, стоявший на линейке рядом, шепнул:

– Витка, если бы я в первом классе тебя убил, меня бы уже освободили.

Из-за смеха я пропустила всю торжественную часть.

Мы встречали рассвет, купались в пруду и жарили шашлыки. Моего Алёшки не было рядом – он сдавал экзамены в колледже. Но я чувствовала, что он со мной.

Скромница – Анька Губанова в лесу целовалась с физруком, Королёва, выпив вина, красиво плакала сидя на камнях – переживала за судьбу дезертира-Юрки. Уже под утро к нам приехал Мишка Чистяков на машине отца. За рулём, как взрослый.

– Маринка Неманихина дочку родила, – сообщил он, – сегодня ночью.

Так необычно – наша бывшая одноклассница уже стала мамой. Мы искренне порадовались за Маринку и поехали домой на Мишкиной машине. Я сидела у кого-то на коленях, упираясь головой в потолок, а носом – в спину Королёвой. За рулём была Лёлька Гаранина. Машина попрыгивала и виляла, вызывая тем самым всеобщий восторг.

Мама приехала днём, привезла фотоаппарат «Полароид». Я фотографировалась на дороге, ведущей в Плоту, под кустом сирени, на фоне, затянутого тучами, неба, в обнимку с первой подругой – Маринкой Королёвой. И глаза у меня на всех фотографиях получались красными.

В город я уехала в первое же воскресенье после выпуска. Накануне вечером на кормоцехе, приехавший на выходной, теперь уже второкурсник – Макс, рассказывал о весёлой студенческой жизни и читал письмо Белого из армии. Мне было грустно всё это слушать. Я обещала Швецовой писать. Она сказала, что не любит писем, но мне ответит обязательно. Рустам тоже обещал писать Ирке. Он собрался поступать в школу милиции, и два года ему придётся безвыездно жить в казарме. Ирка сказала, что будет ждать. Королёва с Юркой-Карасём ушла к пруду – прощаться. Вернулась какая-то потерянная и зарёванная. Может быть, я ошибаюсь, но, кажется, Маринка в первый раз плакала тогда по-настоящему.

В городе днём я учила билеты, а по вечерам встречалась с одноклассниками. Сащин радовался как ребёнок, завидя меня на остановке, в спешащей толпе, под городским небом, Лёшка смотрелся жалким и растерянным. Вовка Лифанов совершенно случайно оказался соседом Королёвой – снял квартиру в том же доме, где живет Маринкина мать. К подруге первое время я, по привычке, ездила ежедневно, а потом почему-то перестала. Даже не знаю, почему… Очень редко Маринка звонит мне домой, в сотый раз пересказывая подробности своего прощания с Юркой. В городе парня она ещё не нашла. Говорит, что ей не до этого – университет отнимает кучу времени. Может быть, это и правда…

Алёшка заходит за мной по средам – показывает город. Мы гуляем за руку по парку, бродим по универмагам, греемся в подъездах. Иногда мы покупаем мороженое «рожок». Одно на двоих. Экономим, чтобы вечером доехать до моего дома не на муниципальном холодном автобусе по студенческому проездному, а в маленькой уютной маршрутке за два рубля. Там, на заднем сиденье, можно, обнявшись, смотреть в окно на огни тёмного города.

Каждую пятницу мы с ним встречаемся на железнодорожном вокзале, чтобы ехать в деревню. Ездим «зайцами», смеясь перебегая из вагона в вагон. Не потому что, мама не даёт денег на билет – просто студенты все так ездят. Так прикольней. В тамбурах часто сталкиваемся с нашими: с Лифановым, с Гараниной, с Виталиком. Потом все вместе идём на автовокзал. Алёшка не любит, когда много людей. Он всё время боится, что меня кто-нибудь у него отнимет, поэтому чаще мы ездим не до Прохоровки, а до другой маленькой станции. От неё до нашей деревни семь километров холмов, лесов и полей. Мы покупаем в ларьке у вокзала колу и семечки в пакете и топаем вдвоём по широким просторам туда, где на самом горизонте видно наше родное село.

На улицу мы теперь не ходим. Зачем? Теперь там собираются одни малыши. А нам с Алёшкой хорошо вдвоём на моей скамейке. Он перебирает пальцами струны гитары, и поёт о любви, все женские имена в песнях меняя на моё. Мы вообще не ссоримся. Никогда. Странно, правда? Ведь все влюблённые ссорятся. Я даже испугалась как-то что с нами что-то не так, и честно пыталась обидеться на Алёшку… Не смогла, не нашла повода.

…

Сегодня выдался тёплый денёк. Мы с одногруппницами Ленкой и Леркой сидим на скамейках центральной площади города, рядом стоят наши сумки и газированная вода «Колокольчик», напротив нас памятник Ленину. Почему-то его так и не снесли.

– Девушки, дадите телефончик? – два парня, видимо, такие же студенты, подсаживаются к нам.

У одного из них в руках органайзер, второй вертит на запястье коричневую барсетку.

– Можем дать номер пейджера, – шучу я, прикидываясь гламурной продвинутой девицей. Видно, что парни безобидные, так почему бы не поболтать с ними? Так странно: сейчас, когда кроме Алёшки мне никто не нужен, парни знакомятся со мной на каждом шагу. Обычно я лишь вежливо улыбаюсь и прохожу мимо, а сейчас просто настроение хорошее.

Может быть, где-нибудь в столице уже можно встретить девушку с пейджером. До нас это новое веяние пока не дошло. Возможно, лет через десять все вокруг будут пользоваться этим чудом техники. А через двадцать, у каждого появится сотовый телефон – беспроводная трубка, которую всегда можно носить с собой. Я смотрела передачу о сотовой связи и не верила своим глазам.

– Да, – поддерживают шутку парни, – у нас тоже родители миллионеры, они купили нам по пейджеру.

Мы дружно смеёмся, щурясь от весеннего солнца. Оно с ощутимой скоростью выползает из-за крыши гостиницы «Белгород». На самом деле, солнце стоит на месте, это земля вертится. Ещё пару раз обойдёт вокруг солнца и двадцатый век закончится… Помню, когда-то в школе все боялись, что в двухтысячном году будет конец света. Он казался таким далёким, этот двухтысячный год. Так прикольно теперь это вспоминать…

Content

Жила-была девочка
повесть о детстве, прошедшем в СССР
Виктория Трелина

Предисловие

Маленькое начало большой жизни

Белая гора, жёлтая гармошка и розовый человечек

Раскладушка, крокодил Гена и Олимпийский мишка

Райсобес, керогаз и электричка Зимовать с одной чашкой мне не приходится

«Домик над рекою, в окнах огонёк…»

Дед Мороз, красный нос табуреточку принёс…

Магия родного дома и настоящая дружба

Мы переезжаем

Жизнь в общаге и ночи без взрослых

Ветрянка, дедушка Ленин и Джоконда над креслом

Игра в больницу

Мне теперь не до игрушек…

«В первый погожий сентябрьский денёк…»

«В школьное окно смотрят облака, Бесконечным кажется урок…»

Мы – весёлые ребята. Мы – ребята-октябрята

Дневник наблюдений и здоровый образ жизни

Откуда берутся дети?

Летний город и уютные вечера

Братья, сёстры и детские обиды

Апельсиновые жУвачки и дядька с магнитофоном

Крутые перемены

Новенькая

«Плотавцы» и другие неясные моменты

Гостья из будущего

Юрка-дурачок

Репортёр Шрайбикус и откуда всё-таки берутся дети?

По секрету всему свету

Предательство

Шьём фартук

И снова про это…

Умная или красивая?

Морковка на стуле

Конец света и контакты с пришельцами

Вкладыши

А может это любовь?

Анкета для друзей

Первая ревность, или Подруга моя, подруга…

Жестокая жизнь и жалостливые песни

Три мужских туалета

Твои зелёные лосины…

Осенний бал и тайна О. Б

«Эта музыка, музыка, музыка…»

Ссора

Дела семейные и первый поход в клуб

Весна, весна…

Гитара и гитаристы

Я так не хочу!

Большая, пустая Плотавская школа

Этика и психология семейной жизни

Так бывает…

Как много мальчиков хороших…

Мы объявляем вам войну

Белое братство

Видно, нет любви…

Разочарование

«Надежда – мой компас земной…»

Невыносимо…

Обливание

«Чандрики»

Любовь нечаянно нагрянет…

Конец двадцатого века